Окрик памяти. Книга вторая
В. Е. Копылов


Во второй книге краеведческих очерков, сохранившей, вслед за первой, свое название «Окрик памяти», освещается история радио и телевидения в нашем крае, рассказывается о замечательных инженерах-земляках; строителях речных кораблей и железнодорожных мостов; электриках, механиках и геологах: о создателях атомных ледоколов и первой в мире атомной электростанции в Обнинске; о конструкторах самолетов – авторах «летающих танков» и реактивных истребителей. Содержатся сведения о сибирских исследователях космоса, о редких находках старой бытовой техники на чердаках и в сараях, об экспозициях музея истории науки и техники Зауралья. Некоторые материалы отражают 100-летие со дня рождения отдельных технических достижений: радио, междугородной телефонной связи, русской граммофонной пластинки, электроннолучевой трубки, рентгеновской аппаратуры.





Окрик памяти

(История Тюменского края глазами инженера)

в двух книгах



КНИГА ВТОРАЯ


Светлой памяти сына, Евгения Викторовича, кандидата биологических наук – посвящается.

    Автор




ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОЙ КНИГЕ


Первоначально, работая над рукописью, у автора не было намерения подготовить второе предисловие к книге до тех пор, пока по причинам финансового характера издательство, с согласия автора, сочло необходимым разделить рукопись на две части. Печатание первой и второй книг предполагалось с разрывом в несколько месяцев. Вероятность события, при котором две книги не только могли оказаться в руках читателя в разное время, но и чтение их стало бы независимым друг от друга, представлялась весьма высокой. Необходимость в предисловии ко второй книге стала, таким образом, очевидной. Была и другая причина, заставившая меня дополнительно постучать клавиатурой своего компьютера и поделиться с читателем некоторыми своими соображениями. Они появились в результате обдумывания некоторых предварительных критических замечаний, полученных мною от самых первых читателей начального тома книги.

Перебирая однажды свои бумаги с записями некоторых мыслей, пришедших в голову в самое разное время, я обратил внимание на одну из них, зафиксированную для памяти еще в далеком августе 1979 года. Текст записки гласил: «С некоторых пор стал заинтересованно коллекционировать предисловия книг, далеких от моей специальности и самых различных авторов. За традиционной сухостью изложения сути вопроса и темы книги, особенно технического или научного содержания, невозможно понять характер и настроения пишущего. Нередко только в предисловиях, а не в самой книге, можно уловить интонации автора, которые позволяют судить о нем как о личности, о его человеческих качествах. Предисловие становится единственным источником, из которого читатель узнает трудности, сопровождавшие автора в работе над книгой. Он знакомится с именами людей и названиями учреждений, оказавших помощь и поддержку». Как помнится, изложенная цитата из собственных записок появилась у меня после прочтения автобиографической книги Иннокентия Смоктуновского «Время добрых надежд». Имя замечательного артиста-сибиряка, рано ушедшего из жизни, в представлении не нуждается. Не могу похвастаться близким, да и другим видом знакомства с этим человеком, но чувство необыкновенного восхищения его талантом сопровождало меня с первой заочной встречи с ним. Тем не менее, книга мне не понравилась. Возможно потому, что многословное предисловие к ней (одна шестая часть текста!), ярко написанное А.Слободиным, затмило саму книгу, а воспоминания самого И.М. Смоктуновского читались без интереса.

Тепло слов и робкие попытки приоткрыть себя читателю во введениях чаще всего встречаются у зарубежных авторов. Меня умиляют их непременные благодарности самым близким людям из семейного окружения, без участия которых появление книги стало бы невозможным. В России, к сожалению, с советских времен всякая «лирика», «длинноты» и попытки живого и нетрафаретного изложения, эпиграфы и посвящения не только не приветствовались, но и безжалостно вытравлялись из предисловий издательствами и их редакторами. Слова благодарности допускались только в адрес партии и правительства, а эпиграфы – из произведений известных корифеев классовой борьбы.

Говорю об этом исходя из собственного опыта, так как в центральных московских издательствах, в которых в течение шестидесятых–девяностых годов напечатал два десятка книг, не раз подвергался соответствующей корректуре. За рубежом, наоборот, пространные и задушевные предисловия всегда приветствовались. В этом нетрудно убедиться, если взглянуть, к примеру, на вводные параграфы к современным книгам – продуктам многочисленных переводов с английского на русский по тематике компьютерного обеспечения.

Я с изумлением прочитал как-то в трудах великого математика и физика Б. Паскаля (1623–1662 гг.) его изречение о том, как, открывая книгу, думаешь встретить автора, а встречаешь человека, и это – высшая оценка книги, автора и его труда. Такая оценка возможна уже после прочтения введения, хотя содержание самой книги часто лежит вне ваших интересов. Возможно, и Вам, читатель, приходилось листать книгу, совершенно Вам безразличную, но, тем не менее, приобретенную из-за ярко написанного авторского предисловия. Как тут не проявить солидарность с не менее великим Николаем Коперником, который писал: «Если уж создавать трактат, то надо в предисловии сказать все, что я думаю о праве ученого искать истину».

Во второй книге сохранены последовательность нумерации глав, рисунков и примечаний как продолжение текста первой книги. Пусть не покажутся читателю часто и, возможно, назойливо повторяемые призывы к необходимости установить мемориальные доски на жилых домах и учреждениях, в которых жили или работали замечательные люди нашего края. Благодаря информации из текстов памятных знаков коренные жители города, особенно молодые, начинают испытывать гордость за свой город, а приезжие проникаются уважением к его обитателям, трепетно хранящим свою историю.

Несмотря на некоторые неудобства для читателя, вызванные расчленением монографии на две части, смею высказать надежду, что двухтомник, объединенный названием, не будет лишен внимания тюменской публики.



    Автор.






ГЛАВА 11. ТЮМЕНСКИЕ И СИБИРСКИЕ ДНИ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ РАДИО


«Трудность в науке часто представляет

не столько то, как сделать открытие,

сколько понять, что оно сделано».

    Джон Д. Бернал.



«Гениальная научная догадка, как

правило, подчеркнуто парадоксальна.

Но при всем своем блеске она всего лишь

намек на тот величественный храм,

который еще предстоит воздвигнуть».

    А.Силин, д. т. н., профессор.


В конце XIX века в Тюмени сошлись судьбы выдающихся деятелей русской науки и техники: великого химика Д.И. Менделеева, легендарного флотоводца адмирала С.О. Макарова, изобретателя радио А.С. Попова (1859–1906 гг.). Все они были тесно связаны друг с другом по научным, военным и университетским делам, часто встречались, не отвергали в нужную минуту взаимную поддержку и даже находились, хотя и в далеких, но все же родственных связях (Менделеев – Капустин – Попова, сестра А.С. Попова – сам Попов). Так и хочется повторить, возможно, избитую, но не потерявшую значимость истину: мир тесен! Не ошибусь, если скажу, что ее проявление испытал на себе каждый. У меня, например, самые неожиданные встречи с земляками или коллегами происходили в самых разных уголках планеты, будь то улицы Москвы, Баку Киева, Белграда, Праги или Хьюстона. Точно такие же встречи имели место и в краеведческом поиске. Так, работая над материалами к биографии И.Я. Словцова, удалось связать судьбу некоторых членов семьи Словцовых с уральским следом семьи изобретателя радио А.С. Попова.

Много лет на восточном склоне Урала в североуральском городе Краснотурьинске (быв. Турьинские рудники), на родине А.С. Попова, работает музей радио. Он располагается в доме, когда-то принадлежавшем местному священнику В.П. Словцову, дальнему родственнику тюменского И Я. Словцова. Родительский дом А.С. Попова давно утрачен. Так почему же музей размещается в здании, судьба которого, казалось бы, не связана с А.С. Поповым?

Дело в том, что старшая сестра А.С. Попова, Екатерина Попова, в свое время стала женой жившего по соседству В.П. Словцова. В этом доме юный Александр Попов бывал столь часто, а его встречи с весьма образованным В.П. Словцовым так сильно повлияли на интересы юноши, что не покажется преувеличенным следующее утверждение: без В.П. Словцова А.С. Попов вряд ли стал бы физиком с мировым именем. Так что размещение музея в доме Словцова более чем оправдано, а для нас, тюменцев, это здание служит символом родства, пусть и далекого, И.Я. Словцова и А.С. Попова – замечательных людей Зауралья. Впрочем, все по порядку.






В.П. СЛОВЦОВ – НАСТАВНИК ЮНОГО А. ПОПОВА


В детские годы А.С. Попова территория Богословского горного округа, в состав которого входили и Турьинские рудники, называлась Сибирским Зауральем. Может быть, поэтому А.С. Попов с гордостью называл себя сибиряком. С Тюменью Управление Богословского горного округа имело тесную связь. В городе оно располагало пристанью, а постоянный представитель округа занимался торговлей железом, скупал лес и располагал целой флотилией речных судов. Рудничные инженеры постоянно ездили в Тюмень, благо речка Турья, приток Сосьвы и Тавды, служила надежной транспортной артерией как зимой, по льду, так и летом в особенности. По берегам Тавды и сейчас можно встретить продукцию соседнего с Турьинскими рудниками Надеждинского железоделательного завода: рельсы, узлы механизмов и мельниц с соответствующими клеймами.

К середине XIX века многочисленная семья сибирских Словцовых расселилась по всему Зауралью. В Тобольске, Ялуторовске, Тюмени, Екатеринбурге, Невьянске, Алапаевске, Усть-Нице, Синячихе, Верх-Нейвинске, Нижнем Тагиле, Турьинских рудниках – всюду в исторических документах упоминается их фамилия. Все они находились в той или иной степени родства. Биографы тоболяка П.А. Словцова, например, не раз отмечали его пристрастие к длительным поездкам по Уралу и Зауралью, где он навещал своих близких и далеких родственников.

К этой семье относился и наш замечательный земляк И.Я. Словцов – директор и основатель реального училища.

Многие из Словцовых, выходцев из Великого Устюга, принадлежали к церковному сословию. В те годы, а это середина XIX века, служители церкви считались одной из самых образованных прослоек русского общества.

Таким был и Василий Петрович Словцов (илл. 220), уроженец села Лялинского Верхотурского уезда, приехавший в Турьинские рудники молодым священником в 1868 году после окончания Пермской духовной семинарии. Он поселился по соседству с семьей Поповых и с первых же дней зачастил к ним в дом. Поповым пришелся по душе серьезный, деловитый, с разносторонними знаниями молодой человек с открытым большим лбом, умным взглядом, со статной фигурой. Не могла остаться равнодушной к нему и старшая сестра А.С. Попова Екатерина. Вскоре она стала женой В.П. Словцова, и, таким образом, обе семьи породнились.






В.П. Словцов был мастером на все руки, что вообще традиционно для Словцовых. Он оказал заметное, возможно, решающее влияние на развитие молодого Александра Попова. Саша научился у него столярному, плотницкому и токарному делу, совершал с ним прогулки на природу, участвовал в беседах Словцова с местными горными инженерами и металлургами Богословского завода. В.П. Словцов познакомил юношу с научно-технической литературой, с основами электричества и телеграфии. Все дни, свободные от школы, молодой А.С. Попов проводил в мастерской своего учителя, мастерил макеты ветряных и водяных мельниц, электрические звонки с самодельными батареями и будильники.

Девизу наставника – «Начинай головой, кончай руками» – А.С. Попов следовал всю свою последующую жизнь ученого-экспериментатора.

Сокурсник по Санкт-Петербургскому университету Ф.Я. Капустин, в будущем профессор Томского университета, племянник Д.И. Менделеева и коллега А.С. Попова по Красноярской экспедиции, опубликовал часть своей переписки с А.С. Поповым. Из нее следует, что в мастерской В.П. Словцова А.С. Попов, по совету наставника, как-то соорудил электрический будильник из обычных часов-ходиков с гирей и цепью. Прибор работал надежно, кроме летних месяцев. В грозу, например, звонок по непонятным причинам включался в самое неожиданное время либо, наоборот, не звонил в заданное: устройство «капризничало». Много позже, уже в Кронштадте, после радиоопытов А.С. Попов понял, что цепочка часов, выполнявшая в конструкции роль одного из проводников электрической батареи, работала как многоконтактный детектор электромагнитных колебаний, источником которых была гроза, чутко реагирующий на грозовой разряд. Звонок уже тогда выполнял роль «грозоотметчика». Сама природа (верующие сказали бы провидение!) настойчиво добивалась, чтобы первооткрытие радио непременно принадлежало А.С. Попову! Пример, свидетельствующий о том, «как часто мысли человека в зрелом возрасте определяются впечатлениями детства и юности» (слова Ф.Я. Капустина). Кстати, Ф.Я. Капустин был женат на одной из сестер А.С. Попова. Таким образом, семьи наших земляков А.С. Попова и Д.И. Менделеева породнились: каких только переплетений не бывает в человеческих судьбах!

Как видим, с детских лет, благодаря Словцову, ум ребенка был подготовлен к будущему открытию. Когда пришло время отъезда на учебу сначала в Долматово. а потом в Пермь в ту же семинарию, которую ранее закончил В.П. Словцов, Саша Попов со слезами расставался со своим другом и наставником, а каникулярное время больше проводил в доме Словцова, чем в родительском. Почти в каждом письме домой он передавал поклон Василию Петровичу.

В журнале «Телеграфия и телефония без проводов», №20 за 1923 год, были опубликованы воспоминания об А.С. Попове 80-летнего В.П. Словцова за полгода до его кончины. Учитель пережил своего ученика на целых 17 лет... В.П. Словцов вспоминал, что родители ученого из-за своей бедности смогли дать достаточное образование только своему старшему сыну Рафаилу. Тот. работая в издательстве Суворина, помогал брату Александру и двум своим сестрам получить высшее образование в столице России. Все студенческие каникулы А.С. Попов также проводил в мастерской В.П. Словцова. Наставник рассказывал А С. Попову о подробностях жизни многочисленной семьи Словцовых.

В.П. Словцов (1844–1924 гг.) последние годы жизни провел в Екатеринбурге, там и похоронен. Могила, благодаря заботам его внучки М.В. Словцовой-Гуляевой (род. в 1924 г.), сохранилась до нашего времени. Маргарита Владимировна – уроженка Екатеринбурга, многие годы хранит память о семье Словцовых и Поповых, составила и опубликовала материалы о родословной А.С. Попова. Она – одна из основателей музея радио в Екатеринбурге, в доме родственников А.С. Попова – П.И. Левитского и М.С. Поповой-Левитской. Не однажды была в Тюмени как участник Словцовских чтений, посещала музей истории науки и техники Зауралья. Живет в Подмосковье. Многие годы мы поддерживаем с ней дружественную переписку.




В ПОГОНЕ ЗА КОРОНОЙ


После окончания Санкт-Петербургского университета в 1893 году А.С. Попов получил приглашение из Кронштадта, где устроился на работу преподавателем Минных офицерских классов. Выбор места работы определился из самых простых рассуждений: Минные офицерские классы, принадлежавшие военному морскому ведомству, были в России наиболее богато оснащенными физическими приборами. Благодаря такому решению А.С. Попова Кронштадт навеки стал родиной радио.

Будучи постоянным участником и докладчиком на заседаниях Русского физико-химического общества в Петербурге, А.С. Попов в течение нескольких лет завоевал немалый авторитет в столичных научных кругах. Это обстоятельство послужило поводом для приглашения А.С. Попова летом 1887 года в Красноярскую экспедицию.

Необходимость в такой экспедиции была вызвана тем, что в этом году на территории России должно было наблюдаться полное солнечное затмение. Физико-химическое общество снарядило экспедицию в Красноярск – город в Сибири, где по прогнозу условия наблюдения за солнечной короной должны были быть наиболее благоприятными. В состав экспедиции, вместе с Поповым, вошли семь человек. Интересно, что все без исключения участники этой экспедиции в будущем стали известными русскими учеными: Ф.Я. Капустин, А.И. Садовский, Н.Н. Хамантов, Г. А. Любославский, А.В. Вульф и М.А. Шателен (илл. 221). А.С. Попов был заядлым фотолюбителем и тщательно готовился к экспедиции.






Будучи опытным специалистом по фототехнике, он сконструировал специальное устройство – фотометр для съемки солнечной короны в тот краткий момент, когда диск Луны полностью перекрывает Солнце.

Он же отвечал в экспедиции за все остальные фотометрические измерения с помощью зеркального телескопа Фуко с четырехдюймовым объективом.

Все снимки в Красноярске были сделаны им.

Как рассказывали участники экспедиции, А.С. Попов, обладавший спокойным нравом, скромностью, усидчивостью и находчивостью, пользовался всеобщей симпатией. 26 июня 1887 года экспедиция с 70-пудовым грузом выехала по железной дороге из Петербурга в Нижний Новгород. Пароходом ее участники добрались до Перми, а затем по горнозаводской ветке через Нижний Тагил и Екатеринбург А.С. Попов с товарищами прибыл в Тюмень. Дальнейший путь до Красноярска продолжался по рекам до Томска, а далее на перекладных по Сибирскому большаку.

Участники экспедиции благополучно приехали в Красноярск 20 июля. Несмотря на капризы природы, наблюдения солнечного затмения 7(19) августа были в целом удачными. Работу научной группы охраняла от посторонних рота солдат, окруживших цепью вершину горы с часовней.

Присутствовавший при затмении художник-сибиряк В.П. Суриков был потрясен открывшимся перед ним зрелищем: «Увидел – точно на том свете побывал. Это нечто апостольское, апокалипсическое, это смерть, ультрафиолетовая смерть!». Приготовленный было планшет для эскиза был отброшен, а хладнокровное наблюдение ученых удивило его еще больше. Только тот, кто хоть однажды видел вспышку солнечной короны в момент полного перекрытия диска светила, может по-настоящему оценить слова великого художника.

Заметим, что в Тюмени, Туринске, Ирбите и Тобольске условия наблюдения полного солнечного затмения оказались более благоприятными, чем в Красноярске. Так что в принципе Красноярскую экспедицию можно было ограничить Тюменью. В истории наук она могла бы войти как Тюменская. Увы!

Вот как освещала ход затмения в Тобольске газета «Тобольские губернские ведомости» от 9 августа 1887 года: «В пятницу 7 августа жители Тобольска имели случай наблюдать полное солнечное затмение. День выдался самый удобный для наблюдения: было ясно и тихо и притом было видно утром, когда уже Солнце было достаточно высоко над горизонтом так, что все жители города, старый и малый, могли любоваться редким явлением.

Ровно в 8 часов и 1 минуту край Солнца, в первой верхней четверти его, обрезался и мало-помалу черный диск Луны стал надвигаться на Солнце. Температура в это время была 22 градуса по Реомюру... В 8 часов 30 минут половина Солнца была закрыта и небо начало темнеть, хотя на земле не было видно тени. Освещение сильно изменилось. Термометр понизился на один градус. В 9 часов тень Луны стала быстро спускаться на землю, город и горизонт были освещены странным светом, как бы во время грозы, на горизонте внезапно появилась розовая заря и сделалось так темно, что свет от свечи давал тень. Температура упала до 11 градусов, стало холодно, сыро и подул легкий северо-восточный ветер.

В 9 часов 5 минут утра наступило полное затмение, заря исчезла, Солнце представляло черный круг, вокруг которого светилась узкая полоса розоватого света, и от него расходились светлые серебристые лучи солнечного венца; на небе появились звезды. Через две минуты верхний край Солнца справа обозначился вновь, и вечное светило стало быстро открываться. Через несколько минут стало настолько светло, как бывает рано утром в летний день при восходе Солнца. На траве была сильная роса. Птицы, спрятавшись в гнездах, вновь вылетели, и петухи принялись петь, празднуя второе утро.

Небо представляло странное зрелище: правая сторона его была светлая, радужная, а левая, несмотря на полное отсутствие облаков, была темно-свинцового вида: то уходила лунная тень. В половине 10-го сделалось вновь жарко, а в 10 часов 15 минут Солнце вновь совершенно очистилось.

Затмение в аналогичном виде наблюдалось в Тюмени и Туринске. В Тюмени местный фотограф попытался снять все фазы затмения на фоне города с крыши здания по улице Царской, что напротив клуба приказчиков (илл. 222). Как можно предположить, основываясь на категорическом запрете, помещенном на фотографии («Копировать воспрещается»), автор неплохо заработал на распространении снимка...






В те же самые дни и часы, когда А.С. Попов фотографировал солнечную корону, в другом месте России, в Клину, Д.И. Менделеев поднялся на воздушном шаре для наблюдения солнечного затмения. Присутствовавший при запуске аппарата замечательный русский художник И.Е. Репин сделал зарисовку этого исторического момента (илл. 223). Эскиз Ильи Репина хранился в Пенатах, а в годы войны был утрачен. Фотокопия зарисовки оказалась у меня в архиве по ряду случайных обстоятельств...











ЗАГАДОЧНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ, ИЛИ КТО ПЕРВЫМ ИЗВЕСТИЛ МИР ОБ ИЗОБРЕТЕНИИ РАДИО?


Список литературных источников, посвященных истории радиотехники и ее основоположнику А.С. Попову, содержит названия сотен книг, тысяч статей. В них подробнейшим образом описаны события 25 апреля (7 мая) 1895 г. – дня, когда А.С. Попов провел первую публичную демонстрацию своей радиоустановки. А начало этому списку положила скромная безымянная заметка в газете «Кронштадтский вестник», опубликованная 30 апреля (12 мая) – всего через пять дней после исторического события. В заметке, в частности, говорилось:

«...Уважаемый преподаватель А.С. Попов... комбинировал особый переносной прибор, отвечающий на электрические колебания обыкновенным электрическим звонком и чувствительный к герцевским волнам на открытом воздухе на расстояниях до 30 сажен... Поводом ко всем этим опытам служит теоретическая возможность сигнализации на расстоянии без проводников, наподобие оптического телеграфа, но при помощи электрических лучей».

В этом сообщении определенно сказано, что целью опытов А.С. Попова являлось создание устройства для беспроволочного телеграфа. Изобретатель испытал свой прибор в реальных условиях («на открытом воздухе») и достиг дальности более 60 метров («до 30 сажен»). Специально отмечено, что приемник был переносным, следовательно, предназначался для мобильной работы.

За более чем сотню минувших лет многочисленными исследователями проанализированы каждая фраза и отдельные слова этой газетной статьи, но почему-то почти нигде не предприняты серьезные попытки разыскать фамилию анонимного автора. А ведь для истории техники такая находка была бы чрезвычайно важной: благодаря предприимчивости безымянного журналиста, его умению оценить случившееся событие первая в мире публикация о рождении радио из обычной газетной заметки-однодневки превратилась в ценнейший исторический документ. Немаловажно учесть, что сам А.С. Попов, не любивший писать и печататься, вряд ли нашел в себе силы и время на своевременную публикацию доклада.

Вопрос поставлен: «Кто автор заметки?», и у меня давно, еще лет пятнадцать–двадцать назад, появилось желание найти на него ответ. Заранее можно было предполагать, что ясное и точное его содержание стало бы научно-технической сенсацией. К сожалению, Кронштадт далеко, запросы в тогда еще Ленинградские архивы и радио-музеи остались без ответа, а знакомые из Санкт-Петербурга, занятые своими проблемами, на мои письма отвечают так, как будто в них не было робкого намека на помощь...

«Кронштадтского вестника» за 1893–1896 годы в полном составе нет даже в Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. Обычный тупик, столь частый для ограниченного в своих возможностях провинциального искателя.

Можно было бы опустить руки, если бы не одно обстоятельство, делающее Тюмень причастной, пусть и косвенно, к появлению сенсационной заметки об открытии радио. Дело в том, что в восьмидесятых годах я занимался систематизацией материалов о пребывании в 1897 году в Тюмени адмирала С.О. Макарова. Он гостил у своего друга, бывшего жителя Кронштадта, журналиста П.А. Рогозинского и в прошлом – редактора газеты «Кронштадтский вестник», годом раньше сосланного по решению суда в Сибирь. Будучи корреспондентом местной «Сибирской торговой газеты», Петр Александрович широко освещал поездку адмирала. Пространные статьи содержали подробнейшие сведения о морском флоте, будущем ледоколе «Ермак», об инженерно-судовом деле, гидрометрии и мн. др. Сказывалась фундаментальная журналистская практика П.А. Рогозинского в Кронштадте, где вся жизнь небольшого, оторванного от материка города была связана с флотом и его научно-техническими достижениями. Чувствовалась приверженность журналиста к популярным сообщениям о новинках техники.

Тогда-то и подумалось мне: а не был ли П.А. Рогозинский автором нашумевшей безымянной заметки в «Кронштадтском вестнике»?

Представьте ситуацию: бывший кронштадтский, а теперь тюменский журналист первым известил мир о рождении радио!

Итак, высказано неожиданное, если не сказать больше: сенсационное предположение. Требуются доказательства. С чего начать? Может быть, с подробностей биографии П.А. Рогозинского, а затем – с хронологии главных редакторов «Кронштадтского вестника»? Снова следуют почтовые запросы в Санкт-Петербург, в архивы и музеи. Надо сказать, российские архивы как в «застойные», так и «перестроечные» годы крайне неохотно отвечали на иногородние запросы.

И только сейчас, когда перечисление денег архивам за выполненную работу не стало казаться из рук вон выходящим событием, мне удалось получить в июне 1993 года два обстоятельных ответа, подготовленных Российским государственным архивом Военно-Морского Флота в Санкт-Петербурге и Государственным историко-краеведческим музеем г. Кронштадта. Низкий им поклон и благодарность!

П.А. Рогозинский (илл. 224) родился в дворянской семье в г. Гдове, близ Пскова, в 1843 году. Воспитывался в родовом имении. В юности служил в армии. С 1865 года жил и работал в Кронштадте. Многие годы был знаком (дружили семьями) с адмиралом С.О. Макаровым. Двенадцать лет – по 1891 год – соредактор газеты «Кронштадтский вестник». В 1892 году по состоянию здоровья отходит от служебных дел в Кронштадте и переезжает в родной Гдов. В мае 1896 года следует вызов к судебному следователю г. Кронштадта. Рогозинского обвиняют в служебных финансовых нарушениях. Ни для кого в городе не было секретом, что истинной причиной повышенного внимания властей стали разоблачительные статьи в «Кронштадтском вестнике» о неблаговидной деятельности некоторых членов семьи императора Николая II и городского головы Кронштадта. Спустя год П.А. Рогозинского сурово осудили, лишили всех прав, имущества и сослали на двенадцать лет в Тюмень. Здесь он продолжал журналистскую деятельность, был членом городской Думы, редактировал газеты, сотрудничал в «Петербургском листке», «Гдовско-Ямбургском листке», в «Котлине», «Урале», «Уральской жизни», «Сибирской торговой газете», «Ирбитском ярмарочном листке», в «Голосе Сибири», «Сибирской нови» и мн. др. Скончался в 1922 году на 80-м году жизни, похоронен на Затюменском кладбище. Обладал обширными научно-техническими знаниями, особенно по морскому делу. В городе пользовался большим авторитетом.






Как выяснилось, газета «Кронштадтский вестник» была основана в 1861 году морским офицером Н. А. Рыкачевым, позднее – контр-адмиралом, мало знакомым с журналистской «кухней». Последовало приглашение в газету опытного П.А. Рогозинского, на которого и легли все хлопоты и заботы по редакции. После кончины основателя в 1891 году П.А. Рогозинский остается в газете в качестве ее кронштадтского корреспондента. Следует череда смены редакторов, пока в январе 1894 года одним из них стал известный в российских военно-морских и научных кругах инженер-электрик Е.П. Тверитинов.

За время непродолжительного руководства газетой Е.П. Тверитиновым (по декабрь 1895 года) в «Кронштадтском вестнике» 30 апреля (12 мая) 1895 года и появилась знаменитая анонимная заметка о первой демонстрации А.С. Поповым своего радиоприемного устройства.

Как уже говорилось, выяснению авторства заметки внимание почти не уделялось. Есть, правда, редкие намеки с предположением об авторстве самого А.С. Попова либо редактора газеты Е.П. Тверитинова. Первое предположение отпадает по двум причинам: А.С. Попов никогда не включал газетную заметку в список своих научных трудов, хотя, казалось бы, имел на это неоспоримое право. Кроме того, о самом себе вряд ли кто-либо станет писать слова типа «уважаемый преподаватель А.С. Попов...»

По ряду веских причин отпадает и авторство Е.П. Тверитинова. Он, как и А.С. Попов, не только никогда не включал заметку в список своих научных трудов, прекрасно понимая ее высоконаучное значение, но и нигде не упоминал свою принадлежность к ее появлению. Кроме того, Е.П. Тверитинов был страстным любителем морских путешествий и в момент публикации статьи в «Кронштадтском вестнике» он интенсивно готовился к длительному плаванию на блокшиве «Богатырь». Плавание началось спустя несколько дней, 9 (21) мая 1895 года. Совершенно очевидно, что в эти дни ему было не до редакционных забот.

Немаловажно, что к этому времени Е.П. Тверитинов успел разочароваться в своих возможностях редактора «Вестника». Газета считалась полуофициальной, контролировалась властями и Морским ведомством, и главный редактор был стеснен в своих действиях. Неслучайно, после возвращения в конце сентября из плавания на «Богатыре», Е.П. Тверитинов начал хлопоты по изданию собственной, частной и независимой газеты, названной им «Котлин», по имени острова, на котором располагался Кронштадт. Уже в декабре того же года Тверитинов оставляет редакцию «Вестника».

Квалифицированные публикации по электротехнике в «Кронштадтском вестнике» были как до Тверитинова, так и после его ухода из газеты. Так, в январских номерах 1896 года можно прочитать сообщения о демонстрациях усовершенствованных опытов А.С. Попова. Факты достаточно красноречивые, но не последние. В одном из первых номеров «Котлина» уже при действительном участии Е.П. Тверитинова появилась заметка о приборах Маркони. Содержание ее оказалось настолько тенденциозным, что А.С. Попов вынужден был отстаивать в последующих выпусках той же газеты свой приоритет. Неужто Е.П. Тверитинов забыл о «своей» публикации от 30 апреля 1895 года в «Кронштадтском вестнике»? Ответ прост: чужие публикации, в отличие от своих, помнятся много хуже, а на докладе А.С. Попова его, Тверитинова, не было!

Итак, публикация в «Вестнике» Е.П. Тверитинову не принадлежит, на знаменитом докладе А.С. Попова он, занятый оснащением «Богатыря», отсутствовал. Будучи хорошо знакомым с А.С. Поповым, зная содержание его предварительных опытов, Тверитинов послал на доклад своего корреспондента. Но кого?

Редакция газеты располагала небольшим количеством корреспондентов, не более одного-двух. Могло случиться и так, что штатные сотрудники вообще отсутствовали из-за необходимости строжайшей экономии средств. В этих условиях услуги внештатного корреспондента Ц.А. Рогозинского были бы весьма кстати. Но в начале 1895 года Рогозинский официально, подчеркиваю официально, для властей находился в Гдове... И вот что удивительно: публикации П.А. Рогозинского, несмотря на его отъезд из Кронштадта, в 1892–1895 годах регулярно появляются в «Вестнике». Содержание их свидетельствует о том, что автор в тонкостях был осведомлен о текущих событиях в городе. Следовательно, он постоянно бывал там, пребывание не было мимолетным, но достаточно долгим, что позволяло автору заметок обходиться проверенной и подробной информацией, собранной на территории острова. Тем более, что Гдов сравнительно недалеко от Ораниенбаума, а там до Кронштадта – рукой подать.

П. А. Рогозинский, как опытный газетчик, знающий цену новой информации, да тем более в маленьком Кронштадте, изолированном водою от Большой земли, не мог не быть на опытах А.С. Попова и не задать ему вопросов, традиционных для журналиста. Стало быть, они встречались, а итогом встреч стала публикация в «Кронштадтском вестнике».

Рогозинский в своей многолетней журналистской карьере часто публиковал материалы без подписи. Весьма деятельный, он много писал, а иметь в газете постоянные статьи за своей подписью – не в правилах журналистской этики. Анонимность газетной заметки свидетельствует в пользу П.А. Рогозинского еще по одной причине. Дело в том, что заметка появилась в пору, когда Петр Александрович находился в опале у официальных властей. Не желая ставить редакцию «Вестника» в неприятное положение, он и решился на публикацию без подписи, прием весьма распространенный в среде работников газет. Последовавший вскоре отказ редактора Е.П. Тверитинова от газеты говорит за то, что публикация опального журналиста вне зависимости от ее содержания не осталась для Тверитинова без неприятных последствий.

Интересно, что все корреспонденции в «Сибирской торговой газете» из Тюмени по случаю приезда адмирала С.О. Макарова П.А. Рогозинским также не подписывались. Причина та же: опальный ссыльный журналист не хотел компрометировать адмирала – официального представителя власти.

Сам П.А. Рогозинский, по-видимому, не придавал какого-либо значения своей заметке в «Вестнике» от 30 апреля. На фоне сотен и сотен других своих газетных работ такое отношение без труда находит себе достаточное оправдание.

Все высказанные соображения в высшей степени вероятности отвечают действительному положению дел. Во всяком случае, в поисках материалов среди публикаций в петербургских и кронштадтских архивах и газетах, включая «Кронштадтский вестник» за 1895–1897 годы, серьезных опровержений отыскать не удалось.




ИСТОРИЯ ОКАЗАЛА ТЮМЕНИ ЧЕСТЬ...


Об А.С. Попове написано много. К сожалению, почти ничего – о его пребывании в наших краях. А он дважды за свою жизнь посетил Тюмень и Тобольск. В Тюмени жил, а в Тобольске бывал проездом, во время остановок парохода посещал пристани и прилегающую к ним подгорную часть города. Случилось это в 1887 году. Молодой выпускник Санкт-Петербургского университета был включен в состав экспедиции по изучению полного солнечного затмения. По прогнозам астрономов, наиболее благоприятные условия для его наблюдения ожидались в Сибири в районе Красноярска. Туда и направилась экспедиция.

Железная дорога в те годы заканчивалась в Тюмени, тупик ее составляла станция Тура на берегу реки. Здесь-то члены экспедиции, занятые перегрузкой многочисленного багажа из вагонов на склад и на палубу парохода, провели немало дней, по моим подсчетам – не менее недели, и столько же на обратном пути. Как вспоминал один из участников экспедиции, проживали они «рядом с рекой и железнодорожной станцией». В конце восьмидесятых годов таким местом проживания мог быть только один дом – по улице Пристанской под номером 14, принадлежащий местному предпринимателю Н.Н. Ковальскому. Гостиница носила название «Пристанская». Таким образом, А.С. Попов жил в Тюмени около полумесяца и, надо полагать, хорошо познал первый русский город в Сибири.

Здание гостиницы сохранилось до наших дней (илл. 225). Надо ли отказываться от чести, которую История оказала Тюмени в связи с посещением города знаменитым русским ученым? Вот почему несколько лет назад по инициативе музея истории науки и техники Зауралья на нем установили мемориальную доску с текстом: «В этом доме в 1887 году останавливался знаменитый русский ученый, изобретатель радио Попов Александр Степанович (1859–1906 гг.)»






На всех художественных открытках и фотографиях города Тюмени конца XIX века этот дом непременно присутствует: каменный, двухэтажный, с запоминающейся краснокирпичной кладкой стен и их отделкой.

Дом был частный. На первом этаже проживали хозяева, а на верхнем были комнаты для приезжающих. Удобное размещение гостиницы рядом с железнодорожной станцией (достаточно перейти дорогу) способствовало притоку гостей.

Недельное пребывание в незнакомом городе всегда побуждает приезжего, особенно в вечерние часы, свободные от служебных дел, к знакомству с его достопримечательностями. Кроме того, у А.С. Попова были свои, особые обстоятельства, вызывающие дополнительный интерес к городу.

Действительно, побывать в Тюмени и не навестить одного из самых известных представителей семьи Словцовых, ученого и естествоиспытателя с мировым именем Ивана Яковлевича? Такое трудно себе представить. Вот почему пребывание в Тюмени А.С. Попов с очень большой степенью вероятности совместил со знакомством с просвещенным натуралистом, да еще и дальним родственником И.Я. Словцовым. Такое предположение становится еще более убедительным, если учесть, что оба исследователя в наивысшей мере были заинтересованы необычно редким природным явлением – полным затмением Солнца. Словом, повод для обмена мнениями напрашивался сам собою. Времени для встреч тоже хватало: перегрузка экспедиционного имущества потребовала несколько дней.

Возможно, таких встреч было две, в том числе – после возвращения из Красноярска. Было начало сентября – лучшее время года в сибирском городе...

Во всяком случае, посещение реального училища по инициативе И.Я. Словцова почти не вызывает сомнения. И.Я. Словцов, конечно же, был в курсе дел о предстоящем солнечном затмении, в полосу которого входили Тюмень и Тобольск, и о проезде через Тюмень столичной экспедиции Физико-химического общества наверняка знал заранее. Так, газета «Тобольские губернские ведомости», постоянным автором и читателем которой был И.Я. Словцов, непрерывно с января по сентябрь 1887 года информировала своих подписчиков о предстоящем уникальном явлении природы, о его ходе и научных результатах.

Несколько лет назад я обратился с письмом к внучке А.С. Попова Е.Г. Поповой-Кьяндской, заведующей музеем-квартирой ученого в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Завязалась переписка, в результате которой Тюмень, по словам Екатерины Георгиевны, была причислена к городам, где чтят имя ее деда.

Долгое время меня мучил вопрос: совершались ли А.С. Поповым фотосъемки в Тюмени? Отчаявшись получить ответ в итоге самостоятельных поисков, я обратился с таким вопросом к Е.Г Поповой-Кьяндской. Она тщательно просмотрела все материалы, включая фотографические, и сообщила мне, что в альбоме экспедиции снимков Тюмени нет. По всей вероятности, громоздкая для того времени фотоаппаратура, упакованная в багаже, в Тюмени из последнего не извлекалась.

Теперь, после кончины Екатерины Георгиевны, ее письма становятся документами высокой ценности.

Здание станции Тура с недавнего времени располагает мемориальной доской, свидетельствующей о пребывании Д.И. Менделеева в Тюмени в 1899 году. Напротив – такая же доска, посвященная А.С. Попову (илл. 226). Два великих русских ученых, прославивших мировую и отечественную науку и много лет проработавших вместе, снова оказались рядом в народной памяти. Оба они гордились своим сибирским происхождением.






Там же на рисунке показаны юбилейные и памятные почтовые и служебные марки разных лет (1924–1995 гг.), посвященные памяти А.С. Попова, автору одного из самых замечательных изобретений XIX века. Особый интерес вызывают не почтовые марки с портретом А.С. Попова и с фотографиями радиоламп. Они выпущены в 1926 году Народным Комиссариатом почты и телеграфа (НКПТ). Пользователи марок платили налог на развитие радиовещания. Это происходило при покупке товаров радиотехнического назначения или при регистрации радиоприемников индивидуального пользования.

Марки выпускались в серии из 14 различных модификаций по содержанию, форме (были даже марки в виде треугольника!) и стоимости.

Две марки с номиналом 7 и 14 копеек с портретом А.С. Попова на фоне Шаболовской радиобашни были выпущены в 1925 году по случаю 30-летия открытия радио.

В музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете к столетию радио в 1995 году собрана обширная коллекция экспонатов, призванная отразить историю радио и телевидения в Зауралье за минувшее столетие. Среди редких и наиболее интересных экспонатов – действующий макет первой радиоустановки А.С. Попова.

По городам Сибири в разрозненном виде хранятся многие интересные материалы, связанные с историей радио и деятельностью А.С. Попова. В частности, в Томске, в музее истории физических исследований при местном университете более века находится чудом сохранившийся и малоизвестный оригинал громоотметчика, собственноручно изготовленного А.С. Поповым в 1896 году для профессора физики Томского университета, своего дальнего родственника Ф.Я. Капустина. Рассказ о судьбе сибирского прибора следует ниже.




СИБИРСКАЯ ЭПОПЕЯ ГРОЗООТМЕТЧИКА А.С. ПОПОВА


Первые упоминания о применении радио в Сибири по времени совпадают с окончанием русско-японской войны. Саперные радиороты, возвратившиеся из Порт-Артура, размещались в районах дислокации воинских частей, чаще всего – вдоль транссибирской железной дороги. Так, при сооружении железнодорожной трассы Тюмень–Омск в 1909–1911 годах для связи с отдаленными участками строительства использовались воинские радиостанции искрового типа. Дальнейший этап расширения радиосвязи в нашем крае связан с освоением Северного морского пути. Радиостанции строились в Амдерме, Марре-Сале, Обдорске (1911 –1920 гг.). Все они предназначались для оперативных сообщений в производственных целях. Первая радиовещательная станция РВ-82 появилась в Омске в феврале 1927 года. Московские радиопередачи впервые были приняты в Тюмени местным радиолюбителем В.Я. Михайловым в феврале–марте 1925 года.

В такой последовательности обычно и трактуется появление радио в нашем крае. Недавно удалось выявить новые материалы, позволившие по-иному взглянуть на устоявшиеся представления о сибирской истории радио – удивительного изобретения, уже более века сопровождающего нашу цивилизацию. Оказалось, что сибирским радиоприборам почти столько же лет, сколько самому изобретению радио. События развивались следующим образом.

А.С. Попов, наш земляк-зауралец, впервые в мире продемонстрировавший свою систему радиосвязи 7 мая 1895 года, многие годы дружил с племянником Д.И. Менделеева Федором Яковлевичем Капустиным (1856–1936 гг.). Они вместе учились в Петербургском университете, преподавали в Кронштадте в Минных офицерских классах, одновременно участвовали в Красноярской экспедиции по изучению солнечного затмения 1887 года, дважды посетили Тюмень, останавливаясь в сохранившемся до сих пор доме по улице Пристанской.

В 1889 году Ф.Я. Капустин по совету Д.И. Менделеева принял предложение Томского университета и возглавил там кафедру физики. Встречи друзей стали редкими, может поэтому они часто переписывались, сообщая друг другу результаты своих научных поисков. Так, незадолго до исторического показа своей радиоустановки на заседании Русского физико-химического общества А.С. Попов сообщил в письме своему томскому другу предварительные результаты опытных передач и схему установки. Тогда же Капустин получил приглашение в Петербург и – слушал на заседании сообщение Попова о работе его прибора. Незадолго перед этим Капустин защитил в Томске магистерскую диссертацию, темой которой стало атмосферное электричество. Необыкновенные способности прибора автоматически регистрировать грозовые разряды – сигналы радиопередатчика, созданного самой природой, чрезвычайно его заинтересовали.

Капустин понял, что при выполнении его научной темы такой прибор ему просто необходим. В Петербурге в это время шла интенсивная подготовка к предстоящему в июле 1896 года очередному солнечному затмению. В Сибири наилучшие условия наблюдения соответствовали широте населенных пунктов Колпашево на Оби и Енисейска на Енисее. Ф.Я. Капустин обратился к Попову с просьбой об использовании радиоприбора-грозоотметчика в своей экспедиции. Времени для подготовки оставалось мало, и Попов, долго не раздумывая, собственноручно изготовил для друга необходимый прибор. Капустин отвез его в Томск.

Летом 1896 года экспедиция, названная Енисейской, обосновалась в селе Колпашево, что к северу от Томска. Судя по названию экспедиции, наблюдения велись вдоль широтного течения реки Кеть, верховья которой располагаются вблизи Енисея. Итоги наблюдений затмения Солнца были отражены в традиционном отчете и опубликованы в «Известиях» Русского географического общества и Томского университета. В архиве Томской области до сих пор хранится подлинник экземпляра отчета. Как следует из него, Ф.Я. Капустин ко времени наблюдений построил специальную будку для зрительных труб, а на кровле установил радиоприбор, названный в отчете «приемник для отметчика гроз Попова». Возможно, впервые в научной литературе регистрирующий радиоаппарат был наделен столь привычным для нас названием – приемник.

Обычно считается, что первое практическое применение радиоприбора А.С. Попова в гражданских, а не в военных целях на флоте, связано с полевыми исследованиями в Петербургском лесном институте летом 1896 года. Как можно видеть, в Сибири подобное «внедрение» изобретения Попова наступило одновременно со столицей.

В 1909 году профессор Ф.Я. Капустин оставил кафедру и вместе с семьей возвратился, как тогда говорили, в Европу, поселившись в деревне Покровское, что вблизи знаменитого менделеевского имения Боблово под Клином. С тех пор следы грозоотметчика Попова надолго затерялись. Можно было предположить, что Капустин-физик, прекрасно осознавая ценность прибора, собственноручно изготовленного самим А.С. Поповым, увез его с собою, а затем прибор оказался утраченным. Казалось, что затраты времени на поиски исторической реликвии вряд ли привели бы к какому-либо положительному результату.

Активные попытки поиска прекратились на долгие годы. Но вот сравнительно недавно мне удалось узнать, что в Томском университете старейшим преподавателем физики П.А. Кондратьевым организован музей истории развития физической науки в Сибири. В перечне уникальных экспонатов прошлого столетия к моему восторгу и удивлению оказался и...грозоотметчик А.С. Попова. Прибор, оказывается, благодаря предусмотрительности первого заведующего физической кафедрой Ф.Я. Капустина, около века хранился в запасниках и благополучно пережил многих своих владельцев. Мне пока не пришлось побывать в музее. Запоздалые попытки запроса к организатору музея также не увенчались успехом: П.А. Кондратьев скончался в 1996 году, а его преемники, насколько я понял, не испытывают особой любви к эпистолярному ремеслу... Сделанная в музее фотография, которой я располагаю, позволяет заключить, что грозоотметчик имеет несколько отличное конструктивное оформление в сравнении с грозоотметчиками по фотографиям из музеев истории связи.

Детали его смонтированы на вертикальной стойке таким образом, чтобы стойку можно было разместить в ящике чемоданного типа, предназначенного для переноски и приспособленного для условий работы в поле. В современной терминологии это – переносный приемник. Вот когда появились первые портативные переносные радиоаппараты, почти одновременно с изобретением радио! Об этой особенности грозоотметчика ранее в печати не сообщалось.

Так сколько же лет сибирскому радио? Теперь на этот вопрос можно ответить с полной определенностью: в 2000-м году исполнилось 104 года с того времени, когда оно заявило о себе как о надежном помощнике в научных исследованиях сибиряков.

Не могу не назвать имена тех, кто оказал мне неоценимую помощь в поисках материалов. Среди них А.В. Максимов – архитектор из Костромы, правнучатый племянник Д.И. Менделеева, ревностный хранитель всего, что относится к истории Боблова. Недавно его не стало. Из Москвы мне прислала редкие фотографии Т.Л. Буянова, внучка Ф.Я. Капустина. Некоторые из них были сделаны для своего любимого племянника Ф.Я. Капустина самим Д.И. Менделеевым – заядлым фотолюбителем, и раньше не публиковались.




ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ИСТОРИИ РАДИО ПРОДОЛЖАЕТСЯ


Изобретение радио, а точнее – радиоприемника, поскольку передатчик искрового типа был известен до 1895 года, было сделано нашим земляком Александром Степановичем Поповым. Применительно к радио слово «изобретение» использовано нами совершенно сознательно. А.С. Попов объединил в своем приборе в единое целое хорошо известные до него элементы: антенну, когерер, звонок для встряхивания последнего, реле и др. Обычно для положительной оценки сделанного предложения, претендуемого на изобретение, такой комбинации оказывается вполне достаточно, если в результате совокупного применения известных элементов создается новый, неизвестный ранее эффект. Один этот шаг позволил А.С. Попову перевести чисто теоретические рассуждения о возможности передачи сигналов на расстояние без проводов на прочную инженерную основу.

Решающая заслуга изобретателя не ограничивается описанным техническим приемом. Он сделал большее (что часто, невольно или умышленно, замалчивается): ученый заставил работать принимаемый радиосигнал таким образом, что достаточно мощный поток электронов, создаваемый в приемнике электробатареей и системой реле, стал автоматически, без участия оператора, управляться ничтожно слабым потоком, поступающим из антенны. В этом – суть изобретения А.С. Попова, обессмертившего его имя на века. По этому принципу – управление слабыми сигналами мощного потока энергии, создаваемого самим прибором, – в дальнейшем развивалась вся радиотехника, будь то радиолампа, супергетеродинный прием, транзистор и многое другое.

Казалось бы, ситуация предельно ясна, сущность изобретения окончательно определилась, и приоритет его автора не вызывает сомнений. Не тут-то было! Еще при жизни А.С. Попов был вынужден отстаивать свое первенство, незаслуженно и во многих странах до сих пор отдаваемое итальянцу Г. Маркони. В какой-то мере в этом виноват сам А.С. Попов: он не любил публиковаться, если не считать его многочисленные публичные выступления, а бороться за патентную чистоту своих достижений он считал для себя малодостойным занятием. Совсем иначе относился к патентованию энергичный и оборотистый Г. Маркони. После отказа на патент во Франции, Германии, США и России ему удалось запатентовать свою радиоустановку, целиком идентичную устройству А.С. Попова, в Англии в июле 1897 года, спустя более двух лет после демонстрации А.С. Поповым своего прибора 7 мая 1895 года. Более того, английский патент в основном отстаивал первенство Маркони по конструкции когерера: вакуум и другие усложнения, не изменяющие сути радиоустройства по сравнению с аналогичной конструкцией Попова.

Документа о более ранних работах Г. Маркони никому и никогда не довелось увидеть. Известно лишь словесное утверждение Маркони о том, что удачные опыты по приему радиосигналов он проводил в саду своего родительского дома до мая 1895 года.

Как ни покажется странным, но именно это заявление на Западе безоговорочно берется на веру. Отсюда – более чем вековая история спора о приоритете. В наше время, в том числе и у нас в России, делаются попытки доказать еще большее: будто бы А.С. Попов вообще ничего не сделал, и по этой причине ему следует отказать не только в первенстве, но и в самом изобретении. Ситуация с изобретением первой радиоустановки А.С. Попова во многих отношениях сходна с изобретением братьями Люмьерами во Франции киноаппарата в том же 1895 году. Критики А.С. Попова отказывают ему в изобретении на том основании, что все элементы грозоотметчика были известны до Попова. Это, как уже упоминалось, когеррер Э. Бранли (1890 г.), индукционная катушка Г. Румкорфа (1851 г.), электромагнитное реле Д. Генри (1832), антенна Г. Герца (1887). Точно также в киноаппарате Люмьеров все отдельные элементы устройства (мальтийский крест для прерывистого передвижения пленки, сама целлюлоидная пленка с перфорацией, обтюратор и др.) не были изобретены ими. Никому, однако, не приходит в голову подвергать сомнению заслуги Люмьеров, поскольку целенаправленное объединение известных элементов дало новый научно-технический эффект, с которым человечество ранее не встречалось. Получение нового качества – главное и непременное условие признания изобретения. Аналогично обстояли дела и у А.С. Попова.

В пылу спора противники нашего соотечественника, отказывая ему в изобретении чего-то нового, признают, тем не менее, что в аппарате Маркони, а это копия конструкции А.С. Попова, элементы изобретения имеются. Где же логика? Одно и то же изобретение у одного автора отвергается, а у другого признается за выдающуюся находку конца XIX столетия? Такое противоречие сводит на нет подоплеку спора о приоритете, а спорящие стороны неизбежно приходят к абсурдному выводу: изобретателя радио не существует, хотя само радио возникло (само собой, что ли?) и благополучно процветает уже второй век.

Автор не собирался втягивать читателя в вековой спор, не отвечающий содержанию книги, если бы не произошло одно занятное событие. Дело в том, что в 1995 году к 100-летию радио телерадиокомпания «Регион-Тюмень» возгорелась желанием просветить телезрителей и рассказать им о началах радиоразработок[1 - Видеофильм «Тайна профессора Попова» / Сцен. И. Трацевского и О. Ломакиной; Реж О. Ломакина. Телерадиокомпания «Регион-Тюмень», 1995.]. Инициатива сама по себе похвальна, а вот что из этого начинания вышло, будет понятно из последующего повествования.

Наибольшее внимание в фильме привлекает видеоряд с материалами музеев и радиоэкспозиций Санкт-Петербурга, Кронштадта и Москвы. Они представляют несомненный интерес для тех, кто впервые видит документальный фильм о нашем земляке А.С. Попове и ни разу не бывал на показе упомянутых собраний экспонатов.

Немалый научно-исторический интерес в тюменском видеофильме вызвали уникальные кадры с участием внучки А.С. Попова Екатерины Георгиевны Поповой-Кьяндской, хранительницы наследия своего деда. Она скончалась осенью того же года, вскоре после завершения видеосъемок. К сожалению, ее монолог в фильме оказался далеко не из самых удачных и убедительных. По-видимому, сказалось болезненное состояние Екатерины Георгиевны либо влияние вероятных купюр, предпринятых режиссером. Е.Г. Попова-Кьяндская – автор многих серьезных публикаций по истории радио: сужу об этом по личным связям, переписке с нею и статьям с ее автографами, хранящимися в моем архиве.

Итак, дорогостоящая инициатива телерадиокомпании «Регион-Тюмень» (поездки на Урал в Краснотурьинск, в Санкт-Петербург, Москву и Кронштадт) принесла материальный итог, фильм

«Тайна профессора Попова» создан, продемонстрирован и, надо полагать, бережно хранится в фондах телерадиокомпании на случай повторного его показа при удобных обстоятельствах[2 - Видеофильм «Тайна профессора Попова» / Сцен. И. Трацевского и О. Ломакиной; Реж О. Ломакина. Телерадиокомпания «Регион-Тюмень», 1995.]. Появилась необходимость высказать свое мнение и сопоставить достигнутые результаты с надеждами и ожиданиями телезрителей.

Вопреки юбилейным традициям, почти с самого начала создатели видеофильма насыщают текст интонациями полного отрицания заслуг А.С. Попова и, по сути дела, оспаривают правомерность существования векового юбилея. С настойчивостью, достойной лучшего применения, авторы фильма почему-то именуют день 7 мая праздником русского радио. Как будто бы есть радио немецкое, итальянское или любое другое, и оно родилось раньше, чем в России. Попутно противопоставляются имена А. Попова и его постоянного соперника по приоритету Г. Маркони. Симпатии телевизионщиков непременно принадлежат последнему, как и слова в превосходной степени, когда речь идет об этом знаменитом инженере. В его биографии никаких тайн нет и быть не может.

На долю же А. Попова остаются колкие слова, стрелы сомнений, упреки в его бездействии, даже обвинение в причастности к поражению России в русско-японской войне 1904 года и, разумеется, бесконечные тайны биографии. Цель у авторов одна: показать не только отсутствие научных заслуг у русского ученого, но и его неприглядные человеческие качества.

Можно понять журналиста, когда он беспристрастно пытается выяснить белые пятна биографии своего героя, либо малоизвестные, либо исчезнувшие или появившиеся после обнаружения дополнительных, ранее не известных документов. Ни того, ни другого в фильме нет, да и не может быть, поскольку исследовательский поиск не входил в задачи его создателей. Вместо всего этого авторы тенденциозно подобрали высказывания фигур, главным образом, из лагеря москвичей, традиционно находящихся в перманентной оппозиции всему, что исходит из первой и древней столицы России – Санкт-Петербурга.

Еще ничего серьезного не сказано о заслугах А.С. Попова, как в кадре появляются Н.И. Чистяков и Д.Л. Шарле – одни из инициаторов дискуссии о якобы сомнительном приоритете А.С. Попова в журналах «Изобретатель и рационализатор» и «Вопросы истории естествознания и техники» в 1989–1991 годах. Дискуссия, кстати, заглохла из-за отсутствия у зачинателей спора убедительных фактов и аргументов. В то же время признанные знатоки истории радио из Санкт-Петербурга И.В. Бренев, В.А. Урвалов и др. даже не упомянуты.

Авторов фильма почему-то не насторожило заявление Н.И. Чистякова, прибегнувшего к испытанной практике фальсификаторов: к слухам и сплетням, о которых «что-то и когда-то» говорил ему «один из знающих людей». Речь шла о якобы имевшем место судебном споре А.С. Попова с его помощником П.Н. Рыбкиным о патенте на телефонный радиоприемник. Можно подумать, что судебный спор – это уже позор для ученого. Судились, кстати, и знаменитый Ньютон с не менее известным Гуком. Ну и что? Будем освистывать Ньютона?

Немного о П.Н. Рыбкине. Отчаянные попытки авторов фильма хоть как-то оправдать заманчивое для телезрителя название своей работы (в фильме нет ни тайн, ни тем более их разгадок), привели сценаристов к абсурдному выводу о том, что действительными творцами русского (опять!) радио являются помощники А.С. Попова – П.Н. Рыбкин и Д.С. Троицкий. Никогда не сталкиваясь с процессом научного творчества, не зная его рабочей кухни, авторы пытаются насытить фильм пусть единственной, но, возможно, проходной сенсацией. На самом деле все обстояло по-будничному просто.

А.С. Попов начал воспроизводство опытов Герца в 1889–1890 гг. П.Н. Рыбкин пришел к нему в помощники значительно позже, в 1894-м, незадолго до публичной демонстрации радиоустановки. Приписывать П.Н. Рыбкину изобретение радиотелефона нет никаких оснований, так как электрический звонок в установке А.С. Попова и телефон у Рыбкина – один и тот же прибор, с одинаковыми принципом работы и деталями.

Что касается начальника кронштадтского крепостного телеграфа капитана Д.С. Троицкого, то он пришел к А.С. Попову только в 1898 году. Если следовать логике авторов фильма, то 100-летие радио мы должны были праздновать либо в 1994-м году (по Рыбкину), либо следует признать, что во всем мире столетие радио отмечали преждевременно, раньше на три года (по Троицкому).

Противники А.С. Попова в лучшем случае соглашаются с тем, что великое открытие было сделано им и Маркони независимо. Однако независимо вовсе не означает одновременно! А здесь все документы, публикации, сообщения о докладах свидетельствуют только в пользу А.С. Попова.

Интересно авторитетное высказывание о приоритете Попова его современника, нашего земляка Д.И. Менделеева, очевидца рождения радио. Мне удалось прочитать свидетельство ученого в «Петербургской газете» от 3 мая 1905 года. На вопрос корреспондента о возможных именах предшественников А.С. Попова, замалчиваемых по тем или иным причинам, Д.И. Менделеев отвечал так: «Хотя я стар, но память у меня еще свежа, и я положительно отрицаю, что я знал или даже слышал о ком-нибудь, работавшем над идеей беспроволочного телеграфа ранее профессора А.С. Попова, который остается первым его изобретателем даже сравнительно с Маркони».

В 1982 году мне довелось побывать в Италии в городе Милане. Главной целью путешествия было посещение знаменитого музея истории естествознания и техники. Как сами итальянцы относятся к приоритету своего земляка Маркони? Захожу в зал истории радиотехники. Экспозиция начинается с портретов корифеев радио: Фарадей, Максвелл, Герц, Попов, а уже за ними – Маркони. Так чего же мы-то, россияне, ломаем копья? Если уж следовать исторической справедливости, то Маркони, как показывают исследования последних лет, даже не был вторым. После А.С. Попова, но ранее Г. Маркони, на аналогичных принципах построили радиоприемники электромагнитных колебаний индийский физик Д.Ч. Бос (он-то и был вторым) и английский офицер, позже адмирал Г.Б. Джексон.

Из газет стало известно о возможном показе рецензируемого видеофильма в Италии. Авторы фильма сочли необходимым очернить великого русского ученого, а с ним и науку России не только на областном, но и на европейском уровне. Вряд ли этот ход принесет удачу: в Италии чтут А. Попова и Г. Маркони объективно – и по заслугам, и по первенству.

Можно было бы привести еще немало несуразностей, бросающихся в глаза при просмотре видеофильма. Упомяну только одну из них. Отъезд А.С. Попова из Кронштадта в Санкт-Петербург по приглашению электротехнического института рассматривается сценаристами чуть ли не главной тайной в биографии Попова. Намек прост: уехал, почувствовав свою беспомощность и научную бесплодность. На самом деле все обстояло по-человечески просто, без загадок: ученый, завоевавший всемирное признание, получил повышение по службе, был приглашен на должность профессора в столице.

Неужто ген самобичевания настолько развился в организме россиян, что мы способны жить, работать и творить только тогда, когда нас непрерывно хлещут и унижают либо из-за рубежа, либо мы себя сами. Для чего понадобилось тюменским тележурналистам – создателям видеофильма вклиниваться в бесплодный спор москвичей с петербуржцами, да еще предвзято, без знания дела, на стороне первых? Наконец, почему целиком проигнорированы малоизвестные тюменские страницы биографии А.С. Попова, наиболее интересные сибирскому телезрителю?

Тайна сия велика есть...






ГЛАВА 12. ПО СЛЕДАМ ЗАБЫТОГО ДОСТИЖЕНИЯ


«Исследовать – это значит

видеть то, что видят все,

и думать так, как не думал никто».

    Антуан Сент-Дьердьи (нобелевский лауреат).



«Если мы имели в своей среде блестящего человека,

темперамент которого созидал крупные ценности,

мы не должны быть в претензии,

что одно и то же светило и светит и... жжет».

    В.М. Алексеев.


В кругу научно-исследовательских и конструкторских работ есть такие, крайне немногочисленные, которые венчают не только современное состояние науки в какой-либо отдельной и конкретно взятой отрасли, но и дают для начала осторожный прогноз развития на будущее. Такие достижения ученых и инженеров ценятся в мире науки особенно высоко. Казалось бы, их авторов следует всячески поощрять, оберегать и поддерживать, особенно материально. Увы! В многовековой истории России такими преимуществами смогли удачно воспользоваться немногие... Намного больше среди первопроходцев неоцененных или непризнанных.

...На Завальном кладбище Тобольска в окружении могил декабристов стоит памятник украинскому поэту-революционеру П.А. Грабовскому (1864–1902 гг.). Совсем рядом, в какой-нибудь сотне шагов, высится здание городского телецентра, а возле него стоит стальная передающая вышка с антенной наверху – примета любого достаточно крупного города. Мало кто знает, что судьба опального украинского поэта, его семьи и история изобретения одного из главных достижений XX века – телевидения – тесно переплетены.

Наш край гордится многими известными именами русской науки в области радио и телевидения. Среди них – пользующееся международным признанием имя нашего великого земляка, изобретателя радиосвязи Александра Степановича Попова (1859–1905 гг.). О нем написана обширная литература, в Санкт-Петербурге работают два музея. Все, что только можно было восстановить из короткой жизни А.С. Попова, благодарные потомки бережно хранят в памяти.

Разработка идеи передачи изображений на расстояние по радио и проводам соседствует с именем П.П. Бахметьева (1860–1913 гг.) – русского ученого, в годы эмиграции профессора Софийского университета. В деле Н.Л. Скалозубова, хранящемся в Тобольском филиале областного архива, можно прочитать их переписку, интересную, яркую и насыщенную.

С Тюменью связаны годы службы в армии выдающегося деятеля русской и советской радиотехники М.А. Бонч-Бруевича (1880–1940 гг.), основателя первой в стране Нижегородской радиолаборатории. Именно здесь были созданы мощные отечественные радиолампы и сделаны попытки реализации проекта телевизора системы Бонч-Бруевича. В 1911 году после окончания Петербургского военно-инженерного училища он участвовал в строительстве под Тюменью железной дороги до Омска, командуя радиоротой.

Краткого упоминания заслуживает имя инженера Н.В. Никитина (1907–1973 гг.), уроженца Тобольска, автора, конструктора и строителя знаменитой Останкинской телевизионной башни в Москве. Нам еще предстоит более подробный о нем рассказ.

Наконец, в Зауралье проживал в годы гражданской войны «отец» современного электронного телевидения американец русского происхождения В. К. Зворыкин. О нем – чуть позже.

К сожалению, до последних лет было предано забвению имя еще одного уроженца Тобольска – Бориса Павловича Грабовского (1901–1966 гг., илл. 227), сына украинского поэта-демократа П.А. Грабовского. Впервые в мире ему (1925 г.) довелось создать и продемонстрировать на практике полностью электронную систему телевидения. Почти в одиночку он сделал то, что не удалось специализированным научным учреждениям как у нас в стране, так и за рубежом. Своим подвигом Б.П. Грабовский разрешил, казавшееся непримиримым, противоречие между сторонниками механических и электронных систем телевидения. В 2000-м году изобретению Б.П. Грабовского исполнилось 75 лет. Жаль, что это событие прошло в стране почти незамеченным.









ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ


Его отец – один из лучших представителей революционно-демократической поэзии семидесятых–девяностых годов XIX столетия. Будучи революционером-профессионалом, он провел в сибирской ссылке 14 лет своей жизни, из них последние три года – в Тобольске. Здесь П. А. Грабовский женился на П.Н. Лукьяновой, коренной сибирячке из Ишима. В метрическую книгу прихода Спасской церкви в Тобольске за 1901 год внесены сведения о рождении Б. Грабовского. Книга до сих пор хранится в архиве ЗАГСа Тобольского горисполкома. Недавно обнаружилась визитная карточка тобольской фельдшерицы-акушерки, принимавшей роды: Павелко Анастасии Николаевны (архив автора). Б.П. Грабовский появился на свет в доме тюремного фельдшера Филимонова по улице Береговой (ныне – Свердлова, 7/9, илл. 228) недалеко от въезда в тюремный двор на высоком берегу Иртыша. Семья Грабовских поселилась в этом доме за две недели до рождения сына в середине мая 1901 года. Дом на Береговой сохранился до сих пор, на нем установлена мемориальная доска, посвященная отцу Бориса Грабовского. Текст ее гласит: «В этом доме в 1901 году жил украинский поэт-революционер П. А. Грабовский». Приходится сожалеть, что здесь не упомянуто имя его более знаменитого сына, родившегося в этом доме, чудом сохранившемся. А ведь ему – более века! Не повезло другому дому Грабовских по улице Октябрьской, в котором прошли детские годы будущего изобретателя. Здание в начале XX столетия принадлежало мещанке Ермолаевой. В конце 80-х годов рядом с ним построили общежитие зооветтехникума. Дом Грабовских, на стене которого также висела мемориальная доска, оказался вне габаритов оживленной улицы. По решению властей бревенчатое здание разобрали с намерением перенести дом в глубь улицы. За десять последующих лет бесхозные полуразвалины растащили. Исторический памятник перешел в разряд утраченных...






Заслуга исторической оценки бывшего дома фельдшера Филимонова принадлежит Тобольскому историко-архитектурному музею-заповеднику и, в частности, его сотруднику В.И. Трофимовой. В моем архиве хранится ее письмо супруге Б.П. Грабовского, Л.А. Грабовской. Письмо передано мне Л.А. Грабовской в конце 70-х годов. С фрагментами этого документа[3 - Архив автора. Письмо Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника (г.Тобольск) от 20 авг. 1964 г.], представляющими несомненный научный интерес, я намереваюсь ознакомить читателя:

_«г._Тобольск,_20_августа_1964_года._

_Дорогая_Лидия_Алексеевна!_

_Искреннюю_радость_доставило_мне_сегодня_Ваше_письмо_и_фото._Сердечно_благодарю_за_обстоятельный_ответ._

_Каждая_минута_моего_времени_сейчас_посвящена_П.А._Грабовскому._Уже_разыскала_дом_Филимонова_в_Тобольске,_где_жили_Грабовские_с_14_мая_1901_года._

_Дом_Ермолаевой_известен,_там_Грабовские_жили_недолго,_там_П.А._и_умер._По_приезде_в_Тобольск_П.А._жил_продолжительное_время_в_доме_Себякиной_по_Кузнечной_улице,_но_найти_его_пока_не_удалось,_хотя_мобилизованы_на_это_все_старики..._

_Нам,_музейным_работникам,_важно_выявить_все_памятные_места,_связанные_с_жизнью_Грабовского_в_Тобольске_с_тем,_чтобы_мы_могли_проводить_экскурсии_и_проч._Фото_со_всех_новых_материалов,_которые_нам_удастся_разыскать,_будут_Вам_посланы._Фотокопии,_посланные_Вами,_останутся_у_нас._Особый_интерес_представляет_фотография_П.А._с_сотрудниками_«Сибирского_листка»._Если_Вы_располагаете_подлинником_этой_фотографии,_для_музея_получение_ее_представляло_бы_исключительную_ценность._К_слову,_должна_заметить,_что_все_подлинные_фотографии_и_вещи_идут_в_музее_в_основной_фонд,_фотокопии_же_фиксируются_как_научно-вспомогательный_материал._

_Очень_тронута_Вашей_благородной_готовностью_передать_нам_вещи_П.А._и_сборник_«С_чужого_поля»._Если_бы_мы_могли_получить_их_в_ближайшее_время,_они_заняли_бы_центральное_место_на_выставке,_которую_музей_начнет_оформлять._Приглашения_на_торжество_всей_Вашей_семье_будут_посланы_непременно,_об_этом_даже_речи_быть_не_может._

_Еще_раз_примите_мою_искреннюю_признательность._Большой_поклон_Борису_Павловичу._Как_его_здоровье?_

_С_уважением,_В._Трофимова»._

Подорванное ссылками и тюрьмами здоровье Павла Арсеньевича быстро слабело. Он скончался сравнительно молодым, в 38 лет. Согласно его завещанию, его похоронили рядом с декабристами: Муравьевым, Вольфом, Башмаковым, Кюхельбекером, Семеновым, Барятинским и Краснокутским.

В 1906 году в поисках лучших условий жизни и воспитания сына А.Н. Лукьянова уехала на Украину вместе со своей теткой А.В. Гутовской, сыгравшей в воспитании Бориса Грабовского весьма заметную роль, возможно, даже большую, чем это сделала родная мать. Путешествие пятилетнего Бориса на пароходе из Тобольска в Тюмень было настолько ярким, что он с удовольствием вспоминал его спустя полвека.

С 1917 года семья жила в Средней Азии, где прошли юношеские годы Б.П. Грабовского. После революции комсомолец Грабовский служил в туркестанских частях особого назначения (ЧОН). С 1923 года он поселился в Ташкенте.

Уже в молодые годы товарищи Бориса замечали его необыкновенную изобретательскую жилку, страстную увлеченность идеями, захватывающими воображение. Грабовский интересовался реактивным и кумулятивным оружием; летательными аппаратами, приводимыми в движение мускулами человека; стереоскопией; водным транспортом, движимым силой воды навстречу речному потоку; очками и устройствами для слепых; происхождением человечества. Так, задолго до Деникена, еще в начале тридцатых годов, он собрал огромный материал с неопровержимыми, как он полагал, доказательствами посещения Земли инопланетной цивилизацией и мн. др.

Наибольший след в изобретательской и научной деятельности Грабовского оставили работы по электронному телевидению. Они продолжались около 15 лет с 1916 по 1931 год и насыщены драматическими событиями высочайшего накала. Прямое участие в них принимала супруга Б.П. Грабовского Лидия Алексеевна Грабовская-Жигунова (1903–1992 гг., илл. 229).






Судьба самой Лидии Александровны – моего многолетнего корреспондента, с которым мы переписывались около 20 лет – отдельная, интересная тема: она была первой в мире женщиной, которую увидели люди на экране электронного телевизора.






НА ЗАРЕ ЭЛЕКТРОННОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ


Основателем электронного телевидения – своеобразным Циолковским телевидения общепризнано считается русский физик Б.Л. Розинг (1869–1933 гг., илл. 230). Свои исследования по «электрической телескопии», как он называл передачу изображений на большие расстояния, ученый проводил в течение тридцати лет до конца двадцатых годов минувшего столетия.






Первое применение Б.Л. Розингом электронно-лучевой трубки относится к 1902 году. На экране трубки он добивается смещения электронного луча от сигналов передающего электрохимического устройства. Из записных книжек ученого следует, что первые наброски телевизионных аппаратов им были сделаны еще в 1897 году, то есть в те годы, когда радио только-только вставало на ноги, а его изобретатель А.С. Попов делал первые практические шаги. Здесь хочется высказать одну несколько необычную мысль, ранее ускользавшую от внимания исследователей: живи А.С. Попов дольше, он наверняка увлекся бы передачей изображений по радио. Представляется вполне вероятным возможное сотрудничество его и с Розингом. Дело в том, что в последние годы жизни Александр Степанович начал экспериментальные работы по исследованию затухающих электрических колебаний при помощи осциллографической трубки Брауна. Трубку и флуоресцирующий экран он изготовил собственноручно. В 1893 году он побывал в Чикаго на всемирной выставке, где познакомился с конструкцией телеавтографа – прибора для записи неподвижных изображений, прообраза современного фототелеграфа, о чем сделал соответствующий доклад на заседании Русского физико-химического общества.

Известно, что Розинг весьма ценил А.С. Попова, не пропускал ни одного из его докладов и был в числе тех, кто с огромным интересом слушал сообщения Попова. В его присутствии шла первая радиотелеграфная передача в марте 1896 года. Работая в лабораториях с осциллографической трубкой Брауна и наблюдая, как электронный луч вычерчивает на экране сложные светящиеся фигуры, Розинг решился на ответственный шаг, предложив использовать электронно-лучевую трубку в приемном телевизионном устройстве. Катодная трубка К.Ф. Брауна, как она тогда называлась, была известна задолго до Розинга, однако никому не приходило в голову использовать модулированный безынерционный пучок электронов для формирования видимого изображения на флуоресцирующем экране трубки. Здесь Розинг не только был первым, весь мир обязан ему тем, что основой современного телевидения стала электронн-олучевая трубка, или, как мы ее называем, кинескоп.

Позже, в 1907 году, он запатентовал способ электрической передачи изображений, включающий фотоэлементное устройство в передатчике и катодную трубку в приемнике. Электронный луч в трубке модулировался кинематическим способом за счет смещения электронного луча относительно отверстия диафрагмы в поле конденсатора. Сама идея модуляции луча, вместо обычного вычерчивания следа на экране, необыкновенно смелая. Для ее реализации требовался решительный шаг. Розинг его сделал. Известный до него прибор стал служить новой необычной цели. Имя Розинга в телевидении – это то же самое, что Менделеев в химии, Попов – в радио, Доливо-Добровольский – в силовой электротехнике.

Когда Вы, читатель, сидите у себя дома и смотрите телевизор, в том числе и цветной, и видите на экране множество горизонтальных строк – следы электронного луча, формирующего изображение, помните: перед Вами гениальное изобретение Розинга – строчный растр, пережившее своего создателя на многие десятилетия.

Наконец, в 1911 году Розинг впервые в мире получил телевизионное изображение, правда, неподвижное, в одной из лабораторий Петербургского технологического института, навсегда связав приоритет своего открытия с Россией.

Приходится сожалеть, что многое из технических новшеств будущих десятилетий мы уже не увидим... Жизнь, однако, хороша в любое время, и всегда были события и новости, которые неповторимы для будущих поколений. Например, запуск первого спутника надо было пережить, а молодое поколение ныне знает о нем лишь из печати. Запуск спутника был всеми, независимо от положения и уровня образования, немедленно оценен как выдающееся научно-политическое событие в тот же день, 4 октября 1957 года. Это был праздник.

По своему научному, гражданскому и политическому звучанию первые удачные опыты по телевидению не уступали запуску спутника: демонстрация Розинга встретила бурные аплодисменты присутствующих.

В начале нашего века конструкция электронно-лучевой трубки сформировалась настолько, что в общих чертах она мало чем отличалась от современной. Этому предшествовали работы англичан У. Крукса и Д. Томсона, германских физиков К. Брауна и А. Венельта, русских ученых А.А. Петровского и Л.И. Мандельштама. Каждый из них внес отдельные усовершенствования для управления электронным лучом на флуоресцирующем экране трубки.

На многие десятилетия Розинг продиктовал человеческому уму единственно возможный путь поисков. Редко кому это удается, еще реже случается, когда на протяжении жизни одного поколения сложный путь исследований и находок в конце концов завершается счастливым исходом. К сожалению, в аппаратуре Розинга развертка изображения в передающем устройстве основывалась на старых принципах – механическим путем. Налицо было явное противоречие между новейшими идеями и старыми, отжившими решениями.

Вся последующая история электронного телевидения на протяжении десятых и двадцатых годов сводилась к устранению этого противоречия. Первым, кто после патентов Розинга обратился к электронно-лучевой трубке как прибору для электронной развертки изображения в передатчике, был английский инженер А.А. Кемпбелл-Свинтон (1863–1930 гг.). Это произошло в 1908–1911 годах. В последующем недостатка в различных усовершенствованиях передающей трубки было немало. Но никто из изобретателей, в том числе и Кемпбелл-Свинтон, дальше разработки на бумаге не продвинулся. С именем Б.П. Грабовского, так же как и с достижением Б.Л. Розинга, связана реальная постройка телевизионной аппаратуры.

Любое противоречие в науке не только обостряет мысль и процесс поиска, но и рождает гонку, соревнование умов. Грабовский в этой эстафете, напряженность которой росла от года к году, был первым. Это обессмертило его имя.

Ташкент, солнечный полдень, 26 июля 1928 года. На испытательной станции Среднеазиатского округа связи в окружении представительной комиссии двадцатисемилетний Б.П. Грабовский демонстрирует свой передающий аппарат (илл. 231). Включены передатчик и приемник, засветился зеленый экран, включена передающая камера. Передача шла по радио через высокую восемнадцатиметровую антенну. На экране – лицо лаборанта Белянского. Изображение неотчетливое, контрастность изображения явно мала, о четкости и говорить нечего – но экран светится, а на нем Белянский делает энергичные движения своим головным убором! Это была необыкновенная победа: изображение, переданное на расстоянии, было разложено и синтезировано электронным лучом как на передающем, так и на приемном узлах аппарата.






Грабовский беспрерывно менял схемы и монтаж, перепаивал радиодетали. Четвертого августа после очередной перестройки схем и перемонтажа узлов в затемненной комнате на экране трубки, которая имела весьма внушительный по тем временам диаметр – двадцать сантиметров (илл. 232), показалось вполне отчетливое изображение прохожих и трамвая на перекрестке улиц Ленина и Карла Маркса. Первая в мире телевизионная станция полностью радиоэлектронного типа вступила в строй.






По материалам американской печати схожая система в США была испытана Фарнсвортом только через год, в 1929 году.

Ташкентской киностудии удалось заснять на пленку опытные передачи и в течение 1928 года кинохроника демонстрировалась в кинотеатрах Ташкента, Фрунзе и Алма-Аты. На кадрах удалось запечатлеть передатчик и приемник, самого Грабовского и экран телевизора с изображением движущегося трамвая. К сожалению, фильм утерян и до сих пор его не удалось отыскать.

Казалось, триумф полный, впереди – дальнейшие улучшения конструкции, поддержка научных и конструкторских кругов. Забылись огорчения и неудачи прошлых лет, отход в сторону друзей и соратников, неверие специалистов и собственное нетерпение, когда шло изготовление передающей и приемной трубок и продолжался монтаж аппаратуры. Впрочем, все ли было в эти годы так сложно и огорчительно? А встречи с Розингом, его безоговорочная поддержка, благодаря которой пришла уверенность и, если хотите, упрямство в достижении цели? В памяти Б.П. Грабовского прошли все этапы его работы над «телефотом» – так он назвал свое детище.

...Все началось на много лет раньше. Борис Павлович Грабовский вспоминал, что еще в гимназические годы в Харькове его увлекла идея передачи изображения на расстояние. Толчок мысли дала книга А. Урбаницкого «Домашний электротехник» с описанием устройства для передачи изображения. Это случилось в 1916 году. Грабовский стал собирать все, что только можно было раздобыть по этой теме. Позже он накопил энциклопедию «телефотии».

После переезда в Среднюю Азию Грабовский не терял интереса к избранной теме. Будучи знакомым с публикациями Розинга и под их влиянием в 1918 году он изобретает «катодный коммутатор» – аналог обычного механического переключателя, с той разницей, что переключение контактов производилось не механическим путем, а катодным пучком электронно-лучевой трубки. За счет безынерционности электронов переключение могло происходить с любой скоростью. На противоположном конце трубки в торец впаивались электроды, на которые подавалось положительное напряжение. Поперечное отклонение электронного луча относительно оси трубки достигалось переменным напряжением, подведенным к пластинам встроенного в трубку конденсатора. Аппарат предназначался для лабораторных целей как умножитель частоты, в физических демонстрациях.

Первая публикация о катодном коммутаторе появилась в газете «Саратовские известия» в 1925 году, хотя конструкция была оформлена на шесть лет раньше, а в 1923 году испытана. Заметим, что заявку на патент своего знаменитого иконоскопа так называемый «отец» телевидения В.К. Зворыкин, американец русского происхождения, подал в том же 1922 году после Грабовского и вслед за практическими испытаниями изделия нашего героя повествования. Коммутатор стал основой будущей передающей электронной трубки. В самом деле, если ее экран будет оснащен достаточно большим количеством электродов (чем их больше, тем выше четкость изображения), первая, одна из самых трудных для тех лет проблема, будет решена. А электродов надо много – тысячи! Грабовский остроумно обходит конструкторские трудности. Перед экраном, сплошь покрытым светочувствительным слоем, он помещает металлическую сетку. Сетка оставляет на слое тень, автоматически разбивающую его на множество электрически изолированных квадратиков-электродов.

Много позже, в 1964 году, Б.П. Грабовский следующим образом описывал работу светочувствительного слоя: «Фотослой имел мозаичную структуру, но достигалась она другим способом, чем обычно. Свет от сферического зеркала падал на этот слой. Так как сетка была очень близко от фотослоя, то при равномерном ярком освещении, например, от белой стены, весь фотослой был освещен квадратиками или кружками. В промежутках между ними шли черные линии тени сетки. Электроны могут выделиться только в тех местах, где тень отсутствует. Итак, тень сетки делала фотослой мозаичным» (илл. 233).






Работа в одиночку малоперспективна. Когда основные идеи «телефота» реализовались в конкретные схемы, конструкции и решения, постройка аппаратуры стала делом многих. В группе Грабовского с 1925 года стали работать саратовцы В.И. Попов и Н.Г. Пискунов.

Виктор Иванович Попов (1895–1965 гг.), сибиряк, выпускник Томского политехнического института, электро- и радиотехник. В двадцатых годах он работал инженером Саратовского трамвайного парка, а после войны был профессором и заведующим кафедрой института механизации сельского хозяйства в том же городе.

Николай Георгиевич Пискунов (1886–1941 гг.), (илл. 234) окончил физико-математический факультет Саратовского университета, имел продолжительную зарубежную стажировку еще до революции, владел европейскими и древними языками, имел музыкальное образование, сочинял музыкальные пьесы. Вот каких людей нашел и объединил своей идеей наш герой.






Если Грабовскому принадлежит решающая роль в изобретении передающей телевизионной трубки, то Попову – пионерные расчеты и разработка радиопередатчика, развертывающих устройств и системы синхронизации. Пискунов же со своим блестящим математическим дарованием служил передаточным звеном от идей Грабовского к конструкциям и схемам Попова. Без их участия предложения Б.П. Грабовского никогда не могли быть реализованы.

В октябре 1925 года работа была завершена. Конструкторам удалось объединить в едином решении все новейшие достижения радиоэлектроники, как известные к середине двадцатых годов, так и предложенные изобретателями впервые.




ПАТЕНТ № 5592


Телевизионная система имела все основные элементы современных устройств (илл. 235). Совершенная система разверток электронного луча работала при помощи синусоидальных электрических полей (в отличие от пилообразных, характерных для современных конструкций), а вертикальное отклонение имело частоту, меньше частоты горизонтального отклонения в отношении 1:100. Другими словами, изображение формировалось сотней строк, в отличие от тридцати в механическом телевидении, то есть четкость была втрое больше. Поток электронов, сжатый фокусирующей катушкой в тонкий луч, двигался по фотослою передающей и люминофору приемной трубок, оставляя светящиеся зигзагообразные следы в виде прямоугольного растра размером 80x80 миллиметров. В отличие от схем Б.Л. Розинга луч в приемной трубке модулировался управляющей сеткой, как в электронной лампе. Синхронизация строилась на основе жесткой связи строчной и кадровой частот, а один из способов предусматривал, как и теперь, запуск генераторов от специального импульса, передаваемого на основной волне передатчика.






Коммутация луча в передатчике велась со стороны фотослоя, нанесенного на подложку из серебра. Изображение проектировалось объективом ка-фотослой, а в поздних вариантах – вогнутым зеркалом, имеющим в середине отверстие для колбы трубки. Б.Л. Розингу принадлежит окончательная корректировка документации на такую трубку. Это произошло несколько позже, в 1927 году.

В конце 1925 года Б.П.Грабовский подал заявку на изобретение, позже оформленную как знаменитый патент № 5592 (илл. 236). Изготовление вакуумных приборов самим изобретателям было не под силу. Они едут в Ленинград на электровакуумный завод «Светлана» и к Б.Л. Розингу.











РОЗИНГ И ГРАБОВСКИЙ


Журналы «Радиолюбитель» и «Радио – всем» сообщали в 1925 году[4 - Радио-кино // Радиолюбитель. – 1925. – № 23-24. – С.465; Передача изображений движущихся предметов по радио // Радио-всем. – 1925. – №6.]: «В Ленинград прибыли для заявки патента изобретатели нового способа передачи по радио движущихся изображений: инженер В.П. Попов, физик Саратовского университета П.Г. Пискунов и слушатель Саратовского техникума Б.П. Грабовский. Аппарат этот назван изобретателями «телефотом». Согласно имеющихся слишком смутных сведений, он основан на каком-то новом принципе. Основной частью аппарата является видоизмененная катодная лампа... Согласно полученным нами сведениям, «телефот» свободен от недостатков своих конкурентов. Мы попытаемся связаться непосредственно с изобретателями и надеемся, получив от них исчерпывающие сведения, поделиться с нашими читателями».

К сожалению, журнал так и не «связался» ни в двадцатые годы, ни позже. Вообще о Б.П. Грабовском журнал «Радио» за все годы своего существования хранит полное, к недоумению, молчание.

Волнующими были встречи с Б.Л. Розингом. Б.П. и Л.А. Грабовские оставили неопубликованные записки-воспоминания о Б.Л. Розинге. Они читаются с неослабевающим интересом, особенно в тех местах, где перед читателем воссоздается человеческий облик ученого.

Особенностью многих мемуарных работ, которая неприятно режет слух, становится желание написать о себе и вспомнить прожитое таким образом, чтобы автор выглядел в молодости этаким идеальным парнем, всеобщим любимцем, мудрым не по годам. Хорошо еще, если у вспоминающего сохранилось развитое чувство юмора и свою юность он описывает со здоровой дозой иронии. В рукописях Грабовских самоиронии более чем достаточно.

Познакомимся с отдельными их фрагментами (архив автора). «Восьмого ноября 1925 года по Девятой линии Васильевского острова шли трое: стройный молодой человек в щегольском пальто, технической форменной фуражке и с портфелем в руке; рядом с ним шагал высокий пожилой мужчина в шубе нараспашку и высокой меховой шапке, напоминающей боярскую; вцепившись в его рукав, семенил третий в огромных сапогах, широком бобриковом пальто, подпоясанном солдатским ремнем, в очках, с крупным, покрасневшим от ветра носом. Это были три наших друга.

– Пришли! – остановился Попов у дома номер 20.

Грабовский потянул было Пискунова к воротам, но Попов остановил друзей:

– Может быть, парадное открыто? – он толкнул дверь и первым стал подниматься по лестнице. Но Борис опередил его. Прыгая через две ступеньки, Грабовский взбирался все выше и выше.

– Вот тридцать вторая квартира, – свесившись с перил, крикнул он друзьям. – Ну чего вы так долго? Николай Георгиевич, поднажмите! Виктор Иванович, возьмите его на буксир.

– Экой ты, брат, прыткий, – тяжело дыша, упрекнул его Пискунов. – Ну, звони же.

Рука Бориса слегка дрожала, когда он поднял ее к звонку. Сколько мечтал юноша об этой встрече! Неужели он действительно сейчас увидит Розинга? Мысленно он много раз беседовал с ним, перечитал все его книги...»

Б.П. Грабовский писал:

«В Ленинграде я познакомился с профессором Б.Л. Розингом, создателем катодной телескопии, изобретателем первых аппаратов для слепых, и стал его учеником. Б.Л. Розинг относился ко мне как к сыну и показывал все свои работы. Он говорил: «Я уже старик. Но рано или поздно ты станешь моим первым преемником и доведешь до конца мои работы, осуществишь их». Эти слова подтверждаются дочерью Б.Л. Розинга, которая подарила Грабовскому книгу с надписью: «Продолжателю работ моего отца».

Розинг после долгого раздумья над чертежами «телефота» горячо поддержал изобретателей, отбросив в сторону какие-либо сомнения: «Да знаете ли вы, дорогие мои, до чего вы додумались!.. Приемная трубка здесь почти моя, а что касается передающей, то это ваше открытие, завтра же заявите о своем изобретении в Комитет». Девятого ноября 1925 года Грабовский получил заявочное свидетельство.

Интересно, что известная в истории телевидения заявка профессора А. А. Чернышева (позже – академика) по передающей телевизионной трубке была подана в Комитет по делам изобретений тогда же, но на четыре дня позже. Академик, поначалу горячо помогавший энтузиастам, вскоре остыл к ним, а затем выступил против выделения дополнительных средств. Обычная ошибка, трагический исход которой вскоре не замедлил сказаться, или ревность стала тому причиной?

Ученые приобретают свой научный авторитет по-разному: одни – своими знаниями, эрудицией, научной школой, способностью генерировать идеи. Таких уважают. Другие – разгромной критикой, пусть и хорошо аргументированной и толковой. Таких либо побаиваются, либо с такими не связываются – подальше от греха. Вот почему всю жизнь Б.П. Грабовский сохранял неприязненное отношение к А.А. Чернышеву.

Коллега Чернышева академик А.Л. Минц как-то говорил, что лучше открыть зеленую улицу нескольким идеям, которые впоследствии окажутся неплодотворными, чем преградить дорогу хотя бы одной блестящей идее, родоначальнице нового научного направления, а может быть и новой науки. Не все, к сожалению, следуют этим замечательным словам.

Восторг Розинга нетрудно было понять. К тому времени успехи телевидения с механическим разложением изображения были довольно впечатляющие. Так, журнал «Радиолюбитель», описывая в конце 1925 года[5 - Радиолюбитель.– 1925.– №21-–22.] первые удачные опыты Ф. Дженкинса в Вашингтоне с механическим телевидением, сообщал: «В конце июня семь человек стояли в лаборатории Ф. Дженкинса в Вашингтоне, наблюдая за крыльями ветряной мельницы на небольшом бумажном экране, в то время, как действительная мельница находилась в восьми километрах от Вашингтона. Время от времени из рупора слышался голос, предупреждавший, что мельница будет вращаться медленнее или в обратную сторону, и вслед за этим присутствующие наблюдали соответствующую перемену. Правда, в изображении не хватало деталей, оно было скорее похоже на силуэт, чем на привычную нам по кинематографу картину с оттенками света и тени, но все же, не впадая в преувеличение, можно утверждать, что, в основном, задача была решена и притом решена с изумительной простотой. Остаются лишь детали...» Обманчивая простота дорого обошлась человечеству и задержала приход электронного телевидения по меньшей мере лет на десять.

Не достигнув по сравнению с 1911 годом существенных успехов, в ближайшие возможности электронного телевидения перестал верить и сам Розинг. В своем обзоре достижений дальновидения за 1923 год он писал: «Пробегая длинный перечень задач, усовершенствований, препятствий и их преодолений, можно спросить: что же достигнуто в конце концов? Удалось ли кому-нибудь видеть при помощи электрического телескопа хотя бы простой предмет? За исключением отрывочных и неясных результатов можно сказать: еще нет. Этот путь принадлежит к тернистым путям, и его проходят годами. Изобретатель, увлекаемый миражом близкой цели, спешит к ней, а та уходит все дальше и дальше».

Поддержка Розингом молодых исследователей не была случайным проявлением чувств великого ученого. Еще в свои молодые годы он привлекал к работам в лаборатории Петербургского технологического института своих студентов и молодежь. Профессор Н.А. Маренин вспоминал:[6 - Шмаков П.В. Первая в мире телевизионная передача// Вестник связи. – 1951 – №4.] «Я впервые познакомился с Борисом Львовичем еще будучи студентом первого курса технологического института... В лице Бориса Львовича мы нашли чрезвычайно интересного, отзывчивого человека с богатой творческой фантазией, постоянно занятого решением какой-либо задачи из самых разнообразных областей науки и техники. Электрометрическая лаборатория была загромождена в разных местах очередными экспериментами Бориса Львовича, а также и нашими студенческими, из разряда любителей, которым Борис Львович предоставлял весьма широкую свободу в пользовании оборудованием и приборами. Само собой разумеется, некоторые студенты помогали, чем могли, и самому Борису Львовичу...»




ТЕЛЕЦЕНТР ЗА ТРИ МЕСЯЦА


Под наблюдением Розинга завод «Светлана» принял заказ на изготовление приемной и передающей трубок. Договор предусматривал трехмесячный срок сотрудничества, после чего были проведены испытания. Они закончились неудачей: виной всему была спешка. Завод расторгнул договор, несмотря на протест Розинга.

В стенограмме заключительного заседания, где отклонили предложение Грабовского, сохранилась запись выступления Б.Л. Розинга: «Я должен обратить внимание на то, что изобретатели имели в своем распоряжении только три месяца. Между тем мы знаем, что работы по электровидению ведутся уже десять–двадцать лет и даже больше. Три месяца – недостаточный срок. Может быть, за это время они сделали ложные шаги, но они уже приготовили трубки».

По отчетным данным затраты треста слабых токов на изготовление электронно-лучевых трубок, включая заработную плату членам группы, составили полторы тысячи рублей. Разве можно было получить какие-либо существенные результаты при таком финансировании? Для сравнения можно привести данные о телевизионных экспериментах в 1927 году телефонной компании Белла, удачный исход которых был обеспечен исследовательской группой в составе тысячи человек.

Неприятнее всего был отказ Попова и Пискунова от дальнейшего сотрудничества. Потеряв надежду на удачу, они возвратились домой в Саратов. Им и в голову не приходило, что спустя два года, или чуть больше, их детище, благодаря настойчивости руководителя группы, снова заставит говорить о себе специалистов и печать. Грабовский не обижался: у них в Саратове остались семьи.

Перед отъездом друзья вновь побывали у Б.Л. Розинга. Спустя годы Грабовский вновь написал воспоминания об этой встрече. К сожалению, материалы не опубликованы. Вот некоторые выдержки из рукописи[7 - Архив автора]. «Сойдя с трамвая, я с Н.Г. Пискуновым пошел к дому Б.Л. Розинга. Несмотря на то, что в скором времени должна была состояться моя свадьба с Лидией, которая родилась тут, в Ленинграде, и это должно было бы примирить меня с климатом, я, услышав хруст снега под сапогами и почувствовав прикосновение холодного ветра с Невы, недовольно поморщился. Прррроклятый север! Вокруг холод, сырость, мрак! То ли дело сожженный солнцем Ташкент, юг, экзотика.

Розинг сам открыл нам дверь.

– Входите, друзья мои, входите! Жена с детьми в гостях, так что я одинок, как перст. Сегодня, Грабовский, ваши любимые пельмени, я знаю ваш вкус.

Я посмотрел на Розинга, одетого с иголочки, по-европейски, и даже надушенного, затем на себя, обутого в тяжелые солдатские сапоги с толстыми резиновыми подошвами и двойными подковами, американские трофейные, как называли их в ЧОНе, откуда они мне были выданы; на широкие брюки из толстого серого сукна; на шерстяной свитер, заправленный в брюки, подпоясанные кожаным поясом сипаев с бронзовой застежкой в виде двойной змеи; на солдатскую шинель и шлем-богатырку (тоже дары ЧОНа). Потом взглянул на медвежью шубу и бобровую шапку Пискунова, на его почти квадратное лицо, напоминавшее лица идолов времен Ваала и Молоха, виденных мною в книге «Халдеи», и подумал, что если даже в таком возрасте Розинг так ловок, подтянут, как говорят – в форме, то что же было прежде?

– Мне кажется, профессор, что во времена вашей молодости многие девушки о вас вздыхали.

Розинг добродушно рассмеялся:

– Все было: и обо мне вздыхали, и я вздыхал. Так вот, Грабовский, я хочу сказать, что прочитал наброски вашей будущей книги «Энциклопедия телефотии». Но зачем вы посвящаете ее мне? Есть и другие работники по дальневидению. Ну, это еще куда ни шло. Но самый текст посвящения «Сказал, и свой венок слагает перед старым скальдом молодой. Венок тот мал, и сам он знает, что нет другого под рукой». Перед вами, Грабовский, еще долгая жизнь, не то, что у меня, может быть вы в десять раз меня превзойдете...

– Ну, уж это вы не врите, профессор! – воскликнул я, крепко сжимая ему руку. – Превзойти вас – творца и создателя катодной телескопии! Не надо так говорить, профессор!

– Простите его, профессор, – вмешался Пискунов, – у них, в Азии, это хамство обычно, черт меня раздери со всеми потрохами. Это только у нас, в Европе, культура.

– Ничего, ничего, мне нравится его юношеская непосредственность. Однако, пройдемте в столовую, друзья...»

Вскоре Лидия Жигунова и Борис Грабовский поженились.

Из письма Грабовской: «С Борисом Павловичем Грабовским я познакомилась в конце 1925 года. Вместе с Н.Г. Пискуновым он пришел в Бюро переписки, чтобы перепечатать кое-какие документы, и, в частности, описание своего изобретения «Телефота».

Направил Грабовского в это Бюро и именно ко мне профессор Б.Л. Розинг, старый друг моего уже умершего отца (довольно известного петербургского архитектора). Борис Львович сам неоднократно приносил в Бюро свои работы и всегда просил заведующую передавать для перепечатки мне. Расплачивался он всегда очень щедро, таким образом, косвенно помогая детям его друга (кроме меня, старшей, остались сиротами сестра и двое братьев, которые еще учились)».

Розинг поначалу отговаривал Лидию, которая, по его мнению, не представляла себе будущую жизнь с изобретателем. «Вас ждут несбыточные надежды, говорил он, частые разочарования, жизнь, полная труда. Ученые, изобретатели, революционеры очень часто мало думают о себе, о близких и нуждаются больше в няньке, чем в жене. Впрочем, считая предупреждения своим долгом, я рад, что моя воркотня не подействовала». Могли ли Грабовские предполагать, сколь вещими окажутся эти слова?

Брак в ЗАГСе засвидетельствовали Розинг, Попов и Пискунов. Розинг сыграл в научной судьбе Б.П. Грабовского выдающуюся роль. Даже темы будущих исследований и разработок выбирались Грабовским подражательно и так, как сохранила их память от встреч и бесед с учителем. Столь же большое участие Розинг принял и в его личной судьбе. Женитьба была счастливой, их совместная жизнь продолжалась сорок лет. До самой кончины в возрасте 89 лет, несмотря на преклонный возраст, Лидия Алексеевна, проживавшая во Фрунзе (Бишкек), где семья Грабовских безвыездно находилась с 1933 года, много работала, берегла и распространяла память о своем замечательном муже и человеке. Ею опубликованы несколько повестей, в том числе об отце Бориса Павловича.

Вернемся к воспоминаниям Б.П. Грабовского.

«...Обед был вкусный, обильный.

- Так вот, друзья, хочу сказать вам несколько слов, – продолжал Розинг, – прежде чем показать гранки своей книги, на которую возлагаю столь большие надежды. Как вам известно, вся философия делится на два лагеря – материалистов и идеалистов. Каждая школа – я не говорю о различных внутренних направлениях – имеет свою теорию.

- Философия – это лженаука, – сказал я. – Настоящий ученый признает только законы природы, физику и интегралы.

- Вот и видно, что ты судишь о философии как урядник войска Донского у Чехова, – с досадой произнес Пискунов. – Вообще, странностей у тебя хоть отбавляй...

Допили чай и перешли в кабинет. Там было не так светло, как в столовой. Может быть, причиной этому были тяжелые портьеры. На полу лежал толстый ковер. Розинг пригласил нас к большому письменному столу-бюро и указал на кресла, но мне понравился круглый крутящийся табурет, какой обычно бывает у роялей.

- Вернемся к моей книге, – начал Розинг. – У советской власти тоже есть теоретический фундамент – это диалектический и исторический материализм. Без фундамента теории не может существовать никакая власть. Если опыт обнаружит, что теоретический фундамент партии или власти ложен, то эту власть ничто не спасет[8 - Насколько правым оказался ученый!]. Недаром Энгельс сказал, что опыт – пробный камень диалектики. Так вот, в числе китов диалектического материализма есть один наиболее важный: палка о двух концах, или в вольном переводе – «всякая вещь имеет свою противоположность». До некоторой степени это оправдывается: мужчины – женщины, плюс и минус. А тяготение! Раз есть тяготение, то неизбежно должно быть и антитяготение, то есть отталкивание. Я сел за подсчеты, они оказались довольно любопытными...

Я с интересом смотрел на Бориса Львовича: до сих пор подобные вопросы никогда не приходили мне в голову...»

Мог ли предполагать Борис Павлович Грабовский, что эти встречи с Розингом не повторятся? Вряд ли. Тем более он не мог знать, что тема, которую они обсуждают, станет для Розинга роковой, а ведь он говорил о ней не только с Грабовским и Пискуновым. При желании в те годы любую мысль можно было перевернуть с ног на голову, что, в конце концов, и погубило Б.Л. Розинга: недоброжелатели всегда умели недобросовестно использовать во зло слова, сказанные для добра. Через 6 лет Б.Л. Розинга сожжет ГУЛАГ...




ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН


Уехал в Саратов В.А. Попов. Грабовский пригласил Б.Л. Розинга к себе на квартиру, которую временно снимал в Ленинграде. Он так описывает свою последнюю с ним встречу.

«Был ясный зимний день, небо по-весеннему синее, маленькие облачка, точно кусочки гигроскопической ваты, плыли по нему. Это был один из таких дней, которые как будто зовут куда-то вдаль, для дикой жизни, полной всяких приключений.

Добродушная старушка, хозяйка квартиры, и ее четыре дочери, по просьбе Н.Г. Пискунова и моей, приготовили прекрасный ужин. Мы ждали Розинга и жалели только о том, что нет с нами Виктора Александровича Попова, который поставив опыт на телефоте, уехал в Саратов на работу...

В это время пришли Розинг с Лидией.

А вот и сваха пришла! – весело воскликнул Розинг, пожимая всем руки. – Это вы мне, Грабовский, должны быть благодарны за то, что женились на хорошенькой метисочке, – подмигнул он мне.

- Ах, Борис Львович, какая же я метисочка! – недовольно отозвалась Лидия. – Я– русская, коренная ленинградка.

- А мама-то кто была? Шведка! То-то! Ну, хорошо, хорошо, не сердитесь, я Борису польстить хотел – знаю, как он любит все заграничное, – шутил Борис Львович.

- Положим, не все заграничное люблю... – начал было я, но Николай Георгиевич Пискунов перебил:

- Позвольте помочь вам снять вашу знаменитую шубу.

- Воистину знаменитую, – подхватил Розинг. – Вы знаете, – обратился он ко всем нам, – на первом моем докладе о телефоте я так увлекся, что, выходя в вестибюле вместе с Поповым, надел его пальто, а он – мою шубу. Кстати, он провожал меня, и только когда мы подошли к дому, то заметили это!... – Он засмеялся и закашлялся. – Однако, крепкие у вас сигареты, Николай Георгиевич.

- Н-да! – важно пробасил Пискунов, пуская новый клуб дыма. – Гаванна!

- Черт курил, дымом жинку уморил, – проворчал я и, вскочив на стул, открыл форточку.

- Ну как, можно садиться? – Мне не терпелось попробовать изготовленные по моему рецепту пельмени.

- Пожалуйста, – сказала Лидия. – Чтобы не выбегать из-за стола, я уже сразу все поставила.

- Правильно! – сказал Розинг. – А ну-ка, попробую отгадать вкусы хозяев. Это, – он указал на сладости и фрукты, – наверное, Лидины.

- Так! – кивнул я.

- Это, – он указал на батарею бутылок, – Николая Георгиевича.

- Правильно! – довольно пробасил тот

- О пельменях говорить нечего, уже знаю вкус Грабовского. А что в закрытом блюде – отгадать не могу.

- А это тоже мое предложение – азиатский плов! – торжествующе воскликнул я. Попробуйте – пальчики оближете. Кстати, у нас в Ташкенте его едят руками.

- Надеюсь, вы не заставите нас придерживаться ваших азиатских обычаев? – шутливо испугался Розинг.

Николай Георгиевич разлил по рюмкам вино.

- За что произнесем тост? – спросил он.

- За самую лучшую в мире женщину – европейку, которую этот человек похитил себе в жены и увозит в Азию! – поднял рюмку Розинг. – Да, да, Грабовский, не улыбайтесь: разве каждый муж не считает свою жену лучшей в мире?

- Чокайся, ходячая формула, своей кружкой с какао, раз не можешь выпить рюмки вина, – подставил мне кружку Пискунов.

- Ну и душистые же у вас пельмени, Грабовский! – сказал Розинг, делая глоток вина.

- Настоящие азиатские! По моему рецепту, – похвалился я. – А вот что вы о плове скажете...

- Я бы не решилась хвалиться, – перебила Лидия. – Я рискнула попробовать и то после – его настойчивых уговоров – думала, весь рот сожгла, столько перца. И представьте, тут же изюм! Жирная баранина, постное масло, морковь, лук, перец – и изюм!

- А вы знаете, что подобные казалось бы несовместимые комбинации дают иногда положительный эффект, – оживился Розинг.

- И не только в кулинарии. К сожалению, у меня сегодня немного времени и, если вы не возражаете, – он кивнул Лидии, – мы поговорим о телефоте. Перед своим отъездом Попов демонстрировал мне опыт с телефотом – прием изображения на звук. Очень интересно. Также, как и опыты с трубками, где имеются две нити накала, а посередине положительная сетка. А подумали ли вы о такой возможности, что фотослой является полупроводником?

- Разве есть такие слои? – спросил я.

- Да, есть, я много работал над ними. Произведем примерный небольшой расчет: мы имеем в телефоте квадратный экран восемьдесят на восемьдесят миллиметров или 6400 квадратных миллиметров. Пусть каждый элемент изображения есть квадрат в 1 миллиметр. Тогда все изображение состоит из 6400 элементов разложения. Пусть вся картина передается в одну секунду. В приемнике поставим инертный фосфоресцирующий слой. Тогда один элемент изображения передается в 1/6400 секунды. Но если мы поставим там полупроводниковый фотослой, проводимость которого увеличивается от времени действия света на него, то теоретически сила фототока увеличится в 6400 раз. Конечно, практически можно ожидать усиления примерно раз в десять[9 - Б.Л. Розинг, по сути дела, предсказал процесс накопления заряда в передающей электроннолучевой трубке, принесший В.К. Зворыкину спустя несколько лет успех его телевизионной системе].

- И то хорошо! – воскликнул я.

- Еще бы! – подтвердил Пискунов. Вашу рюмку, профессор.

- Вы обещали досказать о вашей книге, – напомнил я.

- Видите ли, – замялся Розинг, – я считаю, что всякому явлению в природе должно быть противоявление. Следовательно, безусловно, существует минус-материя, и, видимо, не так уж трудно ее получить. Но надо сказать, что я не совсем уверен в своих выводах. Так, например, расчеты говорят, что помимо электронов и плюс-электронов, сами атомы состоят из разных частичек, причем число их весьма порядочно. Возможно, я ошибаюсь. Ведь этих частиц еще никто не наблюдал.

- Конечно, ошибаетесь, – подтвердил Пискунов, намазывая горчицу на пельмень и опрокидывая в рот рюмку водки. – Вы кушайте больше, ей – Богу лучше будет».




ТАШКЕНТ – РОДИНА ИЗОБРЕТЕНИЯ


В Саратове, где временно поселились Грабовские в 1926–1927 годах, Борис Павлович провел большую агитационно-разъяснительную работу, как говорили в те времена, в пользу электронного телевидения. Он неоднократно выступал с лекциями перед различными аудиториями. Только в Саратове их было более сорока. Тема лекции «Видение по радио» была записана и сохранилась доныне.[10 - Архив автора] Интересно ее начало: «Уважаемая публика! Я очень рад, что мои лекции по дальновидению посещает столь большое количество народа. Этот успех объясняется, конечно, не моими блестящими способностями как лектора, а исключительно темой, которая волнует большинство из нас. Мечта видеть на большие расстояния, несмотря на леса, горы и другие естественные препятствия – есть мечта всего человечества».

В лекции подробно рассказывалось о конструкции «телефота», его истории и принципе работы, о синхронизме движения электронного луча в передающей и приемной трубках. Демонстрировались сами трубки. Намечались дальнейшие пути совершенствования телевидения. Судите сами, насколько прозорливо докладчик видел будущее радиоэлектроники: стереоскопическое и цветное телевидение, цветомузыка, аппараты для слепых, военное и горное дело, морские глубины, астрономия.

В заключение лекции шли многочисленные ответы на вопросы. Некоторые из них были застенографированы.

И вот снова Ташкент, дом на улице Навои, 199, знакомство с лаборантом И.Ф. Белянским, командировка последнего в Ленинград к Розингу и на завод «Светлана» с новыми чертежами и проектами трубок. Как всегда, Б.Л. Розинг внимателен и не жалеет сил для помощи ташкентским коллегам. Было это в начале 1928 года. Поддержка ученого сыграла свою роль: завод «Светлана» изготовил четыре передающих и три приемных трубки, более двух десятков радиоламп. По сведениям, полученным мною из музея завода, известна фамилия стеклодува: Муханов. Время изготовления трубок – июль месяц. По настоянию Б.Л. Розинга две из трубок были сданы на хранение в музей связи в Ленинграде.

Наступили дни решающих испытаний. Окраина Ташкента, маленький неказистый домик с балконом. Нижний полуподвальный этаж занят движком, динамо, аккумуляторами, распределительным щитом. Движок немилосердно дымит, но исправно дает энергию. В городе ее не было, а испытания шли на электрическом токе, добываемом своими силами. В одной из комнат верхнего этажа стоит большой черный ящик с трубкой и вогнутым зеркалом, карбидный фонарь с отверстием, закрытым матовым стеклом. Фонарь тоже дымит, пахнет ацетиленом. В соседней комнате на расстоянии 6–7 метров находился приемник.

Л.А. Грабовская, очевидец испытаний, вспоминала: «И вот настал день, когда поставили первые опыты в нашем домике. Было много народа, некоторых я знала, других нет. К сожалению, я бывала далеко не на всех опытах, занятая то работой, то женотделом, которому отдавала все свободное время, «раскрепощая» узбечек. Немало женщин сбросили с лиц сетки из конского волоса, немало мужей слали мне вслед угрозы и брань. К моему счастью этим только и ограничивались – ведь было не начало, а конец двадцатых годов. Присутствовавшие на опыте инженер Визгалин, сейсмолог Попов и корреспондент Эль-Регистан находились в небольшой комнате, где был передатчик, в другой комнате стоял приемник. Больной, очень худой инженер Ташгэстрама Визгалин бегал то в большую, то в маленькую комнаты. Полный, с окладистой бородой Гавриил Васильевич Попов, очень похожий на Льва Толстого, носивший такие же рубашки с поясками из шнурка, наоборот, был совершенно спокоен. Эль-Регистан, одетый как иностранец, в желтых крагах, был сдержан и корректен, чего нельзя было сказать о профессоре Златоврацком, высоком, желчном человеке.

С передатчиком что-то не ладилось. Я подошла к аппарату, у которого возился Визгалин, и сказала, что успела сегодня напечатать много страниц «Энциклопедии телефотии», которую он писал вместе с Грабовским. Нечаянно, жестикулируя, я провела рукой перед передатчиком и услышала, как в большой комнате закричали: «Видим, видим чью-то руку!» Меня попросили еще и еще раз провести перед прибором рукой, расширять и сжимать пальцы (илл. 237). Мне тоже захотелось посмотреть, как это выглядит в приемнике, и я вышла в большую комнату. Перед приемником столпились все, смотрели, как проводили рукой и другие, подносили разные предметы».






По воспоминаниям участников эксперимента Б.П. Грабовский попросил кастрюлю молока, выпил ее залпом и облегченно выдохнул: «Главное – достигнуто! Наша взяла! Теперь – совершенствование конструкции».

Затем последовало решающее испытание аппаратуры в присутствии государственной комиссии. Протокол комиссии скреплен подписями 26 июля 1928 года.

Сам Грабовский с гордостью отмечал, что ему удалось в телевидении по сравнению с Розингом:

1) о передаче изображения по радио Розинг даже не мечтал;

2) Розинг никогда не получал и не писал об этом, в отличие от многих его биографах, движущегося изображения на экране электронно-лучевой трубки;

3) Розингу не удалось использовать электронный луч на передаче, а первый в мире работающий фотослой передающей трубки заявил о себе в трубке Грабовского.

Б.П. Грабовским все перечисленные задачи были решены и в этом – его историческая заслуга.




БЫЛА ЛИ ПОХИЩЕНА ИДЕЯ?


Если какое-либо сочинение начинается со слов «Бернард Шоу как-то сказал...», можно быть абсолютно уверенным, что такой рассказ, или начало его, будут обязательно прочитаны: всем хочется знать, что нового сказал Бернард Шоу. Однажды я прочитал одно из его противоречивых изречений: «Если вы читаете биографию, помните, что правда никогда не годится для опубликования». Несмотря на категоричность такого заявления, неприятно режущего слух, что-то в нем есть такое, с чем трудно не согласиться. Во всяком случае, при просмотре материалов о Б.П. Грабовском многое приходилось с сожалением возвращать в папку либо из-за нежелания обидеть здравствующих его оппонентов, либо из-за возможной ошибки в оценке вклада его былых помощников и соучастников эксперимента, либо просто из преждевременности публикаций. Словом, Б. Шоу, как всегда, мудр, спорить с ним трудно, но и согласиться нельзя, иначе ни одной биографии нельзя верить, их перестанут писать. Наверное, истина лежит где-то посередине. В подобных описаниях надо просто соблюдать бережное отношение как к читателю, так и к человеку, о котором написано. Оценивая интересного человека, важно не рисовать его таким, каким он тебе видится, а больше внимания уделять реальному характеру с учетом обстоятельств того времени, когда он жил. Воспоминания полезны другим не потому, что автор встречался с известным человеком, а потому лишь, что к известным фактам будут добавляться новые, одному автору известные штрихи биографии и характера.

Впрочем, писать обо всем этом много легче, чем следовать...

Вспоминая обстановку в стране в конце двадцатых – начале тридцатых годов, когда по предприятиям прошла волна борьбы с «вредительством», Б.П. Грабовский связывал неудачи тех лет с попытками передачи технической документации «телефота» и «Энциклопедии телефотии» за границу. Он писал, что пять папок рукописи с описаниями опытов в Ташкенте, множеством расчетов, фотографий и чертежей, переплетенных в синие обложки с тисненными золотыми заголовками были переданы в Москву в ЦБРИЗ (Центральное бюро рационализации и изобретательства) и бесследно исчезли при расформировании бюро. Есть основание полагать, что инженер, эмигрировавший в США в 1930 году, в руках которого находились папки, мог взять их с собой, воспользоваться ими и передать информацию заинтересованным зарубежным фирмам. Речь идет о В.Э. Делакроа – специалисте в области передачи по радио неподвижных изображений с помощью так называемого «бильд-телеграфа». В конце 20-х годов он участвовал в монтаже и наладке аппаратуры в Москве, Ленинграде и Свердловске, с помощью которой в указанные города шла передача изображений полос центральных газет. Можно полагать, что опыт подобной работы позволил В.Э. Делакроа, наряду с Б.Л. Розингом, в достаточной мере оценить достижение Б.П. Грабовского и ознакомить с ним инженеров американских компаний Westinghouse Electric и Radio Corporation of America (RСА).

Если это так, то влияние телевизионных разработок Грабовского имело распространение не только у нас в стране, но и за рубежом. Впрочем, основные запатентованные данные были опубликованы в нашей печати еще в 1925–1928 годах. Кроме того, немаловажно принять во внимание и следующую существенную деталь: чтобы вредить, надо ясно осознать и оценить значение и глубину изобретения, видеть его будущее, а этого в то время не в состоянии были сделать не только рядовые эксперты ЦБРИЗ, но даже такой авторитет в области телевидения, как профессор Чернышев. Продажа папок с документами лишила нас возможности узнать составы фоточувствительных материалов передающей трубки, замечания и предложения Б.Л. Розинга по ее конструкции. Неизвестны и другие технические подробности, важные для истории телевидения.

Думается, однако, что главные причины краха проекта Грабовского были иные. Они связаны с глубоко интересной темой о психологии научного творчества, о борьбе научных направлений и умов, о восприятии современниками новых идей и разработок, намного опережающих время, в котором они родились.

Здесь уместно привести несколько интересных параллелей. Известна, например, многолетняя история борьбы за приоритет по изобретению первых приемо-передающих устройств между А.С. Поповым и Г. Маркони. Причина этих споров лежала в органической неприязни А.С. Попова к выступлениям в печати.

Как писали в одной из книг[11 - Григорян А.Т., Вяльцев А.Н. Генрих Герц. – М.: Наука, 1968], Попов на год раньше провел испытания своего прибора, но он не сделал о нем своевременной научной публикации, и потому, если не предположить какой-нибудь детективной истории, Маркони должен был пройти тот же путь самостоятельно. Такова цена запоздалого освещения в печати своих достижений!

По свидетельствам сотрудников, А.С. Попов, перегруженный напряженной работой, занимаясь сразу несколькими темами, не успевал оформлять научные результаты в виде статей или монографий. Он ограничивался устными сообщениями и не любил писать. Каждый раз после окончания очередного доклада или обсуждения интересных результатов в лаборатории на предложения о необходимости подготовить статьи Попов неизменно отвечал: «Как же, думаю, но руки не доходят».

Он мог месяцами с увлечением работать в лаборатории, но никогда не спешил с публикациями. Нам, современникам, результаты его исследований в основном известны из докладов, экспромтом подготовленных А.С. Поповым и с охотой читаемых им перед петербургской или кронштадтской аудиториями. К сожалению, ограниченный круг слушателей не способствовал широкому и быстрому распространению идей А.С. Попова. В лучшем случае, и также неохотно, Попов оформлял патентную документацию.

Все или почти все повторилось и у Б.П. Грабовского. Им обоим была свойственна одинаковая черта характера: они не любили писать и многое из сделанного считали недостойным опубликования. Весьма любопытна свойственная им обоим черта характера: постоянная работа по усовершенствованию достигнутого или над новыми вопросами. Нетерпение в получении результатов не позволяло им задерживаться на пройденных этапах. Оформление же статьи требует обязательной остановки, осмысления новых фактов, охлаждения мысли, спокойной академической, а не лабораторной обстановки.

Немногие публикации Б.П. Грабовского – только в патентных описаниях, с которыми, как известно, знакомится очень узкий круг специалистов. Здесь в определенной мере роковую роль сыграл Б.Л. Розинг. Как учитель, он должен был понимать важность публикаций и своевременного оглашения результатов исследований. Однако в первую очередь его волновали вопросы патентного престижа, а уже во вторую – публикации. Тут он был строг и предусмотрителен. Но публикации патентных материалов возможны только после признания изобретения. Отсюда – неизбежная задержка информации, работающая во вред первооткрывателям. Словом, ошибки учителей обходятся человечеству много дороже, чем учеников.

Опытный ученый, Б.Л. Розинг не мог не знать, что публикация, раскрывающая суть идеи и лишающая ее новизны, а автора – надежды на вознаграждение трудов, навсегда закрепляет приоритет изобретения или исследования. Что важнее? Публикация, жизнь которой будет больше жизненного пути автора, или патент, ограниченный сроком существования в 15–50 лет? А.С. Попов, Б.Л. Розинг, Б.Г1. Грабовский выбрали второе – патенты. Небезосновательная боязнь потери авторства, кражи идеи стала причиной принижения роли публикации.

Нет сомнения, если бы Грабовский выступил в 1925 году с основательной и подробной статьей о телефоте в одном из авторских журналов или, что еще лучше, опубликовал бы книгу, и работа произвела бы сенсацию среди специалистов во всем мире. Сейчас приходится лишь гадать, почему Розинг своевременно не подсказал ему такую возможность.

Вместо статей самого изобретателя достижения Грабовского публиковались в газетах и журналах по описаниям корреспондентов, не знакомых с существом дела и, как это часто случается и в наше время, претендующих на сенсационность сообщений, не пользующихся доверием специалистов. Единственным ученым, который много писал о Грабовском и его «телефоте» и немало сделавшем для его популяризации, был сам Б.Л. Розинг. Однако и он, не дождавшись окончательных итогов опытных испытаний «телефота» в Ташкенте, писал в 1928 году: «...по способу Свинтона, который... послужил началом ряда аппаратов катодной телескопии как за границей, так и у нас; составлены проекты Шульца, Зворыкина, Блека, братьев Сегенов. В России по этому пути пошли группа изобретателей во главе с Грабовским и отчасти проф. А. Чернышев... Ни один из них, однако, не был осуществлен на опыте даже в примитивном виде».

И в другом месте: «С принципиальной стороны передатчик указанных лиц отличается от передатчика Кемпбелла-Свинтона только тем, что мозаичный светочувствительный слой здесь заменен сплошным металлическим. Однако относительно возможности действия такого передатчика среди специалистов возник в свое время серьезный спор, который и до сих пор остался нерешенным».

Противники электронного телевидения, каких в двадцатые годы было немало, не обращали внимания на безоговорочную поддержку Розингом работ Грабовского, цепко держались за приведенную цитату, считая телевизионную установку Грабовского не более, чем развитием идеи Кемпбелла-Свинтона. Об этом Грабовскому напоминали и много позже в шестидесятые годы, когда в Киргизстане обсуждалось предложение о присвоении Б.П. Грабовскому звания «Заслуженный изобретатель республики». Не приходится далеко ходить за примерами самых последних лет. Так, в одной из книг[12 - Крыжановский В.Д., Костыков Ю.В. Телевидение цветное и черно-белое. М.: Связь, 1980.], изданных совсем недавно, читаем: «В том же году (1911) английский инженер Кемпбелл-Свинтон предложил конструкцию первой передающей электроннолучевой трубки. Предложенная им трубка должна была работать по принципу мгновенного действия без накопления зарядов и поэтому... обладала низкой светочувствительностью, как и механические системы. Вслед за этим целый ряд изобретателей предлагали свои варианты передающих электронно-лучевых трубок мгновенного действия: Б.П. Грабовский, В.П. Попов, Н.Г. Пискунов, А.А. Чернышев, Ю.С. Волков и другие. До практического применения довел свои предложения американец Ф. Фарнсворт, разработавший трубку под названием «диссектор».

Как видно, о достижении нашего соотечественника, который, по словам автора, не добился «практического применения», не сказано ни слова. И это говорится в книге, рассчитанной на массового читателя!

Значение изобретения Грабовского не однажды сводилось на нет ссылкой на то, что он изготовил трубку мгновенного действия, без накопления зарядов и поэтому, якобы, не внес в технику телевидения ничего нового. Другими словами, применялся обычный метод критиков, не располагающих достаточными аргументами и закрывающих глаза на главное достижение – получение изображения. Они упрекают своих подопечных не за то, что они сделали, а за то, чего в их работе не было. Прием запрещенный, но, несмотря на это, часто используемый.

Как сам Б.П. Грабовский реагировал на обвинения в заимствовании идеи? Много позже, уже в 1965 году, в замечаниях по книге В. Узилевского[13 - Узилевский В. Легенда о хрустальном яйце.– Л.: Лениздат, 1965] он убедительно писал[14 - Архив автора] о том, что единственно правильная у Свинтона мысль о возможности использования электронного пучка была известна Б.Л. Розингу до него. Только он, как и Свинтон, не указал каких-либо путей к практическому применению идеи. Отсюда – отсутствие патента у Свинтона. Идеи не патентуются, патентуются конструкции подобно тому, как А.С. Попов считается изобретателем радио, а не Герц или Максвелл, впервые заговорившие об электромагнитных излучениях. И хотя Розинг справедливо и неоднократно в своих трудах отмечает заслуги Свинтона и его проекта, проекта-мечты, прекрасной и благородной, он никогда не называл публикацию Свинтона изобретением. «Всякое изобретение, пишет Грабовский, есть проект, но далеко не всякий проект – изобретение. Проект становится изобретением только тогда, когда он воплощается в жизнь хотя бы в виде плохо работающей модели». И далее: «Работы Свинтона были известны Розингу, ибо не зная истории нельзя работать. Почему же Розинг не сделал ни малейшей попытки проверить систему Свинтона... и на этом фундаменте построить свой полностью электронный телевизор? Ответ может быть только один: проект был негоден».

Грабовский приводит веские доводы в пользу того, что в отдельных частностях конструкция его трубки предусматривала, хотя и без понимания Грабовским физики процесса, и накопление зарядов и перенос изображения. Если бы этого не было, изображение в низкочувствительной трубке Грабовский никогда бы не получил. Только терминов тогда таких в ходу не было, поэтому и остались технические особенности конструкции вне внимания специалистов.

Были и другие, международные, если можно так выразиться, причины отрицательного отношения к электронному телевидению.

До конца двадцатых годов важность таких работ не была оценена в должной мере не только у нас в стране, но и за рубежом. Реальные возможности механического телевидения, достигнутые за счет изумительно простых и дешевых приемных и передающих устройств, заслонили на многие годы перспективы нового направления. Так, не получили поддержки работы Дикмана в Германии (1906 г.), Кемпбелла-Свинтона в Англии (1908–1911 гг.), ранние исследования Зворыкина в США (1924 г.), венгра Тиханьи (1928 г.), канадца Анрота (1929 г.) и др.

«Телефот» был изобретением, намного опередившим свое время. Прибор по сложности и стоимости намного превосходил механический телевизор, а качество изображения было лишь немногим лучше (сто строк, диаметр экрана 12–20 сантиметров). К сожалению, реализация изобретения совпала по времени с ожесточенной борьбой в технических кругах за право существования одного или другого телевидения.




ПОРАЖЕНИЕ


В науке соперничество, борьба за первенство и право считаться руководителем нового направления – дело обычное и гораздо более частое, чем думают непосвященные. Вспомним, не говоря уже о простых смертных, таких корифеев как Ньютон, который постоянно судился и ссорился с не менее великим Гуком. В радиоэлектронике не забылось острое соперничество, разгоревшееся в начале двадцатых годов между двумя группами сотрудников Нижегородской радиолаборатории. Их возглавляли в равной мере талантливые М.А. Бонч-Бруевич и В.П. Вологдин. Победил первый из них. Радиоламповому методу электромагнитных излучений была дана широкая дорога.

Людей объединяют убеждения, разобщают – мнения: коллектив раскололся. Вологдин был вынужден уехать из города. Такая же острая ситуация сложилась и между сторонниками и противниками электронного телевидения к концу двадцатых годов.[15 - Много позже, уже в космическую эпоху, телевизионная техника вновь вернулась к механическому телевидению, но на несравнимо более высоком уровне: за счет снижения скорости передачи была достигнута четкость изображения в 6–18 тысяч строк вместо обычных 625. Жизнь примирила два взаимоисключающих направления.]

В этой борьбе сгорел Б.Л. Розинг, пламя ее опалило и Б.П. Грабовского: гонения на Розинга сказались и на судьбе телефота...

Радиотелефонной технике не везло многие годы. В свое время погибли высокочастотные установки Теслы; во время наводнения в 1924 году в Ленинграде потерялись телевизионные приборы В.А. Гурова; сгорели при пожаре в Берлине телепередатчик и приемники Арденне. Аппаратура Грабовского также была разбита при железнодорожной перевозке. Одновременно потерялись рукописи «Энциклопедии телефота» – многолетний труд Б.П. Грабовского, его любовь и утешение. Какому ученому не знакомы горечь такой утраты, после которой опускаются руки? Не каждому дано такое пережить, найти силы для восстановления утраченного. Грабовский долго болел и, оторванный от научных центров, полностью лишенный поддержки, после 1930 года прекратил всякие работы по телевидению.

Сравнительно быстрый переход общественного мнения от восхищения перед механическим телевидением до полного разочарования наступил в начале тридцатых годов, когда, наконец, ограниченные возможности механического телевидения были поняты, а запреты на исследования в области электронного телевидения сняты. Работы получили достаточный и надежный размах, обеспечивающий сравнительно быстрый успех.

Неудача Б.П. Грабовского была вызвана и рядом субъективных причин. Ко времени работы над «телефотом» Б.П. Грабовский не имел высшего образования. Это тем более поразительно, что Грабовский – радиолюбитель – телевизионщик, построивший своими силами передающий малый телецентр (массовое увлечение ими наступило много позже, спустя два десятилетия), заставил работать свою установку в те годы, когда массовый радиослушатель только овладевал техникой настройки своего детекторного приемника с помощью стальной пружины и кристалла, а ламповые неуклюжие приемники типа БЧ («батарейный, четырехламповый») только-только входили в моду и казались чудом электронно-вакуумной техники.

Диплом о высшем образовании он получил только в 1945 году, закончив физико-математическое отделение Киргизского педагогического института во Фрунзе. Без высшего образования тогда, как и теперь, доступ в академические круги был очень труден. Научные снобы, которые всегда находятся, во все времена отвергали крамольную мысль о возможности решения какой-либо проблемы, над которой бьется наука, человеком без образования. Достаточно вспомнить «неостепененного» К.Э. Циолковского, заложившего основы фундаментальных наук об освоении космоса, которого также много лет не признавала Российская академия, чтобы понять, в каком трудном положении постоянно оказывался Грабовский. Его и в наше время не стесняются называть «изобретателем-самоучкой».

Так, после 1961 года в печати появилось множество публикаций о Б.П. Грабовском и его «телефоте». Печатались книги, в которых, увы, между строк нет-нет да и слышались определенные нотки, за которыми, при внимательном и настороженном слухе, можно было уловить язвительный смысл отдельных слов и выражений...

Оппоненты Б.П. Грабовского охотно объясняли неудачу изобретателя обреченной попыткой решения глобальной задачи в одиночку, забывая, что в любом, самом многочисленном по составу сотрудников институте или в проектном бюро оригинальные и новаторские идеи поначалу всегда рождаются в голове одного человека. Лишь после кристаллизации идеи коллектив способен развить ее до возможно высокого уровня и только тогда проявляется влияние коллективного разума, хорошо организованного, специального и целенаправленного. Некорректность такого подхода легко подтверждается и тем значительным фактом, что великие изобретатели А.С. Попов или Б.Л. Розинг также работали «в одиночку», если не считать одного–двух лаборантов-помощников. Обвинение «в одиночестве» выгодно тем учреждениям и лицам, которые демонстрируют из года в год свою бесплодность. Разве они в состоянии признать, что «одиночка» вдруг сумел сделать больше, чем целый институт?

Несостоятельна критика работ Б.П. Грабовского и в другом отношении. Ее авторы говорят, что созданная им телевизионная аппаратура не могла быть работоспособной из-за малой чувствительности электронной оптики, а трубка не имела тех более поздних усовершенствований, благодаря которым телевидение приблизилось к современному уровню. Если следовать такой логике, то надо отвергнуть имена таких пионеров авиации или космоса как Можайского, Циолковского, Кондратюка и др., поскольку их первоначальные работы по научному и особенно техническому уровню не идут ни в какое сравнение с существующей в наши дни авиационной и космической техникой.

У Б.П. Грабовского был откровенно запальчивый характер, о котором прямо говорят, что он плохой, скандальный, болезненно-подозрительный, а в общении с сильными мира сего – резкий и желчный. Между тем дома, в семейной обстановке, трудно было бы назвать другого человека, более жизнерадостного, общительного и душевного, сердечного и внимательного, остроумного и занимательного рассказчика веселых историй из жизни изобретателей-неудачников.

Знаток человеческой психологии Зигмунд Фрейд говорил, что гений и послушание – две вещи несовместимые. Думается, что в равной степени такое тонкое наблюдение относится и к просто талантливым людям. Более того, послушание чаще всего свидетельствует о приспособленческих чертах характера человека, о его хитрости, коварстве, но не таланте. За трудный характер рано или поздно люди расплачиваются недругами в жизни, отсутствием понимания у тех, кто по должности и службе обязан быть более терпимым, внимательным и снисходительным.

Драма Б.П. Грабовского – драма творческой личности, наделенной талантом и неуживчивостью, сочетания, которое большинство людей воспринимает чаще всего с раздражением. Отсюда – непонимание такого человека окружающими его людьми и, как следствие, – работа в одиночку, без поддержки. К сожалению, современники часто путают или, что еще хуже, отождествляют черты характера человека с его недостатками. При всей сложности характера Б.П. Грабовского (природа часто отказывает талантливым людям в хорошем характере) он обладал завидной работоспособностью, был предан науке и смог бы, не случись особых обстоятельств, много сделать для телевидения в будущем.

История техники показывает, что инженеры и ученые с плохими чертами характера мало чего добивались в жизни. Свое признание, как правило, они получали после кончины, когда человеческие слабости, охотно или нет, прощались современниками.

Научные работники любого поколения могут насчитать десятки примеров из своей жизни, когда люди оказывались не готовыми к восприятию идей, выдвинутых потребностями общества. На нашей памяти кибернетика, генная инженерия, моральные проблемы пересадки сердца и многое другое. Даже в такой науке, как астрономия, где, кажется, с наблюдаемыми фактами не поспоришь, борьба идей, неприятие новых направлений – вещь обычная. Так, астроном С.К. Всехсвятский еще в тридцатые годы выдвинул гипотезу о рождении отдельных комет со спутников планет-гигантов. Гипотеза предполагала вулканическую деятельность на их поверхности. В это невозможно поверить, но вот недавно человечество получило фотографическое подтверждение извержения вулканов на Ио, спутнике Юпитера. Другая давняя гипотеза ученого о кольцах Юпитера, казавшаяся совершенно неприемлемой еще совсем недавно многими из упорных оппонентов Всехсвятского, также подтверждена автоматическими межпланетными станциями. Таких примеров можно приводить без числа. Выстраданная закономерность: подтверждение спорных гипотез приходит только тогда, когда ученому удается сочетать глубину мысли и научное мужество на протяжении всех лет нелегкой борьбы за справедливость высказываемых идей.

Исследование причин неудач научного работника; потеря контакта с людьми, от которых зависит итог его работы; гибель важнейших проектов, оцененных в более поздние времена – интереснейшая и пока не избалованная вниманием тема. Талантливые люди часто гибнут до своего официального признания. Происходит это потому, что современники почти всегда не в состоянии объективно оценить талантливость товарища, коллеги, соседа: слишком много субъективных факторов обволакивают нашу жизнь.

Нужны научно разработанные количественные критерии талантливости ученого, артиста, поэта, писателя, руководителя-администратора. Признание таланта при его жизни – мощнейший стимул развития науки и искусства. Таланту хотя бы изредка требуются аплодисменты.

Поиск путей решения новых, только в настоящее время выяснившихся проблем, указанных, теперь мы знаем, великим ученым – наиболее безошибочный критерий оценки результатов труда ученого, в том числе ушедшего от нас. Жаль, что этот критерий при жизни его работает от случая к случаю.

Так была ли заимствована идея? В свое время Б.П. Грабовский бросил упрек в заимствовании исторических фактов М. Уилсону – американскому писателю и специалисту по телевидению за книгу «Брат мой – враг мой» (1952 г.). В книге, в художественной форме излагавшей историю создания телевидения в США в конце 20-х годов, описываются первые удачные опыты двух молодых энтузиастов. У них так же, как и в опытах Грабовского, на телевизионном экране впервые появилась движущаяся женская рука их помощницы. Почти полное совпадение фактов, случившихся в Ташкенте и в США, дало Грабовскому основание подозревать, что М. Уилсон, как радиоспециалист, был осведомлен о ташкентской удаче русских, возможно, не без участия того же В. Делакроа...

Впрочем, на поставленный вопрос о заимствовании хочется, как ни странно, ответить словами самого М. Уилсона: «История снова и снова показывает, что идея нового изобретения почти одновременно появляется у людей, которые могут жить далеко друг от друга, могут никогда не слышать о существовании друг друга, у людей, которые ни в малейшей степени не похожи друг на друга ни в отношении интеллекта, ни в отношении характера. Их объединяет только то, что они живут в одну и ту же эпоху. Одновременное появление новой идеи у нескольких изобретателей означает только, что зов эпохи становится слышен, а то, что слышит один человек, может услышать и другой».

Воспользуемся для убедительности еще одним авторитетным высказыванием: «Что носится в воздухе и чего требует время, то может возникнуть одновременно в ста головах без всякого заимствования» (И.В. Гете).




СУД ВРЕМЕНИ, ПОЗДНИЕ ПРИЗНАНИЕ И ПОЧЕСТИ


Увы, признания и почести пришли слишком поздно, спустя более чем 30 лет после удачных опытов.

Во время Великой Отечественной войны Б.П. Грабовский много работал, как и все. Он подготовил три тысячи человек осоавиахимовцев, за что получил медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». После войны он был внештатным корреспондентом в газете «Комсомолец Киргизии» и опубликовал два небольших произведения «Гибель Иссык-Куля» и «Полет лейтенанта». Остались неопубликованными рассказы «По следам доктора Каза» и роман «Шестое чувство».

Много сил, времени и нервного напряжения пришлось потратить в Киргизии на возню вокруг присуждения почетного звания «Заслуженный изобретатель республики». Какие только аргументы не приводились против присуждения! Требовали справку об экономическом эффекте телефота и его «внедрении». Грабовский справедливо писал по этому поводу: «...что касается экономии, то не все изобретения или открытия дают материальную экономию. Военные, например, дают только убытки...».

Звание Б.П. Грабовский получил, но в Узбекистане 21 октября 1965 года за два месяца до своей кончины. Милый его сердцу Ташкент не забыл своего инженера-физика.

Были ходатайства о присуждении Б.П. Грабовскому ученой степени доктора технических наук, позднее – кандидата, но Высшая аттестационная комиссия дала лишь согласие на освобождение его от кандидатских экзаменов... С опозданием пришла международная известность.

Еще при жизни Б.П. Грабовского французский научно-технический журнал «Телевисион» в октябре 1965 года писал: «Фактически 100-процентная электронная телевизионная система, использующая трубки с катодным лучом как для передачи, так и для приема, была предложена еще в 1925 году тремя русскими изобретателями: Б.П. Грабовским, Н.Г. Пискуновым и В.И. Поповым (однофамилец Александра Попова) под названием «Телефот». Они описали в своем патенте за № 5592, заявленном 9 ноября 1925 года, очень совершенную систему, где анализ изображения по строкам осуществлялся при помощи синусоидальных электрических полей, а вертикальное отклонение имело частоту ниже частоты строк. Синхронизация обеспечивалась импульсами, включенными в сигнал... К несчастью, это замечательное изобретение не было оценено по достоинству в годы, когда пользовалась успехом механическая система телевидения. По этой причине десятилетием позже его пришлось снова изобретать... Так проходит слава мира!».

В 1965 году другой парижский ежемесячник «Актуальная электроника» писал: «С опозданием мы узнали о кончине в городе Фрунзе в январе этого года Бориса Павловича Грабовского – пионера электронного телевидения. Эксперименты передачи изображения при помощи устройства, имеющего катодные трубки как для передачи, так и для приема и начавшиеся еще с 1925 года в городе Ташкенте, были с успехом осуществлены совместно с И.Ф. Белянским. В опубликованных патентах излагалась сущность изобретения под названием «Радиотелефот». В то время была описана публичная демонстрация перед восторженной публикой. Несомненно, у нас будет еще случай опубликовать подробно это оригинальное устройство, созданное и осуществленное этими пионерами, которые привели свое начинание к успешному концу, несмотря на встречавшиеся бесчисленные трудности в ту, уже прошедшую эпоху».

В последний раз хлопоты по телевизионным делам захлестнули Б.П. Грабовского в 1931 году. Его работами заинтересовались сотрудники военной академии. Грабовский выехал в Ленинград, но оказалось, что речь могла идти только о конструкциях механического типа. От договора пришлось отказаться. С тех пор почти на четверть века Б.П. Грабовский полностью отошел от исследований по телевидению.

В 1956–1961 годах в нашей периодической печати стало появляться все больше и больше статей о событиях двадцать пятого – двадцать восьмого годов. Академия наук Франции заговорила о приоритете Советского Союза в электронном телевидении, там стали интересоваться документами с подробностями испытаний «телефота». Борис Павлович также решил вспомнить свою молодость и в декабре 1960 года направил в Комитет по делам изобретений так называемый «интегральный телефот». По мысли автора, телевизионное устройство должно было передавать изображение целиком без разложения на отдельные элементы. Сама по себе спорная идея интегральной передачи не могла быть принята в условиях массового распространения телевизионной техники, основанной на поэлементном разложении изображения. Это был последний телевизионный проект Грабовского.

...Есть книги, таких немного, после прочтения которых в душе остается неизгладимое впечатление от мощи ума автора. Кажется, никто и никогда лучше не сможет написать так, как ты только что прочел. Это впечатление усиливается еще больше, если многое из того, что прочитано, перекликается с твоими чувствами и мыслями. Но выразить их так, как это сделано в книге, к сожалению, не удается. В моей памяти ярким воспоминанием осталось знакомство со вступлением к книге о Леонардо да Винчи[16 - Леонардо да Винчи. Избранные произведения. Т.2. – М., Л.: Академия. – 1935.] А. Эфроса «Леонардо – художник». Трудно удержаться, чтобы не процитировать его и не показать всю глубину и тонкость анализа Леонардо как человека. Этот анализ, как представляется, имеет прямое отношение к творчеству Б.П. Грабовского, который, как и Леонардо, принадлежал к классу малопризнанных гениев-неудачников, не только украшающих мир, но и делающих его богаче и просвещеннее.

«Не будучи не только рабом разделения человеческого труда, но и активно восставая против этого разделения, он метался от темы к теме, нигде подолгу не останавливался. Он не имел постоянной профессии, а если где-то и работал, то только как человек, основная работа которого зависела от материального положения и вспомогательного труда. Он не оставил не только систематических трудов, но и небольших публикаций. И тем не менее он вполне довольствовался своими фрагментами исследований. Ни одну из своих работ он не довел до конца.

У него не было достаточного настоящего и обеспеченного будущего. Это было тяжко само по себе. Но это было еще непереносимее при его взгляде на высоту труда и звание живописца. Он чувствовал себя князем, а жил как наймит. Он притязал на верховный круг человеческого общества, а был на положении искусного ремесленника. Его силы были гигантскими, а выход для них – малым. Люди говорили об его безмерном гении, а обращались с ним как с рядовым талантом... Он мог как будто все, а не осуществил в сущности ничего. Его итогом был ворох бумаг и несколько картин».

..Меня всегда поражала смелость писателей-документалистов, свободно берущихся за тему о каком-либо выдающемся человеке, жившем задолго до нас. Как, казалось, можно писать о нем, никогда его не видев, не слышав, не встречаясь?

Но вот собралась не одна папка документов, и облик человека с немалой долей достоверности начинает выходить из-под пера... Что из этого получилось – судить читателю.

Возможно, я бы и не взялся за столь грандиозный замысел, уверенность в завершении которого всегда ничтожна, если бы не два совершенно необычных обстоятельства: предстоящий 2001 год для памяти Б.П. Грабовского – юбилейный, исполнится 100 лет со дня его рождения и треть века – со дня кончины. И второе, не менее существенное: с середины семидесятых годов, благодаря доверию и любезности Л.А. Грабовской, я стал хранителем архива Бориса Павловича. А это накладывает на человека трудные обязательства перед историей техники нашего края.

Десятки писем Лидии Алексеевны хранятся в моем архиве. Ровесник века, она многое видела на протяжении своих долгих прожитых лет. Дочь богатого петербургского архитектора, она, как и многие молодые люди первых революционных лет, забыв о своем происхождении, окунулась в гущу событий, которыми жила тогда Россия.

И вот – наше время, когда многое либо рушится, либо видится иначе и по-новому. Каково переосмыслить это старому человеку, всю жизнь отдавшему тем идеалам, с которых начиналась молодость? Процитирую одно из писем Л.А. Грабовской, супруги и соратника Б.П. Грабовского, полученного мною в начале 1990 года.

«Ужасное настроение. Неужели вся жизнь ошибка? Притворство, ложь? Скрывать, что родилась в семье известного архитектора-миллионера, росла с няньками, бонами, гувернантками. В пять лет посадили за парту и рояль... Теперь же – что была активисткой-комсомолкой-женотделкой. Одиннадцать лет работала в ЧК – ГПУ, всегда в секретных частях. И верила в идеалы. И людей встречала чудесных, идейных, настоящих. Правда, дряни было больше, но ее, наверное, вообще больше. Трудно переделываться в молодости, а в старости вообще невозможно. И нет ровесников, поговорить не с кем.

Впрочем, это я так, поскулила, не обращайте внимания, извините.

Мы были очень разные с Б.П. Люблю музыку, а так как слушать тут ее можно изредка, то имела возможность устраивать концерты в любое время – хороший патефон и сотни пластинок. Теперь они никого не интересуют, телевизор заменил. Б.П. любил фантастику и часами диктовал мне свои сочинения. Посылал их в редакции, оттуда получал благоприятные отзывы и советы кое-что переделать. Но он уже остывал к прошлому сочинению и торопился писать что-либо новое. Так сохранился объемный труд «Космический биофактор», в котором он давно, еще в 30-х годах, предсказал появление у нас жителей других миров. «Нелепо воображать, что в бесконечном космосе только одна точечка на окраине – Земля – населена разумными существами. Люди есть и на других мирах и не раз посещали нас...», утверждал он. И приводил в доказательство много неоспоримых фактов. Так что и я стала верующей в его теорию. А в бога – не верю: слишком много лекций прослушала в свое время...»

Лидия Алексеевна Грабовская-Жигунова скончалась 15 января 1992 года на 89-м году жизни. Жестокое совпадение: в один и тот же день я получил от нее открытку с добрыми новогодними пожеланиями и телеграмму от семьи о ее кончине...






ПЕРЕПИСКА МЕЧТАТЕЛЕЙ


Моему поколению хорошо помнится 1957 год, когда на страницах журнала «Техника молодежи» с продолжениями из номера в номер печатался сокращенный вариант «Туманности Андромеды» замечательного писателя-фантаста Ивана Антоновича Ефремова. Журнал ожидали с нетерпением, его передавали из рук в руки, романом зачитывались, им восхищались и невольно сопоставляли выход замечательного произведения и запуск спутника Земли, как события глубоко символического значения.

Мог ли я думать тогда, что спустя много лет в моих руках окажутся письма любимого писателя? И, тем не менее, такое случилось, и событие это оказалось связанным с именем Б.П. Грабовского. Его отказ от исследований в области телевидения вовсе не означал потерю интереса к другим, не менее актуальным темам.

Неоднократно меняя свои научные увлечения, Б.П. Грабовский никогда не жалел об оставленной работе. Им постоянно руководило очередное желание узнать новое и попробовать смастерить или написать такое, чего до него не было. Разнообразие интересов неоднократно сталкивало Грабовского со многими незаурядными людьми. В двадцатых годах он лично встречался в Харькове с М.В. Фрунзе и показывал ему конструкцию реактивного ружья. Увлечение оптикой для слепых свело его в Ленинграде с академиком Л.А. Орбели и членом-корреспондентом Д.Д. Максутовым – известным конструктором астрономических приборов. Он переписывался с писателями, например, Ю. Сафроновым, крупным специалистом по метеоритам Е.Л. Криновым и многими другими.

Среди эпистолярного наследия Б.П. Грабовского немалый интерес представляет общение с ученым и писателем-фантастом И.А. Ефремовым (илл. 238). Непродолжительная переписка двух замечательных людей (6 писем) крайне интересна.






О И.А. Ефремове, как ученом и писателе, написано много. Гораздо меньше мы знаем о нем, как о большом и отзывчивом человеке. Упомянутая переписка с Б.П. Грабовским позволяет частично приоткрыть занавес неизвестности и показать И.А. Ефремова с другой, человечески неожиданной стороны.

Среди ученых он известен как основатель тафономии – раздела палеонтологии о закономерности образования местонахождений ископаемых останков древних животных. Ефремов был одним из руководителей палеонтологических экспедиций Академии наук СССР в пустыне Гоби в 1946–1949 годах и за свои пионерные труды получил ученую степень доктора биологических наук, звание профессора. Академия избрала его своим членом-корреспондентом, он – лауреат Государственной премии за книгу «Тафономия и геологическая летопись» (1950 г.). До сих пор в Государственном музее Монголии в г. Улан-Баторе хранятся бесценные находки Ефремова И.А., переданные в дар стране, на территории которой они найдены.

Переполнявшие ум Ефремова бесчисленные идеи требовали более широкого выхода, чем его сухие научные статьи и книги. Тогда-то он и обратился к научно-популярной литературе и к жанру фантастики. Благодарные читатели всего мира называют имя Ивана Ефремова рядом с Жюль Верном, Гербертом Уэллсом, Алексеем Толстым, Александром Беляевым, Станиславом Лемом, Артуром Кларком, Айзеком Азимовым и другими знаменитыми писателями-фантастами. Среди них он безраздельно царил в послевоенные десятилетия. Достаточно вспомнить его знаменитые «На краю Ойкумены» – о прошлом Земли и, конечно, «Туманность Андромеды» – о нашем будущем.

Творчество И.А. Ефремова оказало стимулирующее влияние на многих ученых, ставших позднее известных всему миру. О благотворном воздействии «Туманности Андромеды» в выборе профессии вспоминают наши космонавты (Ю. Гагарин, В. Джанибеков), строитель космических кораблей В.П. Глушко, писатели А.И. Стругацкий и Г.И. Гуревич. Член-корреспондент Академии наук СССР Ю.Н. Денисюк, известный специалист в области голографии, как-то признался в одной из своих статей, что желание получить объемное изображение предметов у него появилось после прочтения рассказа И.А. Ефремова «Тень минувшего» (1944 г.). Нашумевшее в 50-х годах открытие якутских алмазов незадолго до этого было предсказано Ефремовым в рассказе «Алмазная труба». Совпало даже место, где нашли кимберлитовые трубки.

Будущее землян представлялось И. А. Ефремову – философу и социологу, не только в рамках необычайного развития цивилизации и техники. Для него оптимистическое прогнозирование идеалов человечества и место самого человека было основным мотивом литературного творчества. Таким и сохранила его наша память в воспоминаниях соратников, друзей и товарищей по перу, по работе, по научным изысканиям и исследованиям.

Благодаря помощи Л.А. Грабовской-Жигуновой, супруги Б.П. Грабовского, мне удалось получить доступ к обширному наследию-архиву Грабовского (более 20 папок). Среди материалов смотрятся многочисленные записи об очередном увлечении Грабовского – о происхождении человечества. В них – рукопись под названием «Биофактор»; этой теме Борис Павлович посвятил много времени. Она – тема, разрабатывалась в течение 15 лет с начала тридцатых годов и целиком посвящена идее посещения Земли инопланетянами в прошлые века и тысячелетия. Почти все необычные явления в истории нашей планеты автор рукописи объясняет вмешательством могущественных, но разумных сил, которыми земляне никогда не имели возможности пользоваться по своему усмотрению.

И в наши дни не стихают дебаты о неопознанных летающих объектах – НЛО. В печати нет-нет да появляются очередные сенсационные сообщения с единственным объяснением их таинственности – влиянием внеземного разума. Не были чем-либо новым в конце сороковых – начале пятидесятых годов и рукописные материалы Б.П. Грабовского. Вот почему сам по себе «Биофактор» к настоящему времени мало интересен; новых, неизвестных мыслей и фактов рукопись не содержит, большинство «неопровержимых» свидетельств посещения Земли пришельцами с других звездных систем выглядит не очень доказательно. К счастью, благодаря «Биофактору» сохранилась интересная переписка Грабовского и Ефремова.

Обращение Б.П. Грабовского с просьбой о помощи в публикации материалов к И. А. Ефремову, только что напечатавшему «Туманность Андромеды», было вполне естественным: родство интересов обещало благоприятную оценку рукописи. Поначалу так оно и оказалось: Иван Антонович со свойственной ему доброжелательностью через посредника Л.С. Кучкову (г. Владивосток) тотчас откликнулся на работу Грабовского и передал рукопись на доброжелательный, как он надеялся, отзыв.

Ответ Ефремова необычайно интересен. В нем человеческое, душевное, искреннее и честное отношение к людям выступает с такой полнотой, какое в наше время встретишь не часто.

_«Москва,_29_мая_1957_г._

_Многоуважаемая_Людмила_Степановна!_

_Я_не_ответил_Вам,_потому_что_написал_прямо_Б.П._Грабовскому_по_Вашему_пожеланию,_прося_выслать_мне_рукопись_его_трудов_по_«Биофактору»._Я_не_обещал_посмотреть_ее_очень_быстро,_так_как_сейчас,_как_обычно_перед_летом_–_период_максимальной_занятости,_но_в_июле_рассчитывал_ее_прочесть._Ответа_я_не_получил._Причина_мне_неведома_может_быть,_затерялось_письмо_(я_посылал_его_простым),_может_быть,_Борис_Павлович_решил_подождать_с_присылкой_рукописи,_но_согласитесь,_что_мне_не_следовало_настаивать._Нередко_изобретатели_и_творцы_новых_теорий_–_люди_щепетильные,_опасающиеся_за_свой_приоритет..._мало_ли_что!_

_Вот_и_было_бы_хорошо,_чтобы_Вы_при_оказии_выяснили,_в_чем_причина._Относительно_личного_знакомства_я_не_представляю,_как_это_получится,_если_оба_живут_далеко_друг_от_друга_и_обладают_минимумом_свободного_времени._Однако,_в_случае,_если_изыскания_Бориса_Павловича_окажутся_стоящими_научно_(в_чем_я_далеко_не_уверен),_я_мог_бы_содействовать_или_продвижению_работы_в_печать,_или_же_кое-что_посоветовать_по_доработке._

_Предварительно,_по_Вашему_описанию,_мне_кажется,_что_«Биофактор»_это_нечто,_граничащее_с_научной_фантастикой._В_таком_случае,_может_быть,_легче_его_и_довести_до_читателя_в_этом_плане?_Повесть_на_тему_«Биофактора»_была_бы_чрезвычайно_интересна,_но,_конечно,_ее_надо_делать_самому_автору._Что_до_меня,_то_кругом_просится_под_перо_такое_великое_множество_тем,_что_нечего_и_думать_в_оставшийся_уже_короткий_ощрезок_жизненного_пути_их_не_только_исчерпать,_но_освоить_хотя_бы_десятую_часть._

_За_хороший_отзыв_о_«Туманности»_–_спасибо,_но_Вы_–_снисходительны._«Техника_молодежи»_печатает_сильно_сокращенный_вариант,_и_подпортила_этим_всю_лирико-социальную_канву_романа,_а_я,_по_глупости_и_уступчивости,_согласился._Но,_надеюсь,_что_Вы_прочтете_роман_целиком_в_книге,_если_современный_биофактор_не_задержит_выхода_книги_в_конце_года._

_С_искренним_уважением:_И.А._Ефремов»._


***

Интересна в письме позиция Ефремова к проблеме соавторства: он его – соавторство попросту отвергает. А чего стоит ироническое замечание о «современном биофакторе» в чисто ефремовском стиле?

Благодарное и нетерпеливое письмо Б.П. Грабовского последовало вскоре. Он просил передать рукопись на отзыв или соавторство одному из знающих и надежных людей. Рукопись ушла на сторону, а И.А. Ефремов, бесконечно занятый своими литературными и научными задачами, и дожидаясь готового отзыва, медлил с ответом, полагая, что отзывчивость и сердечность – обязательная черта не только одного его, но и всех, кого он знал и к кому обращался с просьбами, в том числе и к рецензенту.

К сожалению, жизнь преподает людям частые огорчительные уроки, особенно людям талантливым и трудолюбивым. Спустя полгода Иван Антонович почти что оправдывается:

_«Москва,_15.12.57г._

_Многоуважаемый_Борис_Павлович!_

_Я_не_отвечал_Вам_непосредственно,_так_как_передал_судьбу_Вашей_рукописи_в_другие_руки_–_Н.Ф._и_только_пересылал_ему_Ваши_запросы._Также_поступлю_и_с_этим._Я_выл_убежден,_что_Н.Ф._заинтересован_в_возможности_работы_с_Вами,_или,_во_всяком_случае,_в_Вашей_рукописи_и,_соответственно,_состоит_в_переписке_с_Вами._Так_мне_он_писал,_во_всяком_случае!_И_я_очень_удивлен,_что_это_не_так._В_ближайшие_дни_у_меня_нет_никакой_возможности_этим_заняться,_так_происходит_сдача_работ_этого_года_и_разработка_планов_следующего_(у_нас_в_Академии_наук)._Но,_после_25-го_я_сразу_же_примусь_за_Ваше_дело,_выясню_у_Н.Ф._и,_вероятно,_придется_начать_с_начала..._тогда_буду_искать_другого_соавтора._Непосредственно_в_издательство_работу_Вашу_отдавать_нельзя_–_я_ведь_писал_Вам_об_этом._Она_проваляется_там_года_два_и_будет_затем_возвращена._Вам_наверное_самому_ясно,_что,_как_литературное_произведение,_Ваш_«Биофактор»_совершенно_сырой_и_загроможденный_разнокалиберными_положениями_и_фактами._

_В_то_же_время,_чтобы_не_сделать_из_этой_интересной_вещи_простое_приключенчество,_надо,_чтобы_Ваш_соавтор_если_и_не_равнялся_Вам_по_эрудиции_(что_вряд_ли_возможно),_то._во_всяком_случае,_был_бы_человеком_достаточно_широко_образованным,_а_таких_не_очень_много_среди_писателей._

_Таковы_общие_затруднения_с_Вашим_«Биофактором»,_не_считая_еще_вопросов_идеологических,_где_также_есть_камни_преткновения._

_Короче_говоря,_очень_скоро_с_Вашей_рукописью_я_сделать_ничего_не_обещаю_–_не_такова_она,_чтобы_просто_забросить_ее_в_издательство._Если_Вы_хотите_сами_ускорить_дело,_я_готов_без_всякой_обиды_переслать_рукопись_туда,_куда_Вы_это_укажете._Если_нет_ – _тогда_буду_действовать_по_намеченному_выше_плану._Не_откажите_принять_извинения_за_неудачно_намеченного_соавтора._

_С_искренним_уважением,_И.А._Ефремов»._


***

В письме привлекает внимание замечание Ефремова о писателях без широкого образования. Позже, в 1961 году, в журнале «Природа» в одной из статей И.А. Ефремов расшифровал свою мысль следующим образом:.. «придется разочаровать писателей. Для того, чтобы идти в научную фантастику, надо быть ученым, стоящим на переднем краю исследований, широко образованным в области истории и науки и накопленных ею фактов. Следовательно, надо работать сразу в двух областях, т.е. находиться в наш век узких специализаций в самом невыгодном положении... Познания писателя должны быть на уровне переднего края современной науки. Иными словами, это достижимо только, когда сам писатель – ученый».

В конце 1957 года тяжелая болезнь приковала И.А. Ефремова к постели и помешала исполнению многого, что было задумано. После окончания «Туманности Андромеды» (сколько же она отняла здоровья?) задумано давно вынашиваемое «Лезвие бритвы». Намеченные планы реализуются жесткой экономией времени, рассчитанного до минуты. Все второстепенное отбрасывается на задний план, мысли сосредоточены на главнейшем. И все же он находит время для Б.П. Грабовского.


***

_«Москва,_12.01.58_г._

_Глубокоуважаемый_Борис_Павлович!_

_Я_все_еще_нахожусь_на_полупостельном_режиме_вследствие_сердечного_приступа_и_не_могу_встретиться_с_Н.Ф.,_чтобы_решить_окончательно_положение_с_«Биофактором»._Пока_посылаю_Вам_отзыв_Н.Ф.,_который_он_мне_переслал_уже_давно,_но_я_задерживал_его_отсылку_Вам,_считая,_что_нужна_договоренность_иного_порядка._Вероятно,_в_самом_конце_месяца_я_уже_смогу_выходить_и_побывать_у_Н.Ф.,_который_тоже_не_выходит_вообще_по_инвалидности,_тогда_напишу_Вам._Извините_за_почерк,_еще_не_пользуюсь_машинкой._

_С_искренним_уважением_и_приветом,_И.Ефремов»._


***

Сколько надо было иметь гражданского мужества и чувства большого долга перед просящим и надеющимся на помощь человеком, чтобы на «полупостельном режиме» не забывать о добровольно взятых на себя обязательствах!

Прикованный к постели неизлечимым недугом, Ефремов, как всякий больной, экономно расходовал время, вкладывал в очередную книгу все, на что был способен. Так обычно пишут не надеясь, что на следующую книгу будут отпущены и силы, и творческие возможности. Что больше всего на свете страшит таких больных? Потеря интереса к жизни, когда воля подточена болезнью и мозг занят анализом физической боли: вчера было лучше, сегодня хуже...

О чем еще другом в такие дни думал Ефремов? Его, фантаста с удачно сложившейся писательской судьбой (все, что написано, было опубликовано), мучила досадная мысль о беспомощности современной медицины (вспомните, как лечили людей врачи космического корабля, описанные в «Туманности Андромеды»).

Для больного сердца хорошее настроение – сильнодействующее лекарство. Если же это лекарство он получает среди милых сердцу подмосковных полей и лесов, то перестает чувствовать, что нервы – это клубок, сжатый до предела. Почти полтора года спустя очередное письмо. Ефремов все еще болен, но неплохо отдохнул, окреп и на душе радость – закончена книга рассказов.


***

_«Абрамцево_(под_Москвой),_17.04.59г._

_Глубокоуважаемый_Борис_Павлович!_

_Большое_спасибо_за_поздравление_с_праздником_и_за_память._Разрешите_Вас_в_свою_очередь_поздравить_с_наступающим_Первомаем_и_пожелать_Вам_успехов_в_Вашей_неутомимой_изобретательской_и_литературной_деятельности._Я,_к_сожалению,_в_этом_году_сильно_болею_и_вынужден_сильно_сократить_свои_стремления,_но_все_же_надеюсь_в_конце_года_прислать_Вам_сборник_рассказов,_в_котором,_увы,_не_будет_ничего_космического._

_С_приветом_и_искренним_уважением,_И.А._Ефремов.»_

Дальнейшая судьба «Биофактора» складывалась драматично. Неудачи следовали одна за другой. Рукопись побывала во многих руках и... вернулась к автору.

Сейчас совершенно отчетливо представляется, что «Биофактор» не мог быть опубликован, в том числе и по чисто литературным соображениям: рукопись не была готова к печати и не обладала необходимыми достоинствами для занимательного чтения. И.А. Ефремов это сразу же понял и настоятельно рекомендовал Грабовскому кого-нибудь из литературных соавторов. Тем не менее, около двух лет искренне, в силу своих сил и возможностей и несмотря на длительную болезнь, он пытался обнадежить человека и поддержать его морально.

Где-то однажды довелось услышать: «Добрый человек – от случая к случаю». И.А. Ефремов к таким сезонным добрякам никогда не принадлежал.




ЛЕГЕНДАРНЫЙ ЗВОРЫКИН И НАШ КРАЙ

(К СУДЬБАМ «ОТЦОВ» ТЕЛЕВИДЕНИЯ)


В историю телевидения бывшая Тобольская губерния, а теперь Тюменская область, вписали в свое время весомые страницы. Уже упоминались некоторые имена выдающихся инженеров и ученых конца девятнадцатого – начала двадцатого столетий, своей судьбой так или иначе связанных с нашим краем, и их инженерные разработки, несомненно повлиявшие на последующее развитие телевизионной техники. По ряду причин они не стали основой той аппаратуры, к которой мы сейчас привыкли. Решающий шаг был сделан в начале 30-х годов американским ученым русского происхождения доктором В.К. Зворыкиным, подобно Б.П. Грабовскому – учеником знаменитого русского физика Б.Л. Розинга. Он первым осознал и реализовал на деле в остроумнейшем технологическом решении принцип накопления заряда в передающей трубке. В середине 30-х годов была создана вполне современная телевизионная система черно-белого телевидения. Так В.К.

Зворыкин стал признанным во всем мире «отцом» этого выдающегося достижения двадцатого века (илл. 239).






Разумеется, о В.К. Зворыкине мне приходилось слышать еще со студенческой скамьи, хотя у официальной советской науки Зворыкин-эмигрант не был в чести. Краткая биографическая справка об ученом в БСЭ появилась только во втором издании энциклопедии в 1972 году. Из нее следовало, как оказалось ошибочно, что Зворыкин эмигрировал на Запад в 1917 году. Не зная подробной биографии ученого, мне и в голову не приходило, что гордость русской нации когда-то продолжительное время пребывал в наших краях. Впрочем, все по порядку...

В поисках материалов по очередной краеведческой теме нередко возникают столь необычные и неожиданные ответвления, имеющие мало общего с первоначальными задумками, что заставляют надолго отложить и круто изменить избранное вначале направление исследований. Так произошло и у меня. Не один год мне пришлось потратить значительные усилия и время на выявление и публикацию биографических сведений о замечательном сибиряке, уроженце Иркутска, геологе с мировым именем И.П. Толмачеве. Многие годы он, ученик и зять патриарха русской геологии академика А.П. Карпинского, посвятил в начале XX столетия изучению Сибири, стал первооткрывателем таймырской нефти в Нордвике, неоднократно бывал в наших краях, профессорствовал в Омске и Владивостоке. По окончании гражданской войны И.П. Толмачев был вынужден эмигрировать в США (соответствующий раздел о нем – далее).

В материалах о его пребывании в 1918 году в Омске мне неожиданно попалось имя инженера В.К. Зворыкина. «Не тот ли это Зворыкин, – подумалось мне, – имя которого, спустя пятнадцать лет, во всем мире будет ассоциироваться с началом триумфа телевидения в Америке, а сам он будет назван отцом электронного дальновидения? К тому же полностью совпадают инициалы»... Неужто он бывал в наших краях и пополнит мою копилку о сибиряках – изобретателях телевидения? Ответ на этот вопрос задержался до тех пор, пока мне не удалось ознакомиться с записками Зворыкина. Они стали известны у нас в России совсем недавно после обнародования рукописных воспоминаний В.К. Зворыкина, написанных им на английском языке незадолго до кончины.

Владимир Козьмич Зворыкин (1889–1982 гг.) родился в Муроме Владимирской губернии в семье купца первой гильдии, богатого и крупного пароходовладельца и хлеботорговца. В начале 10-х годов, еще будучи студентом Санкт-Петербургского технологического института, он, как и полтора десятилетия спустя Б.П. Грабовский, испытал влияние телевизионных опытов своего профессора физики Б.Л. Розинга, работал в его лаборатории, помогая учителю в экспериментах. Научному направлению, выбранному благодаря Розингу, Зворыкин остался верен всю свою жизнь.

После окончания с отличием курса обучения в институте Зворыкин стажировался во Франции у знаменитого физика П. Ланжевена. С началом первой мировой войны он возвращается в Россию и несколько лет в чине офицера служит в войсках связи. Обе революции 1917 года ему, «золотопогоннику», принесли не только унижения со стороны солдатской массы, но и прямую угрозу жизни. Не принесла облегчения и смена военной формы на штатскую одежду. Началась гражданская война, и возможности научных исследований, тематика которых зародилась в лаборатории Розинга, Зворыкин стал видеть только вне России. В 1918 году он решается на эмиграцию.

С этого момента вся цепь последующих событий более напоминает дерзкий детектив. Из Петрограда он сначала отправился в Нижний, где служащие бывшей пароходной компании его отца снабдили беглеца деньгами в обмен на фамильные драгоценности. Через Пермь по горнозаводской железнодорожной ветке Зворыкин оказывается сначала в Надеждинске (теперь Серове), а затем – в Екатеринбурге. Здесь революционный патруль сажает его в тюрьму до выяснения личности арестованного. В заключении Зворыкин узнает о расстреле царской семьи, готовит себя к той же участи. Освобождение приходит благодаря распоряжению командира чехословацкой части, вступившей в город. Через Тюмень, Ишим и Называевскую с несколькими пересадками на полустанках и вокзалах он, наконец, добирается на поезде до Омска.

Демократическое, еще до адмирала Колчака, правительство независимой Сибири охотно приняло услуги радиоспециалиста. Его командируют в США для закупок радиооборудования, что совпадает с намерениями Зворыкина. Однако почти все пути на восток забиты воинскими составами воюющих друг с другом враждебных группировок. Выход из создавшегося тупика был подсказан профессором геологии и минералогии Омского сельскохозяйственного института П.П. Толмачевым. Последний также недавно приехал из Петрограда и договорился с местными властями об оснащении исследовательской экспедиции в низовья Оби.

По мнению Толмачева, выбраться из Омска можно было только по единственному северному направлению, по которому Омск еще не был отрезан от побережья и портов Ледовитого океана. Вместе они, объединенные эмигрантскими настроениями, принимают беспрецедентное решение: добираться до Архангельска, занятого англичанами, на небольшом речном судне по Иртышу – через Тобольск, по Оби – через Обдорск и по Карскому морю в обход Ямала. По неизвестным причинам руководитель арктической экспедиции И.П. Толмачев на судно в назначенный срок не прибыл, но Зворыкину удалось присоединиться к экипажу. В конце июля 1918 года пароход покинул Омск.

Плавание дало В.К. Зворыкину уникальную возможность ознакомиться с нетронутой природой Западной Сибири и с малозаселенными берегами ее великих рек. Яркие впечатления сохранились в памяти путешественника на всю жизнь. В деревнях, посещенных экипажем судна, о революции знали либо понаслышке, либо вообще ничего не ведали о происходящем в стране. Только через месяц экспедиция достигла Обдорска. Здесь ее участники провели несколько дней, готовясь к 500-мильному плаванию вокруг Ямала, в сторону южной оконечности острова Вайгач.

В Амдерме Зворыкин ознакомился с радиостанцией и с нескрываемым удивлением обозревал высоченную 160-метровую металлическую радиовышку. Вскоре на станцию пришел ледокол «Соломбала». Он доставил продовольствие и смену полярникам. Почти двухмесячное плавание Зворыкина с риском для жизни по ледяной морской шуге и в штормовую погоду – это отдельный рассказ для любителей острых ощущений. Из Архангельска морским путем через Норвегию, Данию и Англию В.К. Зворыкин накануне 1919 года оказывается в Соединенных Штатах.

Но и это еще не все. Зворыкин был готов стать эмигрантом, но только не беглецом из родной России. Связанный обязательствами перед Сибирским правительством и в силу порядочности и человечности своего характера, В.К. Зворыкин с успехом выполняет выданное ему поручение и через Тихий океан, Японию, Владивосток и Харбин снова (!) возвращается с оборудованием в Омск. Кругосветное путешествие с явными элементами авантюризма завершено. Получив новое задание, ученый снова едет в Америку через восточные порты страны, на сей раз – навсегда.

В известной во всем мире радиотехнической фирме РСА (американская радиокорпорация), оказавшей изобретателю доверительную поддержку, Зворыкин достиг феноменального успеха. В приютившей его стране он впервые в мире добился промышленного распространения телевидения на технологических основах, сохранившихся и поныне, стал доктором философии и естественных наук, автором более 120 изобретений, членом многих научных обществ и академий, кавалером 30 престижных наград различных государств. Лишь по случайным причинам, по которым Нобелевский комитет лишен возможности учета инженерных достижений мирового уровня, В.К. Зворыкин не стал лауреатом Нобелевской премии. Посетив впервые СССР в 1933 году с лекцией о достижениях американского телевидения, он неоднократно бывал в нашей стране, а в середине 30-х годов вынашивал идею возвращения на родину...

В историю телевидения, связанную с известными деятелями науки и техники в нашем крае, вклинилась, как видим, новая интересная страница. В музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете бережно хранятся изделия фирмы ПСА довоенного времени – свидетели деятельности В.К. Зворыкина в Америке: радиоприемники фирмы различных лет, начиная с 1930 года, радиолампы, аппаратура, полученная в годы войны по ленд-лизу, и мн. др.

Ко времени окончания работы над рукописью книги мне удалось освоить премудрости Интернета. Первым практическим результатом освоения стала распечатка статьи нью-йоркского корреспондента журнала «Вестник» (№16, авг. 1999) Александра Сиротина «Особый путь американского телевидения». Статья построена как беседа журналиста с куратором Нью-Йоркского музея радио и телевидения Д. Бушманом и включает описание судеб двух замечательных русских эмигрантов: В.К. Зворыкина и Д. Сарнова. Именно им Америка обязана впечатляющим успехам телевидения в 30-х годах.

Как оказалось, американцы, в отличие от всего мира, вовсе не считают Зворыкина «отцом» современного телевидения по той причине, что первый патент на реально действующую систему полностью электронного телевидения был выдан в 1929 году их соотечественнику Ф. Фарнсворту – раньше, чем Зворыкину. В Нью-Йорке по системе Фарнсворта в 1930–1932 годах велись опытные телепередачи. Становится понятным, почему в середине 30-х годов В.К. Зворыкин предпринял неудачную попытку возвращения себе советского подданства: жизнь в Америке была далеко не безоблачной и с элементами непризнания его действительно выдающихся заслуг.






ГЛАВА 13. ИЗ ПОИСКОВ И ВОСПОМИНАНИЙ СТАРОГО РАДИОЛЮБИТЕЛЯ


«О память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной...»

    К. Батюшков.



«Прошлое – это колодец

глубины несказанной...»

    Томас Манн


Голубой экран... Немногие знают, что таким он был далеко не всегда. Сначала радиолюбители тридцатых годов привыкали к розовому его свечению (неоновая лампа), позже зеленому (осциллографические трубки), и только потом, в сороковые годы он стал голубым. Впрочем, голубым он был недолго: тщательный подбор люминофоров на внутренней поверхности экрана приемной трубки быстро изменил цвет экрана на белый – наименее утомительный для глаза. В годы, когда пришло цветное телевидение, само понятие «голубого» экрана стремительно ушло в прошлое.

На всех этапах становления «голубого» экрана по следам профессиональных научно-исследовательских и конструкторских работ шли со своими разработками радиолюбители, которых не смущало отсутствие радиодеталей, приборов и даже самого телевизионного вещания...




У ИСТОКОВ ТЕЛЕВИДЕНИЯ НА УРАЛЕ И В СИБИРИ


С тех пор, как приобретение телевизора с экраном любого размера, в том числе цветного изображения, перестало быть какой-либо проблемой, а один–два, даже три телевизора в семье стало обычным делом, кончилась золотая пора радиолюбительства. Радиолюбители со стажем, глядя на изобилие радиодеталей в магазинах или на свалках отработанных телевизоров со множеством пригодных для дальнейшего использования узлов, с горечью и с болью в сердце вздыхают: «Нам бы такое в пятидесятых годах! Вот мы бы настроили телевизоров любых конструкций». Не тот стал и наш любимый когда-то журнал «Радио», многие годы переживающий кризис темы (что строить? чем заинтересовать?) и находящий выход в том, чтобы печатать профессиональные статьи сухим, не радиолюбительским языком, отпугивающим молодежь, для которых журнал предназначен в первую очередь.

Вспоминается журнал конца сороковых – начала пятидесятых годов, которым мы зачитывались. В разделе «Телевидение» печатались доступные для повторения описания любительских телевизоров, по журналу изучали мы азы нового дела. В те годы в стране работали всего три телевизионных передатчика: в Москве, Ленинграде и Киеве. Увы, не для нас, уральцев и сибиряков, были описания любительских конструкций, выпуск промышленностью отечественных телевизоров, в том числе массовых КВН-49, первые телевизионные футбольные репортажи. С завистью читали мы сообщения о приеме изображения в Рязани, Владимире, Гомеле, Муроме – а это всего лишь 170–230 км от Москвы или Киева. Рекордные расстояния для счастливых обладателей телевизоров и совершенно недоступные для тех, кто проживал вне зоны уверенного приема.

Поразительно, что мечты о массовом телевидении овладевали умами радиолюбителей тогда, когда высококачественное электронное телевидение переживало свой младенческий возраст.

Впрочем, и радиолюбительскому движению в послевоенные годы было всего около полувека: первая статья, учитывающая возможность повторения радиоконструкций в домашних условиях, появилась в 1898 году, спустя три года после исторических опытов нашего земляка, изобретателя радио А.С. Попова. Журнальная статья содержала описание самодельного приемника и передатчика. Радиостанций не было, поэтому первым радиолюбителям приходилось строить не только приемные, но и передающие устройства, и слушать... самих себя! Дальность передачи составляла 25 метров, что для конца прошлого века можно было считать совсем неплохим результатом.

В моем архиве хранится редкое издание брошюры под названием «Как самому построить безпроволочный телеграф». Практическое руководство для любителей электротехники с пятидесятые рисунками было напечатано в Петрограде[17 - Зеликовъ Э. Как самому построить безпроволочный телеграфъ: Практ. руководство для любителей электротехники. – 2-е.изд. – М., Петроградъ: Кн.изд-во М.П. Петрова, 1917. – 32 с.] в 1917 году в серии «Библиотека электротехника». Описание радиопередающего и приемного устройства, аналогичного предыдущему, предусматривало дальность передачи уже свыше 300 метров.

Почти тогда же, в 1900 году, появился и термин «телевидение». Он впервые прозвучал из уст нашего соотечественника К. Д. Перского в Париже на одной из международных научных конференций. Сейчас в терминологическом отношении мы привыкли к телевидению настолько же, как и к слову радио. По времени рождения последний термин более молодой, хотя расцвет голубого экрана наступил много позже обычного радиовещания, почти на четыре десятка лет.

Автор – радиолюбитель с давних сороковых военных лет... Помнится, самодельный детекторный приемник, построенный в те далекие времена, исправно служил все военные годы. С его помощью мы, школьники, не надеясь на случайную работу местного поселкового радиотрансляционного узла – электроэнергия отключалась на многие часы и дни – узнавали об освобождении Киева и других военных новостях.

Тогда мы, слушатели-уральцы, удивлялись прекрасной и четкой слышимости московской радиостанции с хорошо узнаваемым тембром голоса диктора Левитана. «Неужели, – думалось, – мой детекторный приемник и солидная наружная антенна столь хороши, что радиоволны без помех и ослаблений преодолевают расстояние в 2000 километров до Урала?» Только спустя несколько лет после окончания войны стало известно, что «московская» радиостанция работала почти рядом с нами в г. Свердловске на удалении не более сотни верст. Этим и объясняется высокая энергия электромагнитной волны на входе моего приемника.

Тогда же случайно попалась в руки небольшая брошюра, изданная накануне войны, о самодельном телевизоре. С начала тридцатых годов и до последних мирных дней сорок первого года в диапазоне средних волн на всю территорию страны шли передачи низкокачественного 30-строчного телевидения. Несмотря на плохую четкость изображения все недостатки его окупались доступностью приема и простотой приемного устройства: надо было в обычный приемник вместо динамика включить неоновую лампу, яркость свечения которой управлялась радиосигналом. Лампа освещала вращающийся диск Нипкова[18 - Австрийский (по другим данным немецкий, польский) инженер, предложивший в 1884 году поэлементную развертку изображения с помощью простого диска, названного его именем.] с серией спиральных отверстий. Синхронизация строилась элементарно просто – диск при необходимости притормаживался пальцем. Даже электромотор для вращения диска не был обязателен. Кто-то предлагал вращать его вручную, кто-то – от пружинного завода патефона и т.д.

Прочитав обо всем этом, я тут же загорелся желанием построить себе такой же телевизор. Все шло хорошо, но поиск неоновой лампы и лампового приемника оказался безуспешным. Диск Нипкова получился удачным. С наивной уверенностью детства ламповый приемник заменил на детекторный. Самое печальное во всей этой истории состояло в другом. Кто мог подумать, что в годы войны телевизионные передачи прекратились. По молодости лет и соответствующей неопытности оставалось полагать, что если передают голос, то обязательно должно быть изображение...

До сих пор в памяти сохранился слабо мерцающий, размером со спичечный коробок, розового цвета экранчик – цвет неонового свечения, поперек которого отверстия диска Нипкова дугообразно вычерчивали прямоугольный строчный растр слабо светящегося экрана. В этом лишь, в строчной структуре, было какое-то отдаленное сходство современного телевизионного экрана с тем, военным.

Много позднее, лишь в конце сороковых – начале пятидесятых годов, удалось, наконец, осуществить свою детскую мечту, построить самодельный, как тогда называли, катодный телевизор с электронно-лучевой трубкой от осциллографа (илл. 240). Цвет ее свечения был зеленый, что, впрочем, тогда и не замечалось. Важно было другое: дома с замиранием сердца и дыхания мы смотрели передачи любительского телевизионного центра, пущенного радиолюбителями Свердловска в 1953 году. Но об этом – позже.






Сейчас, когда по роду своей деятельности приходится иметь дело с ежегодной агитацией в вуз абитуриентов, с особым вниманием отношусь к тем, кто любит радиотехнику. Такие молодые люди знают много больше школьной программы, они усидчивы, трудолюбивы, знакомы с электротехникой. У них дома никто не знает забот по ремонту пробок, настольных ламп, телевизоров и приемников – все это делается их руками, добротно и с любовью... Их свободное время занято чтением радиожурналов, работой с паяльником (ох уж этот милый сердцу запах плавленой канифоли!), монтажом схем, бесконечным улучшением ранее собранных конструкций. Они, увлеченные люди, обладают счастливой возможностью использовать радиолюбительские знания и опыт в своей будущей специальности, даже если она далека от радиотехники.




КОГДА ЭКРАН БЫЛ РОЗОВЫМ


Довоенное время для радиолюбителей Урала и Сибири памятно ожиданием перемен на радиофронте, как тогда говорили: газеты и журналы стали писать о телевидении.

Случилось это в двадцатые – тридцатые годы – годы расцвета малострочного телевизионного вещания на средних и длинных волнах с механическим разложением элементов изображения. Самые первые сведения о телевидении сообщила читателям газета «Уральский рабочий» еще в феврале 1925 года: «Радиолаборатория в Нижнем Новгороде открыла способ передавать при помощи радио не только звуки, но и изображения. Изображения передаются при помощи системы маленьких фотоэлементов, устанавливаемых в специальной раме. Таким образом, лицо, слушающее по радио, может вместе с тем и видеть говорящего».

Первые удачные опыты по приему движущихся изображений по радио относятся к концу двадцатых годов. У нас в стране это связано с именем Термена, за рубежом – Берда (Англия) и Дженкинса (США).

Так, 16 декабря 1926 года на пятом съезде русских физиков Л.С. Термен сделал доклад «Видение на далекое расстояние», где впервые в СССР продемонстрировал на телевизионном экране изображение движущейся руки. В ту далекую, милую радиолюбительскому сердцу пору среди мировых достижений техники выделялись два направления, бурно проникавшие в человеческий быт: кино, долго остававшееся немым, и радио, наконец, прозревшее. Одна из великих находок изобретательного человечества обрела дар слова, другая – дар зрения.

Радио и кино стали выполнять высокую политическую миссию, может быть самую высокую за все время существования – ни раньше, ни позже. На XV партсъезде (1927 г.) значение радиовещания в своем докладе подчеркнул И.В. Сталин. Среди прочего он произнес следующее: «Я думаю, что можно было бы начать постепенное свертывание водки, вводя в дело -вместо водки такие источники дохода, как радио и кино. В самом деле, отчего не взять в руки эти важные средства и не поставить на этом деле ударных людей из настоящих большевиков, которые могли бы с успехом раздуть дело и дать, наконец, возможность свернуть дело водки».

Не обошлось без курьезов: подвела усилительная установка, работавшая на съезде. Популярный в те годы журналист Михаил Кольцов в журнале «30 дней» писал: «Ох, еще не ахти как работают эти наши советско-самодельные радиотрубы. В тот самый момент, когда решалась судьба советского радиовещания, в тот миг, когда Сталин предложил съезду начать постепенно заменять торговлю водкой объединением и усиленным распространением радио и кино – трубы, видимо испугавшись возлагаемой на них высокой общественной роли, поперхнулись, заверещали и тупо замолкли. Генеральный секретарь саркастически покрутил черный ус и сказал добродушно, но весьма укоризненно:

– Ну вот, объединяй такое дело!»

Как писал тогда популярный журнал «Радиолюбитель», иронически, но не без стыда за радиодело, «...само дело подвело – подвело в самое неподходящее время, как нельзя некстати».

Не отличаясь совершенством и надежностью, радио, тем не менее, уверенно пробивало себе дорогу не только при передаче звука, но и радиовещания на расстоянии. Первые удачные опыты по передаче неподвижных изображений с хорошим качеством связаны с газетными страницами (илл. 241). В Свердловске в 1930 году была смонтирована третья в стране установка по передаче и приему изображений, работавшая на волне 720 и 1650 м. Прием состоялся 24 апреля – 1 мая, хорошо шли как штриховые рисунки, так и газетный текст.






Тогда же начались опытные, а с 1 октября 1931 года – регулярные передачи 30-строчного телевидения из Москвы (1200 элементов разложения). Для Урала и Сибири, отдаленных от центра на большие расстояния, телевещание имело огромное просветительское и политическое значение, хотя качество изображения телевизионных систем с дисками Нипкова было очень низким: плохая четкость, невозможность передачи полутонов.

Но поначалу, из-за необычности технического эффекта, и такие изображения поражали зрителей. Впрочем, очень скоро наступало разочарование. «Телевидение, – иронически писали в радиолюбительских журналах юмористы, – слово иностранное и очень длинное. В целях его сокращения и руссификации от него обычно отбрасывается первая буква. Полученное сокращенное слово легче произносится, является по происхождению русским и достаточно характеризует это величайшее изобретение на данном этапе его развития». (Много позже, уже в сороковых годах, оптимисты, пытавшиеся принять телевизионные передачи за 100–150 км на приемник прямого усиления, с не меньшим остроумием расшифровывали марку телевизора КВН: «Купил, Включил, Не работает»!).

Из общего светового потока, падающего на поверхность диска, использовалась только его незначительная часть. Яркость изображения была крайне недостаточной, никого не удовлетворяла и снижалась по сравнению с яркостью исходного источника света – неоновой лампы – во столько раз, во сколько площадь ограничивающей рамки была больше площади отверстия. Другими словами, при числе элементов, например, 20000, разглядеть изображение даже в полной темноте становилось невозможным. Механическое телевидение было обречено с момента своего рождения.

Понятно это стало, к сожалению, много позже.

Никакие технические ухищрения не помогали. Диск Нипкова стали заменять зеркальным винтом, изобретенным немецким инженером Околиксани в 1930 году. Вместо одного – двух зрителей вокруг винта можно было посадить до двух десятков, но качество картинки оставалось прежним. В диск Нипкова вместо отверстий вставлялись маленькие линзочки, концентрирующие свет. Англичане предложили по миниатюрной неоновой лампочке с точечным освещением. Зажигались они бесконтактно полем высокой частоты, работающим в пределах ограничивающей рамки телевизионного экрана. Увы, сложность конструкции росла, а качество изображения не улучшалось. Радиолюбительские журналы двадцатых–тридцатых годов, такие, как «Радиолюбитель», «Радио–всем», «Радиофронт», «Радю» (Харьков), были полны описаниями самодельных телевизоров. Благо: конструкция их была проще труднодоступного в те годы патефона. Уже в первых номерах «Радиолюбителя» за 1924 год ставились проблемы передачи изображений по радио. Характерны заголовки статей тех лет: «Лицом к лицу с телевидением», «Телевидение для зрения то же, что телефон для слуха»; «Световой микрофон и телефон»; «Что и как видно...»; «Начинаем видеть»; «Что-то плохо видно»... и прочее.

Кроме диска Нипкова и зеркального винта радиолюбители, вернее – телелюбители, использовали развертку с помощью бесконечной ленты – кинопленки с пробитыми отверстиями. Лента вращалась на 2-х шкивах. Строки были прямые, а не дугообразные, как в диске Нипкова.

Небезынтересны некоторые отзывы о телепередачах тех лет (март–апрель 1937 г.):

«В семье все привыкли к телепередачам. Только уж очень они короткие. Ко мне приходит много народу смотреть телевизор. Все очень удивлены, что по радио можно смотреть. Приходится назначать очередь, кто будет смотреть следующим. Чугунов, Москва».

«Изображения получались отчетливо. Поре, Петропавловск-на-Камчатке».

«...Выступление студентов видно и слышно было хорошо. Но передача принята мной не полностью, мешал трамвай. Караулов, Пермь».

«Это пожелание не только лично мое – увеличить время передачи и вести ее через станцию имени Коминтерна. Голубев, Кудымкар, Свердловская область».

«Скучноватые передачи, хотя видно и слышно было хорошо. Назаров, Набережные Челны».

А вот как описывали начало одной из телевизионных передач журналы тех лет: «Из репродуктора несется: «Смотрите, слушайте! Показывает Москва!» На экране телевизора вспыхивает звездочка. Она трепещет, уплотняется, становится все более и более четкой. Настройка закончена, на экране появляется женщина. «У телеаппарата –ведущая программы Гольдина, – говорит она, – начинаем передачу...»

По малострочному телевидению, несмотря на его низкое качество, выступали знатный горняк Стаханов, нарком юстиции Н.В. Крыленко, участники героического перелета Москва – остров Удд В.П. Чкалов, А.В. Беляков и Г.Ф. Байдуков, Герои Советского Союза челюскинцы Каманин, Леваневский, Молоков, композитор С.С. Прокофьев и мн. другие. Новости Ноттингемского шахматного турнира принес в студию Михаил Ботвинник. Только за 1936 год было проведено более трехсот разнообразных телевизионных передач.

Новизна и необычность телевизионных устройств, недостаточность пояснительной работы, отсутствие популярной литературы по телевидению способствовали появлению и таких вот писем: «У меня приемник ЭЧС-2 и киевский динамик. Вчера к моему удивлению услышал, что сейчас выступят артисты Художественного театра и их можно не только услышать, но и увидеть. Я смотрел со всех сторон в динамик, потом в приемник, но ничего не увидел. Главное, не знаю, куда смотреть? Очень прошу сообщать, когда вы передаете телевидение, куда нужно смотреть?»

Печать сообщала о приеме телевизионных изображений полярниками на Диксоне. «Велика организующая роль радио в Арктике, писали журналы в 1936 году. Отважные полярники, оторванные на несколько лет от Родины, от сердца ее – Москвы, посредством радио живут той же жизнью, какой живет страна. Они в курсе всех событий... Развитие телевидения расширяет эти возможности. Зимовки скоро будут иметь телевизоры, благодаря чему смогут не только слышать, но и видеть Москву».

Первые в Сибири и за Уралом самодельные телевизионные передатчики и приемники появились в Томске в 1932 году. Их создавали сотрудники и студенты Сибирского физико-технического института под руководством В.Г. Денисова – известного в те годы энтузиаста сибирского телевидения и радиолюбителя. Василий Григорьевич окончил Томский университет в 1931 году, имел несколько опубликованных работ.

Лаборатория телевидения и звукового киноинститута, которым он руководил, вела передачи через Томскую радиовещательную станцию. В мае 1932 года они были прекращены и возобновлены осенью следующего года в Новосибирске. Телевизионная аппаратура была сконструирована и построена в том же институте. Томск и Новосибирск были первыми городами Сибири, имевшими радиовещательные станции с телевизионными передатчиками, приспособленными для показа кинофильмов. Наиболее удачно шли рисованные, мультипликационные фильмы. Сигналы из Москвы принимались в Перми, Свердловске, в строительном техникуме Омска. Испытательные таблицы передавались и в те годы: Москва показывала пятиконечную звезду, Сибирский физико-технический институт – серп и молот.

В.Г. Денисов работал над основными проблемами телевидения середины тридцатых годов: передача сигналов на большие расстояния, получение изображения больших размеров с одновременным улучшением его качества. Понимая, что высококачественное телевидение с большим количеством строк требует широкой полосы телевизионного сигнала, а передача его с помощью ультразвуковых волн возможна на расстояние не более нескольких десятков километров, он пытался освоить коротковолновый диапазон. Четкость изображения в экспериментах довел до 60 строк, однако до широкого вещания дело не дошло: набирало силу электронное телевидение. Качество изображения пробовали также улучшить за счет остроумного предложения, которое В.Г. Денисов осуществил на практике: двойной развертки по двум взаимоперпендикулярным осям. Был построен передатчик с двумя дисками Нипкова. Четные кадры передавались с разверткой светового луча по вертикали, нечетные – по горизонтали. Наложением чередующихся кадров друг на друга глазом наблюдателя достигалось суммирование изображения. Растр на экране вместо строчной структуры имел вид сетки. К сожалению, эти работы не получили распространения и не повлияли на судьбу малострочного телевидения.

Денисовым был также предложен остроумный проект проекционной электронно-лучевой трубки для получения изображения на большом экране[19 - Денисов В.Г. Работы СФГИ в области телевидения // Радиофронт. – 1938. – № 15–16.]. В ней использовался принцип обычной электронной лампы, в которой мощный поток электронов, позволяющий дальнейшее усиление, управлялся слабым током, поступающим на сетку. Разница состояла в том, что вместо электронного использовался интенсивный световой поток, модулируемый электронным лучом катодной трубки. Главный секрет заключался в использовании достаточно мощного электронного пучка. Он нагревал стенку стеклянной камеры, в вакуумном пространстве которой происходило испарение паров легкоиспаряющихся металлов вдоль строки и конденсация в пространстве между строками растра.

В те годы желание во что бы то ни стало увеличить размеры экрана было велико, подобно тому, как в наше время стараются всеми возможными способами уменьшить его с тем, чтобы телевизор размещался на ладони. Радиолюбители, как всегда, нашли остроумный выход. Они предложили «водяную лупу» для увеличения изображения. Идея такой лупы, сделанной из двух часовых стекол, между которыми налита вода, общеизвестна. Еще герои Жюль Верна, попавшие на необитаемый остров, начинали с нее обживание острова обустройством огня, очага и жилища. Позже, в конце сороковых и начале пятидесятых годов, увеличительные прямоугольные линзы «выручали» знаменитые КВН-49, создавая иллюзию большого экрана.

В середине тридцатых годов появились первые пробы любительской видеозаписи и была понята ее важность и перспективность. Уже тогда, в 1936 году, журнал «Радиофронт» ратовал за выпуск грампластинок с записанным изображением на одной стороне и звуковым – на другой. Пластинки могли служить пропаганде телевидения, налаживанию любительских телевизоров. Для отдаленных телецентров или отдельных любителей пластинки заменяли сложное передающее оборудование.

Еще раньше, одновременно с началом телевизионных передач, были предприняты промышленные попытки записи изображения на целлулоидную пленку, склеенную в кольцо, с последующим их проигрыванием обычным звукоснимателем. Вполне удачные опыты в Московском радиотелефонном узле продолжались в течение 1931 года. Синхронное движение двух пленок с записью изображения и звука преобразовалось в электрический сигнал. Передача в эфир выполнялась обычным образом. Простота записи и воспроизведения была необыкновенно подкупающей, к сожалению, частоты колебаний ограничивались звуковым диапазоном, и запись изображений более высокого качества механическим путем в те годы оказалась невозможной.






ЭКРАН СТАНОВИТСЯ ГОЛУБЫМ


История сибирского телевидения с экраном на электроннолучевой трубке началась в 1928 году, когда уроженец Тобольска Борис Павлович Грабовский впервые в мире на опытной приемно-передающей установке полностью электронного типа получил удовлетворительное телевизионное изображение. Эстафету электронного телевидения принял Сибирский физико-технический институт в Томске.

Начало тридцатых годов... Одновременно с приемом сигналов механического телевидения в институте была создана лаборатория электронного способа получения изображения. Ее сотрудники своими силами изготовили катодные приемные трубки, и на экране размером 30x40 мм принимали малострочные телевизионные изображения из Москвы, Томска и Новосибирска.

Качество изображения на экране катодной трубки, разложенного также на 30 строк, не отличалось от механических воспроизводящих систем, разве что яркость экрана была несколько выше. Сами телевизоры стоили много дороже. Преимущества катодных трубок с электронными развертывающими устройствами состояли в возможности легкой перестройки при приеме в будущем высококачественного телевидения с большим количеством строк в растре. В этом и состояло их основное – учебное и перспективное – назначение.

В середине тридцатых годов усилиями отечественных и зарубежных специалистов все основные проблемы высококачественного телевидения были решены. Даже передача сигналов на большие расстояния получила реально осуществимые предложения: трансляция с самолетов или дирижаблей (позднее, после запуска первого спутника в 1957 году, – через спутники). С 1936 года началось оборудование телецентров в Москве и Ленинграде. Прошли опытные передачи, появились первые любители электронного телевидения.

Дешевый телевизор на трехдюймовой трубке с диаметром экрана всего 75 мм, взятой от измерительного осциллографа, построили Порошин и Хромов из Ленинграда, о чем с гордостью пишет журнал «Радиофронт». Благо, телецентр Ленинграда, полностью смонтированный на отечественной аппаратуре, начал свои передачи с сентября 1938 года. В развертывающих устройствах использованы неоновые тиратроны, что уменьшило количество радиоламп – немаловажный признак для радиолюбителя. Простым переключением можно было перейти с приема 240-строчного на 30-строчное телевидение. Впрочем, московские радиолюбители после ввода нового телецентра о 30-строчном телевидении забыли сразу же.

Московский радиолюбитель Корниенко, чья фамилия знакома всем радиолюбителям сороковых–пятидесятых годов и который много сделал для упрощения любительских конструкций телевизоров, еще в 1939 году построил телевизор на трубке с диаметром экрана тринадцать сантиметров.

Харьковские радиолюбители в том же году внесли предложение о постройке своими силами маломощного любительского телецентра. К тому времени в городе сложился очень работоспособный и по-своему интересный радиолюбительский актив. Он имел свой печатный орган, журнал «Радио», издававшийся на украинском языке с 1930 по 1941 год. Еще в начале тридцатых годов многие страницы журнала целиком посвящались телевидению.

В марте 1939 года правительство приняло решение о постройке в ряде крупных городов страны телевизионных передатчиков, в том числе в Киеве, Свердловске и Харькове. Казалось, новое направление в технике телевидения вот-вот охватит всю страну. Не получилось: началась война, все телецентры прекратили свою работу, часть их оборудования пошла на радиолокационные установки.

Незадолго до окончания войны Московский телецентр первым в Европе возобновил свои передачи и вскоре перешел на новый, по тому времени самый высокий в мире стандарт четкости – 625 строк. По пятилетнему плану восстановления народного хозяйства снова планировалось строительство телецентров в Ленинграде, Киеве и Свердловске. Секция телевидения при центральном радиоклубе в Москве не успевала принять всех желающих. Количество телевизоров, построенных руками радиолюбителей, насчитывало многие сотни. Приходится удивляться, как при отсутствии радиодеталей любители находили выходы в казалось бы безнадежных ситуациях. Своими руками изготовлялось все, кроме ламп и трубок, включая наиболее сложное: строчные трансформаторы, отклоняющие системы и многое другое. Нет высоковольтного кенотрона, ставились высокочастотные пентоды от батарейных приемников, предварительно соединив в них между собой все сетки и анод и соскоблив со стеклянного баллона лампы металлическое покрытие. Хорошо еще, что накал в один вольт вполне достаточен для питания от узла строчной развертки...

Помнится, в кенотроне – сноп искр, треск стоит такой, что подойти боязно, но... что-то подгорает, что-то независимо от воли радиолюбителя приспосабливается, точно предполагая, что если не удается этот вариант, изобретательный любитель придумает что-нибудь другое, и установка начинает – о чудо! – работать.

Экран светится зеленым светом (трубка от осциллографа), с фокусировкой плохо. Любитель заранее это знает, в литературе прямо написано, что осциллографическая трубка для телевизора не годится – велико послесвечение. Как тут не вспомнить ожог из-за молока и необходимость дуть на воду: отказавшись от механического телевидения, боялись даже чуть-чуть ухудшить «высококачественное» электронное! Впрочем, что только не пишется в журналах: и настроить-то телевизор без приборов в любительских условиях невозможно, а мы строили и все... получалось, нередко лучше, чем в фабричных конструкциях. Во всяком случае, если что-то ломалось, то причина была известна конструктору еще до поломки, и она устранялась тут же, немедленно.

Шло послевоенное время. К концу сороковых годов обещанные телецентры в Киеве, Харькове и Свердловске в строй не вошли... Сложное было время, строилось много важного, среди которого телецентры отступали на очередной, дальний план. И здесь радиолюбители, подобно началу радиолюбительской деятельности в конце прошлого века, снова стали задавать себе вопрос: «Если мы можем строить телевизоры, а передач нет, то почему бы не наладить их самим? Будем принимать самих себя, а попутно и кинофильмы, хронику. Научимся строить аппаратуру, подготовим кадры и торговую сеть, создадим парк приемной аппаратуры. Все это облегчит и ускорит создание мощного государственного телецентра».

Харьковчане после десятилетнего перерыва снова вернулись к своим планам и первыми в стране создали любительский телецентр. Пропагандой малых телецентров, рассчитанных для небольших городов, занялся журнал «Радио» – бывший «Радиофронт». Определились первоначальные параметры передатчика: дальность действия при антенне высотой 50–60 метров – до 10 км; мощность – до одного киловатта; четкость изображения 350–625 строк; звуковое сопровождение – с частотной модуляцией, как более перспективной.

В течение 1947–1949 годов в Харькове был создан любительский телецентр, что имело огромное значение для радиолюбительского движения по всей стране: оказывается, сложность постройки не столь велика! Любители поверили в себя – это было главным. Десятки городов пожелали строить малые телецентры. На Урале и в Сибири первыми заявили об этом радиолюбители Свердловска и Томска, родились телевизионные секции при радиоклубах и вузах.

Старожилы столицы Урала Свердловска (Екатеринбурга) помнят, как в начале пятидесятых годов на крыше одного из зданий по ул. Малышева, рядом с цветочным магазином, появилась телевизионная турникетная передающая антенна. До сих пор, если смотреть с моста через Исеть, на крыше видны металлические балки, на которые опиралась короткая мачта. С этой антенны и любительского телевизионного центра, смонтированного руками энтузиастов в здании радиоклуба, и началось телевизионное вещание в городе. Телевизоров фабричного изготовления в магазинах не было. Любители телевидения делали их своими руками, с восторгом принимали первые передачи на маленькие зеленые экраны и вели счет приемных антенн на крышах городских домов. Их количество, поначалу не превышавшее нескольких единиц в различных уголках города, быстро росло.

Признала телевизионный центр и торговая сеть. В продаже стали появляться телевизионные детали, в том числе наиболее дефицитные: отклоняющие системы и электронно-лучевые трубки. Позже привезли и телевизоры. Продавали их на верхнем этаже главного универмага-пассажа в окружении толпы покупателей и просто любопытных.




ОТ ЛЮБИТЕЛЬСКОГО ТЕЛЕЦЕНТРА ДО ЦИФРОВЫХ «НТВ-ПЛЮС» И «НОТ ВИГО»


Телевизионную эстафету харьковчан принял в Сибири Томский любительский телецентр, созданный под руководством В.С. Мелихова в 1952 году преподавателями и студентами политехнического института и университета. Первым в Сибири опытным телевизионным передачам предшествовали полтора года упорного труда. Изображение на самодельный телевизор с осциллографической трубкой было принято 25 декабря. С января следующего года, раньше чем в Свердловске, передачи стали регулярными и продолжались до апреля 1955 года, когда вступил в строй более мощный городской передатчик – первый в Сибири, принятый к эксплуатации Министерством связи. Инициатива томских телелюбителей на долгие годы определила развитие телевизионной сети в Сибири. Коллектив телевизионной лаборатории изготовил комплекты передатчиков для Барнаула, Бийска, Рубцовска, Усть-Каменогорска, Абакана, Кустаная и даже для Чимкента, Актюбинска и Ухты. Силами радиолюбителей в Томской области были построены ретрансляторы в Юрге (расстояние до Томска 90 км), Анжеро-Судженске (80 км) и в Кемеровской области. Радиус уверенного приема ретрансляторов составлял 12 км.

Любительские телевизионные центры в течение нескольких лет появились во многих городах страны: в Одессе (1952 г.), в Горьком (1953 г.), Воронеже (1954 г.), Львове, Казани, Уфе, Ярославле, Таллине и др. Назывались они по-разному: то любительские, то малые, то учебные (последние – чаще всего, на них легче было получить разрешение на постройку). В Сибири, кроме Томска и городов, примыкающих к Томской области, любительские телецентры были построены в Омске (1954 г.), во Владивостоке и в Тюмени (1957 г.).

Интерес к предстоящим телепередачам в Тюмени настолько возрос, что Тюменский областной радиоклуб ДОСААФ задолго до пуска аппаратуры организовал воскресный радиолекторий. Среди прочего велась пропаганда телевидения («Радио», 1954, № 1). Газета «Тюменский комсомолец» в апреле 1955 года сообщала: «В Тюмени силами общественности будет выстроен любительский телевизионный центр. Многие инженеры, техники, директора предприятий и радиолюбители изъявили желание принять живейшее участие в этом интересном и важном деле. К концу этого года предполагается закончить первую очередь строительства телецентра.

Жители Тюмени смогут смотреть у себя дома новые кинофильмы. В дальнейшем телецентр будет передавать спектакли и концерты из областного драматического театра и концертно-эстрадного бюро».

Во дворе почтамта на бетонном фундаменте в октябре 1955 года была установлена нефтяная буровая вышка с передающими антеннами высотой 62 метра (илл. 242). Одновременно, в нарушение проектного задания, шла надстройка четвертого этажа почтамта – под телевизионную студию (илл. 243). Нетерпеливые телелюбители, не дожидаясь пуска телецентра, использовали вышку для приема передач из Свердловска. Несмотря на более чем 300-километровое расстояние, на экране телевизора получили слабое изображение. Эпизодически принимались московские передачи за счет тропосферного отражения радиоволн.











Так, радиолюбитель Николай Стоянов писал в «Тюменской правде» в заметке «Сверхдальний прием телевизионной передачи»: «На днях вечером, включив телевизор, я увидел на экране какое-то изображение и услышал звуковое сопровождение. Подстроив телевизор, я начал принимать программу Московского телецентра. С 22 часов 30 минут до 00 часов 15 минут телецентр передавал выступления кинорежиссеров и операторов, рассказывающих о содружестве с киностудиями стран народной демократии. Рассказ каждого режиссера иллюстрировался показом фрагментов из фильмов. Передачи принимались с помехами, временами изображения совершенно исчезали. Особенно прием ухудшился в конце передачи, которая закончилась в 2 часа 5 минут по тюменскому времени».

В продаже появились первые телевизоры. Группа радиолюбителей под руководством начальника радиоцентра Тюменского аэропорта Н.С. Стоянова вела заключительные работы по монтажу аппаратуры. В монтажной бригаде участвовали работники дистанции связи железной дороги, студенты лесотехнического и машиностроительного техникумов, пединститута. К ноябрьским торжествам 1957 года монтаж удалось закончить, и начались пробные передачи. «Изображение на экранах прыгает, а то и совсем исчезает. Но все равно по вечерам телевизоры как магнит притягивали внимание любителей», – писали тюменские газеты. Чуть позже, в декабре, начались регулярные передачи. Они продолжались до 1965 года, когда вступил в строй мощный передатчик на южной окраине города.

Передачи Тюменского любительского телецентра принимались в Исетском, что в 80 км от Тюмени. Там же радиолюбитель Д.И. Зеленин принимал сигналы Курганской телестудии с хорошим качеством. В 1957–1958 годах вошли в строй Новосибирский, Кемеровский, Челябинский телецентры, а двумя годами позже – Курганский.

С тех пор в Тюменской области произошли существенные изменения в телевизионном вещании. Оно стало многопрограммным. В заполярных и приполярных районах работали шесть телевизионных станций космической связи системы «Орбита» (Урай, Надым, Салехард, Тарко-Сале, Тазовское, Сургут), 12 установок системы «Экран», свыше 50 ретрансляторов. Цветное телевизионное изображение северные города с помощью «Орбиты» получили в начале семидесятых годов и раньше, чем областной центр (1973 г.). С 1976 года вошла в строй упрощенная телевизионная система спутниковой связи типа «Экран». Радиолюбители поселка Красноселькуп еще в 1976 году построили приемную станцию и пытались поймать сигналы со спутника, зависшего над тундрой. Сутки искали спутник, пока на экранах не появилось четкое изображение. Из Салехарда доставили партию телевизоров, их тут же раскупили жители поселка. Телевидение и кино пришли в дома селькупов. Благодаря системе «Экран» телевизионный прием стал возможен не только в крупных городах и в прилегающих к ним районах, но в отдаленных поселках Ямальского и Гыданского полуостровов, в домах нефтеразведчиков Уренгоя, рыбаков и оленеводов Ныды, на Северном Урале. Почти все населенные пункты автономных округов Тюменской области получили телевидение. Изображение, в том числе цветное, уверенно принималось в зоне между меридианами Сургута и Якутска. Телевидение, ставшее многопрограммным и цветным, пришло на Диксон, в каюты ледоколов и кораблей, находящихся в ледовых рейсах Карского моря.

Южные районы Тюменской области принимали также программы из Кургана и Петропавловска.

Во многих городах Урала и Сибири силами студентов и преподавателей вузов удалось создать учебные телевизионные центры при вузах. Они работали в Свердловске (политехнический институт и университет), в Тюмени (индустриальный институт), в Новосибирске и Омске (электротехнический и политехнический институты), в Дальневосточном политехническом (Владивосток). Телевизионные центры создавались в Дворцах пионеров, в школах и ПТУ.

Интересен опыт работы Тюменского индустриального института. Среднее Приобье, южная часть области (Тюмень, Тобольск, Сургут) были связаны радиорелейными линиями, обеспечивающими прием программы «Восток» и второй программы областного телевидения, в состав которой с 1966 года входила учебная программа Тюменского индустриального института.

Телецентр института удалось оснастить новейшей отечественной техникой, он имел замкнутую телевизионную сеть, охватывающую учебные корпуса и общежития; специальные аудитории, оборудованные автономными телесистемами для проведения лекций и практических занятий; студийные камеры для текстов, заставок и кино; стационарные видеомагнитофоны «Электрон-2» и переносные видеомагнитофоны;! 10 телевизоров, установленных в учебных аудиториях, холлах, общежитиях. Многие годы работала светоклапанная телевизионная установка «Аристон» с площадью экрана 12 кв. метров.

Телевизионная студия вела учебные передачи не только внутри института, но и через городской передатчик и радиорелейные линии в северные города области: Тобольск, Сургут, Нижневартовск и Нефтеюганск. Этими передачами была оказана большая помощь нефтяникам-заочникам. Каждую неделю велись телевизионные передачи для областного центра: для студентов-вечерников, абитуриентов и желающих поступить на заочные телевизионные курсы.

Вот такие отзывы о телевизионных передачах давали сами студенты-заочники. Е. Дружинин, первый курс: «Большое Вам спасибо за лекции для первокурсников-заочников. Я доволен, что все излагается понятно и четко. Лекции идут в удобное для нас, работающих на производстве, время. Наш выходной день сохраняется, так как слушаем лекции с утра. Еще раз огромное спасибо за возможность учиться заочно».

Другие отзывы: «Передачи учебных программ по телевидению – очень нужное и полезное мероприятие» (Е.В. Савченко, III курс). «Телевизионные занятия всегда напоминают заочнику, что нужно постоянно заниматься» (И.М. Гафиатуллин, II курс).

В 1981 году оборудование учебного телецентра заменили на передатчик цветного изображения, прошли удачные опыты стереоскопических (объемных) учебных передач анаглифовым методом с помощью телевизоров цветного изображения[20 - Копылов В.Е., Форштадт О.М., Саратовкин Д.Д. Объемное изображение на учебном экране // Вестн. выс. шк. – 1971. – № 12. – С.34–35.]. Активно работала студенческая телевизионная студия, для которой создали специальный радиорелейный канал на студенческие общежития. Все передачи записывались на стационарные или переносные видеомагнитофоны, в том числе – в цветном изображении. Радиолюбители института создали учебный телевизионный класс на цветных портативных телевизорах, который был смонтирован в Звездном городке и предназначался для обучения космонавтов.

Знакомство с телецентром у космонавтов состоялось давно. В конце 1966 года в институте побывал космонавт Павел Иванович Беляев, безвременно от нас ушедший. Улыбчивый и спокойный, он идет по институту сквозь живой, приветливый и жадно-любопытный коридор, который образовали студенты. Что показать ему, удивившему весь мир? Но, оказывается, в институте нашлось такое, к чему космонавт проявил большой интерес. Это – студенческий телецентр. Павел Иванович садится перед камерой. Ему сообщают, что в этот момент его видят десятки студентов, сидящих в другом месте, в аудитории перед экранами телевизоров. Космонавт берет авторучку и, секунду задумавшись, пишет на бумаге: «Очень интересное и полезное дело. Желаю сотрудникам телевизионного центра института новых творческих достижений в своей работе. Всем успехов, здоровья и счастья. Летчик-космонавт СССР П. Беляев. 26.10.66 г.» Павел Иванович с удовлетворением смотрит на свою запись в экран: изображение отчетливое и контрастное.

Спустя 14 лет в институт из Звездного городка пришло письмо от А.А. Леонова, звездного напарника П.И. Беляева. Среди прочего он писал: «Наши специалисты, ознакомившись на международной выставке «Телекинотехника-80» с малой замкнутой системой учебного телевидения..., изготовленной в Вашем институте, нашли возможность использовать ее для решения наших задач. С целью ознакомления с техническими возможностями системы прошу Вас дать согласие на проведение испытаний системы... на нашей базе и заключить договор о научно-техническом сотрудничестве... Заместитель начальника Центра подготовки космонавтов имени Ю.А. Гагарина А.А. Леонов. Москва, 29 апреля 1980 г.»

Необыкновенный толчок развитию телевидения дало непосредственное вещание (НТВ) через геостационарные искусственные спутники Земли. Их главная отличительная особенность состоит в том, что радиосигнал поступает со спутника на потребителя, минуя какие-либо промежуточные ретрансляторы. В восьмидесятые годы, когда на Земле такое вещание стало обычным, Россия, не столько по техническим, сколько по идеологическим причинам, существенно отставала от других стран.

Как уже стало привычным, первые попытки приема сигналов западноевропейских спутников принадлежали радиолюбителям. Загляните на страницы популярного журнала «Радио» конца 80-х годов, и обратите внимание на то, как авторы статей с настойчивостью, достойной лучшего применения, указывали на бессмысленность приема сигнала со спутников восточнее Урала и выше широты Москвы вследствие малой его величины. Как всегда, радиолюбители усомнились в справедливости этих предупреждений и в очередной раз добились прекрасных результатов.

Они работали по принципу: если государство не только не помогает нам, но и отвергает, то обойдемся собственными силами, поможем себе сами.

В декабре 1990 года на здании «Главтюменьгеологии» по улице Республики появилась первая в Тюмени, столь привычная теперь, телевизионная антенна-«тарелка» – предшественница «тарелочного» бума. Ее соорудили энтузиасты под руководством инженера А.В. Рыбкина. На экране цветного телевизора тюменцы впервые увидели программы из Германии, Голландии, Англии, США, Китая, Индонезии, арабских стран и Турции. Прорыв в неизведанное был настолько ошеломляющим, что сейчас счет «тарелок» идет уже на сотни, если не более. Прием, как оказалось, возможен и в более высоких широтах области. Спутниковое телевидение стало доступным даже в таком удаленном месте, как село Орлово Армизонского района. Здесь радиолюбителем Ю. Дубениным на самодельную аппаратуру принимаются сигналы телецентров Италии, Германии и других стран. Об этом достижении в свое время извещал читателей журнал «Радио».

В селении Горьковка, что под Тюменью, радиолюбители не только принимали сигналы телевидения со спутников, но и организовали их трансляцию на территорию поселка на французском, немецком и английском (!) языках с помощью простейшего маломощного передатчика. Любительский телевизионный центр на базе спутникового вещания своими руками создал в поселке Антипают, что на побережье Тазовской губы, радиолюбитель-энтузиаст А. Бородулин.

Глядя на успехи радиолюбителей, а точнее сказать, полагаясь на уже подготовленный и уверенный опыт, смелее стали использовать диапазоны непосредственного телевизионного вещания государственные и акционерные организации. Так, в марте 1991 года в Тюмени заработала программа малого предприятия «Комэфирвидео». Третья тюменская телепрограмма выделила ему утренние и поздние ночные часы.

Во второй половине 1992 года в Тюмени и Тобольске появились отделения фирм «Кросно» и «Скола», специализирующиеся на продаже и установке приемных антенн«тарелок» для спутникового телевидения в комплекте с настраиваемым агрегатом-тюнером, позиционерами и даже ретрансляторами. Тогда же из здания геологического концерна начались передачи студии ООТ «ТТТ-Паралакс», название которой, как это повелось в некоторой прослойке россиян, решительно исключает что-либо внятное в русском звучании. Авторы «Паралакса» до сих пор наивно полагают, что все зарубежное благозвучие с его броскими терминами просто обязано неудержимо привлекать клиентов... Я уже не говорю о бессмысленности слова, если его упрямо пишут с одним «л» (ТТТ, кстати, не что иное как «Тюменское трансконтинентальное телевидение»).

Спутниковое телевидение с августа 1993 года проникло на широту Салехарда, где на крыше здания Центра национальных культур появилась уже знакомая южанам «тарелка». С января 1992 года в главном здании индустриального института по ул. Володарского на правах аренды вступила в строй действующих студия АО «ТРТР» («Тюменское региональное телевидение и радио»). Кроме российских телепередач студия транслировала материалы английской компании «Super Channel».

Телевизионные студии, пусть и с маломощными передатчиками, появились не только в крупных городах области, но и в селениях поселкового типа. Например, в Нягани (1991 г.), в Шурышкарах (Ямало-Ненецкий АО, 1993 г.). Обзавелись собственными телестудиями Ишим (1994 г.), Заводоуковск и другие районные центры. С декабря 1997 года в Тюмени заработал передатчик телекомпании «Ладья».

Прорывом в отечественную спутниковую телевизионную связь и технологию стал российский проект «НТВ-Плюс» («НТВ» – непосредственное, иногда называют «независимое», телевизионное вещание). Его реализация на платной основе началась в 1996 году. Пакет из трех–пяти спутниковых программ в закодированном виде в Тюмени стали принимать с начала 1997 года. Количество круглосуточных программ росло. На крышах, стенах и балконах домов, как грибы на плодоносящей лужайке, приклеилось множество «тарелок». Их размеры были непривычно малыми, менее одного метра. Достаточно сильный сигнал даже для зауральских районов обеспечивался мощными передатчиками спутников, сконцентрированных в одной точке орбиты. «НТВ-Плюс» стало новым для сибиряков пульсом цивилизации. Как бы мы ни относились к трудностям сегодняшних дней, но этот пульс, в противовес годам застоя, когда каждый из нас рисковал своей безопасностью, слушая по радио западные «голоса», приобщает нас к новейшим достижениям человеческой мысли, к достижениям, доступным европейцам еще с начала 80-х годов.

Телевизионные новинки, включая «тарелочный» бум, не обошли и минувший 1999 год. В марте телерадиокомпания «Регион-Тюмень» впервые вышла в эфир на 49-м канале, транслируя московскую спутниковую программу «НТВ». А «НТВ-Плюс» в том же месяце порадовала телезрителей введением новых программ, их стало 18, а к концу года – до 30. Тогда же было объявлено о начале так называемого цифрового («сй§Па1» ТУ) вещания на Россию. Преимущества такого телевидения, если глубоко не вдаваться в технические подробности, состоит в том, что телевизионная картинка на экране телевизора совершенно не подвержена каким-либо внешним помехам. Отсюда – высочайшее качество изображения, не знакомое телезрителям при обычной, аналоговой системе передачи сигнала. Картинка на экране почти одинакова по четкости и устойчивости с экраном в кинозале. В Тюмени у потребителей идет интенсивная замена аналогового оборудования системы «НТВ-Плюс» на цифровую.

Уже сейчас тюменцы и жители области имеют возможность одновременного выбора до 120 и более телевизионных программ со всех континентов Земли. Количество местных телестудий превысило по области 200 единиц. Только в Сургуте их 5, а может, сейчас и больше. Трудно представить себе, что еще совсем недавно, в 1986 году, тюменские газеты, как подарок к 400летию областного центра, с гордостью сообщали о пуске третьей (!) городской программы на пятом канале.

Возможности непосредственного спутникового вещания не ограничиваются в Тюмени отечественным стационарным спутником «Галс», передающим программы «НТВ-Плюс». На геостационарной орбите «висят» над поверхностью земного шара десятки спутников других стран: «Астра», «Интелсат», «Амос», «Горизонт», «Азиясат» и др. Одним из самых популярных телевизионных спутников с мощным передающим устройством, по величине сигнала надежно охватывающим территорию Зауралья, считается «Но1 Внс1» («жар-птица»), С его помощью можно смотреть передачи арабских стран, Турции, Испании, Италии, Германии, Австрии, Швейцарии, Болгарии, Армении – перечень бесконечен, так как количество каналов превысило сотню.

В случае, если «тарелка» имеет поворотное устройство с управляющим электронным тюнером, каким, кстати, располагает нефтегазовый университет, то появляется возможность обзорного наблюдения за большинством спутников, обслуживающих восточное полушарие Земли. Количество принимаемых программ возрастает до нескольких сотен. Впрочем, подобное «преимущество» оборачивается и крупным недостатком. Его суть заключается в трудности выбора программ при их изобилии. И все же, несмотря на малое количество русскоязычных каналов, радиолюбители испытывают огромное удовольствие, когда появляется желание «прошвырнуться» по земному шару, не выходя из дома.

Летом 2000 года тюменцы, любители телевидения, получили еще два подарка. На 29-м канале дециметрового диапазона началась трансляция со спутника программы ТНТ («Твое новое телевидение»), знакомой телезрителям ранее по передачам «НТВ-Плюс». Кроме того, в городе обосновалось ЗАО «Паллада» (в названии, слава Богу, два «л»...). В отличие от других спутниковых телевизионных систем, «Паллада» ставит в основу своей деятельности возможность освобождения своих абонентов от громоздких и дорогих индивидуальных антенн – «тарелок». Принимая со спутников популярные телевизионные программы типа ТВЦ, АСТ и др., преимущественно на русском языке, «Паллада» транслирует их в радиусе до 30 км на упрощенные и малогабаритные приемные антенны. Насколько новый вид трансляционных передач приживется, покажет ближайшее будущее. В любом случае, инициативы, подобные начинанию ЗАО «Паллада», можно только приветствовать, тем более, что абонентская плата вдесятеро меньше, чем предлагает нам «НТВ-Плюс».

От примитивного механического телевизора до станции «Экран», от первых любительских радиолабораторий до обучающих классов, от цветного изображения до непосредственного – телевизионного цифрового вещания через стационарные искусственные спутники Земли – такой памятный путь прошли уральские и сибирские любители телевидения на протяжении жизни одного поколения людей. Хотелось бы, чтобы он не забылся.




КОГДА В ТЮМЕНИ ВПЕРВЫЕ ПОЯВИЛОСЬ РАДИО?


В 1995 году весь мир отмечал столетие радио. Под влиянием торжественного события обострился интерес читателей к подробностям юбилея, возникло множество неожиданных вопросов: когда в Тюмени впервые появились радио, телевидение? Кто был первым радиолюбителем? Чьи имена, связанные с радио, остались в истории города и области? Посещали ли Тюмень первопроходцы радио и телевидения? Необходимость дать ответы на эти вопросы стала очевидной.

На территории нашего края служебная радиосвязь появилась после 1910 года. Так, один из выдающихся радиоспециалистов России М.А. Бонч-Бруевич, один из строителей знаменитой Нижегородской радиолаборатории и основатель лампового пути развития отечественной радиотехники, в будущем – профессор, в одной из своих автобиографий вспоминал, что в 1911 году он, поручик, участвовал в строительстве железной дороги Тюмень – Омск в составе военно-саперного батальона. Батальон располагал радиосвязью – искровой радиостанцией – с отдаленными участками строительства.

Несколько позже, в годы, когда Россия, наконец, обратила свое внимание на Северный морской путь и на побережье Ледовитого океана, стали появляться радиостанции для связи между судами и для передачи сведений о погоде и льдах. Решение о строительстве станций впервые было принято Особым Совещанием в Санкт-Петербурге при Министерстве путей сообщения в 1909–1911 годах. В навигацию 1912 года на места их размещения завезли строительные материалы, радиотелеграфное оборудование и командированы две экспедиции: от Главного управления почт и телеграфов и Русского общества беспроволочного телеграфа и телефона (РОБТТ)[21 - ТФ ГАТО. Ф. 152. Оп. 42. Д. 370. 1913–1914 гг. ].

Интересно, что монтаж радиотелеграфного оборудования вел уже упоминавшийся инженер В.Э. Делакроа. Поскольку часть акций РОБТТ принадлежала зарубежным компаниям, в том числе – лично Г. Маркони, становится объяснимой легкость эмиграции В.Э. Делакроа, который использовал в своих целях старые связи с иностранными фирмами.

В 1912–1914 гг. на западном побережье Ямала была оборудована радиотелеграфная станция на мысу Марре-Сале.

Она передавала сигналы на соседнюю станцию в Югорском Шаре, что близ современной границы Тюменской и Архангельской областей (илл. 244).






Помню, как поразила меня фотография металлической радиовышки в Югорском Шаре, выстроенная в 1912 году: ее высота превышала 71 метр и внешне вышка мало отличалась от современных передающих телевизионных великанов (илл. 245). Поневоле с большим уважением, чем прежде, начинаешь судить о таланте и технических возможностях наших предшественников начала прошлого века!






В Тобольском филиале областного архива недавно удалось обнаружить интересные материалы[22 - Березкин В. Гидрометеорологические станции Карского моря. / Тр. Отд. Торг. портов Мин-ва торг. и пр-сти. Вып.57. – Петроград, 1917.] по истории сооружения радиостанции в Марре-Сале. Начало хлопот относится к январю 1913 года, когда начальник Омского почтово-телеграфного округа в своей телеграмме в Обдорск предложил направить на Ямал рекогносцировочную экспедицию из 2–3 человек. Среди грузов, предназначенных для перевозки на оленях, находилась и радиоаппаратура. Операция контролировалась лично тобольским губернатором, а также начальником Архангельского почтово-телеграфного округа.

Из-за метелей, морозов, короткого светового дня местные жители не давали согласия на перевозку в течение всего 1913 года. Только в марте 1914-го радиотелеграфисты Иванькин и Батрак приехали в Обдорек из Архангельска через Тюмень и Тобольск. Уездный березовский исправник Ямзин наконец-то договорился с кочующими ненцами об организации обоза. 7 июня Иванькин и Батрак, наладив аппаратуру, впервые на побережье Ледовитого океана в пределах территории Тобольской губернии вышли на радиосвязь с радиостанциями Югорского Шара и острова Вайгач. Начальник Архангельского почтово-телеграфного округа Греве подтвердил телеграммой на имя тобольского губернатора успешную работу радиостанции в Марре-Сале. В свою очередь, губернатор известил об этом примечательном событии начальника Главного управления почт и телеграфов в Санкт-Петербурге. Тогда же было принято решение об организации такой же радиотелеграфной станции в Обдорске. Однако начало войны привело к сокращению кредитов, и монтаж радиоаппаратуры был отложен. Станция вошла в строй только в начале 20-х годов. Одновременно с ней радиосвязь была налажена и в Усть-Порте.

Мало кто знает, а раньше говорить об этом было не принято, что в 10-е годы в оснащении радиостанции Северного морского пути принимала участие российская фирма по телеграфированию без проводов. Она была дочерней от предприятия Маркони. Рассказывают, что в Марре-Сале в одном из сарайчиков до сих пор хранятся остатки старой, маркониевской, аппаратуры. Так что след деятельности Маркони есть и в нашем крае.

Полагаю, читателей больше интересует бытовое применение радио. Правительство отменило, наконец, запрет на частные радиоприемные установки. Если запрещение владением передающих радиостанций в частных руках еще как-то можно было оправдать во избежание анархии в эфире, то отсутствие разрешений на радиоприемные установки объяснялось единственной причиной – страхом перед зарубежной информацией. Жителям России, для построения быстрого счастья которых совершился октябрьский переворот, власти попросту не доверяли... Во все времена власть имущие лучше знали, что нужно их народу и без чего он вполне может обойтись. Первые позывные радио с Сокольнической радиостанции Москвы впервые прозвучали в декабре 1924 года. Просматривая местную газету «Трудовой набат», в номере за 7 декабря 1924 года прочитал заметку под названием «Радиолюбительство» – первое упоминание в печати о нарождающемся в нашем крае массовом движении. В статье, среди прочего, говорилось: «По СССР прокатилась и продолжает расширяться волна радиолюбительства, захватывающая все большие и большие слои населения. Еще с год тому назад вопрос о радиолюбительстве только дискуссировался. В этом году состоялось постановление СНК СССР от 28 июля, которым разрешается установка радиоприемников, устроенных и своими силами, и покупных. На каждую установку берется разрешение в предприятиях НКП и Т, где регистрируются и сами приемники. Волна радиолюбительства не прошла и мимо Тюмени. По имеющимся предпосылкам здесь организуется широкий кружок радиолюбителей из учащихся. Имеются любители-одиночки. Пока через Тюменскую контору связи прошло только одно заявление, но ожидается в ближайшее время и еще несколько. Задержка – в сравнительной дороговизне готовых радиоприемников и трудности приобретения материалов для устройства их своими силами».

В другом номере той же газеты, но несколько позже – 19 февраля 1925 года, я обнаружил заметку под названием «Первый радиолюбитель». В ней говорилось, что крестьянин деревни Зырянка Талицкого района, входившего в те годы в состав Тюменского округа, Василий (Валентин?) Яковлевич Михайлов спустя три месяца после начала столичных передач приступил к оборудованию на свои средства первой в Тюмени любительской радиостанции на здании Центроклуба профсоюзов (теперь филармония).

В упомянутой заметке был помещен рисованный портрет В. Михайлова. Позже удалось разыскать его фото (илл. 246). В двадцатые годы здание Центроклуба (до революции – клуб приказчиков) выглядело несколько иначе, чем теперь. Оно было двухэтажным. На улицу Республики выходил просторный балкон, а там, где сейчас находится вход в филармонию, располагались два деревянных здания, ныне снесенные. Крыло клуба имело надстройку до уровня третьего этажа. Здесь-то, на самой высокой точке здания, В.Я. Михайлов и соорудил приемную антенну. С этой антенны и началась история радио Тюмени.






Журнал «Радиолюбитель» за апрель 1925 года поместил корреспонденцию из Обдорска. Сотрудники местной радиостанции и военморы сообщали в Москву на Сокольническую радиостанцию (расстояние по прямой 2000 километров) о надежном приеме сигналов станции за Полярным кругом. Они писали: «Мы, далекие северяне дикой и холодной тундры, с восторгом слушали доклад тов. Фрунзе и Ваш прекрасный концерт. Слушали мы на усилитель и такой отчетливости и ясности всех букв в словах не слышали ни с одной радиостанции. Эту же передачу слушали и на детектор, и слышно было удовлетворительно».

Популярность радиопередач росла невиданными темпами. Для поддержки многочисленных кружков Общества друзей радио (ОДР) была выпущена лотерея (илл. 247, с разрешения тюменского коллекционера В.В. Хохлова). Тематика радиолюбительства стала столь модной, что не охотно пользовались для рекламы различных товаров, включая популярную махорку (илл. 248).











В 1929 году был построен городской радиотрансляционный узел. Он располагался сначала в здании первой электростанции в квартале улиц Республики–Кирова–Ленина–Челюскинцев, затем в помещении бывшего коммерческого училища Колокольниковых, а позже – в Доме крестьянина, пока окончательно не переехал в дом, недавно, увы, разрушенный, рядом с филармонией. Там, кстати, проводил свои первые опыты В.Я. Михайлов.

В заметке тюменской газеты «Красное знамя» от 10 мая 1932 года сообщалось о крупном достижении городского радиохозяйства. Его специалисты приступили к постройке в Загородном саду мощного радиоузла на 2000 точек. Узел со студией должен был обслуживать затон судоверфи, пристани, завод «Механик» и жилые дома в районе сада.

Хотелось бы обратить внимание читателей на одну фразу из упомянутой заметки газеты «Трудовой набат»: «на свои средства». Слова эти неслучайно попали в заметку. Во все послереволюционные годы советское правительство делало все возможное, чтобы предотвратить широкое распространение радио, а позже – телевидения по стране. Ставка делалась на приемные устройства коллективного типа, либо радиоузлы. Только с их помощью был возможен тотальный контроль содержания радиопередач. Совершенствованию бытовой радиоаппаратуры уделялось мало внимания, индивидуальные радиоприемники и телевизоры в стране всегда уступали по качеству и возможностям зарубежным аппаратам. До сих пор Россия остается единственным государством в мире, где еще существуют государственные трансляционные узлы.

В годы войны все радиоприемники у населения были реквизированы. Немногие из них в 1945 году возвратились к своим прежним владельцам. Тогда же было введено глушение зарубежных радиостанций и запрещение заводам разрабатывать вещательные приемники с коротковолновыми диапазонами менее 25 метров: станции на них глушить было намного труднее.

Так когда же в Тюмени впервые появилось радио? В 1911-м, 1914 году или в конце 30-х? Телерадиокомпания «Регион-Тюмень», неистощимая на выдумки почти ежегодных юбилеев, в 2000-м году решила отпраздновать 70-летие тюменского радио. О правомерности такого шага читатель может судить самостоятельно.




СКОЛЬКО ЛЕТ ТЮМЕНСКОМУ ТЕЛЕВИДЕНИЮ?


Несколько лет назад на экране телевизора в местной программе студии «Регион-Тюмень» время от времени стали появляться заставки, напоминающие телезрителям, что им, налогоплательщикам, предстоит пережить очередной юбилей: 40-летие тюменского телевидения. Это и заставило меня сесть за компьютер (еще совсем недавно приходилось говорить «взяться за перо»). Не говоря уже о сомнительности самой цифры, не имеющей отношения к круглым датам, исторические факты неопровержимо свидетельствуют, что телевидение как процесс приема по радиоканалу связи телевизионного сигнала с передающей станции в пределах Тюменской области прижилось значительно ранее, чем начало телевизионных вещательных передач с вышки любительского телецентра во дворе почтамта осенью 1957 года.

В истории радио и телевидения по незнанию, или, возможно, умышленно, часто смешивают такие несовпадающие по содержанию понятия как радио и радиовещание, телевидение и телевещание. Так когда же впервые в наших краях стали принимать телевизионные передачи? Перечень фактов следует начать с феноменального события в истории нашей страны.

Поздней ночью 29 апреля 1931 года после боя кремлевских курантов диктор московского радио объявил о начале пробных передач телевидения через радиостанцию имени МГСПС на короткой волне 57 метров. С октября того же года телевидение стало регулярным (средняя волна 379 м). Звуковое сопровождение шло с помощью отдельного передатчика на волне 720 метров. Первое, что увидели немногочисленные телезрители, был портрет Карла Маркса... В те годы телевидение основывалось на механической развертке изображения с частотой всего лишь 30 строк в кадре (в современном телевидении – 625). Развертка велась с помощью вращающегося диска, на периферии которого по спирали Архимеда размещались 30 маленьких отверстий. Четкость изображения была такова, что отдельные детали натуры размером менее 6 сантиметров совершенно не различались. Лицо диктора даже в крупном плане скорее угадывалось, чем узнавалось, если, разумеется, диктора вы не знали заранее... Площадь экрана и четкость изображения вполне соответствовала остроумному сравнению одного из телезрителей тридцатых годов: «Телевизор – с почтовый ящик, экран – с почтовую марку, а качество показа соответствует термину «елевидение». Однако и в таком виде техническое новшество поначалу поражало воображение первых телезрителей. Впрочем, у новинки было одно несомненное преимущество, не превзойденное до сих пор: передачи можно было вести на коротких волнах по всему земному шару без наземных или космических ретрансляторов.

Сибирь не отставала от центральной России.

В начале 1932 года, или спустя всего несколько месяцев с начала московских телепередач, в Томске в Сибирском физико-техническом институте не только начинают принимать Москву, но и ведут опытные телепередачи через местную радиовещательную станцию РВ-48 на волне 92 метра. В сентябре 1933 года вступила в строй мощная радиостанция в Новосибирске. Одновременно она приступила к передачам телевидения на волне 1380 метров с показом немых и звуковых кинофильмов. В качестве испытательной таблицы московская станция использовала для предварительной настройки телеприемников изображение пятиконечной звезды. Местные и московские передачи смотрели в Омске, Барнауле, Красноярске, а в наших краях – в Тюмени и Тобольске.

Известный в Тюмени краевед В.А. Ефремов, зная мои интересы к истории радио, однажды познакомил меня с газетой «Тобольская правда» от 11 февраля 1936 года. В ней была напечатана корреспонденция под названием «Леонид Дымко» с рассказом о молодом тюменце радиолюбителе-коротковолновике, построившем самодельный телевизор для приема московских телепередач. Он закончил Тобольскую школу связи фабрично-заводского обучения. Еще в школе по собственной инициативе Дымко построил радиоузел и собрал коротковолновый приемник и передатчик. Опыта радиостроительства ему хватило и для сборки самодельного телевизора с вращающимся диском. Прием телевизионных передач из Москвы был достаточно уверенным.

По рассказу старейшего радиолюбителя Н.С. Стоянова, одного из инициаторов создания и пуска в 1957 году в Тюмени любительского телецентра на основе электронного оборудования, в середине тридцатых годов он присутствовал на сеансе приема телевизионного сигнала из Москвы в здании городского радиоузла по улице Республики, 38. Самодельный телевизор соорудил заведующий радиоузлом Константин Васильевич Тельнин (илл. 249). Аппарат стоял в его квартире на втором этаже здания. Стоянову запомнился способ синхронизации изображения путем торможения вращающегося диска диковинного по тем временам прибора большим пальцем руки...






К.В. Тельнин родился в 1909 году в Тюмени. Окончил школу первой ступени в Талице и Тюменское фабрично-заводское училище водного транспорта. Рано лишился родительской поддержки. Работал судомехаником, служил в армии, где впервые познакомился с кино и радиотехникой (г. Свердловск). Интерес к технике радио привел молодого человека после окончания службы в г. Нижний Новгород в Центральную военно-индустриальную радиолабораторию (1934 г., радиомонтажник отдела передающих устройств дециметрового диапазона волн). По возвращении в Тюмень работал линейным монтером городского радиоузла. В 1935 году стажировался в Свердловске в учебном комбинате связи. Имел персональное звание инспектора связи первого ранга.

Несмотря на отсутствие не только специального, но и среднего образования, хорошо освоил основы радиотехники, с 1935 года и до конца жизни (1968 г.) руководил Тюменским радиоузлом. Любовь к радиотехнике он передал не одному поколению тюменцев. Старейший радиолюбитель Тюмени С.М. Палкин, обязанный своим увлечением К.В. Тельнину, в послевоенные годы постоянно консультировался и учился у патриарха тюменских любителей радио.

Сведения о деятельности К.В. Тельнина удалось найти в тюменских архивах благодаря инициативе С.М. Палкина.

Есть предположения, требующие дополнительной проверки, что Тельнин выписывал из Москвы граммофонные пластинки с записью телевизионного изображения (выпускались и такие шедевры!), которые можно было проигрывать на патефоне с помощью электромагнитного звукоснимателя и просматривать сюжет без звука на экране телевизора. Комбинацию патефона и механического телевизора по аналогии с современной терминологией можно было бы назвать «видеопатефоном». Жаль, что наши предшественники не воспользовались столь изящным термином... Не сохранились ли у тюменских коллекционеров столь необычные пластинки?

Промышленность страны начала серийный выпуск механических телевизоров, появились они в продаже и в Тюмени. Городской радиоузел, принимавший московские передачи, имел все необходимые технические возможности для трансляции изображения по проводам. Имел..., но не воспользовался по причинам, о которых можно только гадать...

По свидетельству работников радиоузла, самый первый в Тюмени телевизор хранился у К.В. Тельнина до его кончины в 1968 году, а затем вдова увезла его в Омск. Он и сейчас находится у наших соседей. Во всяком случае, мне приходилось видеть его, или же его собрата, в экспозиции ведомственного музея связи Омска. В нашем городе макет действующего телевизора тридцатых годов вместе с передающим устройством – миниатюрным телепередатчиком, созданным старейшим радиолюбителем Тюмени и сотрудником музея Г.В. Барбиным, можно увидеть в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете. Уникальный экспонат – дедушка современного телевидения, пользуется необыкновенным успехом у посетителей, особенно школьников и, как ни странно, у иностранных гостей (илл. 250), несмотря на то, что размер экрана телеприемника вдвое меньше стандартного слайда, а показывать телевизор может только простейшие фигуры типа квадрат, треугольник или крупные буквы. Г.В. Барбиным построен также действующий телевизор с зеркальным винтом (илл. 251). Такие телевизоры пользовались популярностью в конце 30-х годов. Они имели увеличенный размер экрана (6x9 см) и меньшие габариты, так как вместо диска Нипкова с отверстиями в аппарате применялся зеркальный винт из набора плоских пластин с полированными гранями. Как и в диске, количество пластин соответствовало стандарту горизонтального разложения – 30 строк (пластин).











В истории тюменского радио и телевидения зданию радиоузла по улице Республики принадлежала выдающаяся роль. Здесь впервые в Тюмени в 1925 году радиолюбителем В.Я. Михайловым на самодельную аппаратуру и антенну на крыше осуществлен радиоприем вещательной станции из Москвы. Спустя десятилетие в этом же здании проводились первые телевизионные опыты, а также уникальные для нашего края эксперименты по воспроизведению первых видеозаписей. Думается, что если бы Н.С. Стоянов в этом доме не посетил первый телевизионный сеанс в тридцатых годах, любительский телецентр в Тюмени появился бы несколько позже. Некоторое время назад я писал в газетной статье: «Может, стоит сохранить для истории хотя бы часть здания радиоузла, отремонтировать ветерана и водрузить на его стене памятную доску? Право, он этого заслуживает». Теперь, когда здание полностью исчезло, приходится лишь сокрушаться: насколько бесполезны газетные призывы...

В послевоенные годы по личной прихоти И.В. Сталина высококачественное электронное телевидение развивалось только в трех городах страны: в Москве, Ленинграде и Киеве. Распространению телевизионного вещания в других местах великий вождь всячески препятствовал, справедливо усматривая в нем реальную угрозу утраты централизованного контроля за пропагандой. Неслучайно первые телецентры в других городах возникли по инициативе радиолюбителей и не как вещательные, а под нейтральной маркой «учебных». Строились они на средства любителей либо отдельных предприятий (но не государства) с согласия их смелых руководителей, рискующих своей карьерой.

Таким образом, простой подсчет времени показывает, что тюменскому телевидению (не телевещанию!) уже шесть с половиной десятков лет, и свое начало оно ведет с 1935 года. Телевещание действительно началось в 1957 году, и нынче ему свыше сорока лет, как, впрочем, и городской телестудии. Кажется, с этим теперь согласилось и руководство студией. Во всяком случае, на бортах ее спецтранспорта вместо слов «40 лет тюменскому телевидению» я все чаще стал читать «40 лет телестудии «Регион-Тюмень». Что ж, вариант не самый худший, хотя, справедливости ради, следовало бы все же отметить четыре десятилетия местного телевещания: в 1957 году студии с таким названием не было.




ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ РАДИОЛЮБИТЕЛИ-УМЕЛЬЦЫ


Радиолюбительское творчество в истории России после 1917 года по ряду специфических причин, главным образом из-за монополии тоталитарного государства на средства радиоинформации, носило особый оттенок, совершенно отличный от практики зарубежных стран. Достаточно вспомнить, например, что массовое использование радиоприемных устройств было разрешено населению страны только в середине 20-х годов. Это событие дало необыкновенный всплеск радиолюбительскому движению, в России появилось Общество друзей радио, стали выходить многочисленные журналы и газеты, целиком посвящённые тематике радиодела.

Почти одновременно со столицей любители радио энергично проявили себя и в нашем крае. Так, в 1925 году уже упомянутый радиолюбитель В.Я. Михайлов впервые в Тюмени соорудил на крыше бывшего клуба приказчиков антенну и с помощью самодельного приемника стал устойчиво принимать радиопередачи из Москвы. Спустя несколько месяцев организовался радиокружок в Ишиме, участники которого, благодаря содействию местных властей, сумели закупить аппаратуру фабричного изготовления типа «Радиолина» (илл. 252). Члены кружка пропагандировали достижения радиотехники, вовлекали в радиодело молодежь, вели агитационную и разъяснительную работу. В Тюмени и в других окрестных городах возникли кружки ОДР (илл. 253), радиолюбители создавали радиоконструкции собственными руками, демонстрировали их работу не только дома, в кружке, знакомым, но и на предприятиях и в школах (илл. 254).
















Заслуживают внимания воспоминания старейшего радиолюбителя Тюмени Н.Д. Белоглазова. Он написал их в 1986 году в Москве и отправил в Тюмень С.М. Палкину. По рекомендации последнего я привожу их текст.

«Как я стал радиолюбителем. Увлечение радиотехникой у меня началось в школе в 1929 году, когда я учился в шестом классе. Сначала экспериментировал с лампочкой от карманного фонаря и электрическим звонком. Батареи в тюменских магазинах купить было трудно, поэтому сам делал гальванические элементы из цинка и меди. Электролитом служил раствор поваренной соли. Когда удалось заполучить телефонный наушник – в то время он считался большой редкостью, то соорудил что-то похожее на телефон.

В начале 30-х годов в Тюмени на улице Республики в здании радиоузла рядом с кинотеатром «Темп» работал клуб радиолюбителей, куда по вечерам можно было приходить послушать радио. На отдельном столе были смонтированы розетки с включенными головными телефонами. Каждый желающий мог послушать передачу свердловской вещательной станции. Я частенько бывал в радиоузле, стараясь выведать секреты таинственной техники. Стал читать популярные радиожурналы «Радиолюбитель» и «Радио – всем», в которых доступно освещались основы радио и печатались схемы самодельных детекторных и ламповых приемников.

Свой первый детекторный приемник я собрал по описанию Кубаркина из журнала «Радио – всем». Образовался кружок увлеченных радиолюбителей. В нем работали В. Бабаилов, Н. Стоянов, К. Бородулин, И. Щупов. Когда в продаже появились радиолампы «микро» с добавочной сеткой («МДС» – «микродвухсетка»), для которой достаточно было иметь пониженное анодное напряжение, стали строить ламповые приемники. Детали к ним (вариометры, дроссели, реостаты и конденсаторы) делали самостоятельно.

В 1933 году в магазинах Тюмени стали продавать лампы с подогревным катодом, что позволило питать приемники от городской сети переменного тока. Радио проникало не только в города, но и в деревни. Я в то время работал на Тюменском радиоузле в должности районного радиоинструктора. Устанавливал по заявкам сельских Советов радиоприемники в деревнях, колхозах, следил за их исправностью и менял батареи».

В середине 30-х годов в орбиту своих интересов радиолюбители включили малострочное телевидение, основанное на механической развертке изображения (Тельнин, Дымко). Во всех случаях инициатива шла не от властей, а от частных лиц, не желающих отставать от мирового уровня радиотехники. Аналогичная ситуация возникла и позднее, когда в предвоенные и послевоенные годы в стране стало развиваться высококачественное электронное телевидение. Под предлогом нехватки средств строительство телецентров в областных городах, не говоря уже о районных, откладывалось на неопределенное время.

Вот тогда-то и проявили инициативу радиолюбители, задумав построить телецентры своими силами. Так случилось и в Тюмени. В 1955 году старейший радиолюбитель города Н.С. Стоянов побывал в Омске, посмотрел на экране в любительском телецентре высококачественное изображение, привез необходимую документацию и передающую электронно-лучевую трубку, правда, некондиционную (другой не было). По инициативе Н.С. Стоянова и начальника радиоцентра Н.М. Иващенко в клубе ДОСААФ была организована секция телевидения, главной задачей которой стал монтаж и пуск местного любительского телецентра. Группа энтузиастов из 12 человек (Г.В. Барбин, В.Ф. Евстратов, П.И. Шешуков, В.В. Дамбров и др.) строили телецентр около двух лет.

Его монтировали в здании маштехникума, а разместили в специально отстроенном четвертом этаже почтамта на Центральной площади города, предварительно отвергнув варианты монтажа в помещениях монастыря и будущего строительного института.

В августе 1957 года во дворе почты появилась буровая вышка с турникетами двух передающих антенн. 25 октября любительская студия Тюменского телевидения (илл. 255) вошла в строй: состоялась первая телевизионная передача. Ее принимал в городе весь наличный парк городских телевизоров в составе... трех аппаратов!






Качество изображения оставляло желать лучшего, картинка на экране прыгала, синхронизация сбивалась, артисты в студии падали в обморок от невыносимой жары, тяжелый ящик, передающую камеру – с трудом передвигали усилием пяти человек. Однажды, когда пытались подтянуть кабель антенного снижения, вышка опасно накренилась, зашаталась и чуть не упала. Но в целом первый несомненный успех был, как говорится, налицо: изображение шло в эфир! Он вдохновил создателей телецентра на дальнейшую работу по совершенствованию своего детища. В городском радиоклубе стали работать секции телевидения. Радиолюбители строили самодельные телевизоры. В те годы было модным иметь так называемые комбайны, в состав которых входил не только телевизор, но и вещательный приемник с проигрывателем граммофонных пластинок (илл. 256).






Передатчик любительского телецентра обладал незначительной мощностью, поэтому прием его сигналов был возможен на расстоянии всего лишь нескольких километров или в пределах городской черты. Радиолюбители других городов и селений области, лишенные привилегий жителей областного центра, стали искать иные возможности. Любители радио всегда отличались необыкновенным изобретательским чутьем. Результатом его стал прием сверхдальних телевизионных центров, удаленных от точки приема на 100–150 и более километров. Так, Н.С. Стоянов еще при монтаже вышки во дворе почтамта принимал передачи из Свердловска и даже напрямую из Москвы. В Исетске видели Курган, на Полярном Урале уже упомянутый талантливый радиоконструктор Г.В. Барбин смонтировал телевизионную установку (илл. 257) и принимал сигналы из Воркуты, удаленной от Полярно-Уральской геологоразведочной экспедиции на расстояние свыше 100 километров. Наибольших успехов на этом поприще добился старейший радиолюбитель из Ишима Н.П. Хрулев (илл. 258), сравнительно недавно ушедший из жизни.











В моем архиве хранятся его воспоминания, переданные мне вдовой Г.А. Хрулевой. Как писал Николай Петрович, все началось с поездки в Ригу к родственникам в середине 50-х годов. Там только что началось строительство любительского телецентра. Впечатление от просмотра опытного показа на экране телевизора было настолько ярким, что Н. Хрулев по возвращении в Ишим решил построить в городе свой телецентр. Несмотря на поддержку местных властей, что в те годы требовало немалой смелости, разрешение из Москвы получено не было. Тогда Хрулев решил самостоятельно сконструировать телевизионную установку, настроенную на сигналы телецентра г. Петропавловска. По прямой от Ишима он находился на расстоянии 150 километров. Естественно, в «авантюру» Хрулева никто в городе не верил, от местных предприятий он не получил даже символической помощи.

В 1960 году во дворе частного дома Хрулевых по улице Путиловской выросла 20-метровая телевизионная мачта со сложной приемной антенной (илл. 259), и на экране телевизора появилась контрастная заставка далекого телецентра.






В отдельные дни принимались Ташкент и даже Москва! Посрамив скептиков, Хрулев добился разрешения на строительство ретранслятора, и вскоре в 1962 году он был построен на одной из сопок Синицинского бора. Благодаря инициативе Хрулева первый в Тюменской области ретранслятор позволил ишимским телезрителям иметь домашнее кино на десять лет раньше ввода государственного транслятора, построенного только в 1972 году.

Авторитет Н.П. Хрулева возрос настолько, что его пригласили на строительство любительского ретранслятора в Бердюжье (1969 г.), а затем и в других районных центрах. Всего Хрулеву довелось построить 12 ретрансляторов и телецентров: в Заводоуковске, Викулово, Тобольске, Сорокино, Армизоне, Абатском, Салехарде и в других местах нашей области. В Сургуте он монтировал «Орбиту» – станцию спутникового приема. В памяти всех, кто с ним работал, он остался непревзойденным монтажником, знатоком радиои кинодела, заядлым фотолюбителем, человеком с удивительными изобретательскими способностями (илл 260). Например, в первые послевоенные годы Хрулев построил в Ишиме звукозаписывающий аппарат с механической фиксацией звука на кинопленке. Спустя несколько лет, в конце 40-х годов, он создал один из первых магнитофонов в нашем крае. Сейчас магнитофон хранится в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете, в зале истории радио и телевидения. Прибор передан музею Г.А. Хрулевой. Там же находится один из первых в стране лампозый радиоприемник типа БЧШ 1926 года выпуска, когда-то принадлежавший Н.П. Хрулеву – своеобразный памятник этому удивительному самородку, посвятившему радиотехнике всю свою жизнь (илл. 261,262).
















В середине 60-х годов знатоки телевидения Тюменского индустриального института создали первый в Сибири учебный телецентр, передачи которого велись не только в аудиториях, но и в северные города области для заочников, в общежития студентов. В 1970 году молодые энтузиасты этого центра впервые на нефтепромыслах Сибири при поддержке начальника «Главтюменьнефтегаза» В.И. Муравленко осуществили телевизионную связь между отдаленной буровой и диспетчерской в одной из северных контор бурения. Диспетчер имел возможность наблюдать и контролировать на экране процесс бурения и работу бригады (илл. 263).






В разные годы были известны имена замечательных любителей и радиоконструкторов Тюмени Н.И. Железова, Л.Я. Островского, А.А. Мацко и др., а также тобольчан Ф.И. Долгушева, А.А. Знаменского, В.П. Фофанова, А.Д. Редикульцева. Нет сомнения, что любители радио еще не раз в будущем заявят о себе по мере развития радиотехники и опровергнут технические, технологические и любые другие запреты, появляющиеся время от времени и, как ни странно, способствующие всплеску радиоталантов.




ЮБИЛЕЙ ВАШЕГО ДРУГА


Полвека назад в радиомагазинах Москвы, Ленинграда и Киева – немногих городах, где работали после войны телевизионные центры, – появился в продаже первый в стране дешевый массовый телевизор типа КВН-49 с электронно-лучевой трубкой диаметром 18 сантиметров (илл. 264). Название телевизора включало начальные буквы фамилий трех основных разработчиков конструкции – инженеров В.К. Кенигсона, Н.М. Варшавского, И.А. Николаева. Первый из них – Кенигсон, главный конструктор и лидер разработки приемного телевизионного устройства, – в годы войны работал в Сибири, в Томске, а с 1947 года – в Ленинграде во ВНИИ телевидения. Здесь-то в 1949 году (год создания также вошел в состав элементов названия телевизора) и был создан знаменитый КВН.






Другой создатель приемника, Н.М. Варшавский, известен еще и тем, что в первые послевоенные годы создал знаменитую радиостанцию «Урожай», распространенную в сельском хозяйстве и у геологов. В музее истории науки и техники Зауралья хранится сервисный генератор высокой частоты типа ГС-3 (илл. 265). Он выпускался в предвоенные годы в Ленинграде мастерскими института радиовещательного приема и акустики. Автором очень удачной и компактной конструкции и описания к нему также был Н.М. Варшавский. По собственному опыту знаю, как в послевоенные годы прибор Варшавского пользовался необычайной популярностью у радиолюбителей и мастеров по ремонту и настройке радиоаппаратуры.






Телевизоры типа КВН имели несколько модификаций (КВН-49-1, КВН-49-4М и др.) и служили не один десяток лет, а кое-где работают и сейчас. Простая и надежная конструкция его допускала удобный доступ к деталям при ремонте, что почти полностью утрачено в современных телевизорах, особенно в зарубежных.

«Купил – включил – не работает» (вариант: «Купил – включил – не нарадуешься») – эта шутливая и добрая расшифровка аббревиатуры КВН лучше многих слов свидетельствовала об авторитете и любви к телевизору со стороны его обладателей.

С 1957 года, когда на четвертом этаже здания главпочтамта на Центральной площади Тюмени вошел в строй любительский телецентр, в Тюмени и ее окрестностях уже были телевизоры КВН-49. Поначалу телезрители мало обращали внимание на величину экрана размером с почтовую открытку. По сравнению с довоенным телевидением с механическим, а не электронным разложением изображения, прогресс был налицо, так как в те годы размер картинки не превышал спичечного коробка. Позже, в начале 50-х годов, появились специальные увеличительные линзы, заполняемые водой или глицерином. Линза размером с книгу средних размеров устанавливалась на стойках перед экраном телевизора и увеличивала изображение вдвое.

Делались попытки получения «цветного», точнее – «псевдоцветного» изображения, о них – несколько позже.

В одном КВН-49 оказался непревзойденным по сей день: за счет маленького экрана четкость изображения была изумительной. Современные телевизоры, как и КВН-49, допускают разложение изображения на 625 строк независимо от размеров экрана. Поскольку ширина электронного следа-строчки на экране одинакова для всех телевизоров, а при неизменном количестве строк расстояние между ними возрастает, то на большом экране четкость и яркость картинки снижаются.

В наши дни телевизор КВН-49 можно встретить разве что в радиомузеях, в отдаленной сельской глубинке да в частных коллекциях бывалых радиолюбителей. Есть он и в музее истории науки и техники при нефтегазовом университете. Там же показаны некоторые первоначальные варианты внешнего оформления телевизора, их было несколько.

ПОКАЗЫВАЕТ... ЕКАТЕРИНБУРГ

В заголовке нет опечатки: если все жители Тюмени и района того же названия располагают несколькими телевизионными программами, то у меня их на одну больше! Благодаря сверхчувствительному телевизионному приемнику, собранному на основе телевизионного конструктора «Юность», я уже много лет регулярно смотрю вторую программу сначала из Свердловска, а теперь – Екатеринбурга. Экран моего приемника невелик, всего 4x6 сантиметров, но для индивидуального просмотра этого вполне достаточно. Разумеется, на цветное изображение рассчитывать не приходится, но сознание того, что на экране развертываются события, удаленные от Тюмени за 350 и более километров, оправдывает многие недостатки моего устройства. Прекрасно звуковое сопровождение.

Все началось еще в 80-х годах с заметки в свердловской газете «Уральский рабочий». В ней говорилось о сооружении самого мощного на Среднем Урале ретранслятора в селе Азанка, что неподалеку от города Тавды. Высота телевизионной вышки в 250 метров обеспечивала качественный прием телевизионных передач в радиусе до 60–70 километров. Для работы был отдан 5-й канал. До постройки ретранслятора Тавда и ее окрестности принимали сигнал из Тюмени. Он усиливался местной маломощной ретрансляционной аппаратурой и передавался на приемные антенны. Цветное изображение для тавдинцев оставалось мечтой.

Сообщение навело меня на мысль попытаться принять телевизионный сигнал в Тюмени. Для начала использовал комнатную антенну, установленную в проеме окна на четвертом этаже и ориентированную на северо-запад. До Азанки по прямой – 110 километров. Надежд на успех было немного, однако первый же опыт увенчался успехом: на экране появилась четкая заставка «Показывает Свердловск».

Поначалу на 5-м же канале работала и третья программа Тюмени. Поэтому просмотр свердловских передач был возможен только поздно вечером. Когда программы Свердловска и Тюмени совпадали по времени, тюменская «картинка» нахально и целиком вытесняла свердловскую, так как величина местных сигналов, поступающих на антенну, оказывалась несоизмеримо большей. Сейчас третья программа Тюмени переведена на девятый канал, и все проблемы отпали.

В вечерние часы, обычно после двадцати двух, я регулярно смотрю Екатеринбург.

Запомнились интересные передачи свердловской телестудии: «Маршал Г.К. Жуков. Штрихи легендарной биографии», «Телемузей» (встреча с мастерами искусств), «Театральный понедельник», «Невьянская иконописная школа», «Верхотурье, конец XX века» и др. Молодежь моей семьи обступила самодельный телевизор, когда свердловчане передавали авторский концерт Михаила Муромова.

Успешно избавился я от помех местного телецентра, установив на балконе сложную узконаправленную антенну. Помех стало меньше, контрастность изображения стала чрезмерной, приходилось ее уменьшать. Исчезло и неприятное воздействие пролетающих в створе антенны самолетов и вертолетов: при их движении картинка на экране кратковременно «колыхалась».

Рекомендую радиолюбителям Тюмени, окрестных поселков и сел провести интересные опыты по дальнему приему телепередач с азанского ретранслятора. Занятие это увлекательное, особенно для молодежи, интересующейся телевидением. Кроме того, оно позволит вам разнообразить выбор домашних телевизионных просмотров и быть в курсе основных событий у наших соседей в Екатеринбурге, ведь наша областная граница с ними совсем близко. Азимут, по которому следует направлять антенну, легко установить по карте. Что касается программ передач, то здесь проблем нет: в ежедневных передачах «7-й канал» и «Новости Урала» обычно сообщаются программы на следующий день. В областной библиотеке есть свердловские газеты «Уральский рабочий» и молодежная «На смену!», в которых печатается недельный перечень телевизионных тем.

По седьмому каналу тавдинский ретранслятор передает первую общесоюзную программу. Ее тоже можно принимать, однако она ничем не отличается от нашей.

Замечу, что прием из Азанки на обычные телевизоры практически невозможен: низка их чувствительность, и, кроме того, у многих приемная антенна направлена в противоположную от Азанки сторону.

Успехов вам, коллеги-радиолюбители!




СТЕРЕОТЕЛЕВИДЕНИЕ? НЕТ НИЧЕГО ПРОЩЕ!


Стереоскопическое телевидение (не путать со стереофоническим!), или, как его еще называют – объемное либо трехмерное, до сих пор остается недосягаемой мечтой как конструкторов, так и любителей домашнего экрана. Подобно фотографии, телевидение прошло такой же мучительный путь совершенствования от черно-белого изображения до цветного и стереоскопического. Но если фотография в достаточной степени совершенства достигла цвета и объема (растровые и голографические методы), то телевидение, освоив сравнительно недавно цвет, по отношению к трехмерной картинке на экране все еще топчется на месте, если не принимать во внимание вполне приемлемые по качеству прикладные и замкнутые системы, не связанные с эфирным вещанием.

В годы, когда экран телевизора был только голубым, а цветное изображение оставалось недоступной мечтой, изобретательные радиолюбители судорожно искали выход из сложившейся ситуации. Так, в пятидесятые годы минувшего столетия в магазинах или с рук фотографов можно было приобрести прозрачную пленку, разделенную по вертикали на три разноцветные и равные по ширине горизонтальные полосы: розовую, зеленую и голубую. Если случайным образом на экране оказывался кадр с закатом солнца, зеленой поляной и с поверхностью озера или реки, то изображение изредка становилось «цветным». Известны эксперименты отдельных телецентров как у нас в стране, так и за рубежом, когда в общий телевизионный сигнал примешивался еще один дополнительный. При этом использовались физиологические особенности зрительной системы и памяти человека за счет специальной программы чередования черно-белых полей, подобно тому, как это удалось применить в обычном кино для устранения мелькания кадров («зрительная память»). Крупные детали изображения окрашивались в заданный цвет. Правда, насыщенность цветов была крайне слабой, а длительное разглядывание экрана вызывало утомление глаз. Но псевдоцветное изображение на черно-белом экране все же было получено!

Желание видеть изображение на телевизионном экране не только в цвете, но и в объеме сопровождало инженеров еще на первоначальном этапе, когда надежные электронные системы существовали только в умах изобретателей, или, в лучшем случае, на листках патентных заявок. Так, наш знаменитый земляк, уроженец Тобольска Б.П. Грабовский – отец первой в мире испытанной на практике полностью электронной системы телевидения, в середине 20-х годов в своих лекциях по пропаганде телевидения ратовал за создание эффектных стереотелевизионных систем. Позже, в предвоенные годы, простейшие опыты получения на экране трехмерного изображения проводились во многих лабораториях мира. Для этого использовался общедоступный стереоскоп, а перед ним устанавливалась пара телевизоров. На одном из них демонстрировалась картинка для левого глаза, а на другом – для правого. Или поступали еще проще: на единичном экране показывали разделенное на две части левое и правое изображение. В пятидесятых годах в Ленинграде во время опытных передач цветного изображения телезрителям предлагалось обзавестись цветными (красный и синий) очками и рассматривать на экране объемное изображение по так называемому способу анаглифов. В Тюмени, по предложению автора, стереоскопическое изображение подобного типа на экране цветного телевизора демонстрировалось еще в 1971 году в помещении телецентра индустриального института. Известны сложные опыты в лабораторных условиях с применением растровых телевизионных экранов (растр выдавлен на поверхности стекла электронной трубки), с поляроидными очками, как в современном стереокино, и робкие попытки использования голографии, знакомой всем на защитных марках в торговле.

А нельзя ли использовать необыкновенные способности человеческого зрения для получения стереоскопического изображения на экране обычного цветного или даже черно-белого телевизора, не оснащенного растровыми, голографическими, анаглифовыми, светоклапанными или поляроидными приставками и устройствами, которые в наше время широко используются в прикладных системах стереотелевидения? Оказывается, не только можно, но и доступно для повторения. Любой желающий в силах дополнить и улучшить достоинства своего домашнего экрана-любимца. На такую возможность, в противовес профессионалам, заявляющим о необыкновенных трудностях решения задачи, как и следовало ожидать, впервые указали дотошные и необыкновенно изобретательные радиолюбители. Еще в 60-х годах о путях получения псевдостереоскопического изображения мне стало известно из разговора с профессором Д.Д. Саратовкиным. В то время он возглавлял стереоскопическую лабораторию в индустриальном институте и рекомендовал при просмотре телевизионных программ прикрывать один глаз. Стереоэффект наблюдался, но слабо. Впрочем, о стереонаблюдениях подобного рода еще в предвоенные годы указывал Я.И. Перельман в своей знаменитой «Занимательной физике». Позже, в начале 80-х годов, в австралийском городе Сиднее среди набора различных телевизионных каналов появился еще один, весьма необычный. Газеты сообщали о курьезной возможности просмотра трехмерных изображений на экране обычного телевизора с помощью простейших средств – специальных очков. Сущность метода держалась в секрете до завершения патентной тяжбы. Спустя несколько лет за рубежом, а вскоре и у нас, в продаже появились видеокассеты с записями трехмерного изображения и броскими рекламными надписями на коробках из-под кассет: «Впервые в России! Видео XXI века! Объемное изображение, восхитительная трехмерная компьютерная графика!»

К видеокассетам прилагались специальные очки. Они представляли собой картонную оправу, на которой крепились два стекла: одно обычное и совершенно прозрачное, а второе – правое, тоже обычное, но затемненное. При наблюдении видеозаписи через очки некоторые кадры на экране телевизора приобретали ощутимую объемность, но только те, которые оказывались движущимися параллельно экрану или под некоторым углом к нему. Неподвижные изображения (диктор, беседы за столом и т.п.) оставались плоскими.

Как оказалось, аналогичный эффект наблюдается и при просмотре обычных телепередач, особенно при демонстрации рекламных пауз, движущихся текстов и кадров съемок в лесу, когда на переднем плане проплывают ветви деревьев: они для зрителя видятся перед экраном на значительном расстоянии и настолько, что возникает желание их потрогать. Немаловажно также, что предметы приобретают так называемый стереоскопический блеск, недоступный плоскому изображению. Картинка «оживает» как наяву, а не на условном плоском экране.

С физиологической точки зрения псевдостереоскопический эффект, возникающий в нашем сознании, объясняется тем, что скорость распространения зрительного импульса по глазному нерву зависит от степени освещенности наблюдаемого предмета. Когда зритель видит двумя глазами движущийся вдоль плоскости телевизионного экрана объект, левый незатемненный глаз видит его с некоторым опережением по отношению к правому глазу, прикрытому темным светофильтром. За счет этого опережения (или отставания для другого глаза – как хотите) ракурсы наблюдения обоих глаз различны, а это различие – есть необходимое и единственное условие получения стереоэффекта. Нелишне напомнить, что описанный псевдостереоскопический эффект доступен и обычному кино, были бы с собой очки.

Распространение псевдостереоэффекта через видеокассеты имеет только то преимущество, что при специальных съемках стараются вести сюжет таким образом, чтобы движущиеся предметы вдоль плоскости экрана наблюдались бы как можно чаще: условие, на которое в обычном телевидении внимание не обращается.

Изготовление затемненных очков в домашних условиях достаточно простое. Надо взять засвеченную но достаточно прозрачную фотопленку, и закрепить ее против правого глаза на оправе из-под очков, которыми вы обычно пользуетесь. Степень затемненности следует подобрать опытным путем: слабая снижает стереоэффект, сильная – затрудняет наблюдение. Следует предупредить телезрителей, что длительное наблюдение через описанные очки может вызвать утомляемость глаз и даже головную боль из-за различной степени восприятия освещенности глазными нервами.

Некоторое время тому назад проблемы псевдостереотелевидения мы обсуждали в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете со старейшим радиолюбителем Тюмени Сергеем Михайловичем Палкиным. Он рассказал мне, что еще давно, когда телевидение было только черно-белым, подобный стереоэффект наблюдался им в домашних условиях при случайном повреждении очков. С.М. Палкин, по профессии врач, тут же нашел правильное физиологическое объяснение необычному явлению и собирался свое открытие запатентовать. Как часто случается в круговороте каждодневных дел, благие намерения отодвинулись текущими заботами, и Тюмень лишилась славы города, где проживает первооткрыватель находки...

В музее истории науки и техники работает уникальная выставка всех известных в современном мире способов получения стереоскопических изображений, в том числе – описанного телевизионного. Кроме того, музей располагает возможностью и программами получения стереоскопических картинок на экране персонального компьютера с помощью светоклапанных очков, через строчное разложение изображения по левому и правому кадрам и по анаглифовому методу.






ГЛАВА 14. ВЫДАЮЩИЕСЯ ИНЖЕНЕРЫ


«Творчество поэта, диалектика философа,

искусство исследователя – вот материалы,

из которых слагается великий ученый»

    К.А. Тимирязев.



«Тот, кто умеет точно ставить вопросы,

способен находить на них достойные ответы.

Может быть, первое – наиболее ценная

черта исследователя либо инженера».

    (Из собственных умозаключений)


В научно-техническом отношении конец XIX и первая половина XX столетий стали неповторимым отрезком истории, аналога которому человечество не знало во все времена. Ученые поняли природу электромагнитных волн, родились промышленная электротехника и электроника, заложены основы воздухоплавания и ракетостроения, мощное развитие получила техника множества отраслей промышленности: мосты-шедевры, вокзалы-павильоны, каналы и шлюзы, высотные сооружения и башни и мн. др. Только в одном 1895 году родились радио, кино, рентгеновская технология и даже... безопасная бритва. Начало двадцатого столетия ознаменовало появление сначала механического, затем электронного телевидения, электронной радиолампы, позже уступившей свое место кристаллическим диодам и транзисторам – перечень можно продолжать до бесконечности. Инженерам и ученым, в отличие от политиков, революционеров военных, есть чем гордиться, глядя на итоги ушедшего двадцатого века. О некоторых выдающихся инженерных достижениях наших земляков повествует очередная глава.




СИБИРСКИЕ МОСТЫ ИНЖЕНЕРА КНОРРЕ


Дорогу Тюмень–Омск с ее железнодорожным полотном протяженностью более 600 верст, с многочисленными малыми и крупными мостами через систему рек и ручьев, среди которых выделяются поймы Пышмы, Тобола, Вагая, Емеца, Ишима, построили в 1909–1913 годах в рекордно короткие для начала века сроки – за 4 года. Тот, кто бывал в Ялуторовске или проезжал мимо города по железной дороге, наверняка обратил внимание на необычайный по длине и конструкции железнодорожный мост через р. Тобол и его пойму.

Кто же эти инженеры, или хотя бы один из них – строитель ялуторовского моста?

Благодаря случайности, его фамилия скоро стала мне известна – инженер Кнорре (илл. 266). Поначалу я не знал его имени-отчества... Скудная информация об инженере нашлась в фондах Ялуторовского музея памяти декабристов (фото эпизодов строительства моста; перстень Кнорре, по неподтвержденной версии переданный им одному из знакомых жителей города в начале века в память о совместной работе, да несколько фраз о строительстве моста в книге бывшего директора музея В.Н. Зубарева «Ялуторовск». И это все!). С большим трудом раздобыл в публичной библиотеке Ленинграда (тогда еще не Санкт-Петербурга) ксерокопию крошечной заметки в журнале «Огонек» за 1911 год с двумя фотографиями строительства моста. «Завоевание русской техники: деревянные кессоны на постройке моста через Тобол у города Ялуторовска» (илл. 267).











Еще раньше современники оценили творение инженера-мостостроителя весьма и весьма высоко. В 1900 году на Всемирной выставке в Париже деревянный кессон Е.К. Кнорре – русское изобретение и экспонат России – получил золотую медаль как высочайшее достижение технической мысли. Такую же, какую несколько лет раньше на аналогичной выставке завоевал известный французский инженер Эйфель.

Впервые деревянные кессоны вместо дорогих металлических Е.К. Кнорре использовал в 1896–1899 годах при строительстве железнодорожного моста через Енисей в Красноярске. Кессон – это специальная конструкция, предусматривающая повышенное давление воздуха в рабочей зоне. Она позволяет оттеснить воду реки или подземные воды из котлована под будущую мостовую опору, чаще всего каменную. Кроме дешевизны, деревянные кессоны отличались улучшенной комфортностью и безопасностью работ. Мост через Енисей – один из самых крупных не только в России, но и в мире. Вместе с Е.К. Кнорре славу лауреата Всемирной выставки разделил и проектировщик моста Л.Д. Проскуряков.

Красноярский мост, его назвали «мостом века», был первым и наиболее ярким инженерным сооружением Е.К. Кнорре в Сибири. Современники, что случается редко, сочли возможным при открытии моста заложить в одну из береговых каменных опор имена отличившихся строителей, в том числе и Кнорре. Лучшего способа навечно отметить работу инженера и представить себе трудно. О качестве сооружения моста свидетельствует его столетнее безупречное служение. В отличие от других, его ни разу не перестраивали.

Активное участие Е.К. Кнорре в сооружении Транссибирской магистрали прослеживается по ряду других крупных мостов, сооруженных им через сибирские реки Томь, Обь, Чулым, Оку, Белую, Китой, Яю, Кию и Рыбную. Кроме того, им построено восемь скромных мостовых переходов.

Когда в 1909–1913 годах стали строить северную ветвь Транссибирской магистрали на участке Тюмень–Омск, вновь востребовали знания, опыт и всемирную известность Кнорре. На территории нашего края он строит мосты через Пышму, Тобол в Ялуторовске (илл. 268, 269), а также мост в Ишиме. При сооружении моста через р. Ишим он применил прогрессивный и уже опробованный ранее на сибирских мостах способ сборки металлических ферм на берегу с последующим их продольным и поперечным перемещением на основные опоры по временным деревянным мостикам. Ставили опоры и монтировали фермы одновременно. И тем сокращали сроки строек.











С нашим краем связан еще один перспективный проект Е.К. Кнорре, к сожалению, не осуществленный. В 1906 году Кнорре предложил инженерное решение по строительству Полярно-Уральской железной дороги, связывающей реки Обь и Печору через Уральский хребет. В те годы специалисты морского транспорта преувеличивали трудности морского пути из Европы до Енисея. В обход Карского моря и предлагалось строительство железной дороги протяженностью 440 верст: от левого берега Оби, в 30 верстах южнее Обдорска (Салехарда) возле впадения р. Собь, до Варандейской бухты к юго-западу от пролива Югорский Шар (бассейн Печоры). В устье Соби намечали строить речную гавань, а в бухте – морской торговый порт.

Проектные сведения Кнорре получил при обследовании трассы в 1900 году. Создали акционерное общество, привлекли средства казны и иностранный капитал. Предприниматели Сибири, в том числе Тобольска и Омска, поддержали проект. Сибирские промышленники считали, что с помощью Полярной дороги можно избежать кризиса перепроизводства сельскохозяйственной и лесной продукции.

Тяжба с Министерством финансов продолжалась до 1915 года. Война помешала реализации намеченного плана, но при сооружении дороги Воркута–Лабытнанги использовали изыскания этого забытого сейчас проекта.

Кто же он, Евгений Карлович Кнорре? Родился в 1848 году в Херсонской губернии в многодетной семье известного русского астронома, действительного статского советника Карла Христофоровича Кнорре – основателя Морской обсерватории Николаевского порта. Первоначальное образование Е.К. Кнорре получил в домашних условиях, а затем, по настоянию отца, продолжил обучение сначала в Берлинской ремесленной школе, позже – в Цюрихском политехникуме. Цюрихский диплом о высшем техническом образовании вручен Кнорре в 1870 году.

По возвращении в Россию в том же году он работает на Коломенском заводе Струве, строит мосты через Днепр в Кременчуге, через Двину в Риге и близ с. Болдераа, прокладывает Инкерманский тоннель длиной 380 сажен на Севастопольской железнодорожной линии. С 1874 по 1880 год Кнорре занят мостом через Волгу близ Сызрани (знаменитый Александровский мост). Многие его новшества подняли авторитет русского мостостроительного искусства того времени на высшие ступени мировой науки и практики. Среди них: автоматическое регулирование давления воздуха в кессоне для предотвращения несчастных случаев с рабочими и т.н. «кессонной болезни»; уплотнение кессона не чеканкою, а применением замазки из портландского цемента – способ, вошедший во всеобщее употребление в России; сифонная подача воды при кладке опоры; трехкамерное шлюзование и многое другое. Неслучайно молодой инженер вскоре удостоился наград: ордена Станислава и медали. Талант Е.К. Кнорре засверкал после работы по сооружению Екатеринославского моста через Днепр в 1880 году. Строительная фирма-заказчик для ускорения работ отдала половину подряда Кнорре, а вторую – Петербургскому металлическому заводу. На параллельной и однородной работе двух подрядчиков комиссии отмечали разницу между рутинными приемами завода и заботами о техническом усовершенствовании, проявленными Е.К. Кнорре.

С 1881 года он живет и работает в Москве. Совместно с В.Г. Шуховым при участии Н.Е. Жуковского проектирует систему московского водопровода, металлические нефтяные хранилища близ Ярославля, разрабатывает основы гидрогеологического изучения грунтовых вод. В начале века совместно с инженером П.И. Балинским он предложил проект московского метро. Основные положения проекта – использование кольцевых и радиальных линий, а также наиболее приемлемые места расположения тоннелей и станций с гидрогеологической точки зрения – с успехом использованы при строительстве метро в тридцатые годы. Доклад о проекте Московская городская Дума заслушала в августе 1902 года. Благодаря выдающимся научно-техническим достижениям и международному авторитету, в 1907 году Кнорре приглашают преподавать в Императорское Московское техническое училище на курсы «Основания, сооружения и водные изыскания».

Здесь он до 1917 года совмещал преподавание, составление проектов, производство экспертиз, экспедиционно-изыскательную и строительную работу. В 1908 году в возрасте 60 лет, увлекшись научной стороной дела, Е.К. Кнорре вызвался провести гидрогеологические изыскания на южном участке Амурской железной дороги к северу от Владивостока. Искали воду для станций и заправки паровозов. В течение двух зимних месяцев Кнорре кочевал по тайге, жил в палатке, научился верховой езде. Подвиг инженера пенсионного возраста благодарные современники запечатлели в названии станции Кноррин. Она находится на перегоне между Спасским-Дальним и Уссурийском в 230 км к северу от Владивостока, недалеко от берегов озера Ханко.

Перерыв в преподавательской деятельности в МВТУ Кнорре сделал только с января 1911 года по май 1912 года, когда неотлучно присутствовал на строительстве мостов по линии Тюмень–Омск.

С началом военных действий в 1914 году Кнорре сооружал временные военные мосты в районах боев, особенно в Галиции. В семье Е.К. Кнорре было двое детей: Михаил (1877 года рождения) и Елена (1885 г.). Михаил Евгеньевич Кнорре пошел по стопам своего отца, стал специалистом по мостам и грунтам, имел ученую степень доктора технических наук, был одним из ведущих инженеров при строительстве и восстановлении Днепрогэса, Волховской ГЭС. В годы Великой Отечественной войны он строил объекты оборонной промышленности на Урале. Скончался в 1962 году.

Интересно, что при сооружении моста через р. Ишим в 1912 году он работал сначала вместе с отцом, а позже – полностью самостоятельно. В Сибири им сооружено более 40 мостовых опор с помощью «кессонов Кнорре».

Современники отмечали высокие нравственные черты характера Е.К. Кнорре. Он никогда не стремился к бюрократической карьере, сам признавал свою «чиновничью неспособность». Его целиком захватывала стихия инженерной творческой деятельности не в кабинете, а на самом объекте. Все мог сделать собственными руками, его указания были незаменимы для рабочих, чья квалификация не отличалась особым мастерством.

Е.К. Кнорре создал практическую школу русских мостостроителей с характерной для нее высокой технической культурой, лишенной узкой специализации, умением разделять любую сложную задачу на отдельные составные части, поддающиеся несложному анализу с последующим успешным решением проблемы в целом. Февральские и особенно октябрьские события 1917 года угнетающе подействовали на Е.К. Кнорре. Он считал наиболее приемлемым эволюционное развитие России.

...В начале 1917 года по делам службы Е.К. Кнорре побывал в Петрограде. В один из дней, возвращаясь в гостиницу на трамвае, он попытался оказать помощь увечному солдату, когда тот сходил с трамвайной площадки, переполненной пассажирами. Один из матросов, надо полагать, раздраженный «буржуазным» видом Кнорре, столкнул его на ходу трамвая на мостовую. Падение, многочисленные ушибы, а главное – глубокая моральная травма свели выдающегося инженера в постель, из которой он уже не мог подняться. Е.К. Кнорре скончался в Москве 29 октября 1917 года на семидесятом году жизни (илл. 270). В эти часы в городе звучала ружейная перестрелка и артиллерийская канонада: шел штурм Кремля.






Так закончил свой путь один из выдающихся инженеров России. Им восхищались Н.Е. Жуковский, В.Г. Шухов, его слава перешла далеко за пределы России. Он не оставил опубликованных научных работ, его труды – инженерное воплощение замыслов в конструкциях мостов, опор, тоннелей, водопроводов и т.п. Такое отношение к собственному творческому наследию было типичным для выдающихся деятелей русской науки и техники. Достаточно вспомнить того же В.Г. Шухова или изобретателя радиотелеграфа А.С. Попова. Подготовку законченного исследования к печати они тоже считали лишней тратой времени и сил, предпочитая остаться в строю великой когорты русских инженеров, не помышляя об академических признаниях. Неслучайно время, когда творили такие ученые-патриоты, по праву называется золотым веком русской техники. Не потому ли теперь, при обилии всевозможных «академий», по количеству которых мы в очередной раз оказались «впереди планеты всей», и пребывание в них стало менее почетным, чем вне их?

В заключение мне хотелось бы выразить глубокую благодарность организациям и частным лицам, сочувственно откликнувшимся на мои просьбы в поиске материалов о Е.К. Кнорре: Центральному государственному историческому архиву Москвы; Центральному музею железнодорожного транспорта и Публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге; Центральному государственному архиву Московской области; москвичу кандидату военных наук А.Л. Попову, сообщившим мне сведения о родственниках Е.К. Кнорре; инженеру В.В. Корчагиной; сотрудникам Ялуторовского краеведческого музея памяти декабристов.




ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР ФИРМЫ «СИМЕНС» КРАСИН ПРОТИВ ЖУРНАЛИСТА ЛЕНИНА


Леонид Борисович Красин – ярчайший представитель так называемой ленинской гвардии – вошел в официальную историю советской России как выдающийся революционер, неуловимый экспедитор «Искры», активный член руководства РСДРП, а позже правительства, как политик, дипломат и руководитель внешней торговли. Привычная, подстриженная до удобочитаемого стандарта биография, с некоторых пор – почти неинтересная. Может быть, по этой причине в периодической печати так мало было уделено внимания 70-летию кончины нашего земляка (ноябрь 1926 г.), а также 125-й годовщине со дня рождения (15 июля 1870 г.).

Глобальный пересмотр российской истории, обрушившийся на нас в последние годы, не мог не коснуться и необыкновенной судьбы Л.Б. Красина. Уроженец соседнего с нами Кургана, он провел детство в селах Мостовое и Белозерское, что вблизи его родного города, бывал в Камышлове, жил и учился в Тюмени. До недавнего времени, пока не случился пожар, на улице Семакова, 7 (бывшая Знаменская) многие годы сохранялся дом, когда-то принадлежавший семье Красиных, с мемориальной доской.

В Тюмени Красин закончил Александровское реальное училище под руководством выдающихся натуралистов и Учителей с большой буквы И.Я. Словцова и Ф.Г. Багаева. Именно здесь, в богато оснащенных классах и лабораториях училища, и особенно под влиянием знатока техники Ф. Багаева, реалист Леонид Красин на всю жизнь приобрел и сохранил любовь к техническим наукам, стал инженером-электротехником. Примечательная деталь: после исключения студента Красина из Петербургского технологического института по настоянию полиции за участие в революционных беспорядках дирекция института обращалась в правительство с ходатайством о восстановлении. В характеристике студента указывалось, что в случае отказа институт и российский корпус инженеров потеряет «второго Менделеева». Надо полагать, в документе имелось в виду не только сибирское происхождение того и другого.

Инженерная деятельность Красина – наименее изученная сторона его биографии, но только она позволяет дать ответы на многие вопросы о противоречивости характера и судьбы этого человека и, возможно, познание ее одной способно вновь вернуть уважение к нему и чувство гордости у нас, потомков, за нашу причастность к местам, где произошло становление выдающейся личности.

Вперемежку с революционными делами инженер Л.Б. Красин, оказавшись в 1903 году в Баку, проектирует, строит на Баиловском мысу, у берегов Каспия, и несколько лет руководит необычной по тому времени электростанцией, созданной, как тогда с гордостью говорили, по «европейскому» образцу: новейшая и безукоризненно работающая техника в идеальных для того времени сочетаниях, опреснитель морской воды, прекрасное здание, приспособленное для работы и отдыха, асфальт, зеленые газоны и насаждения, фонтан и аллеи. Для Баку начала века, с его глинобитными строениями, городской неразберихой узких улочек и вездесущей пылью, постройка такого рода стала событием ни с чем не сравнимым: горожане ходили сюда на отдых, как в парк.

Авторитет Красина возрос настолько, что последовали многочисленные предложения различных и серьезных фирм. Поначалу он принял приглашение фабриканта Саввы Морозова и возглавил электростанцию в Орехово-Зуеве, а затем, спустя четыре года, – самое необычное и престижное: в 1908 году Красин становится инженером, а затем техническим руководителем, другими словами, главным инженером всемирно известной компании Сименса-Шуккерта в ее берлинском отделении (благо это спасало Красина от очередного ареста в России).

Современная германская фирма «Сименс», хорошо знакомая по ее качественным бытовым товарам, образовалась после слияния двух фирм, принадлежащих в основном ее основателю инженеру-электротехнику Э.В. Сименсу (1816–1892 гг.). Это – электротехнический концерн «Сименс и Гальске» (производство приборов слабого тока, илл. 271) и «Сименс и Шуккерт» (электропродукция большой мощности).






В том же 1908 году произошел полный разрыв отношений Красина с Лениным. Для соратников по партии это событие не представляло какой-либо тайны: во всем, чем бы ни занимался инженер революции, а так стали звать его коллеги, Красин добивался необыкновенных результатов, в том числе и в деятельности партии. Чем труднее была стоящая задача, тем охотнее он брался за ее разрешение. Влияние его в РСДРП и ЦК выросло настолько, что кандидатура Красина как уравновешенного и рационального человека, самым серьезным образом рассматривалась в качестве альтернативы непредсказуемому и склонному к авторитаризму Ленину. Для Красина же абсолютное подчинение Ленину, искренне убежденному в своей перманентной правоте во всем, было неприемлемо.

Красин принадлежал к немногим, на кого авторитет вождя, тотально подавляющий волю окружающих его соратников, действовал мало. Л.Б. Красин не раз позволял себе нелицеприятные высказывания в адрес Ленина, часто с ним спорил и не соглашался по ряду вопросов. Именно с Красина Лениным была введена традиция почетной высылки несогласных за рубеж на дипломатическую работу – своеобразная политическая ссылка. Традиция оказалась очень живучей и благополучно здравствует до нашего времени...

Нет нужды пояснять, почему в борьбе за лидерство в большевистской фракции РСДРП будущий вождь революции предпочел не иметь дела со столь опасным соперником... Всякие контакты между ними, вопреки официальной трактовке биографии Красина, были прерваны на целое десятилетие. Более того, Красин полностью отошел от участия в какой-либо форме в революционной деятельности и от контактов с РСДРП, всецело отдался инженерной работе.

В начале 1911 года руководство компании Сименс-Штуккерт получило согласие российского департамента полиции о переводе Л. Красина в Москву. Он стал полномочным представителем компании в России. В годы русско-германской войны имущество зарубежной фирмы, принадлежащей противостоящему государству, оказалось национализированным, но Красин остался на своей должности и будучи в отличие от большевиков патриотом, не желающим своей стране поражения в войне, снабжал армию военной продукцией вплоть до 1918 года. Одновременно он руководил пороховым заводом в Петрограде, членствовал в совете директоров Русско-Азиатского банка и строил на доходы от своей деятельности военные госпитали. Было бы наивным полагать, что одновременно с этой работой Красин, как нам многие годы преподносилось в официальной его биографии, сотрудничал с РСДРП, финансировал ее и находился в контактах и под влиянием Ленина.

Об уровне его взаимоотношений с Лениным можно судить по следующему факту, который мне недавно удалось обнаружить в книге, вышедшей в США и посвященной Л.Б. Красину. Книга написана доктором Тимоти Эдвардом О'Коннором, преподавателем университета Северной Айовы, на основе вновь открывшихся архивных данных в собраниях Лондона и нашей страны[23 - О’Коннор. Инженер революции (Л.Б. Красин и большевики) / Пер. с англ. – М.: Наука,1993,–С.23, 55–58,70,112, 120,122, 124–128, 135.]. Так, при оценке известных беспорядков в Петрограде в июле 1917 года Красин крайне отрицательно охарактеризовал бестолковость большевиков, с неодобрением отзывался о программе Ленина как об «утопическом бреде», предрекая ей катастрофическую будущность. Самого Ленина, этого «маньяка», «опасного мечтателя» и «мелкого демагога», считал Красин, следовало убить, «как бешеную собаку». Обратите внимание, что все это было сказано Красиным буквально накануне октябрьских событий. Другими словами, те отрицательные черты характера Ленина, которые нам стали известны только в последние годы, наш земляк разглядел одним из первых, если не раньше всех. В ноябре, когда большевики захватили власть, Красин не преминул отозваться о революции как об «абсурдной и глупой затее» и «социалистической утопии, дни которой сочтены».

Возникает вопрос: почему у Красина столь круто изменились ход и система собственных убеждений? Опыт общения с представителями делового мира на Западе заставил его радикально переоценить свои революционные взгляды, в том числе на социализм. Он лично наблюдал за стремительным ростом экономической мощи Германии в условиях развитой рыночной системы и убедился, что подлинными творцами процветания страны стали финансисты, экономисты, изобретатели, инженеры, предприниматели, ученые, но только не политики, пусть и профессиональные. Что свободный рынок, несмотря на все его недостатки, в демократическом обществе вполне удовлетворяет основные потребности людей.

Глубокая вера в технический прогресс и в людей, его обеспечивающих, в сознании Красина отодвинула в сторону идеи классовой борьбы и руководящей роли рабочего класса. Неслучайно, когда в 1918 году по инициативе и при посредничестве Л. Троцкого Красин с согласия Ленина оказался-таки в составе правительства, он всячески отстаивал беспартийных специалистов из числа дореволюционной интеллигенции, знающих инженерное дело, умеющих управлять заводами, а не выступать с речами по самым различным поводам и темам с привлечением универсальных цитат классиков и со ссылками на их труды.

В молодости, по признанию самого Красина, он начал интересоваться социализмом только потому, что видел в нем эффективное средство интенсивной индустриализации России. Более того, согласившись на очередное сотрудничество с Лениным, Красин надеялся, как сейчас становится ясным, наивно, что его участие в большевистском правительстве и привлечение к руководству промышленностью осторожных и благоразумных политиков из круга деловых людей и прагматичных деятелей науки и техники окажет сдерживающее влияние на некоторых революционных фанатиков, которые могут привести страну к беспорядкам, анархии, разрухе и в конечном итоге к гражданской войне. Что и случилось после октябрьских событий. Страной, считал Красин, должны управлять не журналисты и публицисты, а экономисты, инженеры, администраторы. Одним словом, специалисты. Он не только не верил в перспективы мировой революции, но и всеми доступными для себя способами пытался отмежеваться от участия в революционном движении в свою бытность за рубежом, в Германии. История показала правоту Л.Б. Красина.

Располагая высоким авторитетом в среде технической интеллигенции, крайне отрицательно восприняв военный коммунизм и, напротив, с энтузиазмом НЭП, Красин постоянно ощущал подозрительное отношение к себе товарищей по партии. Сталин, Дзержинский, Зиновьев и Каменев открыто не доверяли ему, называя его то «красным купцом», «дельцом-коммунистом», то «западником» – почти буржуа, и космополитом. Свое презрение к руководству большевистской партии Красин не скрывал во все годы работы в правительстве. Несомненно, доживи Красин до репрессий тридцатых годов, он оказался бы одним из первых, кого Сталин без колебаний отправил бы в «десятилетнюю ссылку» «без права переписки».

Ирония судьбы: после кончины и Ленина, и Красина история снова свела их вместе, на сей раз их объединили стены бывшего реального училища в Тюмени, причастного отныне к судьбе двух имен: на стенах здания висят памятные доски, посвященные тому и другому...

В музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете бережно хранится телеграфный аппарат Морзе, выпущенный фирмой «Сименс» в Берлине в начале века во времена, когда Л.Б. Красин был главным инженером предприятия. Этот экспонат – то немногое, что еще сохранилось и напоминает нам в Тюмени о замечательном инженере-электрике.


***

В июле 2000 года исполнилось 130 лет со дня рождения Л.Б. Красина. В связи с юбилеем интерес к личности выдающегося инженера и к семье Красиных необычайно возрос. Вот почему находки новых документов, дающих дополнительные сведения о семье, представляют несомненный научный интерес.

В записках Тобольского музея-заповедника хранятся фрагменты личного дела младшего брата Л.Б. Красина, Германа. Он родился в селе Мостовском Курганского уезда Тобольской губернии в 1871 году, годом позже своего старшего брата. Как и Леонид Борисович, он окончил в Тюмени реальное училище (1880–1888 гг.), а затем, не без влияния старшего брата, стал студентом Санкт-Петербургского технологического института. Со званием инженера-технолога он получил диплом о высшем образовании в 1895 году. Копия диплома, кстати, хранится в Тобольске.

Инженерная деятельность Г.Б. Красина началась на постройке Московско-Архангельской железной дороги, в Управлении северных железных дорог и служб путей и зданий. В 1906–1907 годах в должности и.о. управляющего он возглавляет Богословскую железную дорогу на Урале. В предвоенные годы (1908-–1914 гг.) работает в Петербурге и Москве как совладелец «Технической конторы инженерных работ и изобретений».

В годы первой мировой войны судьба свела его со старшим братом на российских филиалах германской фирмы акционерного общества «Сименс и Гальске». Он занимал должность инженера на заводе динамомашин, а затем – заместителя директора правления общества. Другими словами, заместителем своего старшего брата.

После революции и национализации заводов Г.Б. Красин руководит «Электротрестом», участвует в строительстве Шатурской электростанции, работает начальником «Торфотехники» и техническим руководителем жилищно-строительного комитета Москвы. В 30-х годах – заместитель начальника строительства и соавтор Дворца Советов по инженерной части. Эта деятельность замечательного инженера продолжалась вплоть до начала войны 1941 года.

Как и старший его брат, Г.Б. Красин занимался революционной деятельностью, состоял членом марксистских кружков, принимал участие в забастовочном движении на северных железных дорогах, подвергался арестам и суду.

Возможно, по советам более опытного брата Г.Б. Красин не состоял в каких-либо политических партиях и не принимал активного участия в февральской революции и в октябрьском перевороте.

Архив Тобольска располагает материалами о некоторых изобретениях Г.Б. Красина. В частности, привилегиями от 1913–1914 годов на водоочистительные аппараты по известково-содовому способу типа «Струя». Аппараты широко использовались для очистки воды, идущей в котлы паровозов, на станциях Бердянск, Гришино, Юзово, Екатерининской железной дороги, в Ташкенте, во Владимире, на центральных электрических станциях Санкт-Петербурга и Москвы, в Серпухове. Как свидетельствуют многочисленные отзывы, очиститель «Струя» полностью избавлял паровозные и другие паровые котлы от накипи.


***

Много лет я безуспешно искал сведения об отце братьев Красиных, пока в Тобольске не нашелся формулярный список о службе окружного исправника, коллежского секретаря Бориса Ивановича Красина (1848–1901 гг.). К сожалению, список ограничивается 1881-м годом, когда Б.И. Красин был назначен членом Ишимского окружного присутствия по крестьянским делам.

Формулярный список свидетельствует, что место рождения Б.И. Красина – Тобольск. Там же он учился в губернской гимназии. Трудовая деятельность началась в 1864 году в штате губернского правления. С 1867 по 1881 год последовательно занимал должности столоначальника Курганского земского суда, пристава Курганского и Тюменского полицейского управления, земского заседателя в Туринске и помощника окружного исправника в Тюмени. В Ишиме Б.И. Красин дослужился до исправника. Позже, в 1887 году, семья вынужденно переехала в Иркутск. Жена, Антонина Григорьевна, в девичестве Кропанина, родилась под Курганом, из крестьян. В семье было пятеро детей: сыновья Леонид, Герман, Глеб, Александр и дочь София.

После Иркутска родители Антонина Григорьевна и Борис Иванович поселились в Москве у сына Германа. Затем вместе с ним последовал переезд в Санкт-Петербург. Старшие Красины похоронены в с. Пушкино, близ бывшей столицы империи.

По воспоминаниям старожилов г. Тюмени, а также из архивных сведений, о просвещенной семье Красиных известно, что в их доме бывали американский путешественник Джордж Кеннан (1845–-1924 гг.), чрезвычайный посланник России в Пекине С.И. Попов и мн. др. выдающиеся личности. Так, в визитной карточке, сохранившейся в архивах, Дж. Кеннан пишет семье Красиных: «Мы будем у Вас сегодня в 6 часов вечера или половине седьмого. Ваш Г.К.» В своей книге «Сибирь и ссылка» (Санкт-Петербург, изд. С.Н. Салтыкова, 1906, с. 66–67), наряду с упоминанием имен известных тюменцев И. Словцова, И. Игнатова, Д. Вардроппера, автор нашел доброжелательные слова и в адрес Б.И. Красина.

Интересны сведения о предках Красиных[24 - Кремнев Б.Г. Красин.– М.: Мол. гвардия, 1968. – С.6. – (Сер. ЖЗЛ. Вып. 14 (455).]. Так, прадед служил городничим в Тюмени, а дед – судьей в Тобольском суде.




ГЕОЛОГ-МИНИСТР ИЗ ТОБОЛЬСКА


Среди ученых-геологов мирового уровня имя палеонтолога Николая Николаевича Яковлева (1870–1966 гг., илл. 272) занимает особое место. Современник и соратник выдающихся русских ученых-геологов В.И. Вернадского, А.П. Карпинского, А.С. Ферсмана, В.А. Обручева и Ф.Н. Чернышева, член-корреспондент Академии наук, директор Геологического комитета в 192.3–1926 годах (в современной терминологии – министр геологии), организатор в 1916 году Русского палеонтологического общества и его бессменный председатель в течение четверти века до 1940 года, профессор Горного института – это лишь краткие вехи биографии.






Как геолог, он исследовал Донбасс, северо-западную часть Русской платформы и Тиман, много лет работал на Урале (Каменск-Уральский, Сухой Лог, Нижний Тагил, Луньевка) и на Кавказе. Как палеонтолог, Н.Н. Яковлев способствовал развитию биологического направления эволюционной палеонтологии. Общемировое признание получили труды ученого по кораллам и брахиоподам палеозоя. Н.Н. Яковлев – обладатель академических премий имени А.П. Карпинского и М.В. Ломоносова.

Это официальный перечень заслуг геолога. Менее известен другой пласт его жизни: детские годы Н.Н. Яковлев провел в Тобольске.

Он родился в семье учителя в городе Казани. Спустя три года глава семьи был назначен воспитателем в Тобольскую гимназию, которую сам когда-то окончил. Казенная квартира размещалась в здании гимназии, там же, где раньше жили семьи П.П. Ершова и Менделеевых.

В ярких воспоминаниях, опубликованных Н.Н. Яковлевым за год до своей кончины (подготовленных, кстати, в 95-летнем возрасте), он описывает детские впечатления от крутой горы с губернаторским домом и тюрьмой наверху, сада и памятника Ермаку, Панина Бугра. Вспоминает архиерейскую дачу вблизи города, Ивановский женский монастырь, татарские деревни и могучий Иртыш. Читая описание этих мест, невольно сравниваешь их с детскими воспоминаниями Д.И. Менделеева – совпадение полное, и те же незабываемые впечатления от города, кремля и величественной окрестной природы.

Жизнь в Тобольске была дешева, и семья жила в достатке. Отец ученого, Н.В. Яковлев, выписывал популярные журналы того времени: «Дело», «Слово», «Отечественные записки», «Русский вестник», «Неделя» и «Огонек». Он всячески поощрял детей к изучению иностранных языков, приобщал к чтению книг. В Тобольске юный Яковлев перечитал всего Майн Рида, считая этого писателя «несравненным и единственным автором, знакомившим своих читателей с жизнью животных в полубеллетристической форме и на основании своих собственных наблюдений».

В 1879 году Н.Н. Яковлев поступил в реальное училище в Казани, а в 1897 – в Петербургский горный институт. Через шесть лет он стал обладателем диплома со званием рудничного инженера.

Более 35 лет Н.Н. Яковлев вел профессуру в Петербургском (Ленинградском) горном институте, издал для геологов в 1911 году классический учебник палеонтологии, неоднократно переиздававшийся, в том числе за рубежом и в советское время. Становлению Яковлева как ученого и педагога способствовали неоднократные стажировки за рубежом: в Берлине, Мюнхене, Брюсселе, Лондоне, Париже, Вене, Неаполе, Египте, Хартуме и знакомство там с палеонтологическими коллекциями, музеями, Всемирной выставкой, университетами. К сожалению, после 1917 года заграничные командировки стали редкостью...

Как всякий профессор, занимающийся с молодым поколением, Н.Н. Яковлев на протяжении всей своей долгой жизни много внимания уделял популяризации научных изданий, публиковал общедоступные статьи, книги, сотрудничал с журналом «Природа».

Скончался Н.Н. Яковлев в 96-летнем возрасте в 1966 году, похоронен в Ленинграде, как и многие выходцы из Тюмени и Тобольска: достаточно назвать химика Д.И. Менделеева, ученых И.Я. и Б.И. Словцовых, геолога-академика П.В. Еремеева, авиаконструктора А.С. Москалева и многих других – целый пантеон сибиряков!




ЗАГАДКА МЕМОРИАЛЬНОЙ ДОСКИ

(СИБИРСКИЕ СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ АВИАКОНСТРУКТОРА АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА МОСКАЛЕВА)


На одном из административных зданий Заводоуковска с 1986 года установлена скромная мемориальная доска: «На территории нашего предприятия с октября 1941 по апрель 1945 года находился эвакуированный завод № 499».

Согласитесь, для непосвященного такой текст ни о чем не говорит. Можно понять лишь, что речь идет о выпуске оборонных изделий в годы Великой Отечественной войны. Ветераны завода а их остались единицы – да старожилы Заводоуковска еще помнят, наверное, деятельность номерного предприятия в тревожное для страны время.

Как-то у меня состоялся разговор с одной из жительниц Заводоуковска, частный дом которой и сейчас стоит неподалеку от завода. Угощая малиной и смородиной из своего сада-огорода, она вспомнила, что ее покойный муж работал на заводе бухгалтером. Вместе с ним ей приходилось бывать в цехах. Там, по ее словам, «выпускались какие-то кабины не то аэропланов, не то автобусов»... А что могут знать о давних событиях гости Заводоуковска, молодежь, новоселы, которым, надо полагать, и предназначена мемориальная доска?

Вопросы рождались один за другим.

Какой это был завод? Какова его история? Какие люди работали в те суровые годы? Каков их вклад в Победу?




ПАПКА С НАДПИСЬЮ «МОСКАЛЕВ»


Лаконичность мемориальных досок – не всегда благо. В Тюмени, например, из текста досок на стенах станкостроительного завода и завода пластмасс можно узнать, что в годы войны они выпускали продукцию для фронта. Но какую? Почему бы, например, мемориальная доска судостроительного завода, которой, увы, нет, не могла информировать горожан о том, что здесь выпускались грозные торпедные катера? Какой-то памятный знак необходим и на Центральной площади Тюмени, где в те же годы строились планеры, в том числе – для летающих танков (илл. 273).






О последнем событии мне уже приходилось писать в одну из местных газет. Я получил несколько доброжелательных писем-отзывов. Один из рабочих моторостроительного завода изъявил желание собственными руками изготовить из алюминия памятник – точную копию планера А-7, созданного прославленным конструктором О. Антоновым (жаль, дальше хороших намерений дело не двинулось!). Особенно заинтересовало меня подробное письмо-воспоминание старейшего жителя Тюмени В.И. Яшина. Он с некоторой долей обиды сетовал на то, что наряду с известной теперь деятельностью в Тюмени авиаконструктора О. Антонова незаслуженно забыта работа номерного завода в Заводоуковске, где сам Яшин работал чертежником в конструкторском бюро. В письме были названы имена директора завода и его главного конструктора А.С. Москалева, первого заместителя Л.Б. Полукарова.

С этого письма в моем архиве появилась папка с надписью «А.С. Москалев», а вместе с ней начались интенсивные поиски материала в Тюмени, Заводоуковске, Воронеже, Ленинграде, Москве...

Большую помощь оказала вдова А.С. Москалева Вевея Васильевна Рогунова (Санкт-Петербург), в военные годы также работавшая в Заводоуковске. Она подарила фотографии сибирского периода жизни авиаконструктора, ознакомила меня с его дневниковыми записками.




ЗАВОД... ЗА 12 ДНЕЙ


Глубокой осенью 1941 года станционные пути разъезда Заводоуковск были забиты вагонами с бесхозным оборудованием, эвакуированным с запада. Среди вагонов затерялся и необычный железнодорожный эшелон. В нем размещались люди и оборудование ОКБ-31 из Воронежа. Сюда же направлялся небольшой московский завод вместе с ОКБ конструктора Грибовского. Они и составили основу будущего завода № 499 по производству планеров – «бесшумной авиации». Директором и главным конструктором завода был назначен Александр Сергеевич Москалев.

Современники так характеризуют Москалева: молод (1904 года рождения), высок ростом, обаятелен (качество, далеко не лишнее для руководителя), великолепно образован, энергичен, увлечен авиацией настолько, что мог по трое суток без сна работать над чертежной доской, наспех глотая чай и бутерброды, если на них натыкалась свободная рука. От собственных успехов становился шалым: носился на мотоцикле в забрызганном костюме, на работу приходил в непарных ботинках, с перьями в волосах, которые причесывал пятерней...

Итог: за десять предвоенных лет спроектированы 35 типов самолетов, из которых 23 были построены. Полгода – и появлялся новый самолет! Москалев окончил два вуза: Ленинградский университет и Ленинградский технологический институт, преподавал в ЛГУ, строил авиационный завод в Воронеже, был профессором Воронежского университета и директором авиационного техникума. Но главным своим занятием считал создание новых, необычных самолетов. Среди советских авиаконструкторов он одним из первых оценил важность применения математических методов в проектировании самолета и в расчетах его узлов. Конструкторы других КБ охотно брали на вооружение теоретические разработки Москалева.

Только что назначенный директор занялся распределением и учетом имеющегося на станции электрооборудования, станков, двигателей... Сложнее обстояло дело с их размещением в Заводоуковске, который был в те годы небольшим поселком сельского типа, утопающим в зелени, с уютным парком, прудом, сосновым бором, водяной мельницей на речке Большой Ук. Великолепно для жизни и отдыха, но совершенно непригодно для развертывания заводских цехов. Поначалу были использованы строения местной МТС, многоэтажное здание водяной мельницы, принадлежащей когда-то местному купцу Колмакову, и хлебные амбары по соседству.

Механическое и слесарное оборудование установили в цехах МТС. Рядом на пустыре разбили испытательный аэродром. Шестиэтажную мельницу с амбарами приспособили для сборочных работ. Семьи рабочих и служащих разместились по частным домам. Здесь же жил и Москалев. Спешно строились подсобные помещения, включая землянки.

В мельнице стояла старая паровая машина с огромным маховиком. Специалисты с железной дороги довольно быстро запустили ее в работу, и будущий завод обрел энергетическое сердце. Мельница осветилась электрическими огнями, здание застеклили и утеплили паровыми батареями, установили телефонную связь. Словом, жизнь налаживалась, завод готовился к работе.

Еще перед войной Москалев предложил конструкцию десантной кабины для тяжелых бомбардировщиков ТБ-3. Кабины подвешивались к фюзеляжу самолета с помощью бомбовых захватов и вмещали 12 (позже – 16) человек. Вот с выпуска таких кабин и началась деятельность завода. Вскоре на стол директора легли комплекты чертежей планера А-7 конструкции Антонова (илл. 274). Так вот и наметилась производственная программа завода: десантные кабины и планеры. Сейчас трудно поверить, но через‘12 дней завод выпустил свою первую продукцию – десантные кабины из заготовок, предусмотрительно погруженных в эшелон еще в Воронеже.






Работали круглосуточно. Ударили сильные морозы, не хватало электроэнергии, были перебои с водой, не налажено снабжение продуктами и одеждой – всех проблем и не перечислишь. С весны 1942 года весь завод перешел на самоснабжение продуктами: разводили огороды, развивали подсобное хозяйство, торговали с местными казахами, обеспечивая себя мясом. Товарищеские отношения наладились с руководством райкома в Новой Заимке (илл. 275). Дело улучшилось настолько, что Антонов, побывавший вскоре в заводской столовой, не без основания заявил Москалеву: «Живете, как у Христа за пазухой!»











МОСКАЛЕВ, АНТОНОВ, ЯКОВЛЕВ, СТАЛИН, КОРОЛЕВ…


Между двумя выдающимися конструкторами Антоновым и Москалевым существовали давние и добрые товарищеские отношения. Когда в том же году заводу была поручена модернизация семиместного десантного планера А-7 в одиннадцатиместный, автор первоначальной конструкции Антонов целиком доверил Москалеву переоборудование планера. В результате появился 14-местный планер, названный по инициативе Антонова АМ-14 (Антонов – Москалев) (илл. 276). Он неплохо послужил во время войны, снабжая партизан тяжелым вооружением, включая пушечное.






Вместе с продукцией для фронта завод с 1942 года выпускал учебные планеры А-2 для авиационных школ. Одна из таких школ работала в Заводоуковске. В ней учились будущие космонавты В. Комаров и Л. Демин. Базой школы служил заводской аэродром, на котором работали самолеты-буксировщики и учебный самолет По-2.

Планеры А-7 выпускались большими сериями. Как сообщил мне Л.Б. Полукаров, проживающий ныне в Москве, планеры обладали удивительной живучестью в боевой обстановке, были чрезвычайно просты по конструкции и в пилотировании, не требовали сложной технологии при изготовлении (благо, основной материал – дерево – в окрестностях Заводоуковска был в изобилии). Планеры доставляли грузы только по ночам. Поэтому они в максимальной степени были приспособлены для ночных полетов, имели внутреннее и наружное электроосвещение.

В своих воспоминаниях В.И. Яшин называет более 20 фамилий работников Заводоуковского ОКБ: ведущие конструкторы А. Никифоров и Н. Некрасов, чертежники-конструкторы В.Гурвич, Л. Шафран, расчетчики Воробьева и В. Рычик, технолог Н. Морецкий, главный инженер Н. Крюков, военпред С. Вайнтрауб, летчик-испытатель А. Гусаров и др. По памяти Яшин рисовал план основных зданий и сооружений завода: административное, камышово-глиняный барак для конструкторов, радиоузел, аэродромная взлетная полоса, клуб, производственные корпуса. Сейчас из них сохранилось только деревянное здание, в котором размещалась заводская больница (врач Гурвич). Другие здания неузнаваемо перестроены.

Антонов неоднократно бывал в Заводоуковске. Здесь родилась идея летающего танка, реализованная позже в цехах планерного завода в Тюмени. Компоновка планеров была удивительно разнообразной: десантная, штурмовая, грузовая. Был даже планер-бензовоз, двухкилевой («рама») и мотопланеры с толкающими авиамоторами. На всех чертежах этих модификаций, как вспоминает Яшин, в исходных данных на штампах в обязательном порядке указывалось имя главного конструктора – Антонова.

Сложные личные взаимоотношения в течение многих лет, военных и предвоенных, сложились у Москалева с авиаконструктором А.С. Яковлевым. Последний пользовался поддержкой Сталина, имел в своем распоряжении огромные средства и солидную производственную базу. Этим Москалев никогда не располагал и тем не менее создавал самолеты, которые превосходили по ряду показателей яковлевские. Такое, увы, не всегда прощается даже умными людьми, заподозрившими у кого-то талант, неадекватный собственному, или увидевшими в другом серьезного конкурента...

Заводоуковский период деятельности Москалева был плодотворным не только в производственном плане. Он постоянно работал над проектами новых самолетов. Полукаров писал мне, что в военные годы Москалевым были созданы легкий штурмовик, многоместные планеры, в том числе – 102-местный, пассажирский и транспортный самолеты, мотопланеры, легкий штабной самолет оригинальной конструкции... Один из его самолетов – САМ-25 – шестиместный, многоцелевой, с теплозвуковой изоляцией кабины и обогревом, созданный в 1943 году, во время государственных испытаний совершил беспосадочный полет из Москвы до Заводоуковска (летчик-испытатель А. Дабахов).

Москалев по итогам военных лет был награжден двумя орденами и 12 медалями. Среди последних наиболее памятная – «Партизанская слава 1-й степени», которую он получил, работая в Заводоуковске, в 1943 году. Авиаконструктор вспоминал, что в середине войны под Минском в кольце оказалась большая группа белорусских партизан и мирных жителей. В Заводоуковск лично позвонил Сталин и поставил задачу изготовить в течение месяца 50 планеров. Для сравнения: до звонка завод выпускал несколько планеров в месяц. Задание, разумеется, было выполнено в срок (попробуй не выполнить!...) Планеры хорошо потрудились и доставили партизанам снаряжение, продовольствие, пополнение живой силой. В итоге – медаль Москалеву.

Кстати, о взаимоотношениях со Сталиным. Москалев, как и Антонов, в отличие от большинства известных авиаконструкторов 30-х годов, не был репрессирован благодаря счастливому обстоятельству. Еще до войны, после одной из задержек рекордного полета, в Москву были вызваны несколько конструкторов для объяснений. Москалев из-за обострения туберкулеза выехать не смог. Это спасло ему жизнь. Другие три конструктора были репрессированы. Сталин всегда испытывал болезненное недоверие к людям с собственным нестандартным мышлением, с дерзким и решительным поведением. Такое сочетание качеств – а им в полной мере обладал Москалев – в те годы было весьма опасным...

Давняя дружба связывала Москалева и прославленного конструктора космических систем С.П. Королева. Еще в 1932 году молодой Королев поддержал проект перспективного самолета Москалева, отклоненный в авиационных кругах. В своей экспертизе-отзыве С.П. Королев писал: «Вот так и нужно проектировать самолеты!» Королев помнил о Москалеве и в последующие годы, ценил его эрудицию ученого, высокие организаторские качества в осуществлении задуманного и способность на много лет вперед определять уровень авиационной техники. Неслучайно в 1948 году, когда Королев комплектовал свое ОКБ, он пригласил Москалева на должность первого заместителя. Москалев отказался, не желая терять самостоятельность в собственном научном поиске, программа которого была разработана на многие годы (любопытная, между прочим, черта характера!). Отказ не повлиял на их взаимоотношения. В ОКБ Королева по-доброму относились к Москалеву и в последующие годы. Так, в день его 75-летия ему была вручена памятная медаль С.П. Королева. Медаль вручал космонавт Ю.П. Артюхин.






ПАМЯТЬ И ЗАБВЕНИЕ


Первого мая 1945 года завод № 499 был реэвакуирован из Заводоуковска в Ленинград. Желание А.С. Москалева вернуться в родной Воронеж не осуществилось: город был почти полностью разрушен. По решению правительства все оборудование завода осталось в Заводоуковске. Оно стало основой современного «Тюменьсельмаша».

В Ленинграде судьба сурово обошлась с авиационным инженером: все опытно-конструкторские работы Москалева были закрыты. Сначала он работал в ОКБ И.В. Четверикова, а с 1948 года перешел на преподавательскую работу в Ленинградскую военно-воздушную академию в звании инженера-полковника (илл. 277). Здесь Москалев организовал проблемную лабораторию и продолжил развитие идеи использования треугольных крыльев малого удлинения для сверхзвуковых полетов. В 1951–1953 гг. он завершил работу по переменной стреловидности и самобалансированию крыла. Защитил докторскую диссертацию на тему «К теории крыла конечного размаха», интересовался законами и логикой научно-технических достижений... Он писал: «Природа научного творчества – одна из сложнейших загадок современной науки. Сколько процентов знания в каждом открытии, а сколько интуиции, догадки – оценить трудно.






Что касается моего опыта, то вследствие везения или точного расчета, а может быть, и того и другого, но при испытании моих самолетов не было катастроф и аварий».

Может быть, сам того не подозревая, Москалев раскрыл нам секрет удач своего творчества. Вместе с тем, из-за своего «опережающего» характера на фоне жизненных невзгод, завистливого окружения и собственного нездоровья А.С. Москалев видится нашему поколению как неоцененный до сих пор талант, безвременно ушедший из жизни без должного признания соотечественниками.

А.С. Москалев скончался в Ленинграде в январе 1982 года. Похоронен на Северном кладбище. Приятно, что в Заводоуковске есть мемориальная доска на месте, где стоял завод. Как уже отмечалось, текст ее мало о чем говорит нам, сибирякам. Дело чести заводоуковцев – увековечить замечательное имя Москалева и работу его ОКБ. Пока о Москалеве рассказывает лишь небольшой стенд в музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете.






ЗАВОДОУКОВСК – РОДИНА РОССИЙСКИХ РЕАКТИВНЫХ САМОЛЕТОВ


На окраине Екатеринбурга в аэропорту Кольцово уже много лет, с 1969 года, стоит памятное сооружение – бюст летчика-испытателя Г.Я. Бахчиванджи и наклонная стела, на верхней части которой, почти срываясь в небо, устремляется ввысь скульптурное изображение самолета необычных очертаний.

Этот самолет – первый в России реактивный истребитель типа БИ-1, поднятый в воздух над аэродромом в Кольцово 15 мая 1942 года и оснащенный полным боевым комплектом (илл. 278). Мемориальная доска же посвящена летчику-герою, погибшему в одном из испытательных полетов. К сожалению, в тексте не сообщается о другом выдающемся событии.






Когда говорят об испытаниях первого российского реактивного истребителя, то вместе с именем Г. Бахчиванджи обычно называют конструкторов жидкостного реактивного двигателя А.Я. Березняка и А.М. Исаева (отсюда – БИ-1). Двигатель создавался неподалеку от Свердловска в поселке Билимбай, в цехах старого уральского железоделательного завода. А где же строился сам самолет: фюзеляж, шасси, крылья, оборудование кабины, система управления и пр.?

Не секрет, что создание самолета, движущегося со скоростью, превышающей звуковую, – это не только решение задачи по конструированию мощного двигателя, но и преодоление традиционно сложившихся представлений о внешнем облике самолета и, в первую очередь, его крыльях.

В наше время стреловидное оперение высокоскоростных самолетов уже давно не кажется чем-то необычным, но в начале сороковых годов задача сверхзвукового полета смотрелась совсем иначе. Словом, инженерные и научные сложности в реактивном самолетостроении сороковых годов как при постройке двигателя, так и фюзеляжа оказались одинаковыми. Почему же имя создателя собственно самолета не увековечено на памятном обелиске в Кольцово? И, наконец, почему нет его имени в названии самолета, как это было общепринято в отечественном самолетостроении? Никого же не удивляет, к примеру, отсутствие имени автора реактивных двигателей в названиях самолетов конструкторского бюро Туполева...

Попытки найти ответы на эти нелегкие вопросы в очередной раз привели меня в Заводоуковск. Мало кто знает, что в годы войны именно здесь, на авиапланерном заводе, по заданию Комитета обороны впервые в России была спроектирована и построена общевойсковая серия необычных самолетов в количестве 30 единиц. Их строительство шло одновременно с испытаниями реактивных двигателей в Билимбае. Руководство работами было возложено на директора завода, А.С. Москалева. Почему именно на этом человеке остановился нелегкий выбор вероятных имен?

А. Москалев перед войной был ведущим конструктором и одним из организаторов Воронежского авиационного завода. Выпускник физико-математического факультета Ленинградского университета и Ленинградского технологического института, в совершенстве владевший техникой математического анализа и технологией машиностроения, в предвоенный период он в течение нескольких лет становится одним из самых известных авиаконструкторов страны. Им создано несколько очень надежных легкомоторных самолетов, выпускавшихся серийно.

Москалев первым не только среди советских авиаконструкторов, но и вообще в мире, интуитивно понял неизбежность достижения высоких скоростей полета с помощью крыла специальной – стреловидной – конструкции в сочетании с реактивным двигателем. Мысль о стреловидности крыла родилась у Москалева еще в 1932 году после знакомства с баллистическими испытаниями артиллерийских снарядов: если добиваться скоростей полета самолетов, приближающихся к скоростям снарядов, то формы носовой части самолета и крыла должны копировать головку снаряда. Знаток физических законов аэродинамики, он в 1934 году за несколько недель спроектировал самолет «Стрела» со стреловидным крылом, который прошел полетные испытания, правда, в совокупности с обычным поршневым мотором. В ту пору, а это был 1937 год, реактивного двигателя еще не существовало. Сенсационные полеты «Стрелы» прошли задолго до испытаний германских реактивных аппаратов военной поры, созданных знаменитыми конструкторами А. Липпишем, Хейнкелем и Мессершмиттом.

Вот почему Москалеву, единственному из отечественных авиаконструкторов, имеющему теоретический задел и опыт постройки скоростного самолета, и был поручен необычный заказ – фронтовая серия реактивных истребителей. На это решение повлияли и нестандартные организаторские способности молодого конструктора. Было создано несколько вариантов истребителей: БИ-1, БИ-2, БИ-2М. Последний вариант предусматривал сбрасывание сферических баков для топлива, что увеличивало дальность полета на одну треть.

В марте 1943 года реактивный истребитель Москалева-Исаева превысил в полете невиданную для тех лет скорость – 800 километров в час, но полет закончился трагически: самолет вошел в вертикальное пике и разбился. Первая, кстати, авария с москалевской конструкцией. Летчик Г.Я. Бахчиванджи погиб. Испытания самолетов серии БИ в 1942–1943 годах снимались на кинопленку оператором Свердловской студии кинохроники И.М. Косицыным. В документальных кадрах можно было видеть, как выглядели заводоуковские самолеты. В силу засекреченности других материальных свидетельств, не считая, пожалуй, почтовых открыток, изданных в 1973–1983 годах в СССР и ГДР и посвященных памяти летчика Бахчиванджи и конструктора Исаева, не сохранилось.

После трагедии с истребителем весь задел самолетных фюзеляжей реактивных истребителей был уничтожен, а работы по совершенствованию скоростного самолета прекращены. В гибели истребителя и летчика вины Москалева не было, если учесть неизведанность путей инженерных решений в совершенно новой научной области, а также то обстоятельство, что при проектировании самолета не было принято предложение А. Москалева об установке стреловидного крыла.

Множество новых материалов, ставших доступных Москалеву после испытаний, позволили конструктору после длительных размышлений кардинально пересмотреть свои первоначальные планы и остановиться на весьма необычных решениях. Итогом их стал проект реактивного истребителя-перехватчика РМ-1 («реактивныи Москалева»), рассчитанного на скорость полета 2200 километров в час (!), с компоновкой на использование стреловидного или треугольного крыла, и с двумя опытными двигателями РД-2П-313 конструктора Л. Душкина. Как и современные сверхзвуковые истребители, самолет Москалева имел острый нос, большегабаритный киль, каплевидную форму корпуса, стреловидное крыло малого удлинения. Технические решения проекта настолько опережали существующий уровень авиационной техники, что конструкция самолета была воспринята весьма настороженно, и с легкой руки Яковлева ее отклонили. Что, впрочем, не помешало последнему тут же взяться за создание собственного реактивного детища.... Казалось бы, за проект самолета с такими характеристиками следовало ухватиться обеими руками и дать полную свободу необычайно смелому конструктору. К сожалению, судьба по отношению к проекту сверхзвукового самолета и к самому конструктору распорядилась совершенно иначе.

Холодное отношение к себе со стороны высших правительственных кругов Москалев почувствовал сразу же после свердловской аварии. Многолетние неприязненные взаимоотношения со своим непосредственным начальником авиаконструктором А.С. Яковлевым еще более обострились после обнародования проекта сверхзвукового РМ-1 («Не лезь вперед начальства»). После переезда Москалева в Ленинград вместе с заводом в мае 1945 года все опытно-конструкторские работы директора были прекращены, а сам завод оказался расформированным.

В немалой степени этим событиям предшествовало провокационное дело, созданное после войны не без участия сына Сталина Василия о якобы низком уровне отечественной авиационной промышленности. Тогда и были арестованы командующий ВВС РККА главный маршал авиации А.А. Новиков, член ЦК ВКП(б) А.И. Шахурин, работавший в годы войны наркомом авиапромышленности, расформировано знаменитое ОКБ гидросамолетов Г.М. Бериева, с которым был тесно связан Москалев, репрессированы многие инженеры и военные летчики.

Общепринятой для всего цивилизованного мира системе выдвижения и селекции талантливых людей никогда в России не придерживались, особенно в советское время. Под ее пресс попал и Москалев. Если А. фон Липпиш в 1945 году был вывезен в США вместе с небезызвестным Вернером фон Брауном как один из самых драгоценных трофеев, то по отношению к А.С. Москалеву родное правительство сделало все возможное, чтобы его имя в истории авиации было забыто. Удручающий факт из всемирной истории авиации: в 1946 году в английской печати появилось сообщение о немецком проекте истребителя военных лет с крылом малого удлинения и с турбореактивным двигателем. Как показали сравнения, оперение истребителя представляло собой почти точную копию крыла «Стрелы». Англичане расценили немецкий проект как одно из крупнейших мировых достижений инженеров Германии. Справедливости ради, дельтовидное крыло современных реактивных самолетов всех стран мира следовало бы назвать именем его создателя: «крылом Москалева». В ФРГ в 1976 году в популярном журнале «Воздушное ревю» Москалеву был посвящен целиком четвертый номер – высочайшая честь, которой не был удостоен замечательный конструктор у себя на Родине.

О Москалеве нет сведений в БСЭ, забыт он и в наших краях. Конструктор не раз бывал в Тюмени, в цехах авиационного планерного завода, посещал Новую Заимку – районный центр того времени, и останавливался в краснокирпичном двухэтажном доме бывшего купца Ченцова. Нет необходимости говорить о роли Москалева и его завода в судьбе Заводоуковска, который в военные и послевоенные годы из чисто сельскохозяйственного поселения превратился в один из промышленных центров. В своих воспоминаниях А.С. Москалев не однажды говорил, что заводоуковский четырехлетний период конструкторской работы был для него наиболее плодотворным: здесь удалось спроектировать и создать тринадцать конструкций самолетов и планеров.

Пока лишь нам, тюменцам, приходится утешать себя мыслью о том, что в Кольцово под Екатеринбургом стоит безымянный памятник А.С. Москалеву – конструктору первого реактивного истребителя России: его истребителю.

Собирая материалы о жизни и конструкторской деятельности А.С. Москалева, мне удалось благодаря любезному разрешению супруги, познакомиться с его рукописными воспоминаниями. Москалев писал: «В 1943 году работа на заводе была особенно напряженной. Нам, в дополнение к производству АМ-14, поручили серийное изготовление первого ракетного истребителя БИ-2. Его прототип БИ-1 проходил летные испытания в Билимбае и Кольцово. Боевой самолет БИ-2 имел вооружение и лыжи для посадки не только на снег, но и на грунт. Пока проходили испытания, наш завод развернул работу по строительству войсковой серии и успел изготовить 30 планеров. К сожалению, в одном из полетов БИ-2 потерпел катастрофу, летчик-испытатель Г.Я. Бахчиванджи погиб. Производство самолета было прекращено, а имеющийся задел фюзеляжей по указанию свыше уничтожили. Никто на заводе не понял – почему?».

Далее Москалев вспоминает, что одновременно с разработкой ракетного истребителя ОКБ заводоуковского завода, не удовлетворенное конструкцией и возможностями БИ-2, предложило проект своего реактивного самолета со скошенной назад дельтаобразной формой крыла. Таким образом, город Заводоуковск с 1943 года можно считать родиной первого в мире проекта реактивного самолета с треугольным крылом малого удлинения. К сожалению, сверхдерзкий проект не был реализован по причинам, не зависящим от конструктора. Как вспоминал бывший чертежник ОКБ Москалева В.И. Яшин, принимавший участие в подготовке чертежей самолета, существовали варианты с одним или двумя посадочными колесами. В конструкции самолета было заложено множество необычных решений: испарительное охлаждение, перекачка топлива из одного бака в другой, радикальный способ снижения лобового сопротивления (острый нос и стреловидное крыло), использование экранирующего влияния земли при взлете, большегабаритный киль, каплевидная форма корпуса и мн. др.


***

Пока шла подготовка текста второй книги «Окрик памяти», до меня дошли сведения о книге, посвященной А.С. Москалеву[25 - Авиаконструктор А.С. Москалев.: Сб. ст. и автобиогр. повесть. Воронеж, 1999. – 80 с.]. Она вышла в Воронеже к 95-летию со дня рождения выдающегося авиаконструктора. В нетерпеливых поисках новых для меня сведений я прочитал ее залпом. К сожалению, сибирская деятельность описывается в книге весьма скупо. Но о других замечательных страницах его биографии удалось узнать немало. Так, к своему удивлению прочитал об участии в 1934 году А.С. Москалева в разработке серийных чертежей знаменитого туполевского самолета-гиганта «Максим Горький» (ТБ-4). Двумя годами позже Москалевым была выполнена модернизация самолета АНТ-25 под первый советский авиационный дизельный двигатель. Как показывали расчеты, самолет с таким мотором приобретал невиданную по тем временам беспосадочную дальность полета: около 25 тысяч километров (!).

Мне стали известны подробности передачи немцам в годы войны сверхсекретных данных о «Стреле». Как оказалось, в 1942 году в оккупированном Воронеже в руки немецкой разведки попал инженер А.В. Столяров, помощник А.С. Москалева по продувке модели «Стрелы» в аэродинамической трубе. Пленного вместе с семьей перевезли под Мюнхен в деревушку Уменсдорф – резиденцию авиаконструктора Александра Липпиша. Появление в Германии в 1944 году летательного аппарата Липпиша со стреловидным крылом не обошлось, таким образом, без влияния А.С. Москалева.

В кругу авиаконструкторов всего мира А.С. Москалева считали инженером, идеи которого опережали ход развития авиационной техники на полвека вперед. Проекты Москалева на всем протяжении его конструкторской деятельности становились вехами развития авиации. Неслучайно в 50-е годы он возглавил секретную лабораторию средств стратегического авиационного нападения (каково название!). Его проекты и сейчас поражают воображение: дальность полета носителей ядерного оружия – до 15 тысяч километров, тройное превышение скорости звука, взлетная масса – 250 тонн, высота полета – 35 километров.

А.С. Москалев был женат дважды. В 1923 году его спутницей жизни стала Герта Карловна Швабб, уроженка Германии. Возможно, национальная принадлежность жены не раз становилась одной из причин настороженного отношения властей к авиаконструктору, обладавшему секретными сведениями общегосударственной важности. В годы войны в Заводоуковске его супругой стала Рогунова Вевея Васильевна.

По свидетельству соратников, А.С. Москалев спроектировал в Заводоуковске реактивную машину, внешне совершенно подобную американскому космическому ракетному планеру типа «Челенджер» («Шаттл»), построенному, как известно, только в конце 70-х годов. Генеральный конструктор воздушно-космического корабля «Буран» Г.Е. Лозино-Лозинский, ученик и последователь А.С. Москалева, на торжествах по случаю 75-летия своего учителя назвал его отцом «Бурана», поскольку сверхзвуковая аэродинамика этого корабля была предсказана и рассчитана Москалевым.




РОЖДЕННЫЙ ПОЛЗАТЬ...ЛЕТАЛ! (КРЫЛАТЫЙ ТАНК О.К. АНТОНОВА)


В первые месяцы войны с Германией, главным образом осенью 1941 года, Тюмень разместила у себя ряд заводов, эвакуированных из районов, подверженных опасности оккупации немецкими войсками. Среди этих предприятий оказались судостроительные заводы из Ленинграда, Керчи и Херсона, обосновавшиеся на территории тюменской судоверфи, и московский авиационный завод, выпускавший продукцию, как говорили тогда, «бесшумной авиации»: планеры. Авиазавод разместился в крытых павильонах рынка на Торговой (теперь – Центральной) площади. В наше время на этом месте располагается здание областной Думы. Несколько цехов по производству планерной продукции заняли помещения старейшего в Тюмени пивоваренного завода, основанного в конце прошлого века семьей предпринимателя Давыдовского (сейчас – завод АТЭ).

Размещал авиационный завод, уговаривая местные власти, и курировал инженерно-конструкторские разработки известный авиаконструктор О.К. Антонов (илл. 279). Это он предложил перенести цеха пивоваренного завода в другое место, за реку, не без оснований полагая, что в годы войны производство пива – дело не самое актуальное, а если доживем до победы, то, как вспоминал сам Антонов, «отгрохаем новый завод, каких свет не видел».






Судостроительный и авиационный заводы упомянуты здесь неспроста. Их совместная конструкторская деятельность позволила в годы войны найти весьма необычные инженерные решения, итогами которых Тюмень вправе гордиться и в наше время.

Все началось с того, что в октябре 1941 года на стол народного комиссара ВМФ СССР адмирала Н.Г. Кузнецова легла папка с грифом «Совершенно секретно». В папке почти на сотне страниц содержались материалы эскизного проекта плавучей танковой батареи, предложенного инженером тюменской судоверфи К.В. Лемешевым (в военные годы – завод №639). Судя по дате, различимой на одном из чертежей, необычный проект стал разрабатываться Лемешевым еще до войны, в мае 1941 года. Начало военных действий подтолкнуло руководство завода к форсированной реализации проекта с последующим обращением в Москву. Что же это был за проект?

Как известно, при форсировании рек наиболее сложной и опасной саперной операцией считается наведение переправы для массовой переброски танков. Более предусмотрительным мог оказаться вариант, когда танки заранее, вне зоны вражеского обстрела, размещались на плавучих средствах и в заданное время оказывались бы в нужном месте. Соответствующий этим представлениям проект предусматривал установку двух легких танков на речное плавающее средство как мобильную артиллерийскую батарею.

В случае необходимости танки были способны перемещаться на берег по сходням для поддержки пехоты в ходе наступательных операций.

Увы, рожденному ползать не всегда еще суждено и плавать... В ноябре того же года тюменский завод получил из наркомата ответ, на основании которого реализация проекта была признана нецелесообразной: тюменцам предлагалась другая программа деятельности. Завод становился единственным в стране поставщиком морских торпедных катеров. За годы войны, а точнее – с апреля 1943 года, тюменцы поставили 165 катеров типа «Г-5» и «Комсомолец».

В Тюмени О.К. Антонов, встречаясь в городе с руководителями других военных заводов, несомненно, знал, несмотря на строжайшую секретность, о неудавшемся проекте плавающего танка. Оценив в должной мере попытку судостроителей переместить сухопутный танк в водную среду, сделав его плавающим, О.К. Антонов вполне логично сделал заключение о возможности танка стать летающим. Более того, если Москва не дает согласие на плавающий танк, то почему бы не попытаться предложить ей проект летающего, не выходящего за рамки утвержденной продукции авиационного завода? Разумеется, Антонов был основательно осведомлен о многочисленных, но неизменно неудачных попытках зарубежных авиаконструкторов, споткнувшихся на решении задачи, связанной с постройкой летающего танка. Здесь достаточно упомянуть имя американского инженера Кристи, известного во всем мире как создателя универсального колесно-гусеничного танка. Кристи еще в 1932 году пытался «научить» летать свой танк, справедливо полагая, что новые возможности такой машины существенно умножат ее боевые качества. К несчастью, крылатому танку Кристи – мечте полководцев, отягощенному отдельным мотором с авиационным винтом, не суждено было взлететь даже в модельном варианте.

А это означает, с учетом просчетов Кристи, что гусеничная машина должна летать как планер. Отпадает необходимость в дополнительном моторе, а сам корпус танка становится своеобразным фюзеляжем. Налицо необыкновенный выигрыш в весовых показателях, на которых потерпел неудачу Кристи! На корпусе малого танка можно установить легкосъемные крылья планера достаточной грузоподъемности, с помощью мощного буксира-бомбардировщика поднять машину в воздух, а затем, после их разъединения, предоставить танку свободу перемещения в самостоятельном полете.

В конце 1941 года Антонов, к тому времени признанный авторитет в среде специалистов «бесшумной» авиации, «пробил» – таки в Москве проектное задание. Усилиями А. Эскина, помощника Антонова, в Тюмень из Горького отгрузили танк Т-60, и в холодных цехах пивоваренного завода диковинный аппарат, гибрид броневой стали, дерева и полотна, начинает обрастать крыльями. Как вспоминают очевидцы, при сверлении в броне бесчисленных отверстий «садились», перегреваясь, каленые сверла, в то время как пальцы слесарей прилипали к замороженной стали...

Наконец, наступил долгожданный момент. 8 мая 1942 года гусеничная машина со сложенными крыльями прогрохотала по Масловскому взвозу на станцию Тура для погрузки на железнодорожную платформу (илл. 280). Летные испытания проводились на одном из подмосковных аэродромов осенью того же года. Летчик занял место водителя внутри танка и буксировщик, тяжелый самолет ТБ-3, начал разбег. К удивлению наблюдателей, танк-планер оторвался от земли раньше, чем это сделал бомбардировщик, и уже одним этим событием доказал скептикам жизненность конструкции. Полет прошел вполне удачно, танк приземлился на Быковском аэродроме, изрядно перепугав местных зенитчиков, принявших необычную машину за новинку немецкой техники. Слава всевышнему, в те годы результативность зенитного огня приближалась к нулевому значению... Впоследствии предпринимались попытки и других полетов, все они подтвердили расчеты О.К. Антонова. Только дефицит тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, а также изменившаяся к лучшему обстановка на фронтах не позволила наладить массовое производство крылатого танка А-40, как его назвал конструктор.






После 1945 года военно-десантная техника стала развиваться в другом направлении. Легкие танки вместе с экипажем сбрасывались с транспортных самолетов на парашютах, а форсирование танками водных преград со стороны моря или с одного берега реки на другой стало заботой самих танковых частей: водонепроницаемые машины передвигались по дну в подводном положении.

Вот так, волею военных судеб Тюмень стала родиной первых в мире летающих крылатых танков. Более подробные сведения об этом событии можно получить в музее истории науки и техники при Тюменском государственном нефтегазовом университете.






ГЕНЕРАЛ АРМИИ (ЗАМЕТКИ О СИБИРСКИХ ГОДАХ И.И. ФЕДЮНИНСКОГО)


История техники и армии, как и судьбы замечательных инженеров и военных деятелей, всегда были неразрывно между собой связаны. Если же в канве этих судеб оказывается имя известного военного-земляка, родившегося вблизи Тюмени, то нельзя избежать о нем доступного автору рассказа. Речь пойдет о генерале армии Иване Ивановиче Федюнинском.

В июле 2000-го года ему – Герою Халхин-Гола, опытному организатору боевых действий, командующему разными фронтами в годы Великой Отечественной войны, соратнику маршалов Жукова Г.К., Л.А. Говорова, С.К. Тимошенко и К.К. Рокоссовского, уроженцу нашего края, ровеснику XX столетия исполнилось бы 100 лет (1900–1977 гг.). Знаменательное событие воскресило в памяти мои встречи с генералом в Тюмени, куда во второй половине шестидесятых и начале семидесятых годов он, как я полагаю, не без ностальгии по родному краю, приезжал с инспекцией военно-инженерного училища, на выпуск молодых офицеров и на встречи с многочисленными родственниками, проживавшими в городе, в Талице и других местах Зауралья.

В те годы училище возглавлял генерал-лейтенант Гущин А.В., с которым у меня, тогда ректора Тюменского индустриального института (теперь – нефтегазового университета), установились доверительные товарищеские отношения. Зная мой интерес к неординарной личности генерала армии, он не забывал приглашать меня в училище в дни пребывания И.И. Федюнинского в Тюмени, благодаря чему удалось поближе с ним познакомиться и услышать от него за биллиардом много интересного из его жизни и боевого опыта. Сменивший А.В. Гущина генералмайор П.Г. Шароваров, руководивший училищем во второй половине семидесятых годов, поступал точно так же.

О Федюнинском И.И. в российской печати за последние два десятилетия опубликовано немало материалов, рассказывающих о его военных заслугах в годы гражданской войны, в конфликте 1929 года на КВЖД, в боях с японцами на Халхин-Голе в 1939 году. Его яркий талант военачальника особенно выпукло проявился в годы ВОВ, начиная с ее первых дней на западной границе, при обороне и прорыве блокады Ленинграда, на Волховском, Брянском, Прибалтийском и Белорусском фронтах, в боях под Москвой, на Курской дуге и в завершающий период войны, в том числе – в Восточно-Прусской и Берлинской операциях. Сам генерал армии неоднократно публиковал воспоминания о своем многолетнем воинском пути. Среди этих публикаций – несколько монографий, последняя из которых вышла из печати уже после кончины Ивана Ивановича. Краткий список его опубликованных работ помещен в конце раздела. К сожалению, о жизни и пребывании генерала армии в наших краях известно менее всего. Настоящие заметки в некоторой мере восполняют этот пробел в его биографии.

Если мысленно совершить поездку на автомобиле по Московскому тракту в сторону Екатеринбурга, то на четвертом десятке километров, сразу же после пограничного знака, разделяющего две соседние области, дорога пересечет небольшую речушку Малый Кармак – приток Пышмы. Вдоль ее правого берега уютно, большей частью в одну улицу, в окружении еловых рощ, сосновых и смешанных лесов разместилось несколько деревень: Сажино, Верховино, Гилево и Мальцеве. Издавна жители этого густо заселенного района, примыкающего к таким крупным селам, как волостная Успенка и Тугулым, кроме традиционного хлебопашества промышляли кустарными ремеслами, чему в немалой мере способствовала близость уездного города Тюмени. Многие были заняты извозом на Сибирском тракте, на обслуживании с 1885 года железной дороги, а также работой на соседнем полотняном заводе в селе Ядрышникове, оснащенном передовой по тому времени техникой. О многом говорят и названия близлежащих деревень: Мостовщики, Бочкари... Семьи ремесленников по уровню своего развития и грамотности заметно выделялись среди общей массы крестьян. В такой же семье 30 июля 1900 года в селе Гилево и родился Ваня Федюнинский.

Его мать Анфиса Ивановна хлопотала по дому, а содержащий семью отец, Иван Трофимович – маляр, постоянно с артелью находился в отлучке, выполняя те или иные заказы. По возвращении в родной дом много и увлеченно рассказывал семье, сыновьям Ивану и Василию о своих дорожных впечатлениях и посещениях большого города – Тюмени. Начальное образование Иван Федюнинский получил в гилевской школе (1909–1913 гг.). Учился с охотой, отличался необыкновенной любознательностью и уже тогда, в школьные годы, получил первую в своей жизни награду: Похвальный лист. Старый учитель, как вспоминают селяне, прочил своему любимцу-смышленышу блестящее будущее. Запомнили крестьяне юношу как деревенского запевалу с хорошим, природой поставленным голосом, по зимним вечеринкам с гармошкой в деревенском доме и усердие Ивана по оснащению в соседнем селе Мальцево первой народной библиотеки. После окончания школы, как водится, отец стал приучать сына к своему ремеслу. Иван становится подмастерьем маляра.

Вместе с отцом в составе артели в годы первой мировой и гражданской войн он неоднократно бывал в Тюмени. По свидетельству некоторых тюменских краеведов, в частности, Г.Б. Ермилова, временным пристанищем малярной артели служил деревянный одноэтажный дом на въезде в Тюмень со стороны Екатеринбурга по улице Второй Запольной, теперь – Ямальская. Разместившись на тихой, почти деревенской улочке между тюремным замком и полотном железной дороги, старое здание, несмотря на перестройки, сохранилось до нашего времени.

Знакомство с городом, переполненном людьми в военной форме и боевой техникой, произвело на юношу огромное впечатление. Как только позволил возраст, приблизившийся к призывному, 19-летний Иван записался в ряды Красной Армии. Можно полагать, родители, как и сам новобранец, надеялись на прохождение службы сына в родных краях. Но случилось неожиданное: в лихую годину молодой красноармеец оказался на польском фронте. Здесь рядовой Федюнинский сумел показать стойкий сибирский характер, проявил храбрость, а позже – командирскую хватку и заслужил свои первые воинские награды. В конце 1920 года в одной из стычек с поляками Иван Иванович был ранен, прошел лечение и после выздоровления в начале следующего года получил отпуск на родину. Был и печальный повод для поездки: скончалась от чахотки мать, не выдержав лишений и безденежья гражданской войны, когда единственной формой заработка были редкие заказы по обработке шерсти и льна. Несколько позже, в том же году, вслед за матерью умер и отец.

Гражданская война шла к концу. В Тюменском уездном военкомате, где отмечался отпускник, молодому грамотному специалисту, имеющему армейский опыт, предложили работу по военному учету – переписчика 2-ой категории. В течение почти трех месяцев И.И. Федюнинский служил в Тюмени и, надо полагать, добросовестно, увлеченно и ревностно, поскольку закончил пребывание в военкомате на должности старшего делопроизводителя (илл. 281) и, как орденоносец, получил направление на учебу во Владивосток на курсы пехотной школы.






Было бы весьма интересно узнать адрес уездного военкомата тех лет. Известно лишь, что здание располагалось по улице Республики. В областном архиве в Тюмени хранятся некоторые документы с подписями И.И.Федюнинского, корешок его личной карточки с автобиографическими сведениями как уроженца Успенской волости Тюменского уезда Тобольской губернии. К сожалению, тогда не было принято указывать адрес военного учреждения. Но если бы он и сохранился, находка здания не стала бы менее трудной: нумерация домов неоднократно менялась. По предположению упомянутого Г.Б. Ермилова, военкомат располагался на втором этаже дома под номером 31, что, на мой взгляд, маловероятно. С таким же основанием можно указать и другие здания: в начале улицы под номером 15, где работал военкомат перед вторжением Колчака в Тюмень, а также деревянное здание с высоким крыльцом напротив сиропитательного заведения, существовавшее как военкомат с начала 20-х годов. Старожилы города хорошо его помнят, строение снесли в конце 60-х.

По окончании в 1924 году пехотной школы молодой командир («краском») получает назначение на манчжурскую границу в воинскую часть «Даурия», входившую в состав одной из Забайкальских дивизий. Год спустя, использовав отпускную поездку в Гилево, он взял в жены молодую деревенскую девушку Елену, уроженку села Боровое, что под Копейском и Челябинском.

...С Еленой Владимировной мне довелось познакомиться по переписке в начале 80-х годов после кончины ее супруга. Как она мне писала в письме от 6 января 1983 года, свою молодость провела в Тюмени, училась в женской гимназии, рано начала трудовую деятельность в Губземотделе (в многодетной семье было 10 человек). В 1921 году из-за голода и холеры семья переселилась в Гилево. Здесь-то, спустя четыре года, она и стала женой будущего генерала армии. «Наивной девчонкой, оставив родные края, я вместе с мужем прошла длинную дорогу воинской жизни, делила с ним радости и горе и, надо думать, вложила какую-то долю труда, благодаря которому Иван Иванович из простого деревенского парня вырос до генерала армии», – писала мне Елена Владимировна.

Ко времени начала нашей переписки я располагал многими из тех сведений о генерале, которые использованы в настоящем очерке. Накопившийся материал позволял мне уже тогда написать и опубликовать солидный очерк, а возможно, и небольшую брошюру о нашем знаменитом земляке. С надеждой на помощь и совет я обратился с письмом по московскому адресу Елены Владимировны. Ответ был обескураживающим. В общих чертах он сводился не только к отказу от содействия, но и к запрету на какие-либо публикации без ее ведома и личной проверки рукописи. Естественно, подобные условия мне пришлось отвергнуть. Этот запрет на многие годы отбил у меня охоту на публикацию. Справедливости ради, следует отметить незаменимую роль Е.В. Федюнинской в оснащении редкими экспонатами, принадлежащими ее мужу, Домамузея И.И. Федюнинского в селе Гилево, но об этом – чуть позже.

Многолетняя служба на дальневосточных границах с ежедневными хлопотами по воспитанию и выучке своих подчиненных, участие в конфликте на КВЖД в 1929 году, учеба на курсах «Выстрел» – все это и многое другое не позволило И.И. Федюнинскому побывать в родных краях на протяжении последующих 12-ти лет. Только в 1937 году вдвоем с супругой он посетил Гилево, знакомых и родных в Тюмени и в Талице. Мог ли подумать подполковник Красной Армии, что в следующий раз он окажется здесь только десятилетие спустя прославленным генералом? Но перед этим надо было пройти Халхин-Гол и дороги Великой Отечественной.

Когда мне впервые довелось встретиться с Иваном Ивановичем в Тюмени в ТВВИКУ, то, естественно, хотелось услышать от генерала какие-либо необычные сведения из его военной жизни. Например, о событиях на Халхин-Голе в 1939 году, его знакомстве с Г.К. Жуковым, встречах с Н.С. Хрущевым и мн. др. На некоторые вопросы он отвечал весьма охотно, на другие – не очень... Так, освещая бои на Халхин-Голе, он говорил, что поначалу обстановка складывалась далеко не в пользу наших войск. После назначения Г.К. Жукова командующим он в первую очередь произвел основательную перестановку руководящих кадров, в итоге 39-летний И.И. Федюнинский стал командиром полка. В первые же дни после назначения Иван Иванович был задет шальной пулей. По окопам разнеслась тревожная весть о ранении командира. Накануне наступательной операции такие события мало способствуют подъему боевого настроя. Но когда чуть позже стало известно, что рана несерьезная и пришлась она на часть тела, именуемую мягкой, на которой обычно сидят, то раздался хохот, немало озадачивший японцев, засевших в таких же окопах неподалеку.

- Ну а смех накануне атаки – это почти вторая артиллерийская поддержка: японские окопы и солдаты были смяты вчистую. Тогда-то меня и приблизил Г.К. Жуков, – рассказывал Иван Иванович. – В отличие от других, считавших успех моего полка случайным, Георгий Константинович понимал, что смех – смехом, а для удачного решения боевой задачи мало быть раненым в мягкое место, надо еще иметь голову на плечах (илл.282).






Начало войны с Германией И.И. Федюнинский встретил на Украине. Вместе с другими ему пришлось пережить и горечь отступления, и сдачу городов врагу, потерю сослуживцев. Уже после войны, в конце пятидесятых годов, Иван Иванович получил приглашение на один из правительственных приемов. «В середине застолья я вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд Н.С. Хрущева, – вспоминал генерал армии. – Через некоторое время он поманил меня пальцем и задал вопрос:

- Генерал, где я вас видел?

Вытянувшись по военному, я отбарабанил:

- Так ведь мы с вами, Никита Сергеевич, в сорок первом Киев вместе сдавали!

- С тех пор на правительственные банкеты меня больше не приглашали», – закончил свой рассказ Иван Иванович.

Надо сказать, отношение И.И. Федюнинского к Хрущеву было весьма скептическое. Он считал его человеком весьма низкой культуры, а попросту – бестолковым.

Интересовал меня и уровень взаимоотношений генерала армии с маршалом Жуковым. Я рассказывал Федюнинскому о своих случайных встречах с маршалом в Свердловске в мои студенческие дни в начале 50-х годов, когда опальный маршал командовал Уральским военным округом. В то время один из учебных корпусов горного института, в котором я учился, располагался напротив бывшего женского монастыря. За крепостными стенами солидного сооружения находилась резиденция Г.К. Жукова. Часто по утрам, когда поток студентов перекрывал дорогу, а маршал на машине выезжал из монастырских ворот в штаб округа, Жуков останавливал жестом шофера, открывал окно. Мы, восторженные, обступали машину, рискуя опоздать на занятия. Кое-кого из нас маршал угощал папиросами. Отношение маршала к молодежи показалось мне тогда необыкновенно демократическим, о чем я и рассказал Ивану Ивановичу. Каково же было мое удивление, когда услышал от него возражение в весьма резкой форме.

- Маршал Жуков был выдающимся военачальником, он обладал необыкновенной способностью стратегического мышления, планы противника разгадывал настолько точно, словно сам их планировал, но поставленных им целей добивался любой ценой, был беспощаден к нижестоящим и подчиненным! Успех стремительной операции по овладению Берлином, опередившей англичан и американцев, объясняется не только прекрасно разработанным планом и настоятельному требованию Сталина, но и отказу американцев от штурма германской столицы, который по их расчетам обошелся бы им в десятки и десятки тысяч убитых солдат...

Давно замечено, что люди, отличающиеся в своих отношениях с подчиненными необыкновенной жесткостью во времена своей славы или на вершине карьеры, становятся много мягче, когда оказываются в опале. Мое мимолетное знакомство с маршалом в Свердловске произошло именно в такой жизненный период Г.К. Жукова.

Генерал армии Федюнинский, разумеется, знал своего грозного шефа несравнимо лучше. Неслучайно Иван Иванович не любил посещать Свердловск, где память о маршале свято хранится.

«Я – не свердловчанин, я – тюменец», – часто говаривал Федюнинский. Редкими, к моему удивлению, были упоминания о Жукове и в книге генерала «Поднятые по тревоге».

Вместе с тем, в самые тяжелые годы опалы Жукова Федюнинский, один из немногих его бывших соратников, не только не предал маршала, но и всячески, иногда – демонстративно, оказывал ему максимальное внимание и поддержку.

Может быть, поэтому, получив звание генерала армии в 1955 году, он за последующие 22 года больше не продвинулся выше по своей служебной лестнице. Как писала мне супруга Ивана Ивановича в ответ на мой запрос о взаимоотношениях двух выдающихся военачальников, «они были очень дружественными, Г.К. уважал И.И. как опытного, инициативного и смелого командира, верил ему и доверял любую операцию. Мы часто встречались семьями, вместе отдыхали в Карловых Варах».

Из рассказов И.И. Федюнинского вспоминается любопытный факт. По мотивам романа А.Б. Чаковского «Блокада» в 1974–1977 гг. был снят художественный многосерийный фильм того же названия. Роль генерал-лейтенанта И.И. Федюнинского исполнил ленинградский артист из «Ленфильма» Станислав Фесюнов. Консультантом фильма стал сам Иван Иванович. У меня как-то состоялся телефонный разговор с Фесюновым, побывавшим, кстати, в Тюмени в 1973 году. На мою просьбу поделиться своими впечатлениями о Федюнинском во время работы над фильмом, он рассказал, что общался с ним мало, только на консультациях, но прочитал все его публикации. «Генерал выглядел человеком себе на уме, – рассказывал С.И. Фесюнов, – был крайне неразговорчив, серьезен и сосредоточен настолько, что я откровенно его побаивался. При встречах с ним в коридорах «Ленфильма» хотелось вытянуться по стойке «смирно», будучи ослепленным звездами на погонах моего героя» (илл. 283).






Признание весьма занятное для артиста, если учесть, что ему было поручено показать зрителю характер героя Ленинградской битвы, о котором он знал недопустимо мало. И И. Федюнинский высказывал свое неудовлетворение теми сериями фильма, которые отражали оборону Ленинграда в ее начальный период, и работой режиссера М. Ершова. Более того, он поссорился с ним из-за неверного, по мнению генерала, изображения артистом М. Ульяновым характера маршала Г.К. Жукова, «который в жизни не был столь грубым, прямолинейным и упрямым». Можно догадываться, что и работа Фесюнова не пришлась генералу по душе. Вспоминается, как вскоре после выхода фильма на экраны в передаче «Кинопанорамы» один из создателей фильма бахвалился попытками «перевоспитания» на съемках И.И. Федюнинского. Можно лишь удивляться двуличию режиссуры по отношению к герою своего фильма, которого ты снимаешь. У меня в архиве хранится фотодокумент рабочего момента съемки фильма. На нем запечатлены один из его создателей и консультант. Недовольно-мрачное лицо И.И. Федюнинского – свидетеля истории и человека, замечаниями которого пренебрегают, выразительно характеризует его отношение к съемкам. Впрочем, в те годы, когда фильм создавался, для того, чтобы лягнуть Г.К. Жукова, исказить его реальный облик особенной смелости не требовалось...

После 1947 года очередной приезд Ивана Ивановича на родину стал возможен только в 1966 году. Работая в группе инспекторов высших военных учебных заведений Министерства обороны, И.И. Федюнинский получил возможность чаще навещать Тюмень. Как правило, он наведывался к председателям горисполкома: в шестидесятых годах – к Виталию Витальевичу Зайченко, а позже – к Анатолию Ивановичу Ханжину. Они много беседовали почти на те же темы, которые интересовали и меня. Так, по словам В.В. Зайченко, Иван Иванович свидетельствовал о значительном отставании в боях на Халхин-Голе нашей военной техники, особенно танков и самолетов. Сдержанно говорил о Г.К. Жукове, отрицательно – о Хрущеве, с гордостью – о встречах со Сталиным, Кастро и Гагариным, рассказывал, как в присутствии генерала тяжело переживал свое смещение с Ленинградского фронта К.Е. Ворошилов. Сетовал тюменский гость на отсутствие в своей семье детей, шутил: «Из военных генералов остался единственным, кто не развелся с женой».

Обширную переписку вел с И.И. Федюнинским А.И. Ханжин, значительная часть которой, около полутора десятков писем, передана им в музей истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете. Там же, в музее, с начала 80-х годов имеется стенд, посвященный генералу армии.

Память о прославленном полководце сохраняется не только в наших краях, но и во многих городах России и за рубежом. Именем генерала Федюнинского названы улицы в городах Ломоносов, Нарва, Тюмень, в районном центре Свердловской области поселке Тугулым. Он – почетный гражданин Брянска, Ломоносова, Кингисеппа, Таллина, Волхова, Гомеля, Карачева и Чойбалсана (МНР). Материалами о генерале армии располагают архивы и музеи Москвы, Санкт-Петербурга, Тюмени, Улан-Батора, Тугулыма. Имя Героя Советского Союза и Героя Монголии отражено в Большой советской энциклопедии (третье изд.), в Военном энциклопедическом словаре (1982 и последующие годы), в уже упомянутом романе А. Чаковского «Блокада». У нас в Тюмени наиболее значительным памятником генералу армии стал дом-музей в селе Гилево.

Интересна история его появления. В 1975 году при очередном посещении Тюмени И.И. Федюнинский обратился к генералу П.Г. Шароварову с просьбой навестить родное село. Старый родительский дом оказался в запущенном состоянии, в нем проживали весьма сомнительные личности. Тогда и возникла мысль о реставрации дома и строительстве к нему асфальтированной дороги. Значительную помощь местным энтузиастам оказал П.Г. Шароваров (илл. 284). Благодаря стараниям директора местной школы Е.Н. Коробейникова, заведующего отделом культуры Тугулымского райисполкома Р.И. Мичурова и хранителя музея А.Г. Бучельниковой удалось перестроить дом, полностью сохранив его первоначальный внешний вид. С помощью близких Ивану Ивановичу людей удалось собрать уникальную коллекцию подлинных документов, фотографий и экспонатов. Среди них – грампластинка с живым голосом генерала армии, его книги и статьи, много вещей, связанных с пребыванием генерала в Монголии. В день Победы 9 мая 1981 года состоялось открытие музея с участием супруги И.И. Федюнинского. Несколько позже гилевцы и жители окрестных сел установили на доме мемориальную доску, а рядом – бюст Героя, разбили уютный сквер.






Мне довелось побывать в музее вскоре после его открытия. Более всего поразило обилие монгольских экспонатов. В те годы в Тюменском индустриальном институте обучалась большая группа студентов из Монголии. Родилась мысль о привлечении материалов музея к воспитательной работе с монголами. Надо было видеть восторг молодых, истосковавшихся по дому людей, когда здесь, в далекой заснеженной деревушке, на них повеяло духом родины! С тех пор поездки в Гилево стали для монгольских студентов традиционными.


ПУБЛИКАЦИИ И.И. ФЕДЮНИНСКОГО.

1 _._Поднятые_по_тревоге._М.,_Воениздат,_1961,_243с._(книга_переиздана_в_1964_г.,_а_также_на_польском_языке_–_Министерством_обороны_Польши)._

2. _Дисциплина_–_основа_боеготовности._М.,_ДОСААФ,_1969._

3. _На_востоке._М.,_Воениздат,_1985,224с._

4. _Наступает_вторая_ударная._–_В_сб._«К_берегам_янтарного_моря»,_М.,_Воениздат,_1969,_с.312–344._

5. _Разгром_врага._–_В_сб._«Ораниенбаумский_плацдарм»,_Лениздат,_1971,_с.335–349._

6. _Звенья_одной_цепи._–В_сб._«Созвездие_полководцев._Дальневосточная,_даешь_отпор»,_Благовещенск,_1972,_с.180-210._

7. _В_брянских_лесах._–_В_сб._«Брянский_фронт»,_Приокское_кн.изд.,_Тула,_1972,_с._173–189._

8. _Славная_победа._–_В_сб._«Операция_«Искра»,_Лениздат,_1973,_с.39–58._

9. _Удар_с_Малой_земли._–_В_сб._«Славная_победа_под_Ленинградом»,_Лениздат,_1976,_с._169–182._

10. _Не_меркнет_в_памяти_народной._–_В_сб._«Ветеран»,_вып._2,_Лениздат,_1980,_с.6–10._

11. _Удар_под_Ленинградом._–_В_сб._«Война,_народ,_победа»,_вып.З,_М.,_Политиздат,_1984,_с._5–20._

12. _О_подвиге_твоем._–_«Нева»,_1974,_№_1,_с._150–168._


НЕКОТОРЫЕ ПУБЛИКАЦИИ ОБ И.И. ФЕДЮНИНСКОМ В МЕСТНОЙ ПЕЧАТИ.

1. _Р._Мичуров._«Именная_указка_из_Тихвина».–_«Знамя_труда»,_Тугулым,_27_дек._1980;_

2. _Б._Лебедев._«Время_уходит,_память_остается».–_«Знамя_труда»,_№19–20,1980;_

3. _В._Синцов._«Дом-музей_генерала_Федюнинского»._–_«Уральский_рабочий»,_10_мая_1981;_

4. _Г._Иванцова,_Н._Пальянова._«Новые_документы_о_герое-земляке»._–_«Знамя_труда»,_4_марта_1982;_

5. _Р._Мичуров._«Не_зарастет_тропа»._–_«Уральский_рабочий»,_12_мая_1982;_

6. _Л._Попович._«Главная_улица»._–_«Тюменская_правда»,_16_июля_1982;_

7. _Н._Бубнова._«Уроки_для_Гантумура»._–_«Тюменская_правда»,_27_окт._1984;_

8. _Х._Чулунбаатор,_«Путь,_что_вел_к_победе»._–_«За_инженерные_кадры»,_ТюменьТИИ,_22_февраля_1985;_

9. _В._Митькин._«Дом_на_Ямальской»._–_«Тюменский_комсомолец»,_6_ноября_1985;_

10. _«Увековечим_имя_героя-земляка»._–_«Тюменский_комсомолец»,_29_ноября_1985;_

11. _Г._Янтарев._«Улицам_–_новые_имена»._–_«Тюменская_правда»,_15_мая_1986;_

12. _М._Зимин._«Музей_деревни_Гилево»._–_«Уральский_рабочий»,_7_мая_1986;_

13. _Г._Ермилов._«Наш_прославленный_земляк»._–_«Тюменская_правда»,_1_ноября_1987;_

14. _А._Алексеев._«Человек_из_энциклопедии»._–_«Уральский_рабочий»,_19_сентября_1989;_

15. _Т._Дорошенко._«О_мужестве,_о_подвигах,_о_славе»._–_«Туристская_панорама»,_Тюмень,_1990;_

16. _Биография_И.И._Федюнинского_(к_90-летию_со_дня_рождения),_Тугулым,_1990;_

17. _В._Е._Копылов._«Вместе_сдавали_Киев»_(о_генерале_армии_И.И._Федюнинском)._–_«Согласие»,_Тюмень,_№_1(107),_январь_1994;_

18. _В._Михайлов._«Родом_из_Гилево»._–_«Тюменская_правда»,_23_февраля_1996._




КОНСТРУКТОР АТОМНЫХ ЛЕДОКОЛОВ


Тюменский уезд, Тюменский округ... Эти почти забытые словосочетания лишь изредка при чтении старинных книг напоминают нам об изменчивой судьбе административного деления окрестных областному центру мест. Нелишне поэтому напомнить, что бывший Тюменский округ включал многие селения и поселки, в настоящее время входящие в состав Свердловской области. Среди них сельскохозяйственный Тугулым с окрестными деревнями, промышленные Заводоуспенка и Ертарка. Судьбы замечательных людей, причастных к названным селениям, неразделимы с историей нашего края и заслуживают внимания читателей.

Тюменцы давно – с 1976 года – привыкли к арктическим рейсам мощных атомных ледоколов к берегам Ямала, к мысу Харасавэй. Суровые природные условия полуострова за Полярным кругом диктовали геологам и газовикам необычные пути его освоения. Решением сложных проблем по доставке крупногабаритных грузов через моря Ледовитого океана на Ямал стало участие ледокольного флота. К сожалению, как это часто случается, грандиозные технические достижения, достойные конца текущего столетия, вытесняют в умах людей авторов этих достижений. Мало кому известно, что генеральным конструктором ледоколов «АРКТИКА» (1975 г.) и «СИБИРЬ» (1977 г.), сделавших немало рейсов на Ямал, был наш знаменитый земляк из села Ертарки Андрей Егорович Перевозчиков (илл. 285). О нем наш рассказ.






Тем, кто не бывал на горнозаводском Урале и не видел типичную для любого заводского селения картину: холмы, пруд и завод по соседству, – не следует огорчаться и ехать за тридевять земель. Достаточно побывать в Ертарке. Там все это есть в миниатюре. Окрестности Ертарки необычайно живописны, богаты сосновыми рощами и чистыми ручьями, песчаными берегами заводского пруда на реке Беляковке. С прошлого столетия в Ертарке на местных высококачественных песках и воде работал крупный стекольный завод, действующий и поныне. Благодаря заводу, приезжим специалистам и близости к развитым центрам Зауралья (Шадринск, Тюмень, Курган, Ирбит, Камышлов), село издавна славилось культурными традициями, небольшим, но дружным кружком интеллигенции, хорошей общеобразовательной школой.

Здесь в 1908 году в рабочей семье и родился будущий конструктор. С 11 лет он батрачил, а спустя четыре года стал рабочим стекольного завода. Молодого Андрея заметили, и по путевке завкома он был направлен в Пермь на рабфак. В уральском городе А.Е. Перевозчиков впервые увидел речной красавец-корабль: одно из тех впечатлений юности, которое нередко решает судьбу человека. После рабфака – служба в Красной Армии, а затем – Ленинградский кораблестроительный институт. Весной 1939 года А.Е. Перевозчиков завершает высшее образование и с тех пор непрерывно работает в судостроении. В Ленинграде он возглавлял ряд конструкторских коллективов, проектировавших промысловые суда: морозильные траулеры серии «Маяковский», рыбоконсервные заводы типа «Андрей Захаров», китобазу «Советская Россия» и др. С 1968 года руководил конструкторским бюро и создавал атомные ледоколы «Арктика» и «Сибирь».

Проектирование ледоколов второго поколения учитывало опыт создания и эксплуатации первенца советского атомного судостроения – ледокола «Ленин». Он был построен под руководством инженера В.И. Неганова в 1957 году. Увеличив почти вдвое мощность энергетической установки и такой важный для ледокола показатель, как удельный упор, А.Е. Перевозчиков оставил неизменным размеры и тоннаж «Арктики».

В строительстве ледоколов принимали участие более 450 проектных институтов, НИИ, производственных объединений и заводов. Главному конструктору удались решения множества научно-технических проблем, не имеющих аналогов в мировой практике. Немалое значение имели и личные качества А.Е. Перевозчикова. В кратком очерке трудно обрисовать подробно положительные черты характера генерального конструктора. Отметим одну из них, часто упоминаемую его сотрудниками. Сослуживцы отмечали, что он отличался бескомпромиссной честностью и порядочностью, никогда не пытался переложить тяжесть ответственности на своих подчиненных. Любой сотрудник без опасения мог изложить собственные мысли или варианты предложений, но окончательное решение всегда оставалось за генеральным конструктором.

В 1975 году атомный ледокол «Арктика» был введен в строй действующих судов. Отличные качества корабля проявились в первую же навигацию, а спустя два года ледокол впервые в мире поднялся в северные широты к полюсу...

В конце прошлого столетия известный русский флотоводец С.О. Макаров посетил Тюмень на своем пути от Северного Ледовитого океана в Москву через Красноярск и Тобольск. Одна из задач экспедиции состояла в том, чтобы с помощью ледокола «Ермак», детища адмирала, удлинить по времени летнюю навигацию судов, работающих вдоль северных берегов Сибири. Тогда же С.О. Макаров вынашивал идею освоения полюса с помощью ледоколов. Если бы он мог предполагать, возвращаясь в Москву поездом из Тюмени и проезжая через станцию Юшала, что именно здесь, в этих краях родится мальчик, которому будет суждено спустя восемь десятилетий реализовать заветную мечту адмирала! В августе 1977 года атомный ледокол «Арктика» совершил дерзкий проход сквозь льды к Северному полюсу, затратив на это всего лишь две недели. Для сравнения: первооткрыватель полюса Р. Пири отдал его покорению четверть века.

Талантливым людям с обостренным чувством ответственности за порученное дело судьба, как правило, дарит сравнительно короткую жизнь. Генеральный конструктор А.Е. Перевозчиков, Герой Социалистического Труда, обладатель четырех орденов, среди которых два ордена Ленина, автор выдающегося технического достижения в мировом судостроении, наш земляк, скоропостижно скончался на семидесятом году жизни 7 августа 1978 года, спустя год после триумфального полярного рейса «Арктика». До выхода в Ледовитый океан второго его детища, атомного ледокола «Сибирь», оставалось всего 4,5 месяца...

Ертарка, Заводоуспенка, Тугулым, районный центр соседней Свердловской области, до сих пор хранят память о своих давних связях с Тюменью. В народном музее райцентра, организованном местным краеведом, неутомимым искателем Р.И. Мичуровым, среди множества документов об истории района хранятся бесценные материалы А.Е. Перевозчикова, переданные его вдовой.




СОЗДАТЕЛЬ ТВЭЛОВ


К бывшему Тюменскому округу, прародителю района того же названия, упомянутому в повествовании об А.Е. Перевозчикове, когда-то относился соседний Тугулым. Ныне он входит в состав Свердловской области как центр Тугулымского района. Замечательны судьбы людей в истории этого края.

Здесь нужно назвать генерала армии, соратника и друга Г.К. Жукова И.И. Федюнинского, уроженца деревни Гилево. Село Ертарка – родина известного кораблестроителя и главного конструктора атомных ледоколов «Арктика» и «Сибирь» А.Е. Перевозчикова, о чем уже говорилось ранее. Кроме того, в Ертарке родился популярный в конце прошлого столетия журналист А.А. Бахтияров – автор сборника рассказов «Брюхо Петербурга». Со станцией Юшала связаны судьба писателя А. Гриневского (Грина) и революционных матросов с броненосца «Потемкин» (1906 г.). В Заводоуспенске в конце XIX столетия побывал уральский писатель Д.Н. Мамин-Сибиряк. Свои впечатления от поездки он описал в очерках «Последние клейма» и «Варнаки». Заводоуспенский завод гордится своей землячкой, известной поэтессой Ларисой Федоровой. Можно назвать и другие не менее известные имена. Остановимся на одном из них.

В апреле 1957 года в печати было опубликовано постановление правительства о награждении большой группы ученых Ленинской премией. Среди лауреатов, отличившихся в строительстве первой в мире атомной электростанции (АЭС) в Обнинске под Москвой в 1953 году, наряду с именами будущих академиков Д.И. Блохинцева, Н.А. Доллежаля и А.К. Красина – известных специалистов в области ядерных исследований, прозвучало имя Малых Владимира Александровича (илл. 286), в те годы – начальника отдела физико-энергетического института в Обнинске (ФЭИ). Он родился 20 сентября 1923 года в деревне Шуртан Красноуфимского района Свердловской области, что почти на самой границе с Пермской областью. Отец, Малых А.Г., 1897 года рождения, крестьянин, избирался председателем колхоза «Пахарь» в деревне Шуртан, работал счетоводом в районных организациях, участник войны 1941–1945 годов. Умер в 1952 году в Туринске.






Мать, Малых А.А., 1902 года рождения, в течение почти 40 лет учительствовала в селениях Свердловской области. В 1960 году избиралась председателем сельского Совета в селе Шухруп Туринского района. Умерла в 1972 году.

В семье росли четверо детей, среди которых Владимир Александрович был старшим. Учебу в школе он начал в 1930 году в родном селе. Из-за частых переездов родителей по своей работе Владимир учился в с. Ачит Красноуфимского района, на пристани Медведок, что в Кировской области, в Казахстане. Неполную среднюю школу он закончил в поселке Тугулым, где учился в местной школе. Его мать – заведующая Тугулымским районо, позже работала учителем в школах Туринска. Здесь В.А. Малых, будущий почетный гражданин Туринска, завершил среднее образование.

События Великой Отечественной войны, особенно первых лет, надолго задержали продолжение образования молодого человека, уже в школьные годы подававшего серьезные надежды за его познания в математике и физике. Только в 1942 году В.А. Малых стал студентом Московского университета и одновременно – лаборантом физического НИИ при МГУ.

Обучение на физико-математическом факультете было прервано в 1943 году – призыв в действующую армию. Малых – участник сражений, получил в боях тяжелое ранение в голову. После демобилизации в 1946 году он вернулся в МГУ в физическую лабораторию. Контузия головы не позволила продолжать обучение, и бывший фронтовик, оставив факультет, сосредоточился на физических исследованиях, связанных с атомной энергетикой страны.

В Обнинске, куда в 1949 году получил назначение В. А. Малых, первоначальной разработкой начинающего исследователя стал проект высокотемпературного реактора на тепловых нейтронах с замедлителем из окиси бериллия вместо графита. В качестве охлаждающего агента планировался газообразный гелий. В.А. Малых в этом проекте было поручено изготовление химически чистейшей окиси бериллия. Молодой ученый не только показал себя изобретательным технологом, конструктором и материаловедом, но и приобрел необходимые навыки для последующей работы с редкими металлами, прошел хорошую школу физического эксперимента.

Когда начались работы по созданию первой в мире Обнинской атомной электростанции (АЭС), на зарекомендовавшего себя конструктора была возложена задача создания наиболее ответственного узла станции – так называемых ТВЭЛов («тепловыделяющих элементов»), илл. 287.






ТВЭЛ – это две концентрически расположенные трубы. По внутренней трубе диаметром всего 2 см прокачивается вода первичного контура. Наружная труба воспринимает тепло, выделяемое атомным реактором. Нагретая вода через систему теплообменников и парогенераторов перекачивается насосами к турбинам, передавая энергию динамомашинам.

Между стальными трубами из «нержавейки» (в последующем – циркониевый сплав) в кольцевом зазоре помещается атомное топливо. Это обогащенный 5-процентный уран, сплавленный с молибденом и диспергированный в магниевой матрице. В таком необычном сочетании металлов В. А. Малых удалось решить главные проблемы реактора: хорошего теплового контакта между урановым топливом и внутренней трубой, а также долговременной, без замены, надежности ТВЭЛа в условиях высоких температур, давлений и радиации. ТВЭЛы имели длину около двух метров и собирались в пакеты («каналы») из четырех труб. Всего в реакторе, главную массу которого составляет графит – замедлитель нейтронов, устанавливалось 128 пакетов.

Главным итогом инженерного вклада В.А. Малых в конструкцию атомного реактора следует считать отсутствие аварийных ситуаций с ТВЭЛами за все время эксплуатации Обнинской станции. Результат выдающийся, если учесть, что инженерным опытом строительства атомных электростанций до В.А. Малых земляне не располагали, а учесть ошибки прошлых решений – обычный путь инженерного поиска – не было возможным. Поджимали и сроки. Достаточно сказать, что еще за три года до пуска электростанции ее проект определился только в самых общих контурах.

Один из создателей Обнинской АЭС, Д.И. Блохинцев, в своих воспоминаниях красноречиво высказывался о душевном состоянии своих коллег, знающих, что следует делать, но абсолютно не представляющих себе как надо поступать в очередном инженерном тупике: «В каждом новом деле бывают, по крайней мере, две неясности: первая неясность – это когда люди совсем еще ничего не знают о предмете, затем наступает первая ясность, когда все кажется изумительно очевидным. Далее наступает вторая неясность, когда отчетливо понимаешь, что в сущности ничего не знаешь, а только думал, что знаешь. И, наконец, появляется зрелое знание и полное владение делом».

О трудностях, закалявших энтузиастов и рождавших бесчисленных скептиков, с которыми пришлось столкнуться в выборе материалов при испытаниях ТВЭЛов, свидетельствует следующий факт. Под воздействием радиации трубы ТВЭЛов из нержавеющей стали неожиданно повели себя так, как будто бы они находились в агрессивной кислотной среде. Через паукообразные коррозийные трещины вода стала проникать в кладку графита. Безопасный, как полагали, реактор стал приобретать опасные свойства. Заполненные ураном каналы извлекли из отверстий в графите и на стенде, под давлением наблюдали за вытекающими, а точнее – бьющими, струйками воды. Поскольку ТВЭЛы уже приобрели достаточно опасную остаточную радиоактивность, отчаянные испытатели быстро пробегали мимо них с записными книжками, куда заносили номер канала и необходимые зарисовки.

Заслуга В. А. Малых состоит еще и в том, что он наладил промышленное, то есть серийное производство ТВЭЛов. А это потребовало новых инженерных поисков, обеспечивающих высокую точность и чистоту изделия, надежность многочисленных сварочных швов тонкостенных трубок, изолирующих ТВЭЛ от графитовой кладки.

Позже, уже после В.А. Малых, было предложено множество конструкций ТВЭЛов: шаровых, кассетных и др., но создание первой в мире, дисперсионного типа, принадлежит нашему земляку.

Обнинская АЭС, первенец энергетики нового класса, продемонстрировала всему миру необыкновенный прорыв инженерной мысли середины XX века. Конструкция станции оказала значительное влияние на мировое развитие атомной энергетики, как мирной, так и военной (атомные подводные лодки). Неслучайно в первые три года ее работы станцию посетили государственные деятели из 55 стран, общее количество посетителей превысило 20 тысяч человек, в том числе 3700 – зарубежных гостей. В книге почетных посетителей сохранилась запись Дж. Неру: «Я рад, что посетил эту станцию и очарован ею» (1955 г.). В 1979 году, когда отмечалось 25-летие станции, в акте детальной инспекции реактора было указано, что за этот срок ни разу не наблюдалась хотя бы одна авария с ТВЭЛами, а их отработали на станции несколько тысяч единиц. Ни разу не наблюдались нарушения целостности внутренних трубок ТВЭЛов, что чрезвычайно важно для работы атомного реактора в целом: достаточно проникновения в разогретый графит хотя бы нескольких капель воды, чтобы образовавшаяся гремучая смесь из водорода с кислородом разнесла реактор на куски. Последствия были бы печальны не только для станции и города Обнинска... Вспомните Чернобыль.

Итак, станция надежно работает. А чем же занят В.А. Малых? Вскоре совместно с ДИ. Блохинцевым, Н.А. Доллежалем и А.К. Красиным он становится лауреатом Ленинской премии. Не располагая законченным высшим образованием, защищает кандидатскую диссертацию, но Ученый совет, обсудив ее уровень, тут же присуждает соискателю докторскую степень (илл. 288). Как вспоминал 33-летний В.А. Малых, кандидатом наук ему довелось пребывать в течение всего 24 минут...






Ученый переключает свое внимание на создание малогабаритных и передвижных атомных электростанций для условий удаленных районов Крайнего Севера, на так называемую «малую» атомную энергетику. Проектов таких станций на гусеничном ходу и на прицепах-тележках было создано более 20. Все они предусматривали надежную биологическую защиту, предельное сокращение монтажных работ, абсолютную, точнее сказать, 100-процентную надежность. Одновременно В.А. Малых становится одним из разработчиков весьма перспективного и нового направления использования энергии атома. Речь идет о термоэмиссионных реакторах, или установках прямого получения электроэнергии без промежуточных звеньев атомных электростанций: насосов, охлаждающих контуров, турбин и классических генераторов (илл. 289).






Авторитет В.А. Малых позволил ему в политически сложные пятидесятые–шестидесятые годы неоднократно побывать за рубежом.

Ему удалось посетить атомные центры Англии, Австрии, Бельгии, Норвегии, Нидерландов, США, Швейцарии, Швеции и Франции, где он выступал с научными докладами, достойно представляя российскую науку и технику.

В.А. Малых был знаком со многими выдающимися учеными России, в том числе с академиками Н.М. Франком, И.В. Курчатовым и Н.А. Доллежалем. Особо тесные, а можно сказать – дружественные отношения у него сложились с последним, единственным оставшимся в живых из коронованных создателей Обнинской АЭС. Если читатель помнит, 100-летие со дня рождения академика Доллежаля в конце 1999 года отметили многие средства массовой информации страны, от телевидения до центральных газет. В моей папке с материалами о В.А. Малых хранится его фотография, сделанная в Норвегии у памятника Советскому Солдату, вместе с академиком Д.И. Миллионщиковым – также одним из специалистов по ядерной энергетике. Довелось В.А. Малых встретиться в Дубне и со знаменитым Нильсом Бором.

В 1965 году В. А. Малых стал профессором по кафедре «Атомная энергетика». Им опубликовано свыше 220 работ, в том числе 7 – за рубежом. Спустя год за успешное выполнение правительственных заданий он становится Героем Социалистического Труда.

Казалось бы, трудолюбивого, честного и, не стесняюсь этого слова, выдающегося инженера и ученого ожидает прекрасное настоящее и будущее, в котором он в еще большей степени, чем раньше, постарается реализовать свои бесчисленные задумки. Увы! Сколько не повторяют россияне свою поговорку об отсутствии пророка в своем Отечестве, дела к лучшему в отношении замечательных людей страны изменяются мало. В 1970 году В. А. Малых был вынужден покинуть Обнинск и перебраться в Москву, навсегда расставшись с атомной тематикой исследований.

Причин для переезда было немало. Не все их удалось выяснить и осмыслить. По свидетельству друзей, соратников и супруги Ларисы Александровны, с которыми мне довелось встречаться в Москве осенью 1989 года, В.А. Малых отличался независимым характером, был неутомимым и талантливым генератором научных идей, отличным организатором. Одним из первых, одновременно с академиком А.Д. Сахаровым, он понял пагубность продолжения работ над военным применением атомных разработок. Решительно возражал против развертывания их в Обнинске, за что оказался в опале у партийных органов и был уволен с работы.

Мои попытки прояснить у Л.А. Малых-Герасевой суть и содержание опального отношения обнинских властей к В.А. Малых ни к чему не привели. Лариса Александровна отвечала крайне неохотно и сдержанно.

– Институт в Обнинске старый, молодежи осталось мало, талантливые из них старались уйти в другие организации, новых идей у руководителей отделов – выходцев из партийно-комсомольских кругов не стало. Зато расцвели склоки, зависть обделенных высокими наградами, доносы, разборки на партсобраниях и в горкоме партии. У Владимира Александровича, не блиставшего здоровьем, усилились головные боли, вплоть до приступов, прогрессировала потеря зрения. Сил, ранее использованных на дело, его поддержку и отстаивание, на борьбу со склочниками уже не осталось...

Слова Л.А. Герасевой косвенно подтвердились ответом из архива физико-энергетического института в Обнинске, последовавшим на мой запрос. Оказалось, что там не только не следили за судьбой В.А. Малых после его отъезда в Москву, но и были удивлены, когда узнали о его кончине в 1973 году. Долго вспоминали Малых и в городском музее Обнинска. После долгих раздумий отыскали в запасниках несколько фотографий Владимира Александровича, присланных его супругой, которая надеялась и полагала, что ее подарок будет оценен в Обнинске по достоинству. На стендах музея никаких сведений о В.А. Малых нет...

После переезда в Москву в организации Госстандарта В.А. Малых недолго оставался на рядовых должностях. Его организаторский талант и опыт крупного ученого проявился настолько ярко, что уже через год он становится директором Всесоюзного научно-исследовательского института метрологической службы. У меня состоялась встреча с преемником В.А. Малых, заменившим его на должности директора. Он рассказывал, как за короткий срок В.А. Малых приобрел настолько высокий авторитет, что стал кумиром молодых сотрудников. Глубокое понимание решаемых в институте задач в соединении с огромной деловой энергией сочеталось в нем с необыкновенным педагогическим тактом, независимостью суждений, предельной скромностью, искрометным юмором. Был легок на подъем: любил путешествия на байдарке, обожал командировочные поездки, не забывал посетить родные зауральские места.

Вместе с тем, в своей недолгой жизни – судьба отмерила ему всего 51 год – он испытал столько ударов и разочарований, что их хватило бы на десяток других людей. Еще в 30-е годы после раскулачивания семьи ему пришлось пережить голодные дни и ссылку в Казахстан. После развода матери и отца ему, старшему из мужчин в семье, со школьной скамьи довелось подрабатывать на пропитание. Так, в Туринске, будучи десятиклассником, он преподает на автотракторных курсах, а в 1941–1942 военных годах учительствует в родной школе: ведет математику и физику в старших классах.

Судьбу будущего ученого резко изменило тяжелое ранение в голову. Из-за нездоровья и постоянных головных болей В.А. Малых так и не смог окончить Московский университет, ушел с третьего курса в лабораторию «В» А.И. Лейпунского (старое название физико-энергетического института). Здесь его талант конструктора и технолога был замечен. Да и как не заметить, если уже тогда В.А. Малых предложил и создал ряд принципиально новых приборов, таких, как жидкостная камера для фотографирования следов элементарных частиц высоких энергий (в США подобный прибор появился много позже), ионизационная камера высокого давления и др. Приглашение в Обнинск, несмотря на отсутствие завершенного высшего образования, было закономерным и полностью себя оправдавшим.

На вершине карьеры физика-атомщика В.А. Малых пришлось резко изменить свои научные интересы. Редкий самородок в науке, он и в метрологическом институте без сомнения добился бы выдающихся результатов. К сожалению, неожиданная и загадочная кончина, обстоятельства которой не выяснены до сих пор, прервала очередной жизненный многообещающий виток талантливого ученого. В. А. Малых обнаружили безжизненным поздно вечером 24 июля 1973 года в одном из московских подземных переходов рядом с телефонной будкой. Документов не было, они либо потеряны, либо их кто-то похитил... Злые языки утверждали, что в последние годы жизни В.А. Малых страдал манией преследования, во что плохо верится. Скорее всего, эта легенда была кому-то весьма выгодна: именно начало семидесятых годов ознаменовалось гонением инакомыслящих талантов (Капица, Солженицын, Сахаров – перечень бесконечен).

Незадолго до печального события, а точнее – в январе того года, Туринский Совет депутатов трудящихся избрал В.А. Малых почетным гражданином города.

...Любопытный штрих к истории соседнего с Тюменью Туринска. В годы войны с Германией (1941–1945 гг.) в городе проживала семья Алферовых. Глава семьи строил промышленные объекты. Его сын, Ж.И, Алферов (родился в 1930 г.) – будущий академик (1979 г.), в минувшем году стал лауреатом нобелевской премии за фундаментальные исследования гетеропереходов в полупроводниках.




АВТОР ОСТАНКИНСКОЙ ТЕЛЕБАШНИ


Среди сибирских городов Тобольск во все времена выделялся своей неординарностью, необыкновенным историко-культурным и научным статусом. Резиденция Ермака, стольный город с единственным в Сибири кремлем, место ссылки декабристов, родина многочисленных деятелей русской науки и культуры – все это ассоциативно объединяет и сохраняет в памяти народной название старинного зауральского города. Многие авторы передовых научно-технических идей, ставших символом развития земной цивилизации на протяжении последних столетий, воспитывались в Тобольске. О городе пишут книги, снимают документальные и художественные фильмы. Не менее знаменит местный музей-заповедник.

Тобольская земля была щедра на талантливых людей, умеющих ценить и уплотнять время. Среди них заметно выделяется крупный инженер, конструктор с мировым именем, доктор технических наук, член-корреспондент Академии строительства и архитектуры, заслуженный строитель России Николай Васильевич Никитин (1907–1973 гг.), илл. 290. Родной город он прославил выдающимися инженерными решениями, среди которых, пожалуй, наибольшей известностью пользуется знаменитая Останкинская телевизионная башня в Москве. Н.В. Никитин – ее основной автор и руководитель проекта. С окончанием строительства башни к нему пришла мировая известность.






С начала тридцатых годов после окончания строительного факультета Томского технологического института Николай Васильевич Никитин работал в проектных организациях Сибири.

Талантливый инженер, которого еще в студенческие годы привлекали для чтения лекций и составления учебных пособий, быстро завоевал известность несколькими оригинальными решениями. Среди них большепролетные железобетонные конструкции Новосибирского вокзала, арочное перекрытие спортивного зала «Динамо» в том же городе, здание Сибирского крайисполкома и др. Н.В. Никитин здесь близко сходится с известным инженером Ю.В. Кондратюком, одним из зачинателей отечественной и мировой теоретической космонавтики. Н.В. Никитин считал себя учеником Ю.В. Кондратюка и сохранил с ним самые тесные отношения в годы совместной работы в Новосибирске и Москве, особенно в конце тревожных тридцатых годов.

Вместе с Ю.В. Кондратюком Н.В. Никитин приобщается к горнотехническому строительству и разрабатывает проект шахтного копра в скользящей опалубке. Затем следует разработка мощной ветровой электростанции в Крыму с двухметровой бетонной вращающейся башней («сумасшедшая идея» – как охарактеризовали задумку современники). Проект реализовать не удалось, но «сумасшедшая идея» сработала: в сентябре 1937 года Н.В. Никитин приглашается в группу проектировщиков знаменитого Дворца Советов в Москве, где он работает вместе с инженером Г.Б. Красиным, братом Л.Б. Красина. Много позже, в начале шестидесятых, конструктивные идеи бетонной башни (предварительно-напряженная арматура, конически-цилиндрический ствол, расчеты ветровой нагрузки) легли в основу проекта телевизионной вышки в Останкино. После войны он – один из авторов проектных решений высотных зданий Московского университета, Дворца культуры и науки и здания посольства СССР в Варшаве, Центрального стадиона имени Ленина в Москве, монумента «Родина-мать» на Мамаевом кургане в Волгограде, мемориала в Ульяновске, первого высотного здания в Ташкенте и многих других. Среди специалистов известен проект телевизионной башни высотой полтора километра, созданный Н.В. Никитиным в последние годы своей жизни для Токио по заказу японского правительства.

Такова в общих чертах деятельность нашего земляка. Что же сделано, чтобы запечатлеть память о нем? Что связано с именем Н.В. Никитина и с пребыванием его в нашем крае? Не так уж много. В двух музеях (Тобольский краеведческий и музей истории науки и техники при нефтегазовом университете в Тюмени) есть документы и небольшие экспозиции, рассказывающие о Н.В. Никитине. В последнее время появились дополнительные сведения. О них – дальнейшее повествование.

О рождении Н.В. Никитина в Тобольске в декабре 1907 года в семье печатника хорошо известно широкому кругу почитателей его инженерного таланта, нашего «сибирского Шухова», автора Шаболовской радио и телебашни, построенной в Москве еще в начале двадцатых годов. К сожалению, до последних дней не было установлено местоположение родительского дома Н.В. Никитина, несмотря на предпринятые попытки поисков тобольскими краеведами и сотрудниками местного музея. Так, в начале семидесятых годов незадолго до кончины, Н.В. Никитин прислал по просьбе музея некоторые свои личные материалы. Среди них имелась записка с воспоминаниями о предполагаемом месте его дома в городе, где он родился и провел свои первые детские годы. Никитин вспоминал: «Мы писали бабушке письма по адресу: Ивановская улица, 33, напротив Голошубинской часовни. Там стоял старинный дом деда Василия и бабушки Ани Никитиных. Под окнами – густой сад, позади дома – огород до крутого берега иртышской поймы». Все вроде бы указано, ищи и найдешь. Вскоре после получения письма от Никитина его указаниями попыталась воспользоваться тобольский краевед В. Корытова, считавшая, что дом Никитиных предположительно находится по улице Грабовского, 31. Но столько времени прошло с начала века! Сменились название улицы, нумерация домов, не стало часовни, да и дом – деревянный – давно, наверное, разрушился и следа не осталось... Так бы и мучили сомнения и сопровождала неуверенность тех, кто искал, если бы коренным образом не изменились пути поиска.

Совсем недавно с помощью работников бюро технической инвентаризации (БТИ) тобольского горисполкома удалось разыскать две актовые бумаги – купчую и доверенность на наследство, датированные 15-м января 1908 г. и 31-м марта 1949 года. Нотариус Ф.К. Гергардт в первом документе оформил продажу мещанином М.Ф. Злобиным своего дома мещанке Никитиной Анне Петровне («бабушка Аня»!). А.П. Никитина до покупки квартировала в том же доме Злобина. Здесь, месяцем раньше, 15 декабря 1907 года родился будущий инженер Николай Никитин. Надо полагать, рождение внука снохой Ольгой Николаевной Бороздиной-Никитиной, которая пришлась ко двору в семье Никитиных, послужило если не единственной, то одной из главных причин покупки собственного дома. В таких случаях финансовые затруднения отступают на задний план: деньги можно и занять...

Во втором документе, составленном нотариусом Ф.Н. Тарасовым в1949 году, указана дата кончины гражданки Никитиной Анны Петровны (29 сентября 1948 года), имя наследника и, что самое главное, адрес дома: та же улица Ивановская, но с измененным номером дома – 35.

Улица Ивановская в Тобольске с начала пятидесятых годов, то есть после кончины А.П. Никитиной и составления документа о наследстве, сменила название на Грабовского. Переписка Никитина с бабушкой к этому времени прекратилась, поэтому в памяти его осталось прежнее название улицы. Позже в результате застроек в очередной раз произошла перегруппировка номеров домов. Однако сохранился другой надежный ориентир, о котором писал Никитин: «напротив Голошубинской часовни». Сейчас на ее месте располагается магазин, что позволило с достаточной уверенностью установить номер бывшего дома Никитиных – 39. Полностью совпадают внешний вид дома с его чертежом-схемой в заверенном нотариусом документе сороковых годов (илл. 291).






Дом дважды подвергался реконструкции: в 1951-м и 1970-м годах, но в целом достаточно хорошо сохранил облик, который он имел в конце десятых годов минувшего столетия. Он представляет собой деревянный сруб под двухскатной крышей со слуховым окном. Стены сруба обшиты тесом, а углы трехоконного фасада фланкированы пилястрами-обшивками. Окна обрамлены наличниками с легкой профилировкой. Постройка дома относится к концу XIX века: как следует из купчей 1908 года, дом достался Злобину после приобретения его в 1888 году. Следовательно, построен он еще раньше.

Семья Никитиных покинула Тобольск в 1911 году и переехала в Ишим (илл. 292). Здесь в 1918 году юный Николай Никитин окончил приходскую школу, начальный класс гимназии, а продолжил образование в Новосибирске (Ново-Николаевске).






По-видимому, мы полностью лишены возможности найти дома, связанные с пребыванием в Ишиме семьи Никитиных. А вот школа, где учился будущий инженер в 1915–1917 годах, сохранилась. Но прежде чем назвать ее адрес, мне хотелось бы рассказать о драматизме многолетнего поиска, благополучно завершившегося совсем недавно.

Как-то в середине восьмидесятых годов мною был направлен запрос в Ишимское городское управление культуры с просьбой о перечне наиболее значительных памятников науки, техники и культуры, которыми располагает город. В ответе среди скупого перечисления была названа вечерняя школа № 3 по улице Советская, 30, где якобы учился Н.В. Никитин. Я привык доверять сообщениям с мест, справедливо полагая, что там более заинтересованно и тщательно, чем это могут сделать приезжие исследователи, подходят к поискам следов старины. И все же, опираясь не столько на отдельные и разрозненные факты, сколько на интуицию, сомнения не оставляли меня, и я решил побывать в Ишиме.

В теплый, сухой и солнечный день начала октября 1991 года мне удалось снять на пленку сохранившееся здание вечерней школы в центре города. Сравнение этого снимка с дореволюционной открыткой начала века, изданной в Ишиме магазином Я.В. Башмачникова, как будто подтвердило, несмотря на некоторые утраты отдельных элементов здания, идентичность двух снимков, а главное – принадлежность здания приходскому училищу, но не церковно-приходскому, в котором, как мне было известно, учился Н.В. Никитин. Это совсем разные школы! Для подтверждения мелькнувшей догадки я расписал подробнее события, относящиеся к годам пребывания семьи Никитиных и самого Николая Васильевича в Ишиме и достаточно подробно описанные им в своих воспоминаниях:

– 1911–1915 годы – время дошкольного детства;

– лето 1915– весна 1917 года – учеба в церковно-приходском училище;

– сентябрь 1917 – весна 1918 – обучение в Ишимской гимназии, закрытой тогда же, и переезд в Ново-Николаевск.

Стоит обратить внимание на двухлетнее пребывание Никитина в церковно-приходской школе: это обычный срок обучения для такого типа учебных заведений. По-видимому, путаница в сходных названиях двух школ и стала причиной ошибочного представления о принадлежности вечерней школы по улице Советской к судьбе замечательного инженера.

У мужского приходского училища была переменчивая судьба. С 1863 года в деревянном двухэтажном здании (в наше время второй этаж снесен) сначала размещалась женская гимназия, а в начале века – мужское приходское училище. Затем с 1910 года здание кратковременно занимала мужская гимназия. В 1912 году она переехала в здание по соседству, ас 1913 года гимназию разместили в специальном двухэтажном здании в районе тюрьмы и городского сада. Позже здание погибло при пожаре.

Достаточно сравнить продолжительность обучения в приходском училище, в церковноприходской школе, сопоставить годы прохождения Никитиным курса гимназии с ее переездами с места на место, чтобы неизбежно прийти к выводу, перечеркивающему сведения об учебе Никитина в здании школы № 3. Действительно, церковно-приходская школа в Ишиме была единственной, Никитин не мог учиться в приходском мужском училище, и дом по улице Советской, 30 не может представлять какой-либо интерес в этом плане.

Остается найти бывшее здание церковно-приходской школы, только оно может претендовать на роль памятника нашему знаменитому земляку. Как оказалось, церковно-приходская школа размещалась в доме, благополучно здравствующем и поныне по адресу: Ленинградская улица, 29.

Здание представляет собой двухэтажный каменный особняк со скромно оформленным порталом и балконом над входом. Балкон обрамлен железной решеткой. Бывшая школа была выстроена рядом с Никольской церковью в конце XIX века на пожертвования местного купца первой гильдии, образованнейшего человека, члена Императорского Русского географического общества Николая Черняковского, друга декабристов. Похоронен Н. Черняковский здесь же, рядом, возле церкви. В здании некоторое время располагалась школа № 4, затем станция юных техников, позже – магазин наглядных пособий.

Сейчас особняк занят Ишимским краеведческим музеем, деятельность которого известна с 1923 года, но вскоре была прекращена. Было бы уместно, чтобы сотрудники музея не только знали о причастности дома к судьбе Н.В. Никитина, но и позаботились об организации соответствующей экспозиции.

В Тюмени жили люди, встречавшиеся с Никитиным. Расскажу об одной запомнившейся мне встрече с бывшим начальником «Главтюменьпромстроя» Николаем Михайловичем Фалиным. Случилось это в феврале 1985 года. В нашей беседе о достижениях отечественных строителей мелькнуло имя инженера Никитина. Фадин оживился и рассказал некоторые подробности неоднократных встреч со знаменитым сибиряком. В годы, когда в Волгограде строилась скульптура «Родина-мать», Н.М. Фадин занимал там должность заместителя председателя областного Совета народных депутатов. По завершении работ над скульптурой выяснилось, что меч в руках женщины получил усталостные трещины и сохранность его оказалась под сомнением. Фадин обратился за помощью к Никитину с просьбой об участии в работе специальной комиссии. С присущей Никитину ответственностью за собственные инженерные разработки тот немедленно согласился и приехал в город на Волге.

На одном из заседаний Никитин говорил: «Крестный отец скульптуры – Вучетич, а я лишь обеспечиваю ее инженерную разработку. Мировая практика не знает скульптур со столь сложным и конструктивно-необычным элементом – мечом значительной протяженности и малым поперечным сечением. Теперь мы обладаем опытом, будем думать, как изменить и усилить конструкцию».

Ходил Никитин с тросточкой, хромал, припадая на больную ногу (еще с детских лет после укуса змеи), вел себя необычайно спокойно и деловито. Меч в скульптуре пришлось перестроить и укрепить, во внутренней полости его работали квалифицированные монтажники.

Для согласования и решения отдельных частных вопросов по реконструкции Н.М. Фадин неоднократно выезжал в Москву на прием к Никитину в его проектный отдел.


***

Спустя почти два десятилетия после кончины замечательный инженер в 1991 году посмертно стал лауреатом золотой медали имени В.Г. Шухова за проектирование и создание особо ответственных высотных сооружений. Медаль была присуждена Российским союзом научных и инженерных организаций.

Невероятно драматическим испытанием Останкинской башни на прочность стал ее пожар летом 2000-го года. Несмотря на потерю большинства растягивающих стальных тросов внутри башни, обеспечивающих ее устойчивость, башня выстояла. Прогноз Н.В. Никитина («моя башня простоит 500 лет») подтверждается.






ГЛАВА 15. СИБИРСКИЕ ИССЛЕДОВАТЕЛИ КОСМОСА


«Не любить историю может только человек,

совершенно не развитый умственно».

    Н.Г. Чернышевский.



«...Окрик памяти крылатой».

    Я. Гордин.
    («Мятеж реформаторов»).


Многие десятилетия наш край имеет прямое отношение к исследованиям проблем космоса. Еще во времена Ермака зародились легенды о посещении им татарского городка Ташаткана на Иртыше, где лежал небесный камень-метеорит. В знаменитой летописи Семена Ремезова это событие запечатлено специальным рисунком. Старшим поколениям сибиряков хорошо известно имя омского профессора минералогии П.Л. Драверта (1879–1945 гг.), неутомимого охотника за метеоритами. Он бывал в Тюмени, публиковал статьи о метеоритах, выпавших в разное время в Тюмени, Тобольске, Таре, Ишиме, в Туринске и Абатском.

В наше время следы не только природных, но и рукотворных пришельцев из космических далей стали встречаться все чаще и чаще. Так, в 1957–1961 гг. на станции Полярный Урал работал космодром по запуску ракет военного назначения, включая знаменитые немецкие Фау-2. Совсем недалеко от Тюмени под селом Благовещенское Туринского района Свердловской области в 1970 году приземлился искусственный спутник Земли, метеорологическая начинка которого хранится в краеведческом музее г. Туринска. Можно вспомнить немало и других «космических» эпизодов. О некоторых из них мы расскажем читателю.




ТАМ ЛИ УСТАНОВЛЕНА МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА?


Среди примечательных мест Заводоуковска, коими город не обижен, выделяется бревенчатый дом с двухскатной крышей по улице Ермака, 4. Ухоженное, с высоким крылечком деревянное здание на каменном основании расположено вблизи соснового бора в уютном и живописном месте за сибирской железнодорожной магистралью. Много лет оно считается мемориальным сооружением. Здесь в годы войны в классах санаторно-лесной школы находилась, как полагают, спецшкола номер один ВВС или, как еще называли ее, Первая Московская школа военно-воздушного флота, эвакуированная из столицы в первые военные месяцы 1941 года. Пассажиров воинского эшелона, а это были мальчики 15–18 лет в черных шинелях с голубыми петлицами, временно поселили в клубе леспромхоза. Столовую организовали в железнодорожном клубе, а для штаба определили леспромхозовскую контору. Спецшкола (годы ее работы в Заводоуковске 1941–1944) приютила целую роту юных курсантов, среди выпускников которых оказалось немало будущих выдающихся авиаторов. В их списке в первую очередь следует назвать космонавтов В.М. Комарова и Л.С. Демина, известны имена 17-ти профессоров и докторов наук, 11-ти лауреатов Госпремий, нескольких генералов.

Неслучайно на упомянутом здании в 1974 году была установлена мемориальная доска, свидетельствующая о принадлежности строения к судьбе космонавта В. Комарова, трагически погибшего в конце шестидесятых. Всяческой похвалы заслуживают жители и краеведы Заводоуковска, администрация города за сохранение памяти о выдающихся людях Сибири (илл. 293).






Между тем, еще много лет назад, когда в печати появились первые сообщения об установке мемориальной доски, некоторые старожители города, сохранившие в памяти события военных лет, не раз высказывали сомнения о принадлежности дома к школе военных летчиков. В 1981 году в Тюмени у меня состоялась встреча с летчиком-космонавтом Л.С. Деминым. Как сообщил космонавт, члены Заводоуковского землячества по спецшколе намеревались создать в Звездном городке музейную экспозицию в память о службе в Сибири. Когда я предложил гостю для музея некоторые материалы о Заводоуковске, в том числе некоторые фотографии санаторной школы, то космонавт не смог узнать в них место, где проходила его учеба. К сожалению, за давностью лет заочные воспоминания, вне места реально происходящих событий, ничего не дали утешительного. Мало добавила что-либо и последующая переписка с прославленным космонавтом. Ясно было одно: дом по улице Ермака не имеет отношения к школе летчиков. Но тогда где же она размещалась?

Кстати, выдержки из переписки с Л.С. Деминым будут, мне думается, интересны читателям. Он, вспоминая годы своей учебы в Заводоуковске, в ноябре 1989 года писал, в частности, следующие строки. «Военно-воздушные, военно-морские и артиллерийские спецшколы были созданы решением правительства в 1939 году. В начале войны московские спецшколы эвакуировались на восток страны. Наша Первая Московская спецшкола ВВС оказалась в Заводоуковске, а в Ишиме находилась артиллерийская. В те годы мы даже ездили друг к другу в гости, правда, редко. Программа спецшкол предполагала получение десятиклассного образования с легким, как у нас говорили, авиационным уклоном. Это означало, что наряду со школьной программой мы изучали основы авиационной науки (теорию полета, навигацию, уставы и т. п.). Большое внимание уделялось физкультуре. А вообще-то авиационной подготовки было маловато. Предполагалось прокатить каждого из нас хоть разок на самолете и дать возможность прыгнуть с парашютом, что, увы, не было реализовано. Мы носили очень красивую авиационную форму, а когда ввели погоны, то дали их и нам: узкие, курсантские. Мы очень гордились формой и своей спецшколой, по молодости лет считая себя готовыми летчиками... В нашей третьей роте было 210 человек: набор – это рота, а последняя состояла из взводов-классов. Жму руку, Л. Демин».

Слушатели школы, о численном составе которых писал Демин, в здании санаторной школы не разместились бы при любых условиях. Так где же размещалась спецшкола? Сохранилось ли ее здание спустя полвека? Ответы на эти нелегкие вопросы долгое время найти не удавалось, пока музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете не посетил уроженец Заводоуковска, житель Ленинграда-Петербурга с 1945 года Геннадий Алексеевич Лыткин.

Все военные годы он работал слесарем-сборщиком энергосиловой установки авиационного завода в Заводоуковске. Установка размещалась в бывшей шестиэтажной деревянной мельнице купцов Колмаковых. Семья Лыткиных проживала неподалеку от спецшколы за вокзалом, поэтому Геннадий Алексеевич хорошо помнит ее расположение. Он был знаком со многими курсантами, в том числе с будущим космонавтом Комаровым. Последний, на правах друга, часто ^ посещал дом Лыткиных. Как свидетельствует Г.А. Лыткин, спецшкола летчиков размещалась на территории современного интерната (с недавнего времени – лыжная база детско-юношеской спортшколы) почти рядом с домом на Ермака, 4 по переулку Ермака (не путать улицу и переулок одного и того же названия!). Там находились классы, спортивный зал и жилые помещения. Как говорил Лыткин, «в доме под номером четыре никто не учился, возле него курсанты только устраивали драки с сельскими ребятами». Причина для драк была более чем уважительна: почему в спецшколу не брали местных ребят, а приглашали из других мест, чаще всего из Москвы? Заводилой всех драк, кстати, постоянно становился Игорь Чкалов – сын известного летчика, не исключенный из спецшколы только благодаря своей принадлежности к известной фамилии. Другим «примечательным» местом столкновений считалась площадка возле здания старого клуба вблизи вокзала.

Добротное одноэтажное, выложенное из бревен здание школы-интерната (лыжной базы) хорошо сохранилось до нашего времени. Если вы идете по улице Ермака от железнодорожных путей, а затем сворачиваете вправо на Ермаковский переулок, то высокое деревянное крыльцо у входа в здание сразу же бросается вам в глаза. Над крылечком еще видны выложенные деревянными брусьями дата рождения дома (1937) и звезда с серпом и молотом. Кирпичный фундамент, окна необычной ширины и размеров, массивные перекрытия крыши, П-образная форма здания в плане – все это оставляет незабываемое впечатление фундаментальности сооружения. Добавьте сюда богатый зеленый наряд насаждений вокруг школы, могучий сосновый бор, начинающийся за изгородью, и картина замечательного места будет завершена полностью. Недоумение вызывает лишь отсутствие номера здания: все дома по переулку Ермака имеют редкую для улиц одностороннюю нумерацию... Как водится, внутри здание почти полностью перестроено, и о прежнем расположении помещений, скажем, физкультурного зала, столовой или жилых комнат курсантов, можно только догадываться.

Итак, в этом здании по переулку Ермака более полувека назад и размещалась школа ВВС, где обучались будущие космонавты и знаменитые летчики. Естественно, напрашивается вывод о необходимости перестановки мемориальной доски, посвященной космонавту В.М. Комарову. Представляется желательным несколько расширить содержание текста мемориальной доски с учетом сохранения памяти о всей школе военных летчиков, ее замечательных выпускниках.

Небезынтересно, что в Заводоуковске сохранился двухэтажный деревянный дом по улице Федеративной, 113 (угол Степной), в котором в годы войны проживала семья Лыткиных. Здесь, как уже говорилось, на втором этаже у сына Лыткина-старшего часто, на правах друга, бывал в гостях будущий космонавт В.М. Комаров.




«ДРУЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА...»


Краткая энциклопедическая справка гласит: Владимир Михайлович Комаров ( 1927–1967 гг.), летчик-космонавт СССР, полковник, дважды Герой Советского Союза (1964, 1967 гг.), полеты на космических кораблях «Восход» (окт. 1964 г.) и «Союз-1» (апр. 1967 г.). Трагически погиб при завершении испытательного полета. Ему исполнилось тогда всего лишь 40...

Судьба распорядилась так, что В.М. Комаров свои молодые годы провел в наших краях. Осенью 1941 года в составе Московской школы военных летчиков, эвакуированной на восток, курсант Комаров оказался в Заводоуковске. Здесь он провел все военное лихолетье, закончил обучение в спецшколе, стал кадровым летчиком.

О Комарове написано и опубликовано немало различных материалов и, кажется, о космонавте известно все или почти все. Причастные к геологии тюменцы-сибиряки, например, гордятся тем, что в честь космонавта назван один из минералов – комаровит, один из немногих, носящих личное имя. Тем не менее, малейшие малоизвестные дополнения к биографии замечательного человека, особенно если они касаются сибирского периода жизни, неизменно вызывают повышенный интерес. В моем архиве наброски таких дополнений появились сравнительно недавно. В один из холодных январских дней музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете посетил житель Санкт-Петербурга Г.А. Лыткин, пенсионер, 1925 года рождения. Свои детство и юность он провел в Заводоуковске, в год начала войны 16-летним мальчишкой поступил на работу на военный авиационный (планерный) завод, где директором был авторитетный авиаконструктор А.С. Москалев. Причастность к производству «бесшумной» летной техники и соседство с Московской авиационной спецшколой привело к знакомству двух молодых людей: Геннадия Лыткина и Владимира Комарова. Скоро они – почти одногодки, стали неразлучными друзьями.

В.Комаров в течение всех лет своей учебы часто бывал в доме Лыткиных, близко знал родителей Геннадия. Бывал здесь и другой курсант, сын летчика В.П. Чкалова (1904–1938 гг.) Игорь – главный забияка и организатор драк с местными парнями. Когда в 1944 году Комаров уезжал из Заводоуковска, закадычные друзья обменялись фотокарточками («На память другу Володе Комарову от...») и поклялись встретиться после войны в Москве. Было оговорено время и дата на каждый год и место встречи: Крымский мост, 23 февраля – день Красной Армии. А чтобы Геннадий, никогда не посещавший Москву, знал, как добраться к условленному мосту, Владимир оставил ему художественную открытку: «Стоять буду здесь у моста!». Открытка, увы, затерялась, а московское свидание по ряду причин так и не состоялось. Впрочем, судьба оказалась благосклонной к друзьям, и они все же повидались, но много позже и в другом месте.

Встреча состоялась в Ленинграде незадолго до гибели В.М. Комарова. Как рассказывал Геннадий Алексеевич, этому предшествовали многие события. А началось все с первых дней становления авиационного завода № 499, эвакуированного осенью 1941 года из Воронежа. Лыткину, несмотря на юные годы, директор поручил возрождение энергетического сердца будущего завода: мельницу бывшего купца и хозяина заимки Колмакова. Шестиэтажная бревенчатая мельница, построенная еще в конце прошлого столетия, исправно трудилась и в послереволюционные годы. Летом вода из пруда через турбину вращала жернова, а зимой и в засуху работала мощная паровая машина марки «Бр. Бромлей».

Все оборудование, смонтированное в начале века, исправно работало до 30-х годов, а затем его тщательно законсервировали, по словам Геннадия Алексеевича, настолько ответственно, что и котел, и трансмиссионный вал со шкивами, и «Бромлей» выглядели как новые. Сохранились все ограждающие приспособления по технике безопасности. Первоначально Лыткину, слесарю-сборщику, а затем – помощнику машиниста, предстояло в самые жесткие сроки запустить паровую машину и электрогенератор: без энергоцеха завод не мог работать. Для усиления надежности гидроузла установили центробежный насос и обширный резервуар для запасов воды. И если первый военный заводоуковский планер был выпущен всего лишь две недели спустя после разгрузки оборудования с железнодорожных вагонов, то в этом феноменальном результате была немалая заслуга и Г.А. Лыткина.

Мельница – грандиозное шестиэтажное сооружение, вызывавшее восхищение инженеров и в более позднее время, погибла в 1946 году. Деревянный сруб стоял над плотиной, а под ней шлюз для спуска воды. По небрежности (хозяйство-то ничейное) забыли спустить воду в ледоход, и мельница, простоявшая более шести десятилетий, рухнула. Сейчас от нее осталось несколько деревянных свай в русле реки. В 1947 году сохранившиеся бревна перевезли на завод «Тюменьсельмаш» – преемник планерного, и построили из них два цеха, ставшие своеобразным памятником бывшей мельнице.

Директор оценил трудоспособность молодого слесаря, запомнил его, помогал ему все трудные военные годы, а когда в 1945 году завод стали переводить в Ленинград, то предложил Лыткину, опытнейшему механику, переехать туда вместе с заводом. Неизбежные в подобных жизненных ситуациях сомнения были устранены решительным директором вполне по-москалевски: корова Лыткина, успевшего стать семейным человеком с традиционным для военных лет составом хозяйства, была помещена в отдельный грузовой вагон-теплушку. С запасом сена на дорогу и с учетом непредвиденных обстоятельств в большом городе. Так и стал Г.А. Лыткин ленинградцем.

По словам Лыткина, о Москалеве у всех, кто знал этого человека, сохранились самые добрые воспоминания. Он был честным, заботливым и очень внимательным руководителем, его не только уважали все сотрудники, но можно сказать больше – любили. В Заводоуковске Москалев сначала жил у вокзала в сосновой роще санаторного парка, и по нормам и неписаным правилам этики тех лет занимал один из деревянных особняков довоенной постройки, до сих пор сохранившимся, а затем переехал поближе к заводу. В Ленинграде Москалев, не ужившись с московскими и местными властями, недолго руководил заводом, разместившимся у Черной Речки. После объединения с прибывшим из эвакуации Казанским приборостроительным заводом А.С. Москалев ушел на преподавательскую работу. Он похоронен в Ленинграде на Серафимовском кладбище в Новой деревне.

Завод, получивший название «Техприбор», сменил выпуск продукции, стал закрытым поставщиком приборов для авиационной и космической техники. В 1966 году для приемки новой продукции из Москвы приехала представительная комиссия. Завод, заинтересованный в заказах, жил в ожидании высоких гостей, и когда многочисленная комиссия проследовала по цехам, Г.А. Лыткин оцепенел, увидев среди шагавших космонавта Комарова. К неудовольствию начальства и к восторгу остальных, оба, забыв об окружающих, бросились друг к другу в объятья: рядовой рабочий и прославленный космонавт... Так, наконец, обрела реальные черты их юношеская клятва. На заводе долго упрекали Лыткина за излишнюю скромность: столько лет «скрывал» от общественности свою многолетнюю дружбу!

Неслучайно, видимо, все без исключения выпускники спецшколы не однажды высказывали мысль, что «Заводоуковск не сможет забыть ни один «спец».




«ЧТОБЫ ПОМНИЛИ...»


О пребывании в Заводоуковске в 1941–1944 годах Первой Московской школы военных летчиков, или, как ее чаще называли, спецшколы Военно-Воздушного Флота, в разное время в областной периодической печати публиковалось немало сведений. Повышенное внимание к истории школы объясняется тем, что многие ее выпускники в последующие годы принимали участие во многих выдающихся событиях, прославивших не только школу, но и Россию.

Вместе с тем, несмотря на обилие публикаций, места расположения учебных помещений школы до сих пор вызывают споры, высказывались даже сомнения о правомерности нахождения упомянутой доски на здании, ранее не принадлежащем школе. В поисках истины мне пришлось потратить не один год времени, многократно посетить Заводоуковск, повстречаться с бывшими жителями города военных лет, в том числе вне Тюменской области. Большую, если не решающую помощь, оказал мне уже упоминавшийся петербуржец Г.А. Лыткин.

При посещении музея нефтегазового университета он обещал вспомнить подробности размещения здания школы и сообщить о них нам, тюменцам. Племянник Г.А. Лыткина, сотрудник музея А.Е. Лыткин, по моему заданию был командирован в Питер и привез от своего дяди сведения, коренным образом меняющие наши прежние представления о расположении школы.

Прежде всего, еще раз не подтвердилась какая-либо причастность здания по ул. Ермака к учебному процессу в школе. В свое время о том же самом достаточно уверенно сообщал мне в нашей переписке и космонавт Л.С. Демин. Таким образом, мемориальная доска на здании по ул. Ермака, 4 установлена ошибочно. Рядом расположенное крупноформатное сооружение по переулку Ермака, теперь – спортшкола, по словам Лыткина, использовалось кратковременно, не более 1,5–2-х недель, для размещения только самой первой немногочисленной группы курсантов. В дальнейшем учебный процесс проходил в трех деревянных бараках по улице Братской. Один из этих бараков, бывшая казарма, ныне утраченная, стоял почти рядом с памятником жертвам мятежа 1921 года (Братская, 2, на перекрестке с пер. Ермака). Из оставшихся двух бараков один сохранился полностью (номер дома – 10), здесь размещался медпункт и проживал обслуживающий персонал. От третьего здания к нашему времени остались только развалины да остатки кинобудки: в бараке находился клуб бывшего мехлеспункта. Вдоль бараков, выходящих торцами на Братскую улицу, размещался просторный стадион. Он и сейчас, окруженный стеной соснового бора, исправно служит школьникам (илл. 294).






Кроме того, занятия курсантов проходили в бывшем деревянном здании вечерней школы, недавно сгоревшем, по улице Федеративной. Жилыми помещениями для курсантов служили четыре барака по улице Вторая Лесная (теперь – Комарова). Два из них (под номерами 10 и 12) на пересечении с ул. Акмолинской сохранились. В бывшем железнодорожном клубе, что за рельсовыми путями, разместилась столовая спецшколы. Все здания до войны, исключая клуб путейцев, принадлежали местному леспромхозу.

При осмотре названных зданий мне удалось познакомиться со старейшим жителем Заводоуковска Иваном Артемьевичем Кузнецовым. С 1940 года он проживает в сохранившемся бараке по Братской, 10, где когда-то располагался медпункт спецшколы (илл. 295).






По его словам, все свое детство он провел в тесном контакте с курсантами спецшколы и хорошо помнит все помещения: учебные классы и жилье. Почти все, о чем независимо поведали нам И.А. Кузнецов и Г.А. Лыткин, совпало до мелочей. Можно считать, что расположение зданий спецшколы теперь досконально установлено. На каком из них следует вновь установить имеющуюся мемориальную доску, посвященную космонавту Комарову, должны решить местные власти. На мой взгляд, целесообразнее всего ее следует перевесить на соседнее, наиболее сохранившееся здание спортшколы по пер. Ермака, либо на оставшийся барак по Братской. Естественно, надо принять необходимые меры по спасению оставшегося наследства спецшколы.




МЕТЕОРИТ «ТЮМЕНЬ»


Ранней весной 1903 года учащийся Тюменского реального Александровского училища П.А. Россомахин, воспитанник основателя краеведческого музея И.Я. Словцова, и будущий авторитетнейший музейный деятель Тюмени, наблюдал вместе со своими товарищами по училищу падение метеорита. И не только наблюдал, но и нашел космического пришельца на окраине города в районе ипподрома. Угловатый по форме метеорит, как оказалось, относился к разряду железных, имел снаружи тонкую окалину черного цвета и весил около 750 граммов. Долгие годы необычная находка хранилась в родительском доме реалиста. В 1919 году ее принадлежность к метеоритному происхождению была подтверждена специалистами из горного института в Екатеринбурге. Тогда же П.А. Россомахин, ставший в г. Туринске основателем музея, поместил метеорит в одну из его экспозиций.

Вот тут-то и начались необыкновенные приключения небесного странника. Сначала он был украден, затем его благополучно отыскали, а в 1927 году с целью создания более надежных условий хранения метеорит переправили в музей Ирбита. По дороге он снова исчез, теперь уже навсегда. С тех пор метеорит никто ни разу не видел. В 1935 году известный сибирский собиратель метеоритов профессор П.Л. Драверт беседовал в Омске с П. Россомахиным, выяснил у него подробности падения небесного камня и опубликовал научное сообщение в журнале «Природа». С этой статьи метеорит получил свое имя – «Тюмень».

В центральной и местной периодической печати о метеорите время от времени появлялись краткие сообщения, суть которых сводилась к пересказу известных событий и описанию курьез – почти семидесяти лет раздобыть не удавалось. Ушли из жизни первооткрыватель метеорита Россомахин и сибирский энтузиаст Драверт, не увенчались успехом поиски известного уральского метеоролога И.А. Юдина. Казалось, череде неудач не будет конца, и поэтому, может быть, в последние годы разговоры о метеорите «Тюмень» почти заглохли.

Так продолжалось до 1987 года. Как-то в управление «Главтюменьгеология» пришел житель близлежащей деревни Кулаково (имя его, увы, не было зафиксировано) и показал найденный им угловатый тяжелый камень: не метеорит ли? Находка обнаружилась на огороде во время весенней перекопки земли вблизи поймы реки Туры. Камень, похожий на магнитный железняк, распилили на две половинки, отшлифовали поверхность одной из них, провели необходимые стандартные исследования. Можно предположить, что геологи, занятые более важными производственными заботами, делали обследование либо впопыхах, либо без особого рвения. После протравки кислотой шлифованной поверхности у железных метеоритов часто невооруженным глазом или под лупой наблюдаются так называемые видманштеттеновы полосы: верный признак принадлежности образца к метеоритам. Кулаковский камень ими не обладал...

Разочарованный хозяин «метеорита» взял с собой одну из половинок распиленного камня, оставив вторую в управлении, и передал ее в индустриальный институт на кафедру минералогии доценту Ю.П. Сорокину. Доверившись предыдущим исследованиям, Сорокин хранил находку как курьез, не более, а перед отъездом на постоянное жительство в Санкт-Петербург в 1994 году передал камень в музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете.

Сотрудники музея внимательно обследовали экспонат. Его вес составлял 274,45 грамма, а максимальный линейный размер достигал восьми сантиметров. Камень обладал явно выраженными магнитными свойствами: стрелка компаса резко отклонялась в сторону. На поверхности камня отчетливо наблюдались тонкая кора и капли плавления, брекчиевидная структура с крупными желваками желто-зеленого минерала оливина, что характерно для железокаменных метеоритов типа палласитов. Все перечисленное о находке – обязательные, но не вполне достаточные признаки метеоритной принадлежности. Складывалось впечатление, что предыдущее отрицательное заключение геологов полностью подтверждается, так как не было главного: рисунка видманштеттеновых полос.

Достаточно вялые обследования «метеорита» в последующее время продолжались около двух лет, пока совсем недавно мне не пришла в голову мысль о возможной попытке разглядеть неуловимые видманштеттеновы фигуры не с помощью карманной лупы, а через стереоскопический микроскоп при 14 и 40-кратном увеличении. И вот тут-то все встало на свои места: в окулярах прибора отчетливо проявились искомые полосы! Геометрически строгие ленты фигур, схожие с изображениями китайских иероглифов, были настолько рельефны и отчетливы, что появлялось желание покрыть их типографской краской и перенести отпечатки на бумагу (илл. 296). Судя по тонкой структуре полос, оказалось возможным косвенно оценить процентное содержание никеля в железосодержащей массе метеорита: более 13 процентов.






Увеличенное изображение поверхности позволило обнаружить и другие характерные особенности, присущие железокаменным метеоритам. Речь идет о так называемых хондрах – шарикообразных сгустках материала микроскопических размеров (илл. 297). Кроме того, исследуемый образец оказался богатым скоплениями кристаллов минерала гематита. Метеоритная принадлежность камня стала доказанной, все сомнения были отброшены.






Доставленный из окрестностей Тюмени метеорит, следуя традиции, можно было бы назвать по месту находки – «Кулаково». На этом можно было бы и завершить исследования на предварительном заявочном этапе, испытывая чувства удовлетворения от проделанной работы, с мыслью о том, что в наших краях (в кои-то веки!) кроме метеорита «Тюмень» найден еще один, не менее значительный. Однако дополнительные обстоятельства, выявленные недавно, заставляют пересмотреть эту удобную позицию.

Однажды музей посетил доцент Тюменского нефтегазового университета Э.М. Мухин и, включившись в разговор о метеоритах, рассказал нам следующие истории. Часто бывая в деревне Речкино, он узнал от местных жителей, что одна из них, долгожительница Мария Ивановна Речкина, в далеком детстве в самом начале минувшего века, когда ей исполнилось восемь лет, нашла на огороде необычный камешек. По ее словам, он, якобы, обладал «лечебной» силой, благодаря чему сохранился в семье до наших дней. Сама Речкина в столетнем возрасте недавно ушла из жизни. По словам тех, кто видел камень, он был темно-вишневого оттенка, что часто наблюдается у метеоритов, подвергшихся интенсивному нагреву при прохождении плотных слоев атмосферы. Самое интересное в этом сообщении то, что время находки камня точно совпадает со временем падения метеорита «Тюмень».

Кроме того, Мухин рассказал нам, как в конце 60-х годов, отдыхая летом вместе с супругой в деревне Онохино, они в поисках смородины по долине речки Цынга, притоке Пышмы, обнаружили необычный вывал леса. Зрелище оказалось настолько ошеломляющим, что и теперь, спустя более чем три десятка лет, оно не ушло из памяти. На одном из крутых поворотов речушки, что в 2,5–3 км от ее устья, пробираясь сквозь густой кустарник и заросли хмеля, Мухин на опушке пихтового леса обнаружил круглую яму диаметром около 15–20 метров. Заросли оказались настолько густыми, что ее даже вблизи можно было увидеть, только взобравшись на валежник. Воронка была заполнена водой, а по ее краям лежал радиально вываленный лес. Судя по отсутствию коры на высохших цвета серебра стволах, звенящих при ударе, гибель деревьев была очень давней. Некоторые из них лежали вверх корнем. Кратер имел явно ударный характер.

Заинтригованный сообщением, я обратился за помощью к геодезистам, которые помогли мне фотоснимками района Онохино с космического спутника. Фотографии были сделаны в октябре 1990 года с качеством изображения, а точнее, разрешения, позволяющего различать отдельно стоящие деревья. Тщательный осмотр деталей снимка позволил сразу же различить до 3–4 кратеров, лежащих в пойме речки на одной линии, в том числе один – с вываленным лесом. Когда все случаи находок в Речкино, Кулаково, Тюмени и Онохино оказались нанесенными на карту, то все они легли на одну линию. Для первых трех географических пунктов – на идеальную прямую, а для Онохино – в пределах эллипса рассеивания с величиной его длинной оси около 60 километров.

Выяснилась и другая закономерность. По мере удаления на юго-восток от Речкино размеры и вес находок непрерывно растут. Другими словами, размеры и вес осколков последних онохинских падений, обладающих, судя по размерам кратеров, наибольшей кинетической энергией, могут оказаться наиболее крупными. Становится очевидным и направление полета: с северо-запада на юго-восток. Зная диаметр кратера, нетрудно вычислить и массу метеорита. Она может достигать десятков килограммов. Разумеется, наличие онохинских метеоритов – это лишь предположение, заслуживающее пристального внимания. Если оно подтвердится, новые находки не только украсят витрины местных музеев и привлекут внимание всех, кто интересуется наукой, но и станут неопровержимым доказательством причастности их к одному и тому же падению метеорита «Тюмень» в 1903 году. Почти вековая загадка неуловимого метеорита будет, наконец, разрешена.

А пока один из осколков знаменитого метеорита можно увидеть в витрине музея истории науки и техники при нефтегазовом университете.




«ЛУНА-24» В НИЖНЕВАРТОВСКЕ


На исходе лета 1976 года в 120 километрах к югу от города Нижневартовска, знаменитого своим озером и нефтяным месторождением Самотлор, в бассейне реки Оби завершился один из наиболее удачных космических экспериментов с автоматической межпланетной станцией (АМС) «Луна-24». Поздним вечером 22 августа спускаемый аппарат ворвался в атмосферу Земли. К рассвету следующего дня он был обнаружен поисковой группой на песчаном острове среди болот, зарослей мха, берез и остроконечных елей. За одну из них зацепился парашют, яркая окраска которого была видна издалека. Бесценная посылка с лунной буровой – итог автоматического бурения поверхности Селены – оказалась в руках исследователей.

Автоматическое устройство, управляемое с Земли, пробурило на Луне скважину глубиной почти три метра. Такое достижение стало возможным благодаря удачному выбору конструкции буровой установки.

В разведочном бурении всегда остро стояла и стоит проблема извлечения из скважины в достаточном количестве образцов горной породы – керна. Существует даже понятие качества бурения, одним из критериев которого служит линейный вынос керна. Если этот вынос становится проблемой в обычных земных условиях, когда процесс бурения находится под непрерывным контролем оператора, то можно себе представить трудность получения керна при работе автомата за десятки тысяч километров на спутнике Земли.

Конструкторы знали, что взять керн на поверхности Луны можно будет только единственным рейсом бурового устройства, и никакие «перебурки», то есть повторные эксперименты, невозможны. Отсюда, надежность грунтоноса должна быть абсолютной. Прямо скажем, такую задачу геологи не решаются ставить буровикам даже в земных условиях. К счастью, трудности были преодолены, успех превзошел все ожидания. Создание автоматического устройства для отбора проб лунного реголита бурением стало одним из высших достижений космонавтики 70-х гг.

С инженерной точки зрения наибольший интерес вызывает конструкция грунтоноса и устройств, с ним связанных.

Сохранность керна и природной последовательности залегания слоев лунного грунта обеспечивалась в грунтоносе гибкими продольными лентами и эластичной оболочкой внутри трубы.

Столбик керна длиной более двух метров помещался в короткую капсулу аппарата, возвращаемого на Землю. Остроумное решение конструкторов: поместить двухметровый столбик горной породы в капсуле длиной не более полуметра – «изюминка» установки, поражающая неожиданностью инженерного исполнения (илл. 298).






Буровой станок имел механизм подачи – систему тросов; механизм автоматического перехода на ударный режим бурения в зависимости от буримости горной породы; устройство для управления бурением с автономной программой, предусматривающей, кроме всего прочего, предупреждение аварийного режима (илл. 299).






Скважина на Луне была наклонной: ось скважины отклонялась на некоторый угол от вертикали, хотя особой необходимости в наклонном бурении не было. Компоновка узлов межпланетной станции была такова, что конструкторы оказались вынужденными остановиться на несколько необычном – наклонном – положении бурового станка. Наклонное положение бурового инструмента снижало глубину проникновения в грунт Луны по вертикали. Однако с таким недостатком конструкции пришлось смириться.

Столбик керна по протяженности почти полностью соответствовал длине грунтоноса. Вследствие разницы в поперечных размерах внутренних отверстий буровой коронки и грунтоноса при заполнении последнего реголитом происходило равномерное расширение сыпучего керна. Отдельные его мелкодисперсные фрагменты просыпались из верхней части грунтоноса в нижнюю – явление весьма нежелательное для оценки распределения слоев лунного реголита.

Отмеченные недоработки второстепенного характера не изменили в целом очень высокую оценку работы бурового устройства «Луна-24». Буровая установка межпланетной станции заслуженно считается не только качественно новым этапом разработки автоматических устройств для исследования природных космических тел, но и служит прообразом автомата, пригодного для применения в геологических исследованиях земных недр, особенно в труднодоступных местах.




ПАМЯТИ КОСМОНАВТА


Печальная весть пришла из Москвы: в середине декабря 1998 года после тяжелой продолжительной болезни на 73-м году жизни скончался и похоронен в Звездном городке летчик-космонавт, Герой Советского Союза, инженер-полковник, кандидат технических наук Лев Степанович Демин (1926–1998 гг.). Меня связывала с ним многолетняя дружба, а после нашей первой встречи в Тюмени в феврале 1981 года мы обменивались письмами, пусть и нерегулярно, на протяжении почти полутора десятилетий. Это дает мне право поделиться с читателями своими воспоминаниями об этом незаурядном человеке. Но главное, пожалуй, что заставило меня взяться за перо, это принадлежность судьбы Льва Степановича в его молодые годы к нашему краю.

Будущий космонавт родился в Москве, там же учился в школе, токарем на заводе буровых машин рано начал свою трудовую деятельность. В 15-летнем возрасте становится курсантом Московской спецшколы Военно-Воздушных Сил. В начальные месяцы Великой Отечественной войны (сентябрь 1941 г.) первая рота школы, в состав которой были зачислены Л.С. Демин и В.М. Комаров – еще один будущий космонавт, эвакуировалась в г. Заводоуковск, входивший тогда в состав Омской области.

Возвращение спецшколы в Москву состоялось три года спустя, в 1944 году. С 1945 года – служба в Советской Армии. В 1949 году Л.С. Демин поступает в Военно-воздушную инженерную академию им. Н.Е. Жуковского. После ее окончания в 1956 году работал в одном из НИИ ВВС старшим научным сотрудником.

В январе 1963 года инженер-подполковник Л.С. Демин зачисляется в отряд космонавтов, следует защита кандидатской диссертации. В июле 1974 года он – дублер космического экипажа корабля «Союз-14», а в следующем месяце (26–28 августа) вместе с Г.В. Сарафановым совершил орбитальный двухсуточный полет в качестве бортинженера космического корабля «Союз-15». Впервые в мире в течение полета бортинженер осуществил сближение «Союза-15» в различных режимах со станцией «Салют-2», а также ночной спуск корабля на Землю. В отличие от предыдущих полетов, когда на орбиту посылались относительно молодые летчики, участие в экспериментах 48-летнего Л.С. Демина считалось тогда весомым достижением космической медицины.

После завершения полета космонавт работал в Звездном городке, а в августе 1983 года был отчислен из отряда по возрасту. Позже полковник запаса Л.С. Демин до середины 90-х годов трудился научным сотрудником предприятия «Южморгеология». Почетный гражданин городов Калуги, Гагарина, Тамбова, Целинограда, Джезказгана. Имел российские и зарубежные ордена и медали.

В феврале 1981 года по приглашению Тюменского ОК ВЛКСМ Л.С. Демин посетил Тюмень. Он побывал на многих предприятиях города, а 14 февраля, незадолго до отъезда, посетил индустриальный институт (илл. 300). Мне, в те годы ректору института, довелось провести с прославленным героем космоса интересную и содержательную беседу в течение нескольких часов. Как выяснилось, посещение института было запланировано Л.С. Деминым еще в Москве.






Все началось с того, что несколькими годами раньше у меня в Москве в издательстве «Недра» после многомесячных проволочек и тяжб с цензурой вышла из печати книга с необычным названием: «Бурение скважин вне Земли». Экземпляр книги я подарил министру геологии и охраны недр СССР Е.А. Козловскому, моему давнему коллеге-сибиряку, написавшему предисловие к этой монографии. Во время беседы в кабинете министра он высказал сожаление о том, что я не удосужился заранее известить его о своих планах работы над книгой. По его мнению, можно было объединить усилия, поскольку Е.А. Козловский располагал дополнительными материалами, и книга могла бы получиться более информативной. Он же предложил свое посредничество в том, чтобы передать экземпляр книги в музей Звездного городка, что и было незамедлительно сделано. О книге и ее авторе стало известно Л.С. Демину.

Кроме того, в феврале–марте 1980 года на международной выставке «Телекинотехника-80» в Сокольниках индустриальный институт представил экспонат «Малая замкнутая система учебного телевидения МЗСУТ2». Ею всерьез заинтересовался Центр подготовки космонавтов им. Ю.А. Гагарина (илл. 301).






В институт за подписями известных космонавтов и руководителей Центра (в\ч 26266-И) А.А. Леонова, Г.Т. Берегового, Ю.И. Сокольского, Г.И. Воробьева и др. стали поступать телеграммы, письма и запросы с предложением о заключении договора на испытания и постройку такого же телевизионного класса для Звездного городка (илл. 302). Л.С. Демину было поручена оценочная миссия в части выяснения технических возможностей исполнителя – индустриального института. Так что поводов для посещения вуза у Л.С. Демина было более чем достаточно.






Космонавт осмотрел учебный телевизионный центр и стереоскопическую лабораторию. Последняя настолько понравилась гостю, что он занес ее параметрические тонкости в записную книжку и обещал рассмотреть с коллегами Звездного городка возможность использования стереоизображений в космических целях и заключения договора. В частности, в длительных полетах, например, важно было бы иметь на корабле стереоизображения близких космонавтам людей из семейного круга. Я подарил космонавту свою книгу «Стереоскопия в обучении».

Л.С. Демин побывал на студенческих занятиях, встретился с комсомольским и профсоюзным активом. Приятно удивили гостя студенты:

– До чего же интересные и умные вопросы задают будущие инженеры!

Умные вопросы обычно возникают у слушателей под влиянием опытного лектора. Космонавт сообщил студентам о событиях, не освещенных в официальной печати. Так, на первых двух космических кораблях (Гагарин, Титов) имелся своеобразный «логический замок»: несколько кнопок, правильная последовательность включения которых обеспечивала прохождение команды на спуск. По мнению медиков, замок был необходим на случай неадекватного поведения космонавта на орбите. Это недоверие возмущало космонавтов, и вскоре замок изъяли с пультов управления кораблей. На вопрос одной студентки о сегодняшней работе гость ответил, что исполняет административную работу, «а это много сложней, чем подготовка и полет в космос». Интересной была оценка мощности ракеты в 20 миллионов лошадиных сил: когда он рыбачил в 50 километрах от Байконура, грохот двигателей взлетающей махины воспринимался, как землетрясение. Запоминающийся факт: в Калуге к Демину с просьбой о зачислении в отряд космонавтов обращался внук К.Э. Циолковского – основоположника космонавтики. По окончании встречи гость оставил запись в книге почетных посетителей: «Большому кораблю – большое плавание. Без 8,5 тысячи специалистов, которых институт дал главной энергетической базе страны, нефти не было бы. Вы делаете огромное дело. Л. Демин, 14.2.81».

На мой вопрос – не устал ли гость от визита в институт, Демин ответил весьма необычно: «Что вы! Вот когда приходится выступать на заводах до 11 раз в день, тогда работа на орбите кажется отдыхом».

Из беседы со Львом Степановичем мне задолго до официальных сообщений стало известно, что наши конструкторы так же, как и американские, интенсивно работают над крылатым кораблем, подобном «Шаттлу». Тогда же узнал о скором полете монгольского, а затем французского космонавтов, удивился большим, 50 процентов (!), отсевом курсантов в отряде космонавтов. Гость засыпал меня вопросами о Заводоуковске: каким стал город, сохранилось ли что-нибудь от зданий спецшколы, нет ли книг о городе, фотографий? Уже позже, при переписке, удалось в какой-то мере удовлетворить его любопытство. Оказалось, что Демин интенсивно и давно собирает книги и статьи о нашем крае, поэтому он был очень тронут моей посылкой с книгами о Тюмени, Ялуторовске и Тобольске.

В одном из писем он сообщал: «Спасибо за информацию, особенно за фотографии. Дело в том, что «спецшкольники» – выпускники из Заводоуковска разных лет, периодически собираются вместе. Так, намечено собрание всех выпускников осенью 1990 года. Создан оргкомитет, а моему товарищу по спецшколе Володе Соловьеву, поступившему в нее в Заводоуковске, поручено собирать фотографии и другую информацию об этом городе. Присланные Вами фотографии для нас уникальны, так как подобные изображения у нас вообще отсутствуют».

Яркие юношеские впечатления от пребывания в нашем крае остались у Л.С. Демина на долгие годы: «За всю свою последующую жизнь я не видел такого сплоченного, единодушного и твердого коллектива, как спецшкола в Заводоуковске. Такой ее воспринимают и все мои товарищи по учебе. Мне кажется, что суровая природа Сибири оказала на наше мировоззрение очень большое влияние, так как трудности сплачивают людей, а их у нас в Заводоуковске было более чем достаточно». Ностальгия о молодости, нередкое напоминание о трудностях жизни в письмах свидетельствуют о непростой судьбе космонавта. Меня постоянно не отпускает вопрос, который я так и не решился задать моему другу: как могло случиться, что с момента зачисления Демина в отряд космонавтов в 1963 году он, военный специалист с ученой степенью, смог вырасти за 20 лет пребывания в отряде со звания подполковника, каким он был еще до отряда, только до полковника запаса?

Однажды он мне написал, что члены Заводоуковского землячества по спецшколе намеревались создать в Звездном городке музейную экспозицию в память о службе в Сибири. Как мне удалось понять из осторожного намека моего корреспондента, в Центре подготовки космонавтов были и другие бывшие курсанты спецшколы, которым, увы, не довелось по разным причинам побывать в космосе. В частности, он называл уже упомянутого В. Соловьева (не путать с двумя космонавтами со схожими инициалами В.А. и А.Я. Соловьевыми, 1946 и 1948 годов рождения). Владимир Соловьев родился в Ялуторовске, затем перед войной переехал с матерью в Заводоуковск, где он и стал, один из немногих местных ребят, курсантом спецшколы. По словам Л.С. Демина, Соловьев имел родственников в Тюмени.

Замечательных людей нашего края надо помнить, а память требует решительного поступка. Не пора ли администрации Заводоуковска поместить рядом с мемориальной доской с именем космонавта В.М. Комарова, что по улице Ермака, аналогичный памятный знак, посвященный еще одному воспитаннику спецшколы, космонавту, кандидату технических наук Л.С. Демину?






БОГАНДИНСКАЯ БАЗА РАКЕТ СТРАТЕГИЧЕСКОГО НАЗНАЧЕНИЯ


В поисках загадочного метеорита «Тюмень», упавшего на окраине города в 1903 году, многократно терявшегося и, наконец, счастливо найденного, в начале девяностых годов мною была предпринята попытка обнаружить следы падения осколков метеорита в виде кратеров по линии траектории движения материнской глыбы космического странника. Предполагалось, что упавший в Тюмени метеорит представляет собой лишь один из нескольких фрагментов, далеко не самый крупный, рассыпавшегося в полете более массивного тела. Из опыта падения других метеоритов такое предположение считалось вполне обычным, и его подтверждение могло бы дать дополнительные импульсы поиска.

Планы намечены, но как их реализовать? Сколько же понадобится времени, чтобы обойти пешком окрестные тюменские леса? Тут-то и пришла мне в голову мысль об использовании космических снимков района предполагаемого падения: треугольник местности вблизи Богандинки, ограниченный селениями и деревнями Онохино–Княжево–Леваши–Онохино. Уверенность в благоприятном исходе поисков подогревалась сообщениями старых жителей Онохино о пролете над деревней болида в начале века, по времени совпадающем с падением метеорита «Тюмень».

С каким трудом удалось раздобыть снимки из космоса может представить себе только тот, кто испытал на себе тотальную секретность всего, чем располагало государство до недавнего времени. Так или иначе, но снимки лежат передо мною (илл. 303) и... что же я вижу? Недалеко от Онохино на юг от села значительная часть лесистой местности испещрена правильными светлыми линиями-сеткой. Может, это просеки в лесу? Но почему сетка столь частая, какая у хозяев леса никогда не встречается? И что это за таинственная тупиковая дорога, идущая к этим «просекам» от Княжево?






При таком обилии вопросов усидеть на месте невозможно, и мой «жигуленок» мчит меня к источнику необъяснимых загадок. Позади Червишево, Онохино, Княжево, резкий поворот направо по заросшей травой «бетонке», с десяток километров малокомфортной со стуками колес езды, и вот тот самый тупик, обнаруженный из космоса фотообъективами спутника. Шлагбаум, проверка документов, вызов высокого военного начальства, благосклонное отношение к представителю высшей технической школы, пересадка в «газик», и мы продолжаем путь по «бетонке» в сторону речки Цынги. Через несколько километров загадочное переплетение светлых полос на космическом снимке предстает перед нами в своем реальном облике.

...Ранним утром 27 июня 1967 года жители окрестных деревень проснулись от необычного грохота и рева. Уже рассвело, небо на короткое время озарилось яркой вспышкой света. На другой день телевизионная программа «Время» и столичные газеты сообщили об удачном запуске баллистической ракеты, приводнившейся в заданной акватории Тихого океана, вблизи Камчатки, на расстоянии от места запуска более десяти тысяч километров. Все встало на свои места: несмотря на высочайшую секретность, население окрестных деревень, как и военные в США через спутники слежения, убедились, что под Тюменью родилась база межконтинентальных ракет стратегического назначения. Начались пуски учебных ракет, всего их было четыре, с благословения самого Главнокомандующего ракетными войсками маршала Н.И. Крылова, посетившего Богандинку.

Начало строительства базы относится к 1961 году, когда в Тюмени организовалась ракетная дивизия. Плацдармом строительства стал поселок Богандинский. Здесь разместились полки строителей, сюда проложили железнодорожный тупик, создали складское хозяйство, кирпичный завод и жилье для офицеров и солдат. Ракеты предполагалось доставлять к месту заправки и старта мощными грузовиками.

Спустя два года основные сооружения базы находились в состоянии, когда уже можно было заступить на боевое дежурство. Несколько ракет, находившихся на четырех стартовых наземных площадках и оснащенных ядерными боеголовками, можно было подготовить к реальному, а не учебному запуску. Так и хотелось написать: «в считанные минуты». Увы! Жидкостные ракеты того времени требовали времени на заправку топливом почти два часа. Как говорили ветераны базы, «к этому времени война могла уже закончиться». Можно добавить: и благополучие города Тюмени тоже.

...Итак, мы на одной из площадок по запуску ракет (илл. 304). Кругом сосновый лес. Между деревьями проложены асфальтированные дороги, необычайно развитая сеть которых была принята мною на космических снимках за просеки в лесу. Одна из дорог привела нас к стартовым площадкам, похожим на бетонные основания металлических столбов линий высоковольтных электропередач. Огромные с массивными дверями железобетонные пакгаузы для хранения двухступенчатых ракет, на земляных крышах которых для маскировки растут взрослые сосны, поражают воображение. К мощным дверям и внутри пакгаузов проложены рельсы (илл. 305). Неподалеку установлен наблюдательный бетонный бункер-капонир, рядом с ним – геодезический пункт для точного отсчета координат места запуска: чтобы точно попасть в цель, надо не менее точно знать свои координаты. Повсюду видны уходящие в глубь земли вентиляционные отверстия с воздушными фильтрами на случай радиационного заражения воздуха.











Командные пункты, энергетический комплекс и службы заправки были целиком подземные. В один из таких подземных казематов с высоченными потолками мы долго и наощупь спускаемся по крутой металлической лестнице. Говорят, в подземный каземат входили в белоснежных халатах и колпаках, в тапочках на медной подошве: не дай Бог появиться случайной искре. При соседстве жидкого кислорода все испепелилось бы в считанные секунды. На стенах сохранились и свободно читаются таблички, предупреждающие персонал о токсичности ракетного топлива и возможной опасности: «Помни! При срабатывании предохранительных клапанов нахождение возле них категорически запрещается»; «Товарищи! К эксплуатации систем допускаются только лица, изучившие технику безопасности и правила пользования изолирующим противогазом». И в духе тех лет: «Товарищи воины! Родина доверила вам грозную боевую технику. Знать в совершенстве и беречь ее – ваш долг!»

Ракетная база существовала до 1976 года. По соглашениям о сокращении стратегических вооружений ОСВ-1 стартовые площадки и наземные сооружения взорвали тюменские специалисты из ТВВИКУ. Многие вспомогательные здания сохранились до сих пор. Это – на фоне груд металлолома и искореженных бетонных плит запущенные казарма, офицерская гостиница, столовая, клуб, дизельная электростанция, гаражи, ангары... Стоишь возле всего этого былого и невостребованного великолепия и с горечью думаешь о впустую затраченных средствах в годы, когда рядом в нескольких верстах рушились телятники, не было дорог, и крестьяне бедствовали. Да и сейчас на остатках базы можно было бы неплохо заработать, если организовать здесь туристический центр. Знаю по себе: посетителей, особенно зарубежных, хватило бы надолго. С другой стороны, жидкостные ракеты стали морально и технически устаревшими уже к началу первых пусков, так что их ликвидация не была ущербной.

...Мы загружаем багажник машины массивным воздухофильтром с порошком зеленого адсорбента, некоторые детали заправочных устройств с сохранившимися фабричной маркировкой и датами выпуска – будущие экспонаты музея истории техники – и возвращаемся обратно к шлагбауму. В городке, как нам рассказали, в память о базе установлена желобообразная деталь корпуса отработавшей ракеты: необычный для наших краев памятный знак. В музее нефтегазового университета несколько лет работает соответствующая экспозиция, рассказывающая о бывшем опасном соседстве ядерной базы с областным центром. Она пользуется неизменным вниманием посетителей.

Косвенным итогом работы ракетной базы, оказавшим заметное влияние на судьбу выпускников Тюменского индустриального института и профиль военной кафедры, стала организация при ней специальности по снабжению воинских частей жидким топливом.






ГЛАВА 16. КТО ЖЕ БЫЛ ПЕРВЫМ?


«Практики часто думают, что им

нет дела до теорий. Это большая ошибка.

Особенно видно это в геологических вопросах.

Только тогда, когда теория образования

каменной соли и соленых ключей стала ясна,

только тогда практическое дело добычи

дешевой соли было решено, только тогда

стали понимать, куда надо направиться,

где необходимо рыть, чтобы добыть легче всего

крепкие растворы и самую каменную соль.

Так и в нефтяном вопросе».

    Д.И. Менделеев.



«Если где-то выросла буровая,

значит, там человек уже хозяин».

    Владимир Орлов («Огненный голубь»).


Активная история тюменских нефти и газа насчитывает почти полвека. А сколько лет поисков, исследований, неудач, споров и озарений предшествовало этому замечательному событию! И всюду вместе с геологами главные испытания и трудности делили полевые буровые бригады – главная ударная сила разведчиков нефтяных недр, подтверждающая или опровергающая результаты их предварительных прогнозов. Веками земные глубины без буровиков и без результатов их труда – скважина и керн – оставались тайной за семью замками, опутанной сетями сомнений, неуверенности и незавершенности. Возможно, по этой причине интерес к Тюмени, ее нефти, к людям Тюменщины с годами не ослабевает. Уходят годы, пропадают из памяти многие события и факты. То, что казалось будничным сегодня, через месяцы и годы выглядит значительным, впечатляющим и дорогим. Нельзя, чтобы все это уходило вместе с людьми и забывалось.

В поисках начал любого технического достижения всегда важно знать имя первопроходца. Вот почему особый интерес вызывает просмотр наиболее ранних опубликованных материалов по истории Сибири, при изучении которых можно надеяться найти сведения о мастерах-умельцах и об их именах, в том числе – о первооткрывателях горных богатств.




ВОРОШИЛКО ВЛАСЬЕВ – ТРУБНЫЙ МАСТЕР


В наше время обыкновенно говорят, что в научном или краеведческом исследовании важнее всего поставить задачу, а уж решить ее как-нибудь сумеют: навалятся скопом и одолеют... Стратегия поиска строилась на просмотре литературы об истории Сибири самых ранних изданий. Первую ласточку удалось встретить в книге Н.И. Фальковского[26 - Фальковский Н.И. История водоснабжения в России. – М.,Л., 1948.]. В ней была ссылка на строительство скважин трубными мастерами на речке Негле в Верхотурском уезде. События происходили около 1600-го года, или спустя менее 20 лет после вхождения Сибири в состав России. Упоминалось имя солевара Ворошилко Власьева. Он вел разведку выходов подземных вод – ключей с большим содержанием соли – весьма дефицитного по тем временам пищевого продукта. Вместе с трубным мастером он «посадил одну трубу» (т.е. скважину) возле города Пелыма у слияния рек Пелыма и Тавды. Пелым – русский город, существовавший в Сибири с конца XVI века. Он основан в 1593 году на месте городка-центра одноименного вогульского княжества.

Верхотурский и Пелымский уезды только в наши дни административно отнесены к Уралу. А тогда они справедливо, как и все другие уезды восточного склона Урала, считались сибирскими. Уже в те времена наблюдательные солевары заметили важную в практическом отношении закономерность: с увеличением глубины залегания соляных растворов концентрация соли возрастала. Следовательно, добыча соли могла быть тем экономичнее, чем глубже колодец или скважина.

С тех пор, когда была ясно осознана эта необходимость, и родилось бурение скважин на соляные рассолы.

Упоминание о Ворошилко Власьеве есть также в статье М.П. Толстого[27 - Толстой М.П. Соляной промысел и бурение скважин для нужд солеварения в России / Тр. Ин-та истории естествознания и техники; Изд.АН СССР. Т.9. – М.,1957.]. Кратко описано письмо Годунова, датированное 29 ноября 1602 года. В письме Годунов излагает жалобу простого солевара Ворошилко Власьева, который по приказу Годунова приехал в Верхотурье вместе с трубным мастером и гневался на воеводу Львова и голову Новосильцева за плохую работу по добыче соли в Верхотурском уезде. Письмо считалось одним из первых документов, в которых упоминаются работы по сооружению скважин в Западной Сибири, а Ворошилко Власьева считали посланцем Годунова.

Более ранние документы заставляют изменить эту первоначальную версию. Дело обстояло несколько иначе.

Ссылки на литературные источники в описанных публикациях вывели меня на книгу Г.Ф. Миллера (1705–1783 гг.) «История Сибири», написанную в 1750–1752 гг.[28 - Миллер Г.Ф. История Сибири. Т.1–2 – М., 1937–1941 гг.] Герард Миллер, член Петербургской академии наук, известный историк и археограф, в течение десяти лет (1733–1743 гг.) изучал архивы в административных центрах Западной Сибири, в том числе в Тюмени. Знаменитый свод документов, так называемые «Портфели Миллера», частично вошли в «Историю Сибири». Книга неоднократно издавалась сначала на немецком (1763 г.), затем на русском языках (1787 г.). В наше время два тома «Истории...» опубликованы в 1937–1941 гг.

В приложениях ко второму тому имеются копии одиннадцати документов, описывающих работу по сооружению, эксплуатации и охране соляных скважин на протяжении 1600–1606 годов.

В 1600 году по соседству с городом Пелымом на реке Покчинке, притоке Сосьвы, стрельцом Василием Осетром был найден соляной ключ. Тобольский воевода Семен Сабуров, получивший письмо с таким сообщением, послал пелымскому воеводе Тихону Траханиотову знающих и умеющих варить соль людей. В начале июля 1600 года тобольский воевода писал: «...послал я к вам из Тобольска для соляного промыслу пушкаря Ворошилко Власьева. И как, господине, к вам на Пелым пушкарь Ворошилко приедет, и вы б, господине, того Ворошилку да стрельца Ваську Осетра и иных стрельцов, да целовальника послали на ту речку, где стрелец Васька Осетр соляной расол нашел, а велели б есте им в той речке соляные воды и ключа соляного сыскивать...; да что соли сварится, а вы б тое соль с Ворошилком же прислали ко мне в Тобольск. Да о том бы есте ко мне отписали, в коликих водах соль сядет и из скольких ведр сколько соли выйдет, чтоб мне было ведомо».

В документах о Сибири это письмо содержит первое упоминание о пушкаре-тобольчанине Ворошилко Власьеве. Оно интересно также тем, что уже в тс годы разведочные работы поставлены были на солидную количественную оценку сырья («из скольких ведр сколько соли выйдет»). Всего за несколько месяцев Ворошилко провел оценку ключевых вод по р. Покчинке. Тогда же, пользуясь сведениями местных вогул, он разведал новые выходы воды с большим содержанием соли в устье речки Неглы, вверх по реке Сосьве. Место было удобное, рядом с большой дорогой, ведущей из Верхотурья в Пелым и Тобольск. О благоприятных результатах он лично доложил тобольскому воеводе, и тот в октябре того же года, спустя три месяца с начала работ, дал указание о постройке солеварни. Трубный мастер и необходимые для начала работ железные снасти были привезены по реке Тавде на стругах из Тобольска. Предполагалось, что к весне 1601 года соляная варница будет готова (илл. 306).






Начало работ осложнилось отказом вогул работать на строительстве. Дело дошло до бунта. Пробные испытания варницы показали плохое качество соли. Соль не имела товарного вида, была серой и грязной. Выход следовало искать в получении воды с больших глубин. Поэтому Ворошилко Власьеву было предписано ехать на Чусовую для привлечения к работам опытных трубных мастеров и за «трубными снастями», т.е. буровым оборудованием. Еще в 1568 году Иван IV пожаловал Строгановым реку Чусовую с условием «крепости поделать, городок поставить и около городка усоленные промысла, варницы и дворы ставить». С тех пор на Чусовой сохранились «трубные снасти», за которыми и был командирован Власьев (вероятнее всего, в Верхне-Чусовские городки). Типовая конструкция бурового станка строгановских времен хорошо известна. Такие ли снасти привез Ворошилко Власьев на Пелым, или другие, более простые, неизвестно. Но в итоге поездки он «садил трубы в землю», т.е. бурил скважины.

Годунов в сентябре 1601 года в грамоте на имя князя Матвея Львова приказал продолжать работы на соляном промысле на речке Негле, расширить поиски. Ответственность возлагалась лично на Власьева, что говорит о его авторитете в глазах столь высокой особы: «...чтоб однолично лучшему росолу отыскивать... и в том месте трубному мастеру трубу сделав садити,... чтоб росол найти лучше прежнего,...чтоб вперед в сибирские города с Руси соль не посылати». В другом письме указание было еще более категоричным: «...на сей земле соли варити на расход на все сибирские городы».

Необходимость в соляном промысле на сибирской земле была столь важна, что тобольский воевода не жалел ни средств, ни людей.

Ворошилко Власьев был вызван в Москву к Годунову. В конце 1602 года он вернулся в Верхотурье с грамотой Годунова и вручил ее Матвею Львову 5 января 1603 года. Этот документ особенно важен. Из него следует, что Ворошилко Власьсв с трубным мастером еще в марте 1601 года «трубы гнел и росолу сыскивал и садил четыре трубы» (читай: четыре скважины). Скважины бурились не только на сухом месте, но на озерах, болотах и в ручьях. Одна скважина была сооружена на р. Покчинке. Скважина оказалась неудачной и зимой перемерзла. Из доклада Власьева Годунову следовало, что работы велись плохо, рабочих рук не хватало, местная власть не уделяла промыслу необходимого внимания. Годунов метал громы: «...и ты (М. Львов) соляным промыслом не радеешь, досматривать не ездишь и нашего указу не слушаешь». Воевода был смещен. Замена воеводы, к которой Ворошилко имел прямое участие, не осталась для трубного мастера без последствий. В 1604 году он был обвинен в том, что скрыл от воеводы готовившиеся восстания вогул с намерением сжечь солеварни: «...а Ворошилко, государь, о том к нам, холопам твоим, не писал», – докладывал Годунову новый воевода. Неэкономичность добычи соли, воровство вогулами государственного инвентаря, денежные долги казаков также способствовали устранению Ворошилко, на энтузиазме и старании которого держались промыслы. Грамотой от 22 октября 1605 года над солеваром Ворошилко был произведен сыск, и его имя перестало упоминаться в официальной переписке. Дальнейшая судьба первого буровика-розмысла[29 - Розмыслы – так звали инженеров на Руси в XVI–XVII веках.] Западной Сибири, выходца из народа, пушкаря, трубного мастера и солевара, тобольчанина Ворошилко Власьева, к сожалению, мало известна.

Так, в словаре Верхотурского уезда, изданном в 1910 году, упоминается Кошайское село при впадении реки Неглы и Сосьву. Село выросло в 1600 году из бывшего Кошайского караула на дороге из Верхотурья в Пелым. Здесь-то и поселился Ворошилко Власьев после крушения своей карьеры. В селе Ворошилко продолжил солеваренье, правда, не надолго. По переписи Верхотурского уезда 1624 года в Кошае был двор посадского человека из Верхотурья Василия Ворошилкова. В более поздней переписи 1680 года на реке Негле у Сосьвы значится деревня Ворошилова того же посадского человека. Трудно сказать, когда ушел из жизни Василий Ворошилков. Ясно одно: ему была дарована долгая жизнь и он был уважаем. Об этом свидетельствует изменение фамилии: она уже не звучит по-холопски. До сих пор среди жителей упомянутых селений фамилия Ворошилов часто встречается.

После отстранения Власьева от руководства работами буровое оборудование на Пелыме было снято и в 1606 году возвращено в Верхотурье. Варение соли прекратилось. Остатки пелымских варниц, по свидетельству Миллера, сохранились до середины XVIII века. Угасанию Пелымских соляных промыслов способствовали богатые находки соли на озере Ямыш в районе Тобольска вверх по течению Иртыша (1601 г.) и вблизи Тары (1610 г.). Соль выпаривалась из озерной воды. Снабжение сибирских городов солью улучшилось настолько, что дорогостоящие буровые работы больше не понадобились. Короткая, но яркая история Пелымских промыслов печально завершилась...




ПЕРВЫЕ БУРОВЫЕ СКВАЖИНЫ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ


Посетители музея истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете, осматривая зал истории открытий нефти и газа, часто спрашивают: когда на территории Западно-Сибирской низменности впервые появились буровые скважины? На простой, казалось бы, вопрос не так-то легко найти обоснованный ответ, и по мере накопления в фондах музея документальных материалов сведения о бурении скважин отодвигают эту дату все дальше и дальше в глубь прошлых десятилетий и веков.

Содержание ответа зависит и от назначения скважины. Если она предназначена для поисков и разведки твердых полезных ископаемых, то ответ может быть один, а если для разведки и добычи жидких (вода, в том числе – термальная минерализованная, рассолы, нефть, газоконденсат) или газообразных подземных богатств Земли, то другой. Материалы по скважинам первой группы здесь не рассматриваются.

О бурении первых скважин в Сибири в технической литературе по нефтепромысловому делу существует много разрозненных сведений. Нефтяные скважины в Восточной Сибири, например, известны с конца прошлого столетия. Их строительство связано с именем Г.И. Зотова на Сахалине в местах выхода на поверхность асфальта в районе р. Охи (1892 г.). В Центральной Сибири поисковые скважины на нефть с 1900 года проходили на берегах и со льда озера Байкал. Работы велись под руководством начальника Иркутского горного управления В.Д. Рязанова. Позже, уже в начале 1930-х годов, арктические буровые работы в больших по тому времени объемах проводились на восточном Таймыре на побережье Ледовитого океана – нефтяные месторождения Нордвика.

И все же самые первые скважины в Сибири, в ее западной части и в Зауралье, известны много раньше. Они строились нашими предшественниками еще в неспокойные времена Бориса Годунова для поисков и добычи стратегического сырья всех времен и народов – соли, получаемой из соляных растворов (см. выше). В знаменитых «портфелях» академика Герарда Миллера – коллеги М.В. Ломоносова по Российской академии наук, содержатся интереснейшие документы истории Сибири за несколько веков. В них подробно описываются поиски соли бурением скважин в районе современного Пелыма, что недалеко от нефтедобывающего района на реке Конде с центром в Шаиме и Урае. Буровыми работами руководил упоминавшийся Ворошилко Власьев из Тобольска – пушкарь. Надо полагать, в те давние времена считалось, что если мастер способен сверлить стволы пушек, то уж сверление-бурение стволов скважин в земле – дело менее хитрое, чем изготовление грозного оружия...

Находка соляных рассолов в Зауралье в начале 1600-х годов по своей стратегической значимости для государства может быть приравнена к открытию нефтяных месторождений в наше время в тех же краях.

Система древнего русского способа бурения напоминала извлечение воды из колодца с помощью журавля: и там, и тут журавль – обязательная принадлежность колодца-скважины и буровой вышки. Масштабы буровых сооружений того времени до сих пор поражают воображение. Так, высота журавля, он назывался очапом, превышала полтора-два десятка метров. Коромысло журавля, совершающее качательное движение, имело длину около 20 метров (илл. 307). Глубина обсаженной деревом скважины («трубы») превышала 100 метров, а ее диаметр достигал метра (илл. 308). Как видно из фотографии, законсервированные солевой пропиткой деревянные крепления устья простояли не один век и во многих местах сохранились до нашего времени.











Первое упоминание о разведках на нефть бурением в Тобольской губернии обычно относят к 1911 году. В октябре этого года, как сообщала газета «Тобольские губернские ведомости», товарищество «Пономаренко и К°», принадлежавшее, вероятнее всего, не местным предпринимателям, получило дозволительное свидетельство на право производства разведок нефти в Тобольском уезде в районе Цингалинских Юрт (нижнее течение р. Конды), что недалеко от современного Горноправдинска на Иртыше. Основанием для поисков послужили многочисленные находки масляных пятен на поверхности воды в болотах и ручьях. Под ручное бурение отводилась небольшая площадь, размером около 40 квадратных десятин, сроком на два года и с условием, что другие промышленники будут лишены права производства работ на этом участке.

Надеяться на успех в столь короткий срок и на крохотном пятачке пространства мог только авантюрист, не знающий основ нефтяной геологии и делающий выводы о перспективах на основе лишь единичных находок ржавых пленок на поверхности воды. Может быть, поэтому история поисков нефти в упомянутом районе в начале века не располагает сведениями о благоприятных итогах экспедиции.

Говорят, лиха беда – начало. Слухи о поисках нефти быстро распространились в округе. Почти в то же время, в октябре 1911, года нашлись охотники испытать счастье среди тобольских и тюменских купцов. Азарт поиска подогревали находки ржавых пятен в окрестностях Тюмени на поверхности воды в болотах. По инициативе одного из чиновников Тобольского губернского управления, старшего техника Засули Геннадия Давыдовича, в скоплении «подозрительных» мест на Пышминских болотах, что в 20 верстах южнее Тюмени, установили станок ручного бурения системы горного инженера С.Г. Войслава. В моем архиве недавно появилась фотография буровой бригады и этого станка (илл. 309). Снимок датирован осенне-зимними месяцами 1911–1912 года с надписью на обороте: «Буровая разведка Пышминского болота».






Треногий копер-вышка с блоком наверху, кованые металлические штанги квадратного сечения, клепаные обсадные трубы на устье скважины и земляной бур над ним, штанговый поворотный ключ в руках одного из рабочих – все это типичные элементы ударно-поворотного способа ручного бурения. Судя по длине извлеченного из скважины инструмента, глубина скважины достигала 10 метров. На дальнем плане виден дощатый забор для защиты от ветра.

На переднем плане снимка, склонившись на колено, слева от трубы на устье скважины расположился руководитель предприятия техник Г.Д. Засуль. О нем мало что известно. Молодые годы он провел в Тюмени, в 1905 году служил матросом на Балтике в военном порту им. императора Александра III на крейсере «Дон». После возвращения домой из армии, используя опыт обслуживания механизмов на судах, работал по технической части в губернских организациях, в том числе и в послереволюционные годы. Не удалось пока узнать и результаты поискового бурения на Пышминских болотах.

Найденные фотодокументы, публикуемые впервые, расширяют наши знания о сибирских специалистах и о поисковых геологоразведочных работах в Тюменском округе в самом начале минувшего столетия.

Первые газовые скважины известны в Западной Сибири с 1934 года как результат геологических исследований экспедиций под руководством Н.А. Гедройца и В.Н. Сакса в устье Енисея и в Норильском районе. Справедливости ради следует отметить, что непромышленное выделение газа из скважин, предназначенных для добывания рассола, наблюдалось много раньше. В этой связи любопытен следующий интересный факт. В декабре 1944 года, еще шла война, в деревне Струнино Серовского района Свердловской области вступила в работу первая на восточном склоне Урала и в Западной Сибири электростанция, работающая на природном газе. Станция была смонтирована под руководством начальника Сосьвинской геологической экспедиции

В.С. Покатилова рядом с одной из поисковых скважин, из которой вместе с водой выделялся пузырями газ. От воды газ отделялся простейшим сепаратором, изготовленным из обыкновенной железной бочки. Крохотная электростанция, кроме Струнино, освещала еще три близлежащие деревни: Алексеевку, Сосьву и Кошай. По необъяснимому стечению обстоятельств, деревня Кошай еще в 1600-х годах стала местом постоянного проживания первого буровика Сибири Ворошилко Власьева...

Накануне войны с Германией в конце 1940 – начале 1941 года притоки газа наблюдались при бурении глубоких разведочных скважин на берегах озера Большая Индра близ города Тавда, что в 150 километрах к северо-западу от Тюмени. Об этом примечательном событии мы расскажем несколько позже. Обильное выделение газа происходит из всех опорных скважин, пробуренных в 1940–50-х годах в окрестностях Тюмени и дающих минерализованную воду. На их основе построены и успешно действуют несколько водолечебниц.

Скважина, которая впервые в Западной Сибири дала промышленный газ, была пробурена в 1953 году в селе Березово на Северной Сосьве, недалеко от впадения ее в Обь. Мощный газовый фонтан дал геологам уверенность в перспективах не только зауральского газа, но и нефти. С начала 60-х годов в строй действующих стали входить нефтяные скважины Шаима и Урая на р. Конде, Сургута, Усть-Балыка, Мегиона и Нижневартовска – по широтному течению Оби, и в других районах Западно-Сибирской низменности. На месте некоторых скважин-первооткрывательниц в разные годы геологами и эксплуатационниками были установлены памятные обелиски-знаки, например, в Мегионе (илл. 310).









«НЕФТЯНОЕ ТОВАРИЩЕСТВО НОБЕЛЬ» В ТЮМЕНИ И ТОБОЛЬСКЕ


Как-то мне довелось работать в республиканском архиве и публичной библиотеке Азербайджана в Баку. Искал материалы об отце известного разведчика Рихарда Зорге – забытом теперь Зорге-старшем, а в начале века весьма авторитетном специалисте-нефтянике с европейским именем, творце одной из первых в мире обстоятельной монографии по технологии нефтедобычи, изданной в Берлине на немецком языке в 1908 году. Там, в Баку, и попала мне в руки роскошно изданная книга «Двадцатипятилетие товарищества нефтяного производства братьев Нобель». На одной из страниц я с удивлением прочитал, что товарищество, располагающее в России почти двумястами собственными складами нефтепродуктов, арендует еще с десяток нефтебаз, в том числе в Тюмени (!). Равнодушное поначалу перелистывание страниц тут же сменилось тщательным просмотром солидного фолианта.

И вот что выяснилось. К 1904 году Нобели распространили свое влияние почти на всю Сибирь и Зауралье. Продажа населению и отпуск оптом керосина, бензина и масел со складов Нобелей проводилась в Екатеринбурге, Невьянске, Камышлове, Челябинске, Кургане, Омске, Томске, Барнауле, Каинске, Бийске, Петропавловске, Семипалатинске, Красноярске, Иркутске, Хабаровске, Владивостоке и в других городах.

Неожиданно родившаяся тема захватила меня на много лет, и только недавно, благодаря помощи Тюменского областного архива и его Тобольского филиала, моя «нобелевская» папка «созрела».

Нефтяным делом семья Нобелей, почти на столетие связавшая себя с Россией, стала заниматься с 1876 года, когда три брата – Роберт (1829–1896 гг.), Людвиг (1831–1888 гг.) и Альфред (учредитель Нобелевской премии) – основали свое товарищество после приобретения в Баку нефтяных участков и перерабатывающего завода. Все три брата ушли из жизни в сравнительно молодом возрасте. Их деятельность в России продолжили старшие сыновья Людвига Нобеля: Карл (1862–1893 гг.) и Эммануил (1859–1932 гг.). Последний руководил товариществом до 1917 года, после чего был вынужден покинуть Россию: неблагодарная страна национализировала его имущество.

За участие в российских промышленных выставках 1882 и 1896 годов в Москве и Нижнем Новгороде товарищество получило высокие награды: право изображения на своей продукции, в рекламе и вывеске государственного герба за особые заслуги в развитии русской промышленности. Вопреки распространенной версии историков советского периода, «Товарищество братьев Нобель» одно из немногих проявляло заметную социальную защиту своих рабочих и служащих. Впервые не только в русской, но и в мировой промышленности, задолго до Форда, Нобели предложили в сфере предпринимательства новую социально-экономическую политику, заключающуюся в том, что были взаимосвязаны интересы как предприятия и его хозяина, гак и непосредственных участников производственного процесса. Вознаграждение за труд стало зависеть от успеха предприятия в целом. Именно тогда родился знаменитый принцип цивилизованного предпринимательства о приоритете чести над прибылью. Например, в Уставе товарищества предусматривалось выделение почти половины прибыли на обязательное поощрение работающих. Назовите мне, где сейчас в России находится частное предприятие, не говоря уже о государственном, условия найма рабочих которого достигают нобелевских?

В Тюмени торговля керосином – основным продуктом переработки нефти в конце XIX века – велась и до Нобелей. Так, в рекламных материалах указывается, что с 1894 года керосин сбывали торговый дом Алексея Шитова, торгово-промышленное и пароходное общество «Волга» (контора, пристань, склад), нефтепромышленное и торговое общество «Мазут». Торговали в Тюмени керосином и нефтяными остатками бакинский нефтяной магнат Шамси Асадуллаев и Каспийское товарищество (склад). В Тюмени по улице Орджоникидзе лет тридцать назад, напротив того места, где позже был выстроен Центральный универмаг, работала одноэтажная керосиновая кирпичная лавка, действовавшая на Базарной площади с конца XIX века, позже разрушенная. Вспоминается, как в один из дней 1964 года на дверях лавки я прочитал объявление незадачливой продавщицы: «Карасина нет и неизвесна» (!..).

Нарастание потребности в осветительном керосине в районах Зауралья и Западной Сибири заставило «Товарищество бр. Нобель» распространить свое влияние и надежды на дополнительную прибыль на основные сибирские города, особенно на Омск, Тюмень и Тобольск – крупные речные порты на Туре и Иртыше, от которых начинался великий сибирский речной путь, связывающий агропромышленные центры Западной Сибири (илл. 311).






Пока же Нобели только арендовали в Тюмени землю под небольшой склад и торговлю. В этих условиях противостоять другим, достаточно сильным конкурентам было непросто. Требовалось расширение складов, скупка земли и, главное, увеличение объемов торговли. С этой целью в июне–июле 1909 года доверенный «Товарищества нефтяного производства бр. Нобель» коллежский советник А. Айдаров и тюменский городской голова А.И. Текутьев обратились в строительное отделение Тобольского губернского управления с просьбой об утверждении проекта на устройство керосинового склада.

Отзывчивый на полезные новшества А.И. Текутьев в сопроводительном письме в Тобольск особо подчеркивал, что «скорейшее устройство склада в интересах городского управления и населения города весьма желательно». Одновременно решалась проблема отвода земли и приобретения ее Нобелями.

19 августа 1909 года из Тобольска был получен протокол совещания техников строительного отделения за подписью губернского инженера А. Радецкого-Микуна и губернского архитектора Л. Андреева. Соглашаясь с предложением товарищества и утверждая проект, губернский инженер настаивал на усилении противопожарной и, как принято говорить теперь, экологической безопасности: устройство земляного вала и зеленых насаждений, применение негорючих строительных материалов, предотвращение стоков нефтяных отходов в реку.

Проект нефтесклада, составленный техником товарищества Л. Карташовым, предусматривал сооружение на берегу Туры возле лесопилки и складов братьев С. и М. Кыркаловых (сейчас судостроительный завод) шести резервуаров для мазута, нефти и керосина, двухэтажного жилого и административного здания (контора), подвала для хранения масел, конюшни и каретника, бондарки, железнодорожного тупика и платформы, убежища, бани, пожарного депо и системы трубопроводов от платформы к хранилищам и речному причалу. Нефтепродукты самотеком доставлялись на баржи для транспортировки по рекам в места, удаленные от железных дорог. По сути дела, нобелевские трубопроводы в Тюмени стали одними из первых в Сибири, предваряя появление грандиозной сети трубопроводного транспорта в наше время (илл. 312).






После постройки складов их работу обслуживали два буксирных судна (один из них – на двигателе Дизеля: новинка тех лет!), несколько барж и собственная пристань. Цистерны для хранения нефтепродуктов емкостью от 10 до 200 тысяч пудов строились по заказу товарищества на Жабынском судостроительном заводе в поселке Мыс под Тюменью.

В 1919 году склады братьев Нобель были национализированы, а незадолго до этого события многие помещения пострадали во время военных событий в городе. Восстановление склада затянулось на долгие годы. Полностью они вошли в строй только к началу 1926 года. Нобелевские склады в Тюмени до сих пор служат на том же месте, где они были заложены, но, разумеется, в полностью обновленном виде. Как рассказывают старожилы, клепаные цистерны-хранилища с надписью «Бр. Нобель» стояли еще в начале 80-х годов. Они исчезли после взрыва на нефтебазе: растащили на автогаражи (уральский металл оказался завидной прочности...). В Тюменском облархиве дело нефтебазы, к сожалению, начинается только с момента ее национализации в 1919 году. К счастью для архивиста, в 1919 году, как это всегда случается в тревожные времена, были перебои с бумагой. Поэтому служащие Нефтебазы всю переписку вели на обратной стороне писем и бланков склада товарищества. Оказалось, что обратная сторона писем 1919–1926 гг. содержала весьма важную информацию за 1908–1917 годы. Она целиком использована в настоящей публикации.

С 1908 года «Товарищество бр. Нобель» арендовало также место для собственного склада и в Тобольске, в районе Подчувашского предместья – там же, где и сейчас располагается нефтебаза (илл. 313).






Строительство капитальных складов и причала на Иртыше началось несколько позже, чем в Тюмени. Так, в марте 1910 года доверенные товарищества дворянин А.Я. Сулин и некий А.П. Землянов обратились в строительный отдел Тобольского губернского управления с просьбой об утверждении соответствующего проекта.

В общих чертах проект, составленный инженером Л. Шокальским, повторял тюменский, но был значительно упрощен: четыре хранилища, подвал, ледник, конюшня, жилой дом, бондарка. Через год после подачи заявки проект утвердили (волокита на Руси всегда была в чести у многих поколений чиновничества, дело не спасало даже громкое имя Нобелей...).

Строительство базы проводилось пароходным обществом «Волга». Тогда же, в 1911 году, на окраине подгорной части Тобольска товарищество соорудило каменную одноэтажную керосиновую лавку, получившую в народе прозвище «каменушка». Она сохранилась до сих пор (ул. Ленина, 97), в ней размещается склад (илл. 314). В лавке продавали керосин, мазут, колесную мазь, лампы Нобеля и принадлежности к ним. Лавка занималась разливом керосина вплоть до шестидесятых годов минувшего столетия. Она – единственный сохранившийся на территории Тюменской области памятник деятельности всемирно известной российской фирмы «Бр. Нобель» и подлежит государственной охране.






Здание интересно некоторыми особенностями промышленной архитектуры и торговых домов начала прошлого века, такими, как профилированный карниз и лучковые завершения удлиненных окон. К сожалению, некоторые окна заложены кирпичом, а крыша лишена первоначального вида.




КТО ВЫ, ИНЖЕНЕР ЗОРГЕ?


Широко известны давние и плодотворные связи Тюмени с Азербайджаном и его столицей Баку, бывшей когда-то нефтяной Меккой России. В шестидесятых–семидесятых годах двадцатого века в Тюмени проходили традиционные дни Азербайджана, а в Баку торжественно принимали сибирские делегации. Нефтяные предприятия, научно-исследовательские и учебные институты с первых лет после открытия нефтяных сокровищ Западной Сибири тесно сотрудничали. Специалисты самых разных профилей обменивались опытом, публиковали совместные работы, готовили нефтяные кадры. К сожалению, после отделения Азербайджана от России взаимовыгодное отношение нефтяников почти прекратилось.

Память о тесных прошлых контактах с опытными нефтяниками из Баку не должна исчезнуть. Вот почему тему очередного раздела книги я решил посвятить эпизоду почти столетней давности, в котором затрагивается судьба одной бакинской семьи. Фамилия ее известна всему миру – это семья Зорге. Немаловажно, что ее глава – инженер-нефтяник, был выходцем из Германии, с которой Тюмень на протяжении нескольких десятилетий укрепила свои отношения, в том числе и с ее нефтедобывающими службами. События, описанные ниже, не только связали воедино элементы судеб отдельных людей из существенно отдаленных друг от друга трех стран (России, Азербайджана и Германии), но и оставили заметный след в истории нефтяной промышленности нашей страны.

О Рихарде Зорге, представителе младшего поколения упомянутой семьи, будущем знаменитом советском разведчике, написано много. В книгах и статьях о нем мне бросилась в глаза одна закономерность: отец Рихарда, инженер бакинских нефтепромыслов, всюду изображался как человек с противоречивым характером и почти всегда негативно.

Вероятно, я бы не обратил на это внимания, если бы не один случай. Однажды в библиотеке мне попала на глаза книга известного русского горного инженера профессора Н.С. Успенского «Курс глубокого бурения ударным способом», изданная в 1924 году.

Во введении я с удивлением прочел следующее: «В конце настоящей части своего курса автор приводит детальный подсчет затрат энергии на прямую и обратную промывку при бурении, взятый из указанных в литературных источниках теоретических исследований известного бакинского теоретика и практика бурения Р. Зорге... Эти исследования... имеют для практики большую ценность».

В странном противоречии находились эти факты с оценкой деятельности Зорге-старшего в некоторых книгах нашего времени. Достаточно привести выдержку из книги Марии и Михаила Колесниковых «Рихард Зорге» (серия «ЖЗЛ», «Молодая гвардия», М., 1971): «Сперва Зорге работал на буровой вышке, потом перешел на нефтезавод. В нефтяном деле он смыслил мало, но был прилежен и исподволь учился у местных мастеров, которые по знанию добычи нефти очень часто превосходили иностранных специалистов». А потому Р. Зорге ничего более не оставалось, как заняться скупкой и перепродажей нефтяных участков, вкладыванием сбережений в выгодные дела. Так превратился он в добропорядочного респектабельного буржуа.

Но в эту простенькую схему не укладывалось множество фактов. Почему старшие сыновья, Герман и Вильгельм, в отличие, якобы, от Ики Зорге – младшего брата, будущего разведчика, с большим уважением относились к отцу? Почему фирма Нобелей безгранично доверяла Р. Зорге, поручая ему приобретение бурового оборудования за рубежом, полагаясь на его инженерный авторитет и производственный опыт? Чем, наконец, объяснить, что именно в России Зорге-старший стал выдающимся нефтяным специалистом, получил инженерное и научное признание?

Эти вопросы привели меня в Центральный государственный исторический архив (ЦГИА) Азербайджанской ССР и в Республиканскую научно-техническую библиотеку имени Ахундова в Баку. Удалось ознакомиться с фондами «Бакинского отдела Товарищества нефтяного производства бр. Нобель», где сохранились страницы переписки Зорге-старшего с техническим отделом товарищества в Петербурге и его конторой в Баку[30 - ЦГИА Азерб. ССР. Ф. 798. Оп. 1. Ед.хр. 42.]. А в библиотеке нашелся экземпляр книги Р. Зорге, на которую ссылался профессор Н.С. Успенский.

Выяснились факты, ускользнувшие от авторов многих прежних публикаций.

Биография Зорге-старшего изучена крайне слабо. В различных изданиях ошибочно указывается год его смерти (от действительного 1907 до 1912). Существует путаница и с правильным написанием имени. Согласно немецкой традиции, полное имя Зорге-старшего звучит как Герман Адольф Рихард Курт Зорге. В различных публикациях его называют то Адольфом, то Куртом, то Германом... К счастью, сам человек всегда лучше, чем кто-либо другой, знает свое имя: Зорге-старший все свои письма подписывал «Рихард Зорге». Вот почему Зорге-младший до тех пор, пока не стал разведчиком, называл себя Икой Рихардовичем. Под этим именем ему были оформлены документы в середине 20-х годов после приезда в Советский Союз. Поселившись в 1885 году в Баку, Зорге-старший работал на нефтепромыслах и вскоре стал владельцем небольшой механической и чугунолитейной мастерской в Сабунчах. Мастерская выполняла заказы для нефтепромышленников, в том числе для предприятий фирмы бр. Нобель. Рядом с мастерскими у Соленого озера семья имела собственный дом, сохранившийся и поныне. Эпидемия холеры унесла супругу Зорге-старшего. Женитьба на русской женщине Нине Кобелевой увеличила в 1895 году семью инженера на одного человека: родился Ика Зорге – будущий разведчик.

Рихард Зорге (илл. 315) работал в Баку около 13 лет. В 1898-м он с семьей возвратился в Германию, поселившись в одном из юго-западных пригородов Берлина. Однако связи с нефтяным Баку не оборвались. Товарищество перед отъездом Зорге из России заключило с ним долгосрочный договор. О содержании его свидетельствует одно из писем самого Гебриеля Нобеля: «В согласии с договором, заключенным с Вами в мае 1898 года, Вы взяли на себя обязанности технического консультанта по бакинским нефтяным предприятиям. В дополнение к достигнутой договоренности Вы наделяетесь особыми полномочиями по наблюдению за всеми новинками мировой техники по нефтяному бурению, освоению скважин и эксплуатации нефтяных месторождений. На правах полномочного представителя Вам вменяется в обязанность посещать фабрики и от нашего имени выполнять заказы, покупку оборудования, новой аппаратуры и инструментов» (илл. 316).











В письмах инженер Р. Зорге неоднократно описывает свои встречи с известным немецким специалистом Альбертом Фауком, изобретателем обратной промывки скважины при бурении, когда промывочная жидкость закачивается не в бурильные трубы, как обычно, а в затрубное пространство. Рихард Зорге до конца жизни активно пропагандировал обратный способ промывки и впервые в мире дал инженерное его обоснование. Бурение с промывкой, в отличие от господствовавшего тогда так называемого «канадского», или «сухого», способа бурения – тема постоянных рекомендаций товариществу бр. Нобель.

Инженер неоднократно посещал заводы А. Фаука и нефтепромыслы в Галиции (современная территория Львовской и Ивано-Франковской областей), участвовал в испытаниях новейших образцов буровой техники. В сентябре 1899 года в Бориславе (Галиция), где Фаук имел свои нефтепромыслы, прошел международный съезд буровых техников, Р. Зорге выступил там с докладом.

Он – участник 21-го международного конгресса горных инженеров и буровиков-техников в Гамбурге (сентябрь 1907 г.) и в том же году – нефтяного конгресса в Бухаресте. Это за несколько месяцев до своей кончины! Как инженер, он хорошо знал польский и румынский нефтяной опыт, бывал в Прахове – одном из центров нефтяной промышленности Румынии.

Особо следует сказать о последнем труде – монографии Р. Зорге, опубликованной в 1908 году на немецком языке в Берлине. Любопытна судьба книги. Многогранная работа инженера и ученого – поездки, наблюдения, обобщение мирового нефтяного опыта – отражалась в записках и рукописях. Смерть помешала ученому завершить итоговую монографию. Работу по изданию книги в память об отце взял на себя средний сын Герман.

Книга называется «Исследования по технике глубокого бурения с промывкой на нефтяных промыслах». Открывается она портретом автора. Объем монографии – 160 страниц, много чертежей, рисунков, схем, ссылок на предшествующие исследования и работы классиков гидромеханики. Научный уровень книги необыкновенно высок. Автор почти не затрагивает описательную сторону техники бурения. Главное для него – методика инженерных расчетов, доведенная до четкого и понятного прикладного уровня и содержания. Не ограничиваясь теоретическими разработками, Р. Зорге приводит экспериментальные исследования, проведенные молодыми специалистами в отделе шахт немецкого нефтяного общества. Насколько необычным было содержание этого труда, можно судить из того редкого факта, что профессор Н.С. Успенский в своей книге полностью поместил перевод на русский язык отдельных наиболее важных разделов.

Исследования скважинной гидравлики и обстоятельное описание опыта русского бурения в Баку, Грозном, Галиции были признаны современниками, а Зорге стал одним из крупнейших знатоков бурения.

Несколько слов о Германе Зорге, опубликовавшем книгу своего отца. Он имел профессорское звание, в годы второй мировой войны пережил арест гестапо и тюремное заключение. Скончался в 1948 году, пережив младшего брата на четыре года.

Традиционный вопрос тех, кто изучал жизнь и деятельность Ики Рихардовича Зорге-разведчика: «Кто вы, доктор Зорге?» – в полной мере можно адресовать и его отцу. С инженером Рихардом Зорге произошел нечастый в истории науки случай: современники ценили заслуги ученого, а последующие поколения – забыли. Чаще бывает наоборот...

Еще многое предстоит выяснить, но уже теперь можно сказать, что Рихард Зорге-старший стал в России, а затем в Европе признанным специалистом-нефтяником, ученым-новатором, до последних дней своей жизни активно участвовавшим в развитии передовой техники и технологии бурения нефтяных и газовых скважин (илл. 317).






Категоричность и крайние суждения в оценке людей нередко страдают необъективностью. Так случилось и с Р. Зорге-старшим. Не зная ни точного имени, ни проверенной даты смерти и уж совершенно не представляя себе инженерную сторону деятельности Зорге-старшего, некоторые писатели по-журналистски, наскоком упрятали его в «бюргеры» и дали нашему читателю крайне искаженный портрет выдающегося горного инженера.

В литературе фигурирует неблагоприятный отзыв Зорге-младшего о своем отце, но при этом забывается, что к моменту его смерти, последовавшей в 1907 году, сыну не исполнилось и одиннадцати лет... Впрочем, уместно напомнить и другую оценку, которую дал Ика Зорге много позже: «... Семья моего отца является известным образом семьей ученых со старыми революционными традициями». Здесь он имел в виду прежде всего своего деда Фридриха Альберта Адольфа Зорге (1898–1906 гг.) – видного деятеля международного рабочего и коммунистического движения, соратника Маркса и Энгельса.

Заставляет размышлять еще одно обстоятельство. Р. Зорге-старший находился в дружественных отношениях с бакинским нефтепромышленником А.М. Бенкендорфом – владельцем фирмы «Бенкердорф и К°». Подобно Савве Морозову в России, А. Бенкендорф отошел от дел и настолько сблизился с либеральными кругами, что помогал им материально, а позже, по преданию, сочувственно относился к работе типографии «Нина» и был неплохо о ней информирован. По свидетельству Д.И. Менделеева, посетившего в конце прошлого столетия нефтепромыслы Бенкендорфа, условия труда рабочих на них были более благоприятными, чем у других капиталистов. Такая репутация А. Бенкендорфа определенным образом характеризует и его знакомых. Р. Зорге старший, глава большого семейства, в деловых интересах, заботясь о благополучии семьи, старался выглядеть истинным предпринимателем, пряча от постороннего глаза то, что впиталось им с детства от Ф. Зорге в Америке, от встреч с Энгельсом в Лондоне, и не могло не повлиять на его убеждения. Залог тому – судьбы всех его сыновей.

Нефтяной Баку хранит память о сыне и отце Зорге. В Сабунчах, во 2-м переулке Осипяна, в доме 2-г (до революции – ул. Вотана, 671), где проживала семья Зорге, открыт музей. В центре города в 1981 году сооружен спорный в архитектурном, но весьма совершенный в инженерном исполнении памятник Зорге-разведчику. На улице Кагарманова, 7 (бывшая Мариинская), недалеко от Приморского бульвара, сохранилась вывеска, вход и помещения на первом этаже бывшей метизной лавки братьев Зорге («Магазин метизов»), А на фасаде одного из старинных бакинских домов до сих пор видно выцветшее рекламное объявление конца прошлого столетия: «Зорге предлагает кровельное железо из Ревеля». Сохранились здания бывшего метизного завода «Бр. Зорге» в центре Баку неподалеку от набережной.




ОДИН ЧАС В ЖИЗНИ ГЕОЛОГА (И.И. ТОЛМАЧЕВ – ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЬ НЕФТЯНОГО НОРДВИКА НА ТАЙМЫРЕ)


«А причем здесь Таймыр, – спросит тюменский читатель, – белых пятен в истории открытий нефти и газа хватает и на территории Тюменской области». И будет не совсем прав. На северо-востоке наша область граничит с Красноярским краем, к которому относится Таймыр. Кроме того, Западно-Сибирская и Хатангская на Таймыре нефтегазовые провинции в геологическом отношении представляют собой единое целое. Но именно здесь, на Таймыре, геологи впервые обрели уверенность в перспективности поисков нефти и газа на территории Западной и Центральной Сибири. И это произошло много раньше феноменального открытия газовых месторождений в Березово в 1953 году. Да, березовский газ стал первой ласточкой, но только для Тюменской области, а еще раньше он был получен в устье Енисея, этим газом снабжался Норильск. Енисейскому же газу предшествовала нефть Нордвика на Таймыре.

Открытие нордвикской нефти связано с именем русского геолога-сибиряка Иннокентия Павловича Толмачева (илл. 318), широко известного в России в конце девятнадцатого–начале двадцатого столетия, но затем, как эмигранта, вычеркнутого из нашей истории. Мне пришлось потратить много лет, чтобы восстановить с достаточной точностью биографию этого незаурядного человека. Большая помощь была получена из Санкт-Петербурга, тогда еще Ленинграда, из геологического музея им. акад. Чернышева (конец восьмидесятых годов), а также от библиотеки Техасского технологического колледжа в г. Лэббоке, США (1994 г.).









ЭКСПЕДИЦИЯ ДЛИНОЮ В ГОД


Шел январь 1905 года, начало XX века. Русское географическое общество снарядило на свои средства экспедицию в северные широты Центральной Сибири. Начальником комплексной группы исследователей был назначен смотритель геологического музея Геолкома в Санкт-Петербурге И.П. Толмачев. Его помощниками стали военный топограф М.Я. Кожевников и астроном О.О. Баклунд – шведский подданный (1878–1958 гг.). Главным пунктом сбора, подготовки и оснащения экспедиции выбрали Красноярск.

Маршрут движения пролегал через малоисследованные в геолого-географическом отношении районы р. Хатанги в сторону восточной части полуострова Таймыр вплоть до устья р. Анабар. Способ передвижения – олени. Из Туруханска И.П. Толмачев выехал до притока Хатанги Котуя, а затем – к озеру Ессей и к реке Мойеро. Эта часть пути заняла весну и лето. В сентябре по берегам Хатанги исследователи добрались до восточного берега Хатангского залива. Здесь И.П. Толмачев, отделившись вдвоем с Кожевниковым от главного обоза на несколько дней, устремился к полуостровам Хара-Тумус, Юрунг-Тумус и к бухте Нордвик на побережье моря Лаптевых.

Полярный день стремительно сокращался, выпал первый снег: ситуация для геолога-полевика самая неподходящая. А объект осмотра был крайне интересен: соляная сопка (илл. 319). Сведения о ней стали известны задолго до Толмачева. Так, якутский промышленник Н.С. Белоусов в 1815 году докладывал императору Александру Первому: «В 1804 году по случаю проездов моих по берегу Ледовитого моря, в Анабарской стороне найдены мной соль каменная и таковое же масло, названное врачебной управой горной нефтью». Эти, несомненно полезные, сведения не были, однако, привязаны к карте, которой в те времена просто не существовало. «Анабарская сторона» не обязательно могла быть Нордвиком. И.П. Толмачев, как специалист-геолог, не только ступил на эти земли первым, но и совместно с Кожевниковым точно нанес их на карту, включая соляную сопку.






Из-за непогоды, короткого светового дня и отсутствия корма для оленей срок пребывания на сопке, по признанию самого Толмачева, не превысил одного часа. На скору руку, почти без разбора, он собрал первые попавшиеся и необычные на первый взгляд образцы известняка и соли, сделал несколько фотографий – почти в сумерках! – и покинул сопку. Годичная экспедиция и один час... О последствиях этого часового посещения Нордвика – чуть позже.




ОТКРЫТИЕ НА КОНЧИКЕ ПЕРА


В течение всего путешествия его участникам удалось собрать обильный картографический, геологический и этнографический материал. С трудом его разместили в обозе из нескольких десятков повозок. Как иногда бывает, когда ставится сверхзадача и решение ее обрастает огромной суммой сведений, обработка материалов занимает гораздо больше времени, чем их сбор. Именно так и произошло с экспедицией Толмачева. Достаточно сказать, что объяснительную записку к карте, составленную Кожевниковым, удалось написать и опубликовать только в 1912 году, или семь лет спустя после окончания экспедиции. Другие разрозненные и необработанные материалы Толмачев передал на хранение в Географическое общество, в Академию наук и в геологический музей Геологического комитета на Васильевском острове Санкт-Петербурга.

Наступили военные события 1914 года, затем две революции, случайная поездка И.П. Толмачева в Омск в 1918 году, отъезд в Иркутск и Владивосток, непродолжительная работа в Дальневосточном отделении Геологического комитета и, наконец, эмиграция в Америку в 1922 году. И только здесь, в США, изучая нефтяные месторождения Пенсильвании, приуроченные к соляным куполам, Толмачеву пришла в голову мысль об аналогии этих куполов с таким же куполом, обследованным наспех почти двадцать лет назад на полуострове Юрунг-Тумус в заливе Нордвик. Следующий логический шаг был сделан немедленно: на побережье залива, как и в Пенсильвании, может быть обнаружена нефть. Это далеко идущее вывод-открытие, сделанное для России и вдалеке от нее в уютном профессорском кабинете одного из американских университетов, родилось, как принято говорить в научных кругах, на кончике пера!

А теперь поставьте себя на место Толмачева: есть догадка и достаточно обоснованная, любой исследователь тут же организовал бы в Нордвик экспедицию для ее проверки. Увы! Несмотря на просьбы Толмачева к правительству Советской России и к Академии наук приезд на родину геолога-эмигранта был закрыт наглухо. Застолбить идею могла только научная статья, которую и опубликовал Толмачев в одном из американских журналов в 1926 году. Она тут же была перепечатана в СССР в переводе на русский язык. Далее последовала лавина драматических событий.

Ленинградский геолог Л.П. Смирнов, ознакомившись со статьей, обратился к минералогической коллекции И.П. Толмачева, лежавшей много лет без движения и даже не будучи описанной (вот что значит упустить возможность своевременной обработки привезенного из экспедиции материала – крупнейшая ошибка И.П. Толмачева, опытнейшего, казалось бы, геолога!). Смирнов установил, что при ударе по известняку геологическим молотком образец горной породы издавал слабый битуминозный запах, а при расколе запах становился резким. Толмачев, надо полагать, при отборе образца на соляной сопке не сделал даже попытки воспользоваться своим основным и привычным инструментом – геологическим молотком. А ведь у каждого геолога ударное движение по горной породе – это рефлекс, непроизвольный импульс и привычка. Вот какие курьезы случаются даже с выдающимися специалистами! Ударь Толмачев молотком по известняку на месте его находки, как это делают все полевые геологи-поисковики, и еще в 1905 году Нордвик мог бы стать объектом нефтяного поиска...

Вскоре Смирнов обнаружил в образце известняка следы битума, а в последнем – нефтяную вытяжку. По времени эти исследования совпали с началом интенсивного изучения и освоения Северного морского арктического пути в начале тридцатых годов. И соль, и нефть, да еще на трассе движения морских транспортов, всегда считались стратегическими природными ископаемыми. Вскоре в устье р. Хатанги были отправлены одна за другой несколько геологических экспедиций, на Нордвике начались буровые работы (илл. 320).






Изыскания нефти проводились около двадцати лет до начала пятидесятых годов, были пробурены сотни скважин, многие из которых дали нефть. В годы войны ею снабжали корабли, построенные шахты добывали соль. Научные предпосылки И.П. Толмачева оказались верными! К сожалению, в послевоенные годы небольшие объемы добычи нефти, особенно на фоне впечатляющих открытий в Башкирии, не оправдывали ни вложенных средств, ни надежд полярников. Но главная заслуга первооткрывателя нордвикской нефти геолога И.П. Толмачева несомненна: он дал следующим за ним поколениям геологов уверенность в перспективности дальнейших поисков сибирской нефти. В Нордвике она была сибиряками пощупана впервые, наяву. В наши годы в долине Хатанги на основе новейших данных геолого-поисковые работы возобновились, получена промышленная нефть, но это уже другая история.




ГЕОЛОГ-УЧЕНЫЙ


Какова же судьба самого И.П. Толмачева? Он родился в Иркутске в 1872 году в семье русских переселенцев из Крыма (по отцу) и Великого Устюга – по матери. Отец рано ушел из жизни и воспитанием сына занималась мать Феоктиста Михайловна. Она получила образование в одном из состоятельных домов ссыльных декабристов, что не могло не отразиться на убеждениях сына. Уже в юном возрасте он проявил склонности к познанию природы, любил путешествовать по окрестностям Иркутска и Байкала. Свое жилье он превратил в музей с коллекцией минералов, горных пород, с гербарием и насекомыми.

После окончания гимназии в 1893 году Толмачев поступает на естественный факультет Петербургского университета. Высшее образование он завершает с отличием в 1897 году, а затем стажируется в Лейпциге и Мюнхене (1899–1900 гг.). В течение двух лет он работает ассистентом в Юрьевском университете. Здесь началась его научная карьера, хотя свою первую статью он опубликовал еще в студенческие годы. Начинающего исследователя заметили в столице, и А.П. Карпинский, председатель Геолкома, пригласил Толмачева на работу хранителем геологического музея: для тех лет достаточно престижную должность. Он ее занимал до 1914 года.

В 1900 году И.П. Толмачев женился на Е.А. Карпинской, старшей дочери академика А.П. Карпинского, и стал близок к семье знаменитого геолога – будущего президента АН СССР. Через год в семье Толмачевых родился сын Павел, а в 1903 году – Александр. Семья, однако, не сложилась, и вскоре супруги разошлись. Несмотря на разрыв с семьей Карпинских, добрые отношения между бывшим зятем и академиком не изменились. А.П. Карпинский часто отмечал в своих трудах заслуги и достижения Толмачева. Последний, в свою очередь, узнав о кончине Карпинского в 1937 году, опубликовал в американском журнале пространный некролог.

Одновременно с основными обязанностями хранителя музея И.П. Толмачев почти ежегодно находился на полевых геологических работах в районах Сибири, Дальнего Востока и Туркестана: Енисей, Уссури, Кузнецкий Ала-Тау, Северо-Восточная Сибирь, Чукотка, Забайкалье, Туруханский край, Западная Сибирь, Томская губерния, Северная и Центральная Сибирь, Колыма, Лена, Минусинская долина, Иссык-Куль и др. места. Он стал признанным знатоком Сибири и в этом качестве в 1903 году предстал перед участниками Всемирного геологического конгресса в Вене.

Непрерывно идут научные публикации Толмачева. Он сотрудничает с редакциями энциклопедий Ефрона и Брокгауза, многотомника «Россия» В.П. Семенова-Тян-Шанского – полного географического описания Отечества – и с др. издательствами. В шестнадцатом томе «России» («Западная Сибирь», 1907 г.) основной раздел книги «Природа» написан И.П. Толмачевым с приложением разнообразных фотографий, выполненных самим автором. В тексте неоднократно упоминается наш земляк И.Я. Словцов, нередки ссылки на его труды. Всю жизнь Толмачев увлекался фотографией, считал ее незаменимым помощником геолога в полевых условиях, оставил для истории множество уникальных фотодокументов. Шестнадцатый том «России» – лучший памятник выдающемуся геологу и путешественнику.




СУДЬБА ЭМИГРАНТА


В 1914 году в начале первой мировой войны И.П. Толмачев принимает участие в работе Общества Красного Креста, отложив на несколько лет свои научные изыскания. Восторженно приветствует февральскую революцию, но к октябрьскому перевороту отнесся крайне отрицательно, что не прошло незамеченным новыми властями. В конце 1917 года он, экономический консультант, выезжает из Петрограда в Омск для организации работы пищеперерабатывающего завода, призванного оказать содействие голодающей столице. Здесь же он принимает назначение на должность профессора геологии и минералогии в Омском сельскохозяйственном институте, организует экспедицию в низовья р. Оби.

В 1920 году И.П.Толмачев оказывается в Иркутске, Кяхте и, наконец, во Владивостоке. В течение двух лет он выполняет обязанности профессора геологии и палеонтологии, декана политехнического института, налаживает связь с Дальневосточным отделением Геолкома. Отсутствие финансирования научно-исследовательских работ, приближение фронта к Владивостоку вынудили ученого вести переговоры о переезде в США на должность, достойную его квалификации. В сентябре 1922 года этот план осуществился, и Толмачев стал куратором Музея Карнеги в г. Питтсбурге. На этой должности он работал до выхода на пенсию в 1945 году в течение двадцати трех лет, так ни разу не побывав на родине. В пенсионном возрасте он принял временное исполнение обязанностей приезжающего профессора палеонтологии в Техасском технологическом колледже в г. Лэббоке и в университете им. Рутгерса в Нью-Брунсвике, оставив о себе память как о весьма оригинальном лекторе.

Скончался П.П. Толмачев в январе 1950 года у себя дома на ферме Зосенти близ Чезвика в штате Пенсильвания в возрасте 78 лет. В России геологическая научная общественность на кончину ученого не откликнулась. Только в американском журнале геологического общества друзья и признательные коллеги не забыли замечательного ученого и поместили обширную биографическую статью с портретом и наиболее полным списком его научных трудов.

По свидетельству современников, И.П. Толмачев отличался хорошим здоровьем, величайшей скромностью в общении с окружающими людьми, был среднего роста, строен, легко переносил экспедиционные лишения. Крайне пунктуальный, со строжайшей дисциплиной ума и тела, он любое дело доводил до конца и не успокаивался до тех пор, пока не добивался совершенного исполнения задуманного. Так, в Хатангской экспедиции, благодаря тщательной предусмотрительности его руководителя, в течение всего времени путешествия, а это почти год, и несмотря на морозы, доходившие до 58 градусов по Цельсию, не было ни одного случая заболеваний. Походная аптека использовалась только для лечения местных жителей.

Страсть к науке, любовь к путешествиям и экспедициям, продолжавшимся в годы его молодости многие месяцы, не способствовали укреплению семьи. Оседлая жизнь для Толмачева, естествоиспытателя по призванию, была невыносимой. Может быть, поэтому он был женат трижды, имел в браках семерых детей. Павел – будущий химик, и Александр – геолог и ботаник, остались в России. Александр Иннокентьевич стал известным ученым, профессором, часто бывал в экспедициях, в том числе в тех местах, где путешествовал его отец, автор многих научных публикаций о Сибири и Полярном Урале. Вероятно, по этой причине биографы отца и сына часто путали их между собой... Елена и Борис обосновались в Нью-Йорке, а его вдова Мария Мак-Лафлин Толмачева и трое младших детей (Соня, Сандра и Иннокентий) после кончины отца остались на ферме Зосенти.

За все годы творческой деятельности И.П. Толмачев состоял членом 22 международных научных обществ, в том числе Пенсильванской академии наук, Американского геологического, палеонтологического, географического, геофизического и сейсмологического обществ, Швейцарского геологического общества, Американского общества горного дела и металлургии, Ассоциации геологии нефти и мн. др. За период с 1896 по 1949 годы исследователем было опубликовано свыше 130 трудов, в том числе в годы эмиграции – половина этого списка. Пишу «свыше», так как список трудов И.П. Толмачева в моем архиве непрерывно пополняется.

Интерес к сибирской нефти у Толмачева не ограничивался упомянутыми публикациями. В годы эмиграции в США он напечатал статьи по озокериту и нефти Байкала (1925 г.), по итогам японских нефтеразведок на о. Сахалин (1926 г.) и о выходах нефти на Камчатке (1932 г.). К сожалению, эти работы у нас в стране остались почти без внимания. Многочисленные ссылки на труды Толмачева в 20-х годах сменились в начале 30-х почти полным замалчиванием его трудов. В отечественной литературе, например, первые публикации, которые относят восточные берега Хатангского залива к перспективным площадям в отношении нефти, связывают с именами Н.С. Шатского (1932 г.), Н.Н. Урванцева и Л.П. Смирнова (1933–1935 гг.) и др. Полезность этих публикаций несомненна, но они не были первыми. В условиях тридцатых годов, когда первооткрыватель И.П. Толмачев считался изгоем, выгодность замалчивания пионерных работ была использована некоторыми в полной мере. Даже на карте нефтеносного полуострова Юрунг-Тумус на Нордвике имя эмигранта Толмачева, появившись в начале тридцатых годов (мыс Толмачева, илл. 321), позже бесследно исчезло. Сохранились только Нефтяной мыс, залив Кожевникова и остров Бегичева. Последний, кстати, был назван И.П. Толмачевым. Не нашлось места на карте Нордвика и О.О. Баклунду (тоже не «наш»...).









ОТКРЫТИЕ ПЕРВОЙ ГЕОЛОГИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ-ЛОВУШКИ


В истории открытий нефтяных и газовых месторождений Тюменской области навсегда сохранились имена геологов, так или иначе причастных к поискам и находкам этих полезных ископаемых. Менее известны не только имена, но и время и место первых находок геологических структур антиклинального типа. Проще говоря – локальных поднятий осадочных горных пород, вспученных в далеком геологическом прошлом под действием подземных сил. Они, поднятия, и стали ловушками и хранилищами нефти и газа. Геологи знают: если найдена какими-то способами такая ловушка-структура, то вероятность открытия месторождения нефти или газа возрастает многократно. Попытаемся и мы отыскать в истории нашего края такую ловушку с намерением назвать ее первой.

Административные границы Урала и Западной Сибири, сопряженные географически, настолько часто перекраивались, что нередко порождали курьезы. Так случилось и с Верхнетавдинским районом Свердловской области – нашим близким соседом. В разное время район принадлежал то Уральской области-гиганту, который включал и Тюмень, то Омску, а в последние десятилетия он относится к Свердловской области, располагаясь в пределах ее крайнего лесного Зауралья. Частично, как ни странно это звучит, район лежит... восточнее Тюмени. Было время, когда Верхняя Тавда входила в состав Тюменского округа. К Уралу город Верхняя Тавда имеет отдаленное отношение, но административная принадлежность к горнопромышленным уральским центрам породила некоторую его условную изоляцию от близлежащих соседей-сибиряков. Эта изоляция сказалась и на истории «уральской» Тавды. Может быть, поэтому многие интересные события, происходившие у наших соседей, отражались у нас не столь ярко, как они того заслуживали.

Сравнительно недавно, еще в начале восьмидесятых годов, жители Верхней Тавды не располагали удобной дорожной связью со своим областным центром. Правда, с 1916 года город соединялся с Екатеринбургом железнодорожной веткой, появившейся благодаря интенсивным лесозаготовкам в тавдинских и тюменских лесах. Но в эпоху всеобщей автомобилизации отсутствие хорошей дороги заметно сдерживало экономическое развитие района. Когда это стало явным, через Тюмень для тавдинцев пролегла асфальтированная «дорога жизни».

Интерес к свердловской Тавде, ее истории проявился у меня давно, еще с довоенных лет. Сейчас не принято вспоминать соседнюю с Тавдой деревню Герасимовку, знаменитую в тридцатые годы по имени пионера Павлика Морозова, но мы, школьники тех лет, зачитывались повестью уральского журналиста П. Соломеина «В кулацком гнезде», принимали пионерскую присягу возле памятников бесстрашному пионеру и мечтали побывать в его родной деревне. Можно осуждать мое поколение, но времена были такие, нас воспитывали на примерах советского времени. Историю, как известно, не переделаешь: что было, то было, минувшее надо воспринимать объективно, не перекраивая.

Несколько смущало меня при чтении упомянутой книги описание Герасимовки, затерявшейся. по словам автора, в «глухой северо-уральской тайге». Почему «северо-уральской», если меридиан деревни проходит восточнее Тюмени, а по широте Герасимовка находится почти наравне со Свердловском? Позже писатель переработал повесть и опубликовал ее новый вариант под названием «Павка-коммунист». Но и в ней осталась тень долголетнего заблуждения и странного сочетания сибирских мест с североуральскими лесами.

Впрочем, подобные неточности только подогревали интерес к загадочной «северо-уральской» Герасимовке и к событиям, с ней связанным. Позже, оказавшись в Тюмени, мне еще довелось застать в речном порту роскошный дебаркадер, построенный для города на судоверфи Верхней Тавды, и какого богатая, но безразличная к своей речной артерии Тюмень лишена в наше время. В конце двадцатых годов эта верфь, до революции принадлежавшая семье тюменских предпринимателей Вардропперов, была переведена из тавдинской деревни Жиряково в Тавду. Словом, поводов для знакомства с Верхней Тавдой накопилось более чем достаточно.

В заснеженный ноябрьский день 1981 года мне впервые удалось вырваться из текучки повседневных дел и выкроить время для посещения Тавды. Асфальта тогда еще не было. Помню, как моя машина с трудом пробиралась по кочкам и бездорожью. Спасало лишь то, что частью дорога тянулась вдоль линии электропередач да замерзшая грязь отдаленно напоминала асфальт, по крайней мере – по твердости... Вот и Верхняя Тавда. Город поразил гостя ухоженностью, многолюдностью, широкими улицами и площадями, хорошо спланированными кварталами современных домов и... разностью в часовом поясе по сравнению с Тюменью: был такой кратковременный курьез в начале восьмидесятых. Как-то не верилось, что город расположен на окраине области, о которой нередко забывают в областных начальственных кабинетах.

Бывая в отдаленных райцентрах, всегда стараюсь посетить местные краеведческие музеи, где, как правило, получаешь концентрированную информацию о новом для тебя месте. Традиция не была нарушена и на этот раз. В начале восьмидесятых годов музей еще считался краеведческим. Позже его переделали в музей леса, и во многих отношениях он стал менее привлекательным. А тогда, при моем посещении, тавдинское собрание старины оставило незабываемое впечатление. Как оказалось, район был тесно связан с сибирской промышленностью через судоходную реку Тавду. Железнодорожная ветка связывала город с лесными массивами Тюменской области. Тавдинцы смотрели передачи нашего телецентра: Свердловску еще предстояло добраться до своей окраины. Но, пожалуй, более всего меня поразил музейный стенд, рассказывающий об открытии буровыми скважинами в 1939–1941 годах небольшого газонефтяного месторождения на берегах озера Большая Индра, что по соседству с районным центром. Открытие во многих отношениях можно считать уникальным. Оно стало не только предвестником будущих успехов геологов в тюменском Зауралье, но и, что особенно важно, сохранило истории имена первопроходцев. Свердловчане до сих пор убеждены, что первые находки природного газа принадлежат им, хозяевам территории. К сожалению, в тюменской нефтяной и газовой эпопее об этом событии рассказывается либо мало, либо его ревниво замалчивают.

Упомянутый стенд, весьма скромный, содержал в основном подборку фотографий металлических буровых вышек, рассчитанных, как тогда говорили, на бурение «глубоких» скважин (тысячу или чуть более метров) с использованием стандартного нефтяного оборудования, принятого в стране в предвоенные годы. Кроме них, на щите была местная газета «Тавдинский рабочий» со статьей о задачах и некоторых результатах геологической разведки на речке Белой, затерянной в болотах вблизи Большой Индры. Индра – правый приток реки Карабашки, впадающей в Тавду. Опубликованные сведения относились к началу войны: июль–август 1941 года. Справедливо полагая, что газетные публикации на интересующую меня тему могли появиться на страницах газеты и раньше, я стал искать ее подшивки за предыдущие два года.

Успех пришел далеко не сразу. Попутно удалось разыскать некоторые документы и дополнительные не газетные публикации, в том числе почти забытую монографию геолога В.П Васильева «Геологическое строение северо-западной части Западно-Сибирской низменности и ее нефтеносность», изданную в Москве в 1946 году. Книга примечательна тем, что она стала первой сводкой геологических знаний, пусть наивных, по Зауральскому району, включая и берега озера Большая Индра. Детальная история разведок стала выглядеть в следующей последовательности.

В 1934 году уфимские геологи из треста «Востокнефть» под руководством В.Г. Васильева (илл. 322) и Р.Ф. Гуголя организовали проверку сообщений местных жителей о выходах нефти в районах рек Югана и средней Тавды. В своей публикации в газете «Советский Север» (Тюмень, 15 ноября 1934г., №218) Васильев документально подтвердил наличие таких естественных выходов. Здесь же впервые прозвучали более конкретные сведения о тавдинских находках возле рек Белой и Карабашки, притоках Тавды, неподалеку от села Хмелевка. Как оказалось, на берегу реки Белой рыбак Кукарцев выловил пучок травы, пропитанной маслянистой жидкостью. Геолог А.К. Скуанек такие же пятна с резким нефтяным запахом обнаружил в иле на дне реки и на прибрежных мхах. Общая площадь нефтепроявления достигала 2000 квадратных метров. Анализ маслянистой жидкости провели в Свердловске в одном из институтов под руководством профессора Поставского. Он подтвердил нефтяную принадлежность жидкости.






Экспедиционными геологоразведочными работами на Тавде, включая ручное бурение пяти мелких скважин глубиной до 40 метров, в их самый первоначальный период руководил В.Г. Васильев. В его подчинении находились 42 человека. Предполагалась установка более мощного бурового станка шведской системы «Крелиус» для проходки скважины на глубину до 100 метров, а также роторной буровой для еще более глубокой скважины («Омская правда», 5 февраля 1935 и 12 декабря 1936 гг.).

Вскоре после ряда неудач геологам стало ясно, что поиски по прямым выходам нефти, что почти равносильно бурению наугад, не принесут успеха, пока на помощь не придут геофизические методы разведки. О высокой эффективности сейсмической разведки, хорошо себя показавшей в пятидесятые–шестидесятые и более поздние годы, тогда еще не знали. Поэтому в 1939 году на р. Белой по предложению геологов В.М. Сенюкова и Г.Е. Рябухина организовали комплексную геофизическую и буровую экспедицию.

Она приступила к работе с начала января 1940 года и сразу же добилась ощутимого результата: впервые в Зауралье электроразведочными методами геофизики поисковики-геологи открыли в палеозойском фундаменте Тавдинское погребенное поднятие-ловушку на глубине свыше километра. Антиклинальная пологая складка имела крутизну крыльев 10-14 градусов, меридиональное простирание и ширину до одного километра. Первой публикацией, известившей геологическую общественность об этом выдающемся открытии, стала статья начальника Тавдинской электроразведочной партии инженера-геофизика А. Лушакова под названием «Поиски нефти на реке Белой» в газете «Тавдинский рабочий» от 27 февраля 1940 года. Таким образом, открытию первой в Зауралье структуры-ловушки более 60 лет.

Другую публикацию удалось обнаружить в той же газете от 11 февраля 1941 года. Начальник буровой партии А. Очев с энтузиазмом писал в ней о начале трудовых событий. «Тавдинская буровая партия организовалась в сентябре–октябре 1940 года. На месте, где обнаружены нефтеносные структуры, сейчас развернулись широкие работы. Западно-Сибирским геологоразведочным трестом Наркомнефти на партию возложены следующие задачи: построить мост через Карабашку грузоподъемностью 25 тонн, проложить дорогу на расстояние 10 километров к месту намеченных работ по лесистому болоту, соорудить жилье для рабочих и ИТР, механическую мастерскую, баню, гараж, столовую, буровую вышку, перебросить оборудование и произвести его монтаж. Одновременно предполагается построить новую тяжелую роторную буровую и перебросить до ста тонн грузов до весенней распутицы. Коллектив партии увеличился до 150 человек». В праздничном первомайском номере газеты тавдинцы с гордостью поместили работу фотографа А. Мартынова с видом первой тяжелой буровой установки среди снегов и таежных лесов Белоречья (илл. 323).






Война с Германией нарушила все намеченные планы. Еще в начале 1941 года в Москве инженерами М.Я. Берковичем и В.М. Казьминым был разработан и утвержден проект типовой разведочной скважины «Тавдинская Р-1» на глубину полтора километра. В августе, несмотря на окончание мирного времени, на реке Белой по профилям широтного направления шло сооружение четырех глубоких скважин.

Площадь разведки бурением достигала 20 квадратных километров. На очередной 1942 год планировалась проходка скважин объемом до 40000 метров. Увы!

В начале июня 1942 года разведочное бурение на Тавде ликвидировали со стандартной формулировкой: «в связи с удаленностью Тавдинского района от удобных путей сообщения, заболоченностью его, а также последними данными Западно-Сибирского треста, ставящими под сомнение прежние выводы по результатам геолого-поисковых работ о наличии прямых признаков нефти». Основная разведка нефти сосредоточилась в Кузбассе, следуя принципу: «утерянную монету следует искать не там, где ты ее потерял и где вероятность ее находки достаточно высока, а там, где светлее от уличного фонаря». Ссылка на необходимость экономии средств в условиях военного времени не представляется достаточно корректной, поскольку геологоразведочные работы в других районах не были прекращены.

Выявленная газонефтяная Белореченская структура-ловушка получила безликий регистрационный номер 61, ее нанесли на геологическую карту как локальное поднятие, «в пределах которого не выявлено промышленных залежей». Промышленной залежи действительно не оказалось, но положительный результат был налицо: несмотря на незначительные объемы бурения скважины не были пустыми, из них наблюдалось выделение газа, а для начального этапа разведки это значило многое. Кто знает, быть может, более настойчивое отношение к открытию структуры приблизило бы находки соседних Шаимских нефтяных месторождений на десяток лет раньше...

Вспомним немного о человеке, впервые в середине тридцатых годов державшем на ладони тюменскую нефть – геологе Викторе Григорьевиче Васильеве (1910–1973 гг.). 28 апреля 2000-го года ему исполнилось бы 90 лет. Он родился в семье кузнеца в городе Череповце Вологодской области, там же завершил среднее образование, а в 1929 году стал студентом Дальневосточного университета. Вскоре перевелся в Московский нефтяной институт, который закончил в 1934 году с дипломом специалиста по разведке нефтяных месторождений. Молодого специалиста направили в Уфу в геолого-поисковую контору треста «Востокнефть». Судьба распорядилась так, что полевая жизнь геолога и его первые самостоятельные шаги оказались связанными с Тюменской областью и началом будущих феноменальных открытий на ее территории месторождений нефти и газа.

Ответственное отношение инженера к поручениям треста не осталось незамеченным. Последовали назначения на более высокие посты: в свои 26 лет – директор ЦНИЛ и ВНИГРИ в Куйбышеве, управляющий трестом «Союзгазразведка», начальник главка. В послевоенные годы управляет трестом «Монголнефть» в городе Сайн-Шейн. По возвращении в Москву производственная и научная деятельность была связана с газовой промышленностью. В начале марта 1973 года В.Г. Васильев в возрасте 63 лет ушел на пенсию. Спустя полтора месяца в Москве в Доме литераторов тюменские геологи, которые помнили заслуги Васильева, устроили вечер в его честь. Возможно, почетное и торжественное событие вечера было сочтено героем запоздалым, поскольку иногда и радость, и общественный почет не способствует здоровью. Но именно здесь сердце заслуженного геолога не выдержало...

Можно предполагать, что судьба преподносила В.Г. Васильеву не только успехи и радости с наградами, но и немало огорчений. Так, он был лауреатом Государственной премии СССР, присужденной ему в 1949 году за открытие Арчединского газового месторождения в Волгоградской области. Но странное дело: диплом за подписью академика М. Келдыша ему вручили только спустя 13 лет – в 1962 году. Он имел ученую степень доктора геолого-минералогических наук, свыше 300 опубликованных работ, а на пенсию ушел (или «ушли»?) в сравнительно молодом и работоспособном возрасте. Собирая материал о геологе, мне довелось как-то побывать в газовом министерстве с намерением более подробно ознакомиться в архиве с личным делом В.Г. Васильева. Во всех отделах я сразу почувствовал к себе и моим интересам сверхнастороженное отношение. Только после пристрастного разговора, скорее напоминающего допрос, с одним из начальников главка мне было дозволено посещение архива.

В.Г. Васильев был одним из авторов гипотезы органического происхождения алмазов на примере якутских газовых и алмазных месторождений («Происхождение алмазов», М., Недра, 1968), он предложил оригинальную методику определения возраста платформ («Геология нефти», 1958, № 3), ему принадлежит одна из первых обобщающих монографий по нефтеносности Западной Сибири, упомянутая ранее. Много внимания В.Г. Васильев уделял геологии Восточной Сибири, Якутии, Монголии и Иркутской области.

Неоднократно представлял геологическую науку России за рубежом: в США (1945 г.), в Швейцарии (1966–1967 гг.), в Мексике (1967 г.) и других странах. Он был членом редколлегии нескольких геологических журналов.

Тюменский геолог К.А. Шпильман был знаком с В.Г. Васильевым, имел с ним совместную монографию по газоносности и геологии Березовских месторождений (1960 г.).

На мою просьбу рассказать какие-либо подробности о легендарном геологе, он свидетельствовал о нем как человеке, который обладал необычайной способностью удачного подбора кадров и единомышленников.

Следует заметить, что ни одно из упомянутых имен геологов-первооткрывателей 30-х годов в многочисленных списках награжденных за открытие тюменских нефтяных и газовых богатств не значится...

...А в Герасимовне, что неподалеку не только от Тавды, но и от погребенного поднятия, о котором мы только что говорили (см. фрагмент карты, илл. 324), я все-таки побывал. Постоял у памятника Павлику Морозову в центре села, и мне подумалось, насколько несправедливы современные агрессивно осуждающие газетные публикации по адресу П. Морозова как предателя семьи и отца. Можно ли вообще предъявлять какие-либо претензии к 14-летнему подростку? Даже Уголовный кодекс такого не предусматривает. Разве пионер виноват в случившемся, а не время и господствующая тогда в стране идеология?









КТО ЖЕ БЫЛ ПЕРВЫМ?


Проблема признания первопроходцев столь же стара, как и наш мир. Не стала исключением нефтяная история Тюмени и Сибири. До сих пор не утихают страсти о первых именах геологоразведчиков и споры о правомерном присуждении тем или другим разного рода престижных премий. Не прекращаются и попытки поиска первых полузабытых энтузиастов освоения нефтяных месторождений, бурения скважин и добычи нефти в Западной Сибири.

Так, тюменцы привыкли считать, что первым руководителем нефтяного главка с 1965 по 1977 год был известный специалист, выдающийся организатор производства В.И. Муравленко. Не без участия последнего, чьи заслуги перед сибирской нефтяной промышленностью не подлежат какому-либо сомнению, и с благословения власть предержащих в Тюмени было сделано многое для того, чтобы забылось имя предшественника Муравленко, начальника объединения «Тюменьнефтегаз» в 1964–1965 годах Арона Марковича Слепяна.

А.М. Слепян (1913–1985 гг., илл. 325) – один из весьма известных деятелей нефтяной промышленности страны, человек с любопытной биографией, он же – начинатель нефтедобычи в Тюмени, вполне заслуживает благодарной памяти живущих. Действительно, В.И. Муравленко приступил к работе в нефтяном главке только в ноябре 1965 года. Но до него объединение по добыче нефти существовало около двух лет. Так на чьи же плечи свалились тяготы первопроходца, кто он – первый?






А.М. Слепян родился 23 сентября 1913 года в Минске в семье техника-строителя. В 1926 году родители перекочевали в Баку, где будущий нефтяник закончил рабфак, а затем в 1940 году – Азербайджанский индустриальный (позже – нефтяной) институт. С дипломом инженера-экономиста молодой специалист был направлен в Башкирию в новый нефтедобывающий район – в Ишимбай. Здесь в плановом отделе конторы бурения он работал все военные годы. С 1946 года А.М. Слепян – один из тех опытных специалистов, которых направили в западную часть Башкирии, в г. Октябрьский на освоение девонской нефти Туймазов. Сначала он возглавляет знаменитую контору бурения №1, отличившуюся тем, что там же в Октябрьском в массовом порядке стали использовать турбинное и электробурение на так называемых форсированных режимах (1949–1951 гг.), а затем его назначают управляющим треста «Туймазабурнефть» там же в Октябрьском. На этой должности он служил нефтяной промышленности страны до переезда в Тюмень.

В памяти сохранились события лета 1951 года, когда мы, студенты третьего курса нефтефака Свердловского горного института (теперь – Уральская горно-геологическая академия), ватага из 50 человек, ввалились в приемную управляющего в Октябрьском. День был воскресный, все, кроме управляющего, отдыхали, на месте не было даже секретаря. Тогда Арон Маркович сам во главе толпы свердловчан повел нас в общежитие. В то время города как такового, каким его знают старожилы Октябрьского, еще не было. В выжженной солнцем всхолмленной степи стоял небольшой поселок с деревянными одноэтажными бараками, один из них и стал нашим домом на все время практики. На автобусе, выделенном конторой бурения, мы разъезжали по буровым, посещали ремонтную мастерскую, где впервые наяву познакомились с диковинными в то время турбои электробурами. В свободное время играли в волейбол на площадке, на скору руку сооруженную возле общежития по распоряжению управляющего треста, купались в речке Ик, протекающей за окраиной поселка (сейчас она, наверное, в центре города?), собирали на холмах прозрачные кристаллы гипса, до сих пор хранящиеся у меня в домашней минералогической коллекции. Внимательное отношение руководства к будущим специалистам, пример которому подал управляющий, запомнилось на многие годы. Мог ли я предполагать, что через 13 лет вновь встречу А.М. Слепяна здесь в Тюмени после назначения его в марте 1964 года начальником объединения «Тюменьнефтегаз»?

Объединение «Тюменьнефтегаз» было создано решением Совета Министров СССР от 4 декабря 1963 года. Символично, что тем же постановлением Министерству высшего и среднего специального образования СССР по пункту 16-му предписывалась и организация Тюменского индустриального института: о лозунге «Кадры решают все» в Москве не забывали. Первоначально объединение подчинялось Среднеуральскому совнархозу. Итогом столь недальновидного решения стал конфликт управляющего с руководящими отделами совнархоза: местнические интересы свердловчан стали преобладать, и ресурсы, предназначенные для Тюмени, оседали на уральских предприятиях. Непосредственное подчинение объединения Москве стало первым заметным шагом инициативного управляющего, а вскоре совнархозы были упразднены.

Начальной структуры нефтедобывающих предприятий до приезда Слепяна практически не существовало, а слабый в кадровом и организационном отношениях отдел нефтяной и газовой промышленности совнархоза мало влиял не только на стратегические, но и на текущие дела, включая подбор нефтяных кадров. Вот почему А.М. Слепян приехал из Башкирии не в гордом одиночестве, а в окружении проверенных в деле помощников, оказавших в последующие годы решающее влияние на размах нефтедобычи. Среди них можно назвать имена инженеров первого башкирского десанта: А.Г. Исянгулова, М.Н. Сафиуллина, Л.Д. Чурилова, а из буровых мастеров – Г.К. Петрова, А.Д. Шакшина, С.Ф. Ягофарова и мн. др.

Нетрудно представить себе положение относительно молодого начальника объединения, которому едва исполнилось пятьдесят лет. Предстояло начинать почти с нулевой точки, что для Слепяна было вполне привычно: в Башкирии с подобными условиями приходилось встречаться не однажды, особенно в тяжелые военные годы. Но одно дело – средняя полоса России с сухими дорогами и сравнительно ограниченной площадью работ, и совсем другое – Тюменская область с ее необъятными болотами без каких-либо путей сообщения кроме рек и зимников. Можно допустить, что А.М. Слепян представлял себе уровень будущих проблем, поскольку дал согласие на новое назначение без особо длительных размышлений.

Еще не успели построить здание объединения (первоначально службы размещались в кабинетах Дома Советов, а штаб и жилая комната в гостинице «Заря» у Слепяна совмещались), как начальнику удалось пробить через Москву и Среднеуральский совнархоз организацию контор связи, геофизических и геологических трестов, снабженческих, строительных контор и других первоочередных подразделений объединения. В нефтяных районах заработали управления «Шаимнефть», «Мегионнефть», «Сургутнефть» с учебно-курсовыми комбинатами при них. По согласованию с ректором индустриального института А.Н. Косухиным были организованы постоянно действующие курсы повышения квалификации ИТР. Начались работы по проектированию и сооружению газовой магистрали Игрим – Серов и нефтяного трубопровода Шаим – Тюмень. Отличительной особенностью последнего стало – впервые в стране – его меридиональное направление, при котором климатические условия на конце и начале трассы резко различались.

А.М. Слепян организовал прием и направление на работу в районы нефтедобычи большой группы демобилизованных солдат, около 1000 человек. Нефтяники впервые приняли со всех концов страны студенческие строительные отряды. По договоренности с Тюменским судостроительным заводом (директор Потапов П.П.) началось экстренное сооружение нефтеналивных речных танкеров-барж. К июню 1965 года численный состав всех подразделений объединения составил почти 10 тысяч человек. Их усилиями было добыто 136 тысяч тонн нефти, значительную часть которой удалось отгрузить в Омск.

С целью обмена опытом А.М. Слепян в составе делегации нефтяников в октябре 1964 года едет в Мексику для ознакомления с обустройством нефтяных месторождений на болотах в штате Табаско. По возвращении он публикует отчетные статьи в местной газете «Тюменская правда» и в журнале «Нефть и газ, известия Вузов». В итоге один из проектных институтов Тюмени взялся за оценку освоения болот путем промывки драгами водных каналов и карманов для буровых площадок. Слепян писал: «Тюменцам следует серьезно изучить возможности применения каналов в заболоченной местности, учитывая свойства наших грунтов, большой подъем воды во время паводка, замерзания каналов зимой, ледоход или ледостой весной. Необходимо искать площади, где применять каналы, где платформы и эстакады. Но ясно, что в большом количестве надо вести наклонно-направленное бурение».

Здесь впервые прозвучала мысль о направленном бурении, получившем в будущем широкое распространение. Что касается каналов, то необходимость в них отпала после того, как были найдены более простые и экономичные решения.

С трудом верится, что многое из перечисленного было сделано в течение нескольких месяцев самого трудного периода 1964 года. Итогом интенсивнейшей деятельности стала первая производственная победа нефтяников: отправка речными танкерами в мае–июне того же года на Омский нефтеперерабатывающий завод первой тюменской нефти с промыслов Шаима, Усть-Балыка и Мегиона. Передача нефти омичам проводилась в присутствии А.М. Слепяна. Вечером он выступил на Омском телевидении. Казалось бы, успех и достижения налицо, в том числе и со стороны самого первого руководителя нефтяников.

Однако конец 1964 года и начало следующего совпало с реорганизацией управления промышленностью и партийного руководства краев и областей. Произошло объединение сельскохозяйственных и промышленных обкомов, сменились первые секретари, а с ними пришли новые люди с отличными от предыдущих взглядами на происходящее. А.М. Слепян в новую команду не вписался сразу же. Если полистать архивы партийных документов этого времени, то первое, что бросается в глаза, это резкое изменение тона критики в адрес Слепяна. Тут и невыполнение соцобязательств по досрочному вводу в эксплуатацию нефтепровода, отставание в подготовке проектно-сметной документации, слабое решение вопросов обустройства промыслов, причалов, резервуарных парков, неудовлетворительные отгрузки нефти, прием новой техники, строительных материалов, серьезные недостатки в разгрузке речных судов, развитии буровых работ, в снабжении северных поселков и городов, в организации общественного питания и т.п.

Перечень упущений, естественных в начальный период, настолько велик, что приходишь к выводу: главное, что удалось сделать А.М. Слепяну в короткий срок – опытную и промышленную добычу нефти – забыли. Снятие или понижение в должности начальника объединения стало вопросом времени и не за горами. Что и произошло во второй половине 1965 года, как только нашелся подходящий повод, а его при желании всегда можно найти. Символично, что понижение в должности произошло одновременно с заполнением завершенного строительством нефтепровода Шаим – Тюмень. Такое совпадение двух событий с трудом укладывается в голове: великий производственный успех, достижение которого во многом обязано А.М. Слепяну, и его отстранение от руководства.

Хорошо помнится совещание у А.М. Слепяна с участием председателя Государственного комитета нефтедобывающей промышленности Н.К. Байбакова в начале осени 1965 года, в котором довелось участвовать и мне, тогда декану нефтегазопромыслового факультета Тюменского индустриального института. Досрочное завершение строительства трубопровода Шаим–Тюмень значительно опередило сооружение резервуарного парка в Тюмени. Куда девать поступающую нефть? По предложению Байбакова решили заварить тюменский конец трубы, а сам трубопровод превратить в трансмеридиональное хранилище. Несмотря на опасения в части прочности трубы, еще не проверенной на практике, предложение приняли с энтузиазмом. Да и общий настрой у присутствующих был приподнятый. Я видел, с каким уважением вел беседу с А.М. Слепяном нефтяной министр...

В ноябре 1965 года Слепян становится первым заместителем В.И. Муравленко, что стало явным понижением в должности, если не сказать более – недоверием со стороны обкома. Естественно, в таких случаях люди не срабатываются. Не помогло и заступничество Н.К. Байбакова: по существующим тогда распределениям рангов министр не мог противостоять первому секретарю обкома. Единственное, что смог сделать Байбаков для Слепяна – перевести его в приличном ранге на Украину. В марте 1966 года А.М. Слепян становится начальником объединения «Укрвостокнефть» в Полтаве (илл. 326).






Это была ссылка, возможно, почетная.

Нефтяные месторождения Полтавы находились на завершающей стадии их разработки. В таких местах о дальнейшей карьере думать уже не приходится, дай Бог завершить ее более или менее достойно. Вскоре произошло сокращение объемов работ, объединение превратилось в НГДУ. Несмотря на уговоры, А.М. Слепян добровольно ушел с руководящей должности по возрасту и состоянию здоровья. Единственное, на что согласился бывший управляющий, это на руководство училищем добывающего управления, где он создал музей НГДУ «Полтаванефть».

В Полтаву к Слепяну нередко приезжал его давний друг и соратник по Баку и Башкирии Байбаков. В памяти жителей города и работников нефтепромыслов и тот, и другой остались как простые и доступные руководители, лишенные проявления чопорности столичных или прочих высоких чинуш.

В конце 80-х годов, когда мне стало известно о кончине А.М. Слепяна, я начал собирать материал об этом человеке. Первые мои попытки получения сведений о нем через областной партархив закончились полным провалом. Мне разрешили только снять ксерокопию с листка по учету кадров: все остальное значилось под грифом «секретно»... Вероятнее всего, под секретным грифом делались попытки скрыть от общественности непристойную эпопею избавления от неугодного работника.

В середине 1991 года по моему запросу, переданному в НГДУ «Полтаванефтегаз» профессором-нефтяником Б.А. Богачевым, когда-то работавшим в Полтаве, мне были высланы материалы, включающие 14 фотографий, о деятельности А.М. Слепяна на Украине. Пользуясь удобным поводом, приношу свою благодарность руководству управления и работникам музея истории НГДУ.






ВСТРЕЧИ С ПРЕМЬЕРОМ


Первые дни января нового 1968 года. Зима отличалась тогда настолько сильными морозами, что и сейчас, спустя треть века, вспоминаешь о них с содроганием. Я только что вернулся из кратковременной поездки в Нефтеюганск, где столбик термометра остановился где-то на отметке минус 48 градусов. Города как такового еще не было. Нас, приезжих, разместили в двухкомнатной квартире только что отстроенной пятиэтажной «хрущевки». От холода не спасали ни унты, ни зимнее пальто, ни варежки и ушанка. Укладываясь спать, весь этот набор одежды приходилось оставлять на себе. На улице мороз сопровождал густой туман. От непрерывных, с утра до вечера, сумерек создавалось впечатление, что короткого светового дня не было вовсе.

Вот в такие-то морозы и совершил поездку по нефтяным районам Тюменской области Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин (1904–1980 гг.), илл. 327. После посещения промыслов он возвратился в Тюмень. Накануне собрания актива области премьер посетил Тюменский индустриальный институт. Это посещение в ежедневные планы А.Н. Косыгина первоначально не входило. Но Б.Е. Щербина – первый секретарь областного комитета КПСС, настоял на своем, обещая премьеру показать нечто необычное.






О возможном посещении института высокими гостями нам стало известно за несколько часов до знаменательного события. Наступило тревожное ожидание. А.Н. Косыгин, Б.Е. Щербина и большая группа сопровождающих лиц появились только около семи часов вечера. Хорошо запомнились первые минуты встречи в приемной ректора института профессора Косухина А.Н. Первым вошел Косыгин, снял верхнюю одежду и молча, глаза-в-глаза, поздоровался с каждым из присутствующих за руку. Потемневшее, а точнее сказать – почерневшее лицо премьера отображало бесконечную усталость и равнодушие к происходящему. Было видно, что в институте он находится только из уважения к первому секретарю.

Наоборот, весь вид Б.Е. Щербины, его многообещающая улыбка излучали оптимизм и надежду на благоприятнейший исход вечернего визита. Так все и случилось. По мере осмотра мощнейшего по тому времени в Тюмени вычислительного центра, возглавляемого О.М. Вейнеровым, после общения с Н.М. Лесковым и Ю.Е. Огородновым – руководителями одного из первых в России вузовских учебных телевизионных центров, знакомства с уникальной стереоскопической лабораторией профессора Д.Д. Саратовкина, и после эмоционального рассказа об институте ректора Косухина А.Н. печать усталости на лице премьера все более и более разглаживалась. Его не на шутку заинтересовали новинки учебного процесса, ушла традиционная для премьера молчаливость: посыпались вопросы. Надо было видеть выражение лица Б.Е. Щербины, на котором читалось бессловесное: «А что я вам говорил!?».

По завершении осмотра А.Н. Косыгин оставил примечательную запись в книге почетных посетителей: «Ваш институт – решающий фактор в развитии области. Тюмень будет энергетической базой страны. Успех ее развития – Ваши кадры. Желаю успеха. А. Косыгин. 4 января 1968 года».

Автограф премьера (илл.328) до сих пор хранится в музее истории науки и техники Тюменского нефтегазового университета. Через год, в начале июня, индустриальный институт выпустил первую группу инженеров-нефтяников – более тысячи человек. На торжественном событии присутствовал министр высшего и среднего специального образования РСФСР В.С. Столетов и начальник «Главтюменьнефтегаза» В.И. Муравленко. Можно предполагать, что после посещения института премьером их присутствие на торжественном событии подразумевалось само собою...






С тех пор индустриальным институтом – нефтегазовым университетом выпущено около 40 тысяч специалистов. С полной уверенностью можно сказать, что без этой армии инженеров-нефтяников триумф тюменской нефтеразработки вряд ли состоялся бы. Тем более ценны и незабываемы пророческие слова одного из самых уважаемых в стране и наиболее компетентных премьеров – А.Н. Косыгина, занимавшего эту ответственнейшую должность в 1964–1980 годах.

На другой день я присутствовал на собрании актива области в зале заседаний обкома КПСС. После вступительных слов Б.Е. Щербины на трибуну взошел А.Н. Косыгин. Он говорил о текущих задачах, о зависимости судьбы страны от освоения нефтяных недр Тюменщины и мн. др. Все это нам было хорошо знакомо, поэтому более всего мне запомнилось совсем другое. В отличие от подобных выступлений секретарей ЦК КПСС, каких до приезда Косыгина было немало, отличавшихся разгромным критиканством и грозными обещаниями в случае, если..., премьер, как мне показалось, не столько требовал, сколько просил у присутствующих понимания и помощи правительству в трудной ситуации с нефтью. Поразило свободное и грамотное владение русской речью в течение более чем двухчасового выступления, удачное оперирование цифрами из опыта работы тюменских нефтяников, умение связать разрозненные факты в целостную экономическую картину, отсутствие перед собою каких либо бумажек – редчайшее явление для одного из высоких руководителей страны конца шестидесятых годов. После 1968 года А.Н. Косыгин вторично посетил Тюмень 10 лет спустя: в марте 1978 года. Трудные годы работы, непонимание партийной верхушкой страны сути предложенных премьером реформ – все это сказалось на здоровье А.Н. Косыгина. Он заметно постарел, о прежней интенсивности поездок не было и речи... До его кончины оставалось два года.

По свидетельству информированных лиц, в дни пребывания А.Н. Косыгина в Тюмени он обратился к своим помощникам с просьбой организовать ему, без привлечения журналистов и общественности, посещение одного из домов в старой части города. Тут-то и выяснилось, что с Тюменью связано начало производственной деятельности молодого Косыгина в двадцатые годы минувшего столетия. После службы в Красной Армии (1919–1921 гг.) Алексей Косыгин поступил на учебу в Петроградский кооперативный техникум. По его окончании в 1924 году двадцатилетнего молодого специалиста направляют в Тюмень на должность инструктора городского отдела потребительской кооперации. Здесь он проработал около двух лет, затем был переведен в Новосибирск. В общей сложности А.Н. Косыгин отдал Сибири шесть лет и приобрел первоначальный практический опыт, столь пригодившийся ему в последующей стремительной карьере ( в 35 лет – нарком!). Он искренне любил Сибирь, имел жену-сибирячку. Здесь – родилась его дочь. К концу двадцатых годов система потребительской кооперации оказалась на грани свертывания. Многие специалисты предпочли сменить профессию и уйти в промышленность. По этой причине, а также ощущение недостатка более глубоких знаний заставили будущего премьера сменить место жительства. В возрасте 26 лет он поступил в высшее учебное заведение – Ленинградский текстильный институт. Диплом о высшем образовании А.Н. Косыгин получил в 1935 году.

Все эти факты мне были известны со времени посещения Косыгиным индустриального института в 1968 году. Тогда же у меня в архиве завелась папка «А.Н. Косыгин». К сожалению, мои попытки разыскать дом, в котором проживал в 20-е годы молодой Алексей Косыгин, успехом не увенчались: вероятно, плохо искал. И только в сентябре 1998 года с изумлением прочел в газете «Тюменский курьер» статью неутомимого краеведа И. Ермакова «Премьер-министры стартуют в Тюмени». Из небольшой заметки удалось узнать, что А.Н. Косыгин проживал на частной квартире по улице Осипенко (бывшая Томская). Двухэтажный деревянный дом под номером 18 сохранился до нашего времени (илл. 329). Можно только догадываться, на каком этаже размещалась комната молодого специалиста-постояльца, вероятнее всего – на втором При посещении дома А.Н. Косыгин долго и задумчиво в полном одиночестве стоял во дворе особняка. Надо полагать, пребывание в Тюмени оставило в памяти премьера незабываемые следы: молодость всегда светла, и нет ничего дороже воспоминаний о встречах со сверстниками, а, может, и с первой любовью... Было бы весьма престижным для областного центра принять меры для сохранения дома и установить на нем памятную и охранную доску в честь крупного теоретика и практика российской экономики.











К 70-ЛЕТИЮ ПЕРВОГО ТЕХНИЧЕСКОГО ВУЗА


В августе – сентябре 2000 года общественность Тюменской области отметила 70-летие высшего образования в нашем крае. Первым техническим вузом, а если выразиться точнее, первым вузом вообще стал автодорожный институт (август 1930 года). А до этого события становление и развитие высшей школы прошли долгий и многотрудный путь от начальных форм духовного и светского образования до сложившейся системы многопрофильных высших учебных заведений.

Основу просвещения Сибири в течение XVIII–XIX столетий составляло духовное образование. Однако, справедливости ради, следует помянуть добрым словом тех па