Имя Анатолия Омельчука на литературной карте Сиби­ри давно облюбовано читателями. Герои его книг, посвятившие всю свою жизнь освоению края, мужественны, мудры и красивы. Всех их заботит будущее громадной страны, именуемой Сибирью.
Адресована массовому читателю.

Анатолий ОМЕЛЬЧУК
ТЮМЕНСКАЯ КНИГА
Каждый сам открывает свою родину


Настоящее время
[image]

Глагол настоящего времени.
Хорош русский язык! Настоящее время — и определение, и оценка.
Время — настоящее!
Мы, настоящие мужчины и настоящие женщины, и время у нас — настоящее.
Наше настоящее время вбирает в себя прошлое и предопределяет наше будущее.
Время, в котором мы сегодня живем, в котором нам выпало (счас­тье? счастье!) жить, — настоящее.

Настоящее время
Все, что собрано в этой книге, — написано сегодня и вчера, и, мо­жет быть, завтра.
События, здесь, на страницах книги, происходящие, — живут в еди­ном и настоящем времени. Разве важно, когда это писалось, когда я об этом узнал, когда об этом рассказал, когда это происходило? Это происходит во время моей жизни. В едином потоке времени.
Поэтому — не ставлю дат. Время — настоящее.



В августе Сорок Четвертого


Август 1944-го. Хорошая погода. Хорошее лето.
В специальном, строго охраняемом зале местного Тюменского сельхозинститута лежит гроб с телом вождя — Ленина. Но саркофаг уже готовят к отъезду — на свое место, на Красную площадь, в Мав­золей. Вождь отлежал тюменское своё.
Центр тогдашней Тюмени — нынешняя стройакадемия, знамени­тый дом архитектора Олтаржевского. В городе живут 90 тысяч чело­век. Около. Первые свои сто тысяч изначальный град Сибири набе­рет только годика через два — ровно через три с половиной столетия после основания.
Август Сорок Четвертого. Советское Информбюро суровым го­лосом Юрия Левитана сообщает о боях за Сандомир на левом берегу Вислы, о штурме эстонской Виру, освобождении латышского город­ка Мадона. Горят фашистские танки, пикируют сбитые «юнкерсы». Во французском Виши объявлено осадное положение. Союзные вой­ска заняли Флоренцию. В Германии напропалую казнят жен и ма­лых детей участников неудачного покушения на фюрера.
В Тюмени заводу «Механик», где трудится 84 комсомольско-мо­лодежных бригады, вручили переходящее Красное знамя горкомов ВКП(б) и ВЛКСМ. Колхоз «Свой труд» под руководством инвалида-фронтовика т. Маракулина первым закончил сдачу свежей ржи. Колхоз «Путь к новой жизни» (д. Комарово) в уборке отстает. Суд четвертого участка приговорил преступную гражданку Зезеву к двум годам лишения свободы за кражу картошки с колхозного поля. В Тюмени в парке имени Шверника гастролирует Всесоюзное концер­тное объединение. Августовских тюменцев услаждают московские звезды. Война войной...
Директор завода № 769 т. Давыдов 14 августа получает предписа­ние зам. председателя горисполкома т. Кожевникова: «В связи с за­топлением котельного помещения здания горисполкома отпустить 20 м провода сечения 8-10 квдр».
Тюменский пединститут направляет дипломированных выпуск­ников в школы города и района. Ученый филолог Г. Тарасенков ра­ботает над докторской диссертацией.
Всесоюзный «староста» Михаил Иванович Калинин и неизмен­ный секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин Указ «Об образовании Тюменской области в составе РСФСР» подписали 14 августа 1944 года. В понедельник. Но страна официально узнала об этом только через неделю, когда Указ напечатали большевистская «Правда» и «Известия ВЦИК». «Красное знамя» Тюменского ГК ВКП(б) и горисполкома опубликовало указ аж в среду, 23 августа. Ждали официальной бумаги. Почта военного времени шла нескоро.
Тюменская область родилась. В августе Сорок Четвертого.
«Изначальный», первый город Сибири несколько столетий пря­тался в тени великого Тобольска. Правда, в хмуром 1918-м больше­вики организовали Тюменскую губернию с центром в захолустной Тюмени, но она просуществовала недолго, чуток, всего пяток лет и снова перебралась в жанр уездного, либо окружного центра. В 1944 году по указу Михаила Калинина Тюмень впервые стала областным центром. На этот раз, сдается, надолго. Лаконичная, немногочислен­ная областная власть поселилась в доме Олтаржевского. Областной Омск отдавал власть и пространства — огромные пространства. Тог­да мало кому нужные (Омску — в первую очередь) Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский национальные округа передавались Тюмени.
Наша область начиналась с грандиозного проекта. Даже с двух. Захватывало дух. Один другого стоил!
Первый — ПолярСиб. Великая сталинская полярная железная до­рога. Железнодорожная магистраль почти по Полярному кругу Со­ветского Союза. Скорее всего, до Берингова пролива, навстречу Аме­рике. Красивая, кстати, идея. Давняя и неумирающая русская мечта. Идея и сегодня (возможно, всегда) — своевременна и современна. Ар­ктика — вещь нерентабельная, но, наверняка, это не навечно — про­блема лишь в экономической прибыльности Арктики. Но жизнь до­рожает... Русские идеи, как всегда, бывают опорочены исполнением и воплощением. Воплощал сталинский план пресловутый и небезуслов­но правильный маршал Леонтий Берия. Начиная с 1947 года, на Се­вер — уже не Омской, а Тюменской — области начали густо поступать свежие партии заключенных. Зэков рассредоточивали по линии Лабытнанги—Салехард—Надым—Уренгой—Долгий—Игарка. В задачу 501-й стройки ГУЛАГа и входила прокладка самого западного участка ПолярСиба — железной дороги Салехард—Игарка.
Тюменское областное начальство о стройке знало, скорее всего, очень немного — ГУЛАГ по тем временам обособился «государством в государстве»: местным властям мало о чем докладывал. Не считал нужным. 75 тысяч заключенных мужчин и женщин (на трассе строя­щейся магистрали располагалось 75 мужских и женских зон) успели за лагерную пятилетку очень много: на «живульку» полотно было протянуто по всей трассе, начал даже ходить регулярный железно­дорожный состав Надым—Москва. В Надым для гулаговского началь­ства возили актрис из столицы: действовал театр. Что поделаешь с этими театралами!
Смерть Сталина поставила точку в трагической полярной эпопее. Буквально через десяток лет новым героям — нефтеразведчикам же­лезная дорога потребуется позарез, но к тому времени она станет окон­чательно мертвой. Хотя живучая идея окончательно не умирает — дорогу кусочками достраивают и сегодня, а если удастся построить невиданный железнодорожный мост через полярную Обь Лабытнан­ги—Салехард, то... чем черт не шутит в полярной России!
Вторая грандиозная идея для Тюмени была куда опрометчивее. Северные неосвоенные пространства Сибири скорее пугали централь­ные власти, и, чтобы найти им хоть какое-то рациональное примене­ние, порешили строить великую Нижнеобскую ГЭС недалеко от Са­лехарда, чтобы «затопить» страну дешевым электрическим светом, а попутно затопить и всю Западно-Сибирскую низменность.
Идея умерла быстро, почти на проектной стадии, но еще долго икалась: в том же Салехарде даже в семидесятые годы ушедшего века не разрешали строить капитальные каменные дома выше двух этажей: территория считалась зоной предстоящего затопления. Грандиозные проекты не потрясли большой и тихой Тюменской области, утонули, затерялись в ее просторах и пространствах, но наверняка один поло­жительный эффект принесли: оказалось, что затрапезная область вполне достойна великих проектов, а, значит, готовили тюменский народ к самому впечатляющему советскому проекту XX века — Ве­ликому Освоению. К Великой Отечественной нефтяной эпопее.
Не пройдет двух пятилеток, и именно из Тюменской области, мо­лодой, практически неизвестной, затрапезной, придет сообщение о березовском газовом фонтане. Но это мы сегодня знаем: фонтан! и — начало отсчета нового времени. Тогда же страна ничего не заметила: фонтан фонтаном, но прежде всего — грандиозная авария на Р-1 Бе­резовской площади, а о масштабных неуправляемых катастрофах советская цензура предпочитала не шуметь. Газета «Правда» об этом не сообщила. Значит — ничего и не произошло. Даже «Тюменская правда» ни единой строчкой не сообщила об «открытии века». Со­ветский Союз долго не знал и честно не догадывался, что произошло в дальней Сибири. Громкие рапорты пойдут гораздо позже, но для этого еще придется подождать пару пятилеток. До Шаима.
Это что же означает: два десятка совершенно пустых лет? И что — у Тюменской области исключительно газонефтяная геологическая ис­тория, а текущей истории, дежурной истории, истории на уровне быта нет? Чем-то же жила область, подспудно готовя себя к великим от­крытиям и великим испытаниям? Чем жил и исторически существо­вал простой человек — тюменец?
Север определял перспективы Тюмени. А будущий город мира, свежий областной центр, привыкал к новому статусу и жил провин­циально вяло: туго было с электроэнергией, на трамвай городское начальство даже не замахивалось, исправно трудились несколько за­водов, эвакуированных в военное лихо из Европейской России; учи­лись, лечились. Даже своего приличного писателя, хотя бы одного, не было. Но у Тюмени появился невиданный шанс — Север.
Кстати, не только вельможная Москва не заметила перспектив­ного фонтана недалеко от могилы светлейшего князя Меншикова. Сами березовчане, перепугавшись фонтана как начала новой войны и сбежав на другой берег Вогулки, постарались отстраниться от от­крытия, сделавшего мировой знаменитостью их знаменитый, но не­видный райцентр. Местные власти, подальше от греха, чтобы не бу­доражить свой маломальский северный быт, сделали все, чтобы не Березово стало приютом нефтеразведчиков и их сменщиков — газо­виков, а остяцкая деревушка Игрим и специально построенный ком­мунистический поселок Светлый. Многовековое, бывалое Березово не захотело отрекаться от своего патриархального бытия, променять его на шумную модную славу. Может, и правильно?


Предисловие к судьбе


Хочешь не хочешь, у бывшей столицы деревень судьба четкая — нефтяная. Промышленность области развивалась неторопливо, но ес­тественно. Росла как дерево. Росла из внутренних потребностей, на местных интересах — глобальные государственные программы ее до поры до времени обходили. С чего стартовала область в 1944-м воен­но-тыловом году?
Получилось так, что эвакуированная из европейской части мощ­ная оборонная промышленность Тюмень миновала, осела либо на Урале, либо проехала дальше, на восток. (Попутно: когда Сталин ре­шал вопрос, куда же эвакуировать тело Ленина из опасного Мавзо­лея, захолустность Тюмени стала определяющей — город для даль­ней фашистской авиации не представлял стратегического интереса. Поэтому ленинский саркофаг, кстати, именно до 1944 «областного» года и хранился в безопасной Тюмени).
В то время, как рядом лепили социалистические гиганты — Уралмаш, ЧТЗ, Магнитку, лозунг «Время — вперед!», кажется, на Тюмень не распространялся. Здесь не спеша возводили скромный фанеро­комбинат, судоверфь, пимокатное производство, создали маломощ­ный ДОК, модернизировали сковородочно-горшковый завод «Ме­ханик». В Ялуторовске, правда, уже на импортном оборудовании, по­строили завод молочных консервов, в Обдорске и Самарове возвели цеха по производству рыбных консервов.
С такими промышленными «гигантами» и начинала Тюменская область индустриальный разбег. Транспортная сеть базировалась на речных магистралях, речники переживали свои золотые времена. Сеть крупных леспромхозов поставляла древесину в основном на вывоз. Аграрными оставались национальные округа — традицион­ное оленеводство, охотничий промысел, пушное звероводство и рыбоотдача позволяли худо-бедно выживать коренным народностям Севера: ненцам, ханты, манси, селькупам. Агарный юг стоял на доб­ротных крепких хозяйствах, но считаться житницей «всея Сибири» вряд ли мог — зона все же рискованного (и весьма!) земледелия.
Казалось, ничто не сулило области заметного и обеспеченного ин­дустриального будущего. Геологические шансы? Импульсивный, спонтанный поиск время от времени продолжался, и время от време­ни появлялись геологические пророки, которые туманно, но недву­смысленно предрекали тихой земле громокипящее будущее.
Однако резюме (или приговор?) — «в ископаемых Тюменский ок­руг маловажен», вынесенный русским академиком Иваном Лепехи­ным еще в конце XVIII века, казалось, роковым образом довлел над территорией.
Но именно в год образования области вышел (тогда засекречен­ный) отчет Тазовской геологической экспедиции Главного управле­ния Севморпути, которую возглавлял молодой ученый (в будущем авторитетный академик) Владимир Сакс. Экспедиция прошла по местам, которые в те времена были мало кому известны — Уренгой, Тарко-Сале, Самбуг, Ямбург, Мамеев Мыс. Сакс нанес на карту «по­гребенный» Уренгойский вал. В отчете сделан смелый прогноз: ис­следованная территория перспективна на нефть и природный газ, нефтепоисковые работы «целесообразны».
Строящаяся железная дорога от Салехарда до Игарки и Норильс­ка пересекала как раз те районы, на которые указывал Сакс. Случай­ное ли это стечение обстоятельств или саксовский отчет принимался во внимание? Страшное ведомство Берии из всего делало секреты, ибо прокладывало рельсы не только по шпалам, но и по костям узни­ков ГУЛАГа.
Скорее всего, эти события, как показало время, не пересеклись. Хотя старик Сакс, к которому я как-то наведался в Новосибирский академгородок, по привычке щурился:
— Секретная. Особо секретная экспедиция. Все наши отчеты обя­зательно шли в «ведомство».
65. Если примерять на себя — многовато. По крайней мере — не мало. Если к области — солидно. Но какие наши годы!


Утренняя улыбка Бога


Он погиб в 1944 году (берем одну из версий его гибели) в Север­ной Норвегии: советский снайпер — от пули немецкого снайпера. Осенью.
Он призывался из Омской области. Осенью 1944-го уже существо­вала область Тюменская. Узнал ли он, что теперь его родина — Ще­курья — уже в Тюменской области, хотел ли знать, до этого ли ему было?
...Щекурья далеко.
Физически далеко.
Отдаленно.
Что меня тянет туда вновь и вновь?
Красивые места. Впечатляющие.
Но меня тянет этот старый дом.
Дом, где когда-то родился Константин Панков.
Как будто он, дом, знает тайну.
И даже — может рассказать.
Но — не рассказывает.
Стареет.
Ветшает.
И молчит.
Знает. Но не рассказывает.
Скорее всего, не расскажет.
Но знает: почему здесь улыбнулся Бог.
Он жил здесь. Среди нас.
Не отмечен. Не замечен.
Вписанный в быт эпохи.
Принявший быт эпохи.
Сложной эпохи.
Смиренно принявший стиль жизни.
Эпохи не выбирают.
Принимают. Принял безропотно.
Правоверно.
Не сомневаясь.
В жизни — не сомневаются. В бытии.
Константин Панков (из биографии): Бывают такие моменты. Мы из деревни идем промышлять вниз, рыбачить. Это гористое место тянется на несколько километров, а где рыбачишь — кругом лес и ни­чего не видно, как будто бы темница вокруг тебя. Лес — и больше ни­чего...
Когда сезон кончается, стараешься как-нибудь в свою деревню по­пасть. Идешь лодкой домой, на свое место, смотришь, не видно ли гор. Когда увидишь горы — ах! — как будто бы из души что-то выйдет.
Пространство художника Панкова как бы не вмещает человека. Человекоподобные фигурки, скорее знаки.
Ветка дерева.
Подвешенная сетка.
Идущий охотник.
Человек не выделяется.
Не выделен.
Ему нечем выделиться.
Но все же...
Все это природное пространство панковских картин проникнуто человеком.
Это восторг глаза.
Человеческого глаза.
Восторг.
Бог взглянул на свое творение.
И пришел в восторг:
— Природа удалась!
Бог призвал художника, чтобы тот пришел в этот божественный восторг и изобразил его.
Цветной восторг.
Живопись Константина Панкова первобытна. Первобытийна. Это краски — дней творения. Божественного творения. Он ли взглянул на мир взором Бога, Бог ли доверил это художнику. Профессионал все бы испортил. Требовался неофит. Ребенок. Гениальный ребенок с незамутненным взором творца.
Константин Панков (из биографии): С пяти лет я остался без отца, матери было трудно растить меня. Когда я подрос, я стал хо­дить со старшим братом на охоту. Охота — это хорошие лыжи, хо­рошее ружье, хорошая собака.
Охотились месяца три, возвращались домой, мечтали о другой охо­те — весенней... уже гуси, лебеди пролетают, на заберегах появляет­ся вода. Вскоре большими табунами летят утки — разных цветов и красок. Встанешь утром рано — везде птицы поют. Весна у нас на Севере радостная.
Я организовал сезонную рыбацкую артель. Первую в Саранпауле. Эти годы были очень удачными. Артелью мы делали большие невода и много рыбы ловили. С большим уважением относились ко мне мест­ные мужики, хотя я и не был еще взрослым человеком. В артели са­пожничал и бондарничал. Делал и лодки по заказам купцов. Не было мне никаких ограничений. Дали мне возможность двигаться вперед, расти.
Я проучился год на туземных курсах. Райком партии предложил мне поехать учиться в Москву на двухгодичные курсы национальных партийных работников. Я не мог поверить, что попаду в Москву.
Прибыли в Тюмень. Поднялся я на горку, а там два железа лежат. Оказывается, это не железо, а железная дорога. Как, думаю, здесь поезд двигается, пыхтит, свисток дает? Поразительно! Я долго смотрел на эти железки.
Устроились в гостинице. Вечером идём, все кругом блестит. Вдруг прямо на нас что-то яркое... Я думал, какой-то зверь на меня идет, бросился в сторону, а это, оказывается, авто. Оно еще далеко от меня, а я бегу все скорей и дальше, чтобы оно меня не задавило. Я боялся ночного освещения. Не мог привыкнуть.
В нищей Щекурье, близ богатого Саранпауля, в бедной семье в 1910 году родился Константин Панков.
Отец — зырянин.
Мать — ненка.
Семья батрацкая: своего хозяйства не было.
Учился Костя в школе всего полтора года. Батрачил. Но уже взрос­лого парня приметила новая власть. Он стал студентом знаменитого ИНСа — Института народов Севера.
Только там, в Ленинграде, он и начал рисовать.
Рисовал ли раньше — неведомо. Скорее, нет.
Это был залп!
Короткий.
Но яркий.
На Всемирной выставке в Париже в 1937 году ему и его друзьям за серию северных панно присудили Гран-при.
Константин Панков (из биографии): Стал я вечерами посещать мастерскую. Сначала взял линейку, карандаш, стал измерять, вычер­чивать, высчитывать... Думал: так искусство устроено, что надо ли­нейкой обмерять. А самому было скучно. Успенский глянул из-за плеча и говорит: «Так нельзя делать. Художнику линейка не нужна...». Я стал действовать по-другому. Но не уверен, может, неинтересно... А Ус­пенский говорит: «Хорошо».
Я не верил ему. Думал, врет, наверно. Года два прошло, а я все не верил, что делаю что-нибудь полезное. Много вещей рисовал. Успенс­кий мне говорил: «Вот хорошо делаете. Очень хорошо!». А все еще не мог поверить ему. Думал, что это он просто так мне говорит, чтобы не бросал живопись, работал: «Ваши вещи прекрасные, и надо Вам больше работать».
Искус.
Соблазн.
Творец.
Сотворение Земли.
Творчество.
Сотворение мира.
Своего.
Каждый раз — своего.
Тысячи рядом — не умеют.
Тебе — удалось.
У тебя — получилось.
Понять Бога можно — только в творении.
Принять Бога.
Стать соразмерным.
Ощутить себя. Творцом. Равным.
Этот Божий мир — и твой.
Увидеть мир — прозрев, его глазами.
И не понять — как Бог.
Что сотворил.
Что натворил.
Забыть в быте творения.
Твой мир — без деталей.
Божественная работа
Не требует отделки.
...Панков — это: Бог улыбнулся.
Утренняя улыбка Бога.
Чисто.
И светло.
Свежо.
Константин Панков (из биографии): Однажды аспирант (черный такой, похож на русского) увидел, что я рисую, и говорит: «Можно зайти к Вам в кабинет, посмотреть, как Вы рисуете?». Я говорю ему: «Пожалуйста, в любое время, в любой момент Вы имеете право по­смотреть, как я рисую, и сказать мне — хорошо или плохо». Вечером он зашел, посмотрел мои картины и говорит: «Почему здесь красное, почему здесь какое-то белое, почему небо желтое? Почему зимой свет­ло там?». И из всего он сделал вывод, что в моих картинах нет ничего полезного, ничего действительного не изображено.
Так расстроил меня, хоть все бросай и ничего не делай.
Одна барышня тоже пришла, посмотрела и говорит: «Почему Вы так рисуете? Вы культуру назад тянете. Ничего этого в жизни не бывает». Я ей сказал, что чувство искусства этого требует. Если же красками покрывать несуществующее, то это никому не нужно и не интересно.
Гении живут недолго.
Сколько прожил Константин Панков?
Люди, интересовавшиеся его судьбой, приводят разные даты и разные легенды. Ленинградский писатель Геннадий Гор считал, что Константин Панков погиб «в 30-летнем возрасте, уйдя в 1941 году добровольцем на фронт защищать свою социалистическую Родину».
Березовский краевед Нифонт Вокуев добавляет фронтовику че­тыре года и приводит, скорее всего, легенду о бесстрашном таежном снайпере:
«В ноябре 1944 год в Северной Норвегии Константин Панков, как обычно, вышел на «охоту» за фашистами. До обеда он успел снять несколько фашистов, хотел уже ползти на позицию, но заметил, что появилась новая цель. Однако его опередили...».
Важно ли нынче: погиб в 41-м? В 44-м?
Он уже не принадлежал себе.
Принадлежал войне. Стране. Родине. Сталину.
Редкая воинская специальность: звукоулавливатель.
Так записано в его солдатской книжке.
Шум эпохи. Грохот войны.
Он обязан был погибнуть: мирный охотник.
Каждому — и это справедливо?
и это справедливо! — только свой срок.
И нечего обижаться.
Может, неважно, сколько прожил.
И даже неважно, что сделал.
Что важно?
Завет.
Главный завет человеческой жизни.
Главный завет творящего человека.
Сколько бы ни прожил — гении живут мало.
Смертельно мало.
И уходят, как Константин Панков,
растворившись во времени.
Художественное наследие Константина Панкова не собрано — раз­бросано.
Великий питерский Музей Арктики и Антарктики гордится, что в его экспозиции есть две работы Константина Панкова.
Еще одна работа хранится в Русском музее. Тюмень, город, где наи­вный охотник из Щекурьи испугался автомобиля и удивился желез­нодорожным рельсам, может гордиться особо: в здешнем музее пять панковских работ.
Оценен?
Наверное.
Парижский Гран-при — разве это достается всякому таланту?
За честь и шарм считали иметь в своих коллекциях скромные ше­девры Константина Панкова корифеи ленинградской литературы: Виталий Бианки, Вениамин Каверин, Иван Соколов-Микитов, Бо­рис Бурсов, Виссарион Саянов, не говоря уже о Геннадии Горе, кото­рый писал о нем восторженные книжки и издавал престижные аль­бомы.
Великая Анна, Анна Ахматова, скорее всего, знала о Панкове: ее муж — искусствовед Николай Пунин — анализировал панковское творчество.
Скорее всего, он — самый великий уроженец Югры, несомненно, гениальный мастер-сибиряк и всемирно признанный художник.
И все же...
Вот почему так манит к себе его родительский — ветшающий и умирающий — домик. Хранящий его тепло. Когда Бог улыбается, он улыбается нам.
Трава забвения
Полынь времени
Тлен времени
Вязкая паутина времен.
Тень ушедшего человека
Тень пролетевшей птицы
Что оставляем?
Что остается?
Щекурья.
Текущая вода.
Убегающая вода.
Осень.
Падающие листья.
Тень
падающих листьев на
убегающей воде.
И дай, Господь, разума додуматься и догадаться,
что это знак
смысла
человеческого бытия
тень падающих листьев на воде
мгновенна
неминуемо
прекрасна
Неумолима осень.
Мы — чистый лист
И взгляд незамутнен
Он начинает с чистого листа.
И мир — божествен.


65


Наша отечественная история не очень четко разделяет поколения. В советском Двадцатом веке выделено разве что поколение Великой Войны да, пожалуй, «шестидесятники». Но к шестидесятникам при­писали исключительно первоначальных робких демократов и поэти­ческую богему — «голос» поколения. Евтушенко etc.
Когда задумываешься о Великом Освоении Сибири, об ответствен­ности поколений, нечаянно прозреваешь: главный подвиг отечествен­ных шестидесятников — это оно, Великое Освоение. Да? Да! Шести­десятники подхватили эстафету подвига победителей Великой Вой­ны, но совершили и свой подвиг. Мирный. Трудовой.
Поколение этого подвига растянулось почти на три десятилетия (60-90-е) и в эти годы осуществило Великий Проект. Человечество не знало свершений такого масштаба. Причем — в рамках одного по­коления. Какие там несуразные Клондайки! Да, в северную Сибирь, на Тюменский Север шли, как говаривал мне знакомый тундровый ненец-оленевод, «за дровами». За топливом. Но шли — за будущим страны, шли за процветанием великой России.
Энергетика Великой Победы. Неистовая энергия. Рейхстаг непре­менно будет взят! Нам многое уж не понять в этом подвиге — в том числе небывалой советской самоотверженности и социалистическо­го трудового героизма. Может быть, только сформулировав так — Великая Отечественная нефтяная эпопея, — мы перебросим мости­ки, не сравнивая цен подвига.
Академического определения, математически точного понятия «поколение», наверное, никогда не получит. Но мы же ощущаем при­частность к своему поколению, мы честно гордимся — «мое» поколе­ние. Но «мое» поколение — не обязательно сверстники. Человечес­кое поколение вмещает в себя лет 20-25 человеческой совокупнос­ти. И ты можешь себя со своим возрастом ощущать и авангардом (тебе 60, а за тобой тянутся 40-50-летние), и арьергардом (твоим лидерам, лидерам твоего поколения уже под 75, а ты, сопля и молодняк, — в самом конце). Но — в начале следующего. Я к чему это? Есть ответ­ственность человека. Личная ответственность. Есть ответственность поколения. В это время и именно здесь вы, вас — много! — делали и вершили. И сделали. Вам удалось. Или — не удалось, не получилось. Отечественную войну выиграли — это же поколение. Подвиг поко­ления. Страну из разрухи вытащили — поколение. Большое поколе­ние. Космос освоили и обжили — это поколение!
А Советский Союз не удержали (заслуга или провал?) — это тоже дело поколения! — Здесь, в Тюменской области, мы наверняка ощу­щаем поколенческую гордость. Это наших рук, ума, сердца — дело: великий проект, осуществленный проект Великого Освоения. Сотни тысяч, если не миллионы людей сумели, проявив все свои недю­жинные таланты, способности, волю и энергию, сотворить столь не­вероятное и столь грандиозное, что плоды этого Великого Освоения и сегодня — фундамент того успеха, который позволяет России оста­ваться в группе лидеров человечества. По существу! Главное Дело нашего поколения — современная Великая Россия. Как ни прискор­бно и печально — чтобы родилась великая Россия, должен был уме­реть Советский Союз.
Среди лидеров, среди героев этого поколения — Юрий Эрвье и Юрий Вэлла, Юрий Баталин и Виктор Муравленко, Владимир Чирсков и Иван Ермаков, Дмитрий Коротчаев и Юван Шесталов, Юрий Осипов и Александр Филиппенко, Геннадий Шмаль и Остап Шруб, Юрий Неелов и Евгений Шерман, Владимир Мельников и Юрий Гуляев, Владилен Никитин и Анна Неркаги, Николай Байбаков и Николай Глебов, Владимир Якушев и Еремей Айпин.
Попасть в этот разброс: от Льва Ровнина до Владимира Якушева. Ветеран российского геологического поиска Ровнин начинал на бое­вых танках-вездеходах со срезанными башнями, доставшимися от только что законченной победной войны. Нынешний губернатор об­ласти Владимир Якушев на Госсовете России предлагает современ­ную формулу реализации киберинформатизации страны: информа­ционная революция России.


Божественная земля


Открытия делаются нечаянно, вдруг, в обыденке бытия нечаянно прозреваешь, и открывается то, чему не придавал значения.
Не так давно с удивлением обнаружил, что половину своей жиз­ни прожил в Тюменской области. Она мне почти ровесница, всего на два года старше. Это нас связывает. Но главное — она родина моих детей. Полагаю, подобным можно гордиться, и гордятся многие.
Эту великую землю невозможно не любить, даже если связи ме­нее прочны.
Уникальнейший край!
Посмотрите — область, привольно раскинувшись от суховейных степей до холодных вод моря Студеного, являет собой как бы скрепу России. Российская держава в «талии» своей перепоясана тюменс­ким «поясом». Мало того, ведь здесь и географический центр вели­кой России, вычисленный в свое время сибиряком Дмитрием Мен­делеевым. Я бы рискнул сказать, что и сердце России тоже где-то здесь... на мирных землях Сибири. Мозги, понятно, в столице. Но кто сегодня скажет, что и сердце, и душа — в столице?
Тюменская область — сама по себе: держава. Мы найдем здесь все: немереные хлебодарные степи, великие водные потоки Обь и Иртыш, тайгу, невиданную в мире, океан болот, приводящий в трепет робкую Европу, нескончаемые долины и уютные сибирские увалы. Высочай­шие вершины Урала родственно смотрят на тюменский простор. И Полярный круг сечет северные пространства области, попутно при­ютив на себе единственный в мире город — Салехард. И арктические пустыни. И полярный океан омывает суровое тюменское побережье. Пять тысяч морских миль граничного побережья — всякая ли держа­ва, даже представленная в ООН, может себя так презентовать?
27 солидных городов, райцентры, крупные рабочие поселки, не­исчислимого счета количество навсегда перспективных деревень, сел, юрт, паулей, заимок, улусов. Вавилон народов! Кто-то дотошно по­считал, что на тюменских просторах селятся и живут представители более ста народов. Если точнее: 124. Слава Богу! Слава Аллаху! Сла­ва «верхнему» Нуму! — живут мирно, работают дружно. Часто: про­сто любят друг друга. Земля велика и прекрасна, несделанных дел много — чего делить?
Каждое место на карте — свое место под солнцем, своя космичес­кая особица. Когда-нибудь мы еще разберемся, какие звезды вели каждого из нас и указывали нам путь. И, может быть, у рожденных под прямым светом Полярной звезды — особая планида.
Тюменская область — сокровищница географических уникатов.
Есть на северо-востоке большой таежно-тундровый район — Крас­носелькупский. Глухое междуречье Оби и Енисея вдали от оживлен­ных магистралей, его не зря грустные местные остряки называют «страной Лимонией». Большей глухомани придумать невозможно. Здесь от одной деревни до другой, от Кики-Акки до Тольки, верто­летного лету — как от одной европейской столицы до следующей...
Протекает с востока на запад впадающая в мощный Тасу-Ям (реку Таз) скромная речушка, даже по названию скромная — Малая Шиирта. И если вам выпадет счастье попасть на ее откосый берег, на ус­тье, где смоляно-черная неспешная вода намыла живописный мы­сок, вглядитесь в густые беговые заросли. И среди веселых талин, темных елок и светящихся белоствольных берез вы различите скром­ный обелиск с корабликом наверху. Не особо изысканная бронзовая мемория подскажет вам, что этот памятный знак в честь «Центра поверхности государства Российского — 63°29' северной широты, 83°19' восточной долготы».
Необычный центр Российской империи высчитал в начале века XX великий земляк тоболяков Дмитрий Менделеев. Совпадают ли координаты нынешнего государства Российского с подсчетами боль­шого российского патриота — не суть. Судьба уготовила нашей гу­бернии эту великую участь — быть центром, быть в центре. Сюда схо­дятся незримые, невидимые нити...
Уж и не помню — валунчик ли, облизанная ли вечным потоком мощная коряга подвернулась — я сел у самой кромки текущей реч­ной воды. Великая, неизрасходованная — за столетия! — тишина сто­яла в российском центре. Как-то неспешно стремилась таинственная темно-прозрачная вода, приговаривая на перекате. Молчаливо зве­нел, стрекотал и птичье щебетал строгий приречный лес. Высокое небо спрятало своего сторожа — сапсана. Орла. Стояла тишина жиз­ни, жизни естественной, ненарушенной. Мне подумалось... Как у каж­дого мусульманина есть своя Мекка, так у каждого россиянина дол­жен быть свой путь к священному камню и истине.
Пусть придет он сюда, на этот неслучайный берег, отдохнет от суеты, поймет, как велика его родная Россия и как еще велики запасы главного богатства — неизрасходованной тишины, естества жизни и природы.
Как понимаю, свои вычисления Дмитрий Менделеев вел по звездам. Здесь, на берегу таежной речушки Малая Шиирта, в центре России, ука­занном звездами, ясно осозналось, что у великой страны особая роль.
Имя ближней речки с прозрачной водой Печалкы.
Утоли мои печальки. Хотя бы...
Два десятка лет я прожил в Салехарде, и на излете полярной жиз­ни мне стали не просто докучать, а уже и раздражать расспросы при­езжих о том, где же находится, где же тут проходит черта Полярного круга. А стоило ли раздражаться? То, что примелькалось в обыденном салехардском бытии-быте, имеет серьезное значение, когда с ним сталкиваешься впервые. И плохое, и хорошее забудешь, но с непо­нятной гордостью вспоминаешь: жил в городе на Полярном круге. Как доблесть. Даже как отвагу.
Городок как городок, окружная столица. Быт по-северному тяже­ловат и не особо устроен. Но эта географическая уникальность все сгла­живает — на всей планете нет иного поселения, которое бы символи­ческая географическая черта — Полярный круг — делила пополам.
Провидение ли вело тобольских казаков, когда начали они рубить крепостной Обдорский тын в этаком обихоженном звездами местечке?
Рядом — через Обь — славный городок, «железнодорожные воро­та Ямала», бывшая столица ямальского ГУЛАГа — Лабытнанги. Но интерес уже не тот. За... За Полярным кругом.
Приснопамятный Лаврентий Берия хотел среди злокозненных своих дел совершить и одно доброе деяние — продолжить железно­дорожную трассу через всю полярную Россию до Берингова проли­ва, вплоть до некогда сибирской Аляски. Доброе дело у злых сердец не получается. Осталась от этой сталинско-бериевской затеи только «мертвая дорога». В окрестностях Салехарда ее колея идет вдоль Полярного круга. Замечательно топать по железнодорожно-поляр­ному кругу с берестяным лукошком для морошки либо с жестяным коробом под грибы. На заросшую колею вылазят славные подосино­вики, маслята, северные грузди. Былые откосы густо усыпаны пла­менеющей брусникой.
Природа всегда сильнее человека, всегда берет своё.
Надо ли вспоминать, что неистовый кремлевский мечтатель Ни­кита Хрущев хотел затопить Салехард водами плотины Нижнеобс­кой ГЭС. Чтобы залить светом тюменскую тайгу, сначала он хотел обскими водами залить земли, под которыми позднее отыщут и газ, и нефть, и другие земные, а не подводные сокровища.
Великая земля вроде бы напрашивалась на великие потрясения.
Но — слава Богу! — слаб человек в своем противостоянии приро­де, и нисходит мудрость, если не сразу, но все же своевременно.
...Ходит по Тюмени коренастый плотный мужичок таежной вне­шности и сибирской основательности. Из толпы ничем не выделяет­ся, может быть, нездешне цепким взглядом да осторожно-твердым шагом человека, привыкшего ходить по хлябям. Никто не назовет его как-нибудь по-фениморкуперовски: Петя — Зоркий Глаз, или Петр — Великая Рука. А рассказать Петр Мирошников может такое, что побегут мурашки по коже осоловелого горожанина. Он провел несколько одиночных зимовок на острове Белом в Карском море: промышлял песца.
Все годы, пока жил в Салехарде, я мечтал попасть на остров Белый. Он мне виделся скалистым, недоступно неприступным гордым вели­каном. Но при желанно-долгожданной встрече оказалось, что это са­мое типичное, но уже арктическое западносибирское болото, и, когда, попав на Белый, недоуменно смотришь с вертолетной высоты, одно угнетает: как же воды Ледовитого океана умудряются не затопить его?
Я побывал на Белом в августе. А каково здесь, скажем, в крещенс­ком январе, в метельном феврале? Уму непостижимо!
И один — на этом продутом всеми бореями пятачке тверди! До Северного полюса ближе, чем до приветливого Салехарда.
У меня сохранился слайд: мы с Петром Александровичем на фоне его зимовки. Он славную избушку здесь сложил. Поленница дрови­шек из выброшенного океаном и собственноручно перетасканного с берега тяжеленного плавника. Верный псина с надежным именем — Дружок.
Все простенько, если бы не горизонт ровной арктической тундры с каемкой полярного океана. Да, это не хутор под Тюменью. Отсюда до человечества не докричишься.
Для меня Петр Мирошников — символ сибиряка и того сказочного русского мужика, у которого и из топора замечательные щи получа­ются. Для них ничего неодолимого нет. С природой бороться не надо, но Заполярье — это всегда нелегкий экзамен для стоящего человека.
А в тюменской толпе он ничем не выделяется. Взгляд только не то пристальный, не то пристрелянный. И на тебя. И за горизонт.
А на другом арктическом острове в Карском море — Оленьем — четыре русских мужика сезонно ведут промысел омуля. Да, того са­мого, байкальского. Из Байкала по Ангаре, по Енисею прославлен­ная рыбка добирается сюда, за Гыданский заворот. Такого вкусно­карского на Байкале, пожалуй, уже и не водится — потравили.
На Оленьем омуль вольный. Жирный, нагулянный. Но быту арк­тических рыбачков не позавидуешь. Так же непристойно неприхот­ливо, наверное, жили ломоносовские земляки на суровом Груманте. Скудно. Бедно. Кто из гурманов, уплетая на очередном банкете таю­щую во рту омулевую тешку, вспомнит о них?
Сибирский мужик умеет делать все. Кроме одного. О себе позабо­титься — нет, кажется, не умеет.
...Почему Тюмень не называют «страной озер»? Мой дотошный друг шеркалинский чалдон Тит Мартышин подсчитал, что на каждо­го жителя нашего края — Тюменской страны — приходится озеро. Одно, как минимум.
Если бы мне предложили выбрать личное озеро, я бы выбрал... Нет, впрочем... Оно не может быть чьим-то. Это озеро Главного Бога.
Как думаете, если озеру дают имя верховного Бога, то, наверное, не зря? Что-то в нем необычное должно быть?
Если пристально посмотреть на карту области, взгляд невольно сконцентрируется на голубом пятнышке необычной формы. Озеро напоминает голову человека. Это озеро-«голова» находится, навер­ное, в самом центре области, по крайней мере, на перепутье дорог давних аборигенов приполярных мест: ханты, ненцев, лесных самоедов-пянхасово. И они дали этому озеру имя Нума, главного бога тю­менских северян: Нум-То.
Ни просторами, ни глубинами, ни особо выразительными бере­гами Нумто не отличается. Есть, правда, на озере священный ост­ров, есть на берегу семь священных лиственниц. Устраивает иногда озеро шутки с местными рыбаками — видения, перемещения про­странств. Но все это объяснимо — рефракция на обширной глади научно уместна. Вытекает из Нумто затерянным ручейком большая река — Надым.
Говорят, где-то в окрестностях Нумто спрятана от глаз безбожни­ков и всегда корыстных современников «Золотая баба». Легендар­ная «Злата баба» — волновавший несколько веков просвещенных европейцев главный идол здешних угров и самодийцев. Золотая ста­руха, зародыш новых жизней, покровительствовала удачному дето­рождению и счастливому промыслу. Говорят, она вбирала в себя ме­лодии северных ветров и — каменная ли, медная, серебряная — уме­ла петь. И тот, кто слышал это пение, уже никогда не забывал его.
«Золотая баба» долго перебиралась в эти труднодоступные сак­ральные места — лесные люди почти добровольно отдавали мощ­ному государству свою свободу, но не хотели делиться главным бо­жеством.
Никто из странствующих в этих местах не может похвастать, что видел «Золотую бабу». Может, она — главный секрет Сибири. Боги­ня. Явно присутствующая в этом мире. Но которую не видел никто.
Или с богинями всегда так?
Мы знаем, что они есть. Но не можем найти. Не можем встретить. Но сохраняем надежду.
Ничем не примечательное Нумто.
Озеро, как озеро.
Чего в нем божественного?
Но в редкий несуетный час, вглядываясь в спрятанный в высоких травах таинственный мрак надымского истока (вот так нечаянно начинаются мощные сибирские реки), уразумеешь для себя простую истину: это лишь ты не понимаешь, что яснее ясного любому здеш­нему аборигену.
В природе все божественно.
Кедр ли, осина. Камень ли, старая коряга. Ручеек в уютном ложе из прелых осенних листьев. Поляны ослепительно серебряного яге­ля среди звонко-солнечных сосен.
Озеро. «То». Оно дает человеку воду, рыбу, красоту. Возблагода­рим его. Возблагодарим Бога. Верхнего Нума.
Нумто.
Божий мир.
...Строгий пилот Коля Пташенчук постарался, посадил «мишку», Ми-2, прямо перед ветхой избой на перевальной таежной речке. Даль­ше пошла невезуха, хотя проводником у нас сам Виктор Рудольф. Мы круто косанули в сторону, потом пришлось давать «кругаля», уже вечерело, кончалось полетное время, надо было спешить назад, в вер­толет, и тот кусок искомой дороги, который попался нам, оказался не очень вразумительным. Почти все обветшало, замшело, заплыло жир­ным ядовито-зеленым мхом, и трудно было определить: рельса ли, шпала ли. Древесный лом...
Вам приходилось видеть деревянные рельсы?
Странную, чудную дорогу проложили сибирские мужики в этих глухих местах. Назвать ее железной? Нельзя. Рельсы-то деревян­ные, из лиственницы. По этим рельсам катились вагоны (скорее — платформы) на деревянных же, из той же лиственницы скроенных колесах.
Виктор Рудольф, открыватель деревянного волока, выяснил ис­торию невиданной дороги. Красноселькупский район до создания Тюменской области входил в состав Красноярского края. Снабже­ние шло по Енисею, Турухану, туруханским притокам. Но дальше суда не проходили — мелко, водораздел. До чего же додумался головас­тый сибиряк? Нашел самое короткое «плечо» между двумя речками водораздела и положил на деревянные шпалы деревянные рельсы. Двенадцать верст. Все грузы, что приплывали Енисеем, тащили по этому волоку, а дальше грузили на мелкосидящие баржонки, чтобы по Тазу доставить в Красноселькуп. Было здесь оживленно. По кра­ям волока держали специальные конюшни, имелись склады. Летом везли срочное, на зиму оставляли неспешное.
По волоку можно найти кресты — работа здесь, в сердце тайги, была тяжкой. Да и пришлась она на роковые тридцатые.
Когда Красноселькуп вернулся в Тюменскую область, район стал снабжаться через Тазовскую губу. Деревянную дорогу забросили. Она быстро ветшала, тайга неотвратимо медленно поглотила следы чело­веческой деятельности.
Но деревянный волок на водоразделе рядом с древним енисейс­ким волоком — «Мангазейским ходом» — памятник сибирскому тру­долюбию, мужицкой хватке и терпению.
...От слова «тундра» тянет холодом, безжизненностью. Но это для того, кто не живал в ней. На всю жизнь я запомнил тундровую экс­курсию. Далеко это случилось — на харасавэйском берегу Карского моря, в тех местах, которые смело можно назвать «арктической пус­тыней». Я бы просидел на буровой, но компанейский человек, смен­ный бурмастер с красивым именем Ильгизар сманил на ночную рыб­ку. Ночную — сказано сильно: в конце июля на Ямальском полуост­рове круглосуточное солнце.
Ильгизар уверенно спускается в овражек, мы минуем чистенькое озерцо, поднимаемся на холм, в расщелине которого еще не стаял про­шлогодний слежавшийся снег.
Кто бы мог подумать, что эта арктическая пустыня так богата жив­ностью! На озере, наполовину еще прикрытом льдом, безмятежно плавает одинокая «серая шейка» — утка-морянка, которую здесь зо­вут нежным детским именем — авлик. У сухих норок суетятся тол­стые, с приличного хомяка, раздобревшие на неведомо каких поляр­ных хлебах мыши — лемминги, из-под ног шумно и грациозно взле­тают пестрые куропатки, самоотверженно уводящие пришельцев от насиженных гнезд. Вот над головой тяжело прошелестел длинными крыльями мартын. Над озером маячит зоркий и хищный анахорет — халей. На высокой полянке среди зеленой травы хлопочут задирис­тые петушки с забавными хохолками. Кудахтанье, постаныванье, чи­риканье — это ночная, полная жизни, июльская тундра.
Проточка, на которой стоят коротенькие сетки буровиков, узень­кая, невеликая, но лунобокий щокур попадает увесистый, а аркти­ческий сиг полновесно отливает черным серебром.
Солнце на здешней широте в это время не закатывается: оно проч­но висит над восточной (западно-восточной?) кромкой тундрового окоема. И только тишина напоминает о том, что время — ночь. Ти­шина глубокая, всеобъемлющая. Присмирели трава и кустики стла­ника, зеркально неподвижна вода, прикреплены к голубому небу лег­кие облака. Далекий звук... Как будто замычала корова на выгоне. Боже! Да откуда взяться пасторальной буренке в этой арктической тьмутаракани? Но на миг рождается ощущение, что ты не в Арктике, не на тундровой буровой, а в родной среднеполосной деревеньке.
Я увидел лицо Ильгизара — на работе напряженное, резкое, в этот момент было умиротворенным, домашним. Как все же необходимо этим суровым людям оставаться наедине с природой. Скудноватая вроде бы тундра в общем-то щедра к своим освоителям. Честно гово­ря, мне представлялось, что рюкзачки-то мы брали для проформы, однако на обратном пути ощутимо чувствовалась весомость вроде бы нечаянного улова.


Преждевременная роза




Я работал в Салехарде, в радиокомитете, когда получил пригла­шение на открытке. Открытка изображала цветущую роскошную розу. Казалось, она благоухала даже на снимке. На обороте казенный текст: «Руководство, партбюро и профсоюзный комитет ПСМО «Ямалтрансстрой» приглашает Вас принять участие в митинге, посвящен­ном укладке первого звена железнодорожной линии Обская—Бованенково. Митинг состоится 27 декабря 1986 года в 12.30 у нулевого километра (переезд станции Обская)».
Опять парад, подумалось мимоходом, ибо в то время мы как раз здорово принялись критиковать парадность, но с другой стороны — не такое уж и рядовое событие: от нулевого пикета стартует заполяр­ная железнодорожная магистраль, аналогов которой в мировой прак­тике нет и вроде не предвидится.
Я позвонил в Тюмень, пригласил группу телевизионщиков. Стар­ший из них, кинооператор Виктор Завьялов, сомневался:
—  У вас ведь там полярная ночь, чего мы наснимаем?
—  Попросим прожекторы врубить, — пообещал я. — Телезрители особо прочувствуют, где проходят события.
Завьялов как в воду глядел: ничего не снял. Но вовсе не потому, что декабрьский денек за Полярным кругом куц, как заячий хвостик. Ни митинга, ни торжественной укладки первого звена не состоялось. Если искать объективную причину, она вроде бы налицо — мороз под сорок. Наверное, бывалым северянам, бывшим бамовцам, это вряд ли помешало. Но вот у машины-путеукладчика человеческого резерва морозоустойчивости не оказалось. Он был рассчитан на работу при минус 28°. И уж как ни колдовали, ни хитрили прославленные трансстроевские механики, путеукладчик свой длинный «хобот» так и не сумел высунуть.
—  Так что, — спросил я у организаторов митинга-праздника, — во всем отечестве не сыскалось полярно-потребного путеукладчика?
—  Во всем отечестве...
—  А как же дальше работать?
Я явственно увидел, как мой вопрос завис в густом морозном воз­духе, а руководящий собеседник махнул рукой.
Открыточку с нежной преждевременной розой я все же сохранил, хотя немного помял в кармане. Наверное, тоже нервничал. Завьялов, объясняясь перед начальством за бесплодную командировку, сослал­ся на сильные морозы. Его поняли — отечественная кинотехника рас­считана на среднероссийский температурный режим, а не на запо­лярные зашкалки.
Первые звенья, целый первый километр от нуль-пикета лихие трансстроевцы до нового года все же уложили. Нет, морозы не стих­ли, и путеукладчик на трассу не вышел. Укладывали они вручную, как на первом дореволюционном Транссибе. Понять современников можно: километр уложенного пути — их конечная продукция. А зар­плату трансстроевцы получают с конечной продукции.


Верная Пенелопа



Недавно мне посчастливилось. Хотел попасть на Юрибей. Игорь Нак построил мост через Юрибей — почти пять километров. Точнее — 4200. Сам по себе очень длинный мост, и в наших тюменских краях, и по Сибири — длиннее нет. В Европе? Надо поискать.
Причем мост — пока! — самостоятельный. Отдельно. Ни с юга к нему дороги нет никакой. Ни с севера. Совершенно, абсолютно от­дельно.
Железнодорожный сюрреализм.
Обязательно надо посмотреть.
Это действительно сюрреализм! Суперреализм! Арктическая тун­дра, полное безлесье, арктическая равнина, невеликая река Юрибей. И через нее мощный железнодорожный мост. Игорь Нак, потомствен­ный железнодорожный строитель и командир «Ямалтрансстроя», неприкрыто гордится:
— Меня спрашивают: как у вас получилось, ведь это невозможно! Да я просто своим работягам не стал говорить, что это невозможно. Они не знали, что это невозможно, поэтому по обыденке нашей же­лезнодорожной невозмутимо все и сделали.
Здесь такую деталь надо бы подчеркнуть. Юрибей — 333-й (!) ки­лометр железнодорожной трассы Обская—Бованенково. Сама доро­га пока тормознулась на километре 267-м, станция «Хралов». Пере­шагнув Юрибей, мост упирается в голую тундру. Но и начинается он в голой тундре, без всякого железнодорожного подводящего пути. Пунктир трассы только на карте, по живой тундре пути еще нет, он только должен подойти. Как бы из ничего возникает этот длинный легкий мост и упирается в арктическую бескрайность. Но на натуре так видится только непосвященному. Тот, кто знает двадцатилетнюю историю «Ямалтрансстроя», его терпеливую многолетнюю борьбу за полярную магистраль, ясно представляет, что мост через Юрибей — это гарантия: трасса дойдет до Бованенково и, скорее всего, продол­жит движение к Харасавею, выйдет на северный берег Карского моря.
Газпром еще в середине восьмидесятых XX века вожделенно гля­дел на газоплодородный полуостров, но, наверное, случилось много непредусмотренных обстоятельств, которые мешали основательно выйти на Ямал. «Ямалтрансстрой», который на первоначальной эй­фории газовиков проложил первые две сотни километров рельсов, считай, три пятилетки терпеливо ожидал окончания решения. Он ждал своего часа как верная Пенелопа. Почище. Терял время. Но вре­мени не терял. Эпоха на дворе стояла сумасшедшая, коммунистичес­кий пролетариат у руля власти сменила демократическая буржуазия. «Ямалтрансстрой», который мог благополучно рухнуть и уйти в экономическое небытие, стоял, выживал, держался, как на войне, четко помня о своей конечной задаче и цели: Бованенково.
Кстати, форсирование Юрибея была одной из основных проблем. Сама-то речка не очень и широкая по полярным масштабам, но это — в межень. Полярной же весной, в половодье она разливается на че­тыре километра, и, конечно, никакая железнодорожная насыпь не выдержит бурного полярного потока. Надо ли строить мост на две недели бурного половодья?
Нак построил легкий изящный мост. Вот он, живой! Рейхстаг взят! Остальное — дело профессиональных технологий. Хотя...
Полуостров Ямал это, понятно, суша, но очень специфическая. Очень жидкая и соленая. Соленый полуостров. Прокладывать насыпь по этой полярное жиже — удел настоящих профессионалов. Упор­ных, терпеливых, умелых. Как Нак.
Здесь, на мосту через Юрибей, совершенно по случаю оказался Виктор Рахманько. Он в главном офисе великого Газпрома команду­ет инвестициями во всё газпромовское транспортное строительство. Человек совершенно прагматичный, не пафосный, Виктор Григорье­вич не может удержаться от высокого пошиба:
—  Мост уникальный. Рабочий подвиг. Абсолютный. Темпы втрое выше, чем на БАМе. Правильный красивый российский авантюризм. Маловеры посрамлены. Мост вон он, живой.
И считает необходимым добавить:
—  Немецкому «Либхеру» специально под этот мост пришлось кон­струировать специально полярный вариант своей техники. Тоже спра­вились. Тоже подвиг. По-немецки.
Они говорят о железно мосте, как о живом и близком выдающем­ся человеке. Немножко странно. Странновато.
Впрочем, чего странного!
Сколько километров своих живых нервов они вбухали в эти че­тыре полярных километра железнодорожной колеи. Это их детище. Зачали. Сохранили. Вырастили.
Пусть для других это просто легкая изящная железная громада. Для них — дитё. Не техническое, не инвестиционное. Дитё. Живое. Дитятко. Полярное дитятко верной Пенелопы.
Я чего рвался сдуру в эту заполярную безбрежную тьмутаракань. Конечно же, это живое дитятко посмотреть. Увидеть в таком вот не­упакованном виде, без пеленок. Железнодорожный абсурд в безбреж­ной безлюдной тундре. К следующей весне все будет по-другому, бу­дет о’кей! — насыпь, рельсы — с юга на север. Но такую картину дру­гие уже не увидят. Дали отдыхает. Сальвадор вдали.
XXI век. Полярный сюрреализм. Все возможно. Все в наших руках.
Правда, Игорь Владимирович?
Надо знать, что невозможного нет. Или не знать о невозможном.
Побывал на Юрибее и попутно утешился: у нас в Сибири Великое Освоение продолжается. На самом Бованенково, где я когда-то с Иль­гизаром белой полярной ночью ловил лунобокого щокура, за считан­ные месяцы сладили вахтовый комплекс — супер! Генерал ООО «ГазпромдобычаНадым» Олег Асютин привез в полярное далёко архиепис­копа Тобольского и Тюменского владыку Димитрия — они вместе от­крыли походную вахтовую церковь во имя святого Георгия Победо­носца. Вахтовикам сборной России — вдали от семей и близких — есть чему помолиться.
Освоение Ямала продолжается, но ведется планомерно, последо­вательно и целеустремленно. Технократично. Но без социалистического пафоса, шума-грома и пыла. В социалистические времена здесь бы такие фанфары и дудки гремели. Уже начали варить газовую тру­бу — этот трубопровод должен «нырнуть» в Карское море, 72 кило­метра сплошного дюкера — небывалый случай в полярных морях.
Нам, бывалым энтузиастам социалистического глобализма, навер­ное, все же скучновато в буржуазной России. Возможность побрюз­жать есть: где былой размах? Где энтузиазм Великого Освоения? Где подвиги? Где рабочая героика современности? Где умелый российс­кий пролетариат? И, кажется, демократическая Сибирь дает для этого повод — практически нет масштабных строек. Как у Мальчиша-Кибальчиша: день простоять — ночь продержаться.
На строящейся станции «Юрибей» Нак держит походную боль­ничку для своих строителей. Она современно экипирована, и надо видеть, как яростно распекает командир полярной стройки ответ­ственного доктора: подвезли суперсовременное диагностическое обо­рудование, но оно уже как месяц не вводится в действие.
Доктор оправдывается:
—  Нет накладных.
—  Какие тебе накладные? Людей лечить надо.
Мы давно и, пожалуй, бесповоротно вписались в мировой капи­тализм. Доброго капитализма не бывает. По определению. Не будем строить иллюзий: у капитализма — лицо безжалостное. Прибыль со­страдания не знает. Каждый рубль прибыли — исключительно эксп­луатация нашего труда. Иным путем добавочный рубль не зарабаты­вается.
Будет ли у российского капитализма сострадательное лицо? Ко­нечно, у России всегда особый путь, но путь капитализма все уни­версализирует и нивелирует.
Но, может, нам удастся сберечь даже в капитализме человеческое лицо и исконно русскую взыскующую жажду равенства и справед­ливости? Как мост на Юрибее, к которому пока не ведет никакая до­рога — ни с юга, ни с севера.
Как ни странно: на мосту через Юрибей верится в невероятное.
Правда, Игорь Владимирович?


Время судьбы


Всегда ли мы, проживая обыденную свою жизнь, осознаем, что в нашей личной судьбе непосредственно и явственно отражается вре­мя истории?
Его судьбу трудно оторвать от эпохи. Трагедия времени уклады­вается в строки биографии, в житейский отсчет лет.
Родиться в графской семье, быть другом Феликса Юсупова — зна­менитого убийцы знаменитого нашего земляка Григория Распутина. Во врангелевском Крыму молодым повесой заниматься отнюдь не политикой и гражданскими распрями, а прогулками на яхтах (лю­бовь на всю жизнь) и сопутствующими романтическими приключе­ниями. Бежать от политики, как черт от ладана, чтобы, в конце кон­цов, попасть в сталинские лагеря, естественно, по политической ста­тье.
В судьбе графа Аполлона Николаевича Кондратьева (речь имен­но о нем), наверное, нетрудно отыскать много несообразностей и не­увязок, но это тоже несвязки, нестыковки времени. Он закончит раб­фак в Петрограде и получит диплом железнодорожного инженера-изыскателя, поедет строить социализм далеко-далеко от Москвы, на Дальний Восток. Наверное, на дальневосточных магистралях и се­годня можно отыскать кондратьевские мосты: в те времена возводи­ли на совесть, прочно.
Стрелки прославленной гитлеровской дивизии «Эдельвейс» зах­ватили в горах Грузии группу изыскателей-дорожников, среди них был и инженер Кондратьев. Наверное, ему повезло: он попал в ла­герь военнопленных, который находился под эгидой Международ­ного Красного Креста. Потом это в НКВД ему поставят в особую вину: в таких лагерях режим был достаточно либеральным, чтобы не подо­хнуть от непосильной работы и голода. В конце войны его расконво­ировали, пришлось зарабатывать на жизнь живописью в австрийс­ком Тироле. Приход в Австрию советских освободителей для него лично закончился куда более суровым концлагерем: граф попадает на знаменитую бериевскую стройку № 501. Только специальность же­лезнодорожного изыскателя, вероятнее всего, помогла ему выжить: специалистов на полярном Транссибе ценили. В 1954 году пришло освобождение, но он не поторопился покидать суровые надымские края: блокада родного Питера, как ему было сообщено, покосила всю сто семью. Наверное, возвращаться на пепелище не хотелось, да и опыт подсказывал: как повернется — еще неизвестно, а самая луч­шая власть та, которая подальше и не интересуется тобой. Дюжину лет он анахоретствовал на одиноком берегу Надыма, рядом с про­стой женщиной-зырянкой, которую из дворянских, видимо, предрас­судков звал не женой, а «экономкой». Все лагерные бараки он при­способил под мастерские: страсть к яхтам сделала из него прекрасно­го мастерового — он научился (или не позабыл?) строить лодки, ко­торые сбывал наезжавшим в эти дикие края геофизикам-изыскателям. Для потехи души, для себя ладил всякие экзотические каноэ, гондолы и буера. Зимой кормила охота, «экономка» Наталья оказа­лась прекрасной медвежатницей.
Наверное, в эти годы он почувствовал себя настоящим барином, потому что был свободен, независим, хозяин себе. Своим неистовым трудолюбием он напомнил мне старого князя Болконского. В сво­бодное от житейских забот время он будет перечитывать старомод­ные стихи поэта «К.Р.» — великого князя Константина Романова, не перестанет баловаться живописью.
Разворот строительства Надыма превратит его из северного Ро­бинзона в заурядного сотрудника водного поста местной метеостан­ции, который трудится, чтобы заработать на старость положенную советскую пенсию.
Писатель Валерий Поволяев выведет его в своем сибирском ро­мане этаким осколком барской России, а сюжет в популярной про­грамме «Взгляд» подарит ему родительское счастье — его отыщет родной сын.
О чем вопиет его судьба? Россия надрывалась и подрывала себя на искаженной идее фанатиков, но мощью ее и крепостью оставался — несмотря ни на что — спокойный, терпеливый, несгибаемый рус­ский человек, вечной политикой которого остаются его умелые руки и светлая голова.
Есть две истины, к сожалению, не отечественного происхождения.
Не судите да не судимы будете.
Понять — простить.



Ностальгия по будущему



В Тюмени появился первый небоскреб. Скромный. 20 этажей. Но на пространстве от исетской лесостепи до арктических тундр Гыдоямского побережья выше пока нет. Наверняка, в тюменской округе появятся небоскребы и повыше. В Ханты-Мансийске губернатор Александр Филипенко вместе с великим архитектором мира Нор­манном Фостером замахнулись на «Югорскую звезду» в 60 этажей.
Изящный простой тюменский небоскреб построил Анатолий Брехунцов. Он не строитель, он геолог. Истый, истинный. В тюменской двадцатиэтажке — головной офис СибНАЦа — Сибирского научно­аналитического центра, наследника легендарной Главтюменьгеоло­гии, и на сегодня главной, ведущей геологической фирмы Сибири. Может быть, России.
Анатолий Брехунцов — командир и лидер СибНАЦа. А его судь­ба, пожалуй, очень типична — счастливая тюменская судьба. Тюмен­ская. Состоявшаяся, сбывшаяся в Тюмени. Студент знаменитого «гнезда» сибирских геологов — Тюменского политеха (в котором чуть раньше учился кузбасский парень Геннадий Богомяков) Анатолий Брехунцов на дипломную практику попал в Усть-Балык. Это потом здесь появится Нефтеюганск. А легендарный Усть-Балык в начале шестидесятых звучал не менее звонко-громко, чем сам Самотлор. Шел 1962-й. Брехунцову — 21. Области на ту пору ровно 18. Честная комсомолка. Невеста.
Наверное, Тюмень для Брехунцова была и неизбежна, и предоп­ределена. Усть-Балыкская геологоразведочная партия входила в со­став Сургутской нефтеразведочной экспедиции. На крутом берегу Юганки — исключительно экспедиционные бараки. От рыболовец­кого поселка Усть-Балык к тому времени осталось только вкусное имя. Вместо улицы — лежневка из бревен, на крутой берег подни­маться — по лежневке, спускаться на причал — по бревенчатой леж­невке. Дураков уже не было, дорог — еще не было. Легендарный Евг­раф Тепляков направил практиканта Брехунцова к легендарному бур­мастеру Виктору Лагутину на буровую Р-69 Пимской площади. Прак­тикант подменил легендарного геолога Анатолия Кима, который уез­жал в отпуск. Лагутин добурился до нефтяных песчаников. Практи­кант Брехунцов отслеживал керн, опрастывал керноприемную труб­ку — она благоухала нефтью, на мостки лилась живая нефть. Земное масло фосфоресцировало на солнце. Дело это обычное, но до прак­тиканта только потом дойдет, что случилась любовь. Первая любовь. Которая навсегда. И все признаки любви — неотразимый запах, бле­стящий глаз подземной субстанции и непонятное возбуждение. Он удачно защитит диплом, станет «горным инженером-геологом» и вер­нется в Тюмень. Суперлегендарный Лев Ровнин снова направит его в Усть-Балык, ему придется работать под началом легендарного Фармана Салманова, главного экспедиционного геолога. Все. Круг замк­нулся. Бесповоротно. Судьба решена. Учительница Галина ехала с ним и как коллега (в экспедиции для нее нашлась работа), и как жена.
Главтюменьгеология была организацией полувоенной, геологи даже носили фирменные мундиры. Трех лет не прошло — и снова дан приказ ему. На Север! В Заполярье! В Новый Порт. Приказы не об­суждали, отказываться не принято. Самое сложное — добраться до Нового Порта, который приютился на правобережье Обской губы, на Ямальском полуострове. Из Тюмени нужно было добраться поче­му-то до Кирова, чтобы оттуда попасть в Лабытнанги, переправить­ся в Салехард и четверо суток ждать вертолет на полуостров. База новой экспедиции — каре деревянных балков, два ряда «вэдэшек» под единой крышей. В продуваемых балках и жилье, и рабочие каби­неты. В одной половинке квартира, в другой — геологический отдел. Потом появятся балки-люкс с мягкими диванами и большими окна­ми. Но продувались они семью полярными ветрами столь же беспо­щадно и неистово.
—  Жуть! — определила Галина. Но терпела. Врачи и учителя — постоянные спутники северных геологов, нежная половина экспеди­ций. Если не удавалось устроиться по специальности, приходилось переквалифицироваться во что-нибудь сугубо экспедиционное. Га­лина стала заправским кадровиком.
Новопортовской экспедиции пришлось передислоцироваться еще севернее, в Мыс Каменный — там давний аэропорт полярной авиа­ции, самые лучшие асы ледового неба, свежий вертолетный парк, да и арктические ветра, пожалуй (или так казалось?), помягче. Он ехал в Мыс Каменный уже главным геологом. Они открыли на Мысу Ка­менном все сегодня знаменитые газовые гиганты Ямала — Новопортовское, Арктическое, Тамбейское, Крузенштерновское, Харасавейское. А самому крупному в середке полуострова, в сердце Ямала, дали имя — Бованенковское. Как раз из Пакистана пришла неожиданная печальная скорбная весточка:
—  Умер Вадим Бованенко...
Молодой мужик, 37 лет — пушкинский возраст. Неожиданно. Во сне! В Пакистане Вадим Дмитриевич возглавлял группу советских геологов. Нелепая смерть. Геофизик Вадим Бованенко в 1965 году возглавил свежий трест в Салехарде — «Ямалнефтегазразведка». Он — первый системный организатор нефтегазового поиска на Ямале, в Надым-Пуровском междуречье, на Тазовском полуострове.
Месторождение-гигант «Бованенково» — первый газовый гигант - XXI века в 2011 году начнет качать свой первый газ России. Первый газовый гигант XXI века.
Главный геолог Брехунцов выбирал перспективные сейсмострук­туры, своей буровой артиллерией прямой наводкой бил по крупным «мишеням». В Мысе Каменном Галина родит ему дочь Оксану.
Помню, в 1968 я попал на Мыс Каменный. У меня на ту пору еще не было хорошего пальто, не обзавелся, прилетел — а это декабрь, глубокое Заполярье, в своем задрипанном демисезоне, в осеннем пальтишке на рыбьем меху. Меня, наверное, как томского земляка, сразу направили к главному геологу. Брехунцов из своих геологи­ческих ресурсов определил мне роскошные собачьи унты и фешене­бельный овчинный полушубок. Стало теплее. Он повез меня на Новопортовское месторождение — открывать первую заполярную нефть. Первую нефть Ямала. В моих архивах каким-то чудом сохранилась ветхая магнитная пленка с давешним радиорепортажем. Расшифро­вываю.
Репортер: Открыта «ямальская нефть». Идет ямальская нефть! Вы слышите шум нефтяного фонтана. Велика радость испытателей из бригады Николая Фомина — нефть! — первая, ямальская.
Припоминаю недавние разговоры. Арташес Ерицян, руководи­тель ямальских сейсмиков, горячился: «К газу мы привыкли. Нужна нефть. Мы ищем нефть». Начальник Нарыкарской неф­теразведки Иван Гиря в Старом Уренгое бережно доставал из сейфа заветную склянку с темно-янтарной жидкостью и пока­зывал ее гостю — чешскому журналисту Вацлаву Кубику: «На­деемся, первая ласточка». «Нефть на Ямале есть», — утверж­дали геологи. Нефть ждали, искали, и вот... Скважина Р-73 на Новопортовской площади.
(Пленка)Алимов: Это произошло 27 числа, я как раз стоял со своей вахтой.
Репортер: Рассказывает Яков Алимов, бурильщик бригады ис­пытателей, на долю которой выпала эта радость: получить про­мышленную нефть Ямала.
(Пленка)Алмимов: к 12 часам дня скважина начала работать не­фтью. Мы-то надеялись обязательно получить газ, но, к нашему сча­стью, дождались нефти.
(Пленка)Фомин: Р-73 бурила бригада, возглавляемая опытным мастером, давно работающим на Севере, Борисом Прудаевым.
Репортер: Микрофон берет бригадир испытателей Николай Фомин.
(Пленка)Фомин: Конечно, мы не думали получить нефть, но при испытании третьего объекта нам выпала большая радость: увидеть на Ямале хорошую нефть. С диапазона 1890-1896 метров ударил мощный фонтан нефти. Нефть на Ямале, тем более с такой глубины, получена впервые.
Репортер: Осторожно, робко испытатели предварительно намекали: дебит скважины может достичь ста кубометров не­фти в сутки. Первое же испытание дало результат, о котором не мечтали — 215 кубометров. Не хуже, чем в Усть-Балыке. Кстати, об Усть-Балыке. 27-летний главный геолог Новопор­товской геологоразведки Анатолий Брехунцов заметил: «Ново­портовская структура едва ли не самая сложная в Западной Сибири, но она — из самых богатых. Мечтаем получить здесь новый Усть-Балык и новый Уренгой».
Усть-Балык — олицетворение, символ мощи и масштаба тюменских открытий. Светло-коричневая, почти золотая мощная струя нефти, вы­летая из отвода, окрашивает снег тундры в янтарный цвет. Заговорила новая нефтяная структура! Слушайте голос ямальской нефти. (Шум не­фти — голос недр). 27 марта 1968 года. Полуостров Ямал. Разведочная буровая № 73. Новопортовская площадь. (Конец пленки.)
Брехунцову тогда 27. Лермонтовский возраст. Я был зациклен на литературных реминисценциях и все пытался вывести его на анало­гии. А чего, спрашивается, сравнивать? Дуэлей не будет, предательс­кой горы Машук не будет, о любовных увлечениях все равно не рас­скажет, «прощай, немытая Россия» — не напишет. Он пишет исто­рию своей судьбы. Вон уже чего наоткрывал главный экспедицион­ный геолог в свои 27. Гигант за гигантом. Как из рукава. Лермонтов­ской немытой России на добрую сотню лет благополучно хватит.
Наверное, литературные аналоги пришли все же не случайно. Он помудрел с тех пор на 40 лет, но возраста, пожалуй, все того же — лермонтовского. Вечный лермонтовский возраст. Навсегда 27. И на­всегда главный геолог.
Головастые маршалы Главтюменьгеологии вскоре пошлют Брехун­цова в Газ-Сале, и там ему выпадет удача открывать и великий Ям­бург, и феноменальное Русское месторождение с самой необычной русской нефтью. Заполярное месторождение и газовый гигант № 1 России — Уренгой — тоже брехунцовская доля и участь. В старень­ком Старом Уренгое он сначала возглавил геологическую службу объединения, потом и саму «Уренгойнефтегазгеологию».
Главный геолог по долгу службы сдает открытые запасы газа, не­фти в государственную комиссию по запасам — была такая замеча­тельная служба (ГКЗ) в Советском Союзе. Сам Анатолий Михайло­вич, понятно, не считал, но подсчитать нетрудно: он — по своему гео­логическому капиталу — триллионоардер. За тридцать триллионов кубометров тянут открытые, разведанные, исследованные, оконту­ренные и сданные им в ГКЗ месторождения. А каков калибр! Урен­гой! Ямбург! Заполярное! Находка! Крузенштерн! Харасавей! Бова­ненково! Да Газпром должен ему в Новом Порту памятник из золота поставить! Если честно, кому-кому, а вот тюменским геологам — пер­сонально! — родина недодала.
— Газ-то мы открывали березовский, — сокрушался как-то Герой Труда, огненный бурмастер Николай Григорьев, — а весь навар Бере­зовскому.
В Газ-Сале у Брехунцовых родился Андрей — будущий выпускник Тюменского «индуса», нынешний вице-президент СибНАЦа. В Газ-Сале завершилось балочное житье, начался квартирный этап жизни.
Главный геолог уже имел возможность сам выбрать себе кварти­ру в бревенчатом доме. Выбрал южную сторону. В квартире солнеч­но, но стулья — из ящиков, стол сколочен наскоро — советская риж­ская мебель до глубоких тазовских северов еще не добралась. Все удобства еще, понятно, во дворе, воду из подъезжавшей водовозки надо таскать на второй этаж. Учительницы и врачихи — верные спут­ники вечных скитальцев-геологов, чтобы постирать, приготовить еду, обустроить быт, ишачили как буйволы. Не жаловались. На вся­кой экспедиционной базе рядом с бревенчатыми двухэтажками сто­яли неискоренимо продуваемые жилые балки. Часто горели. Все­гда можно вернуться...
Ямальская геологоразведочная гвардия — Василий Подшибякин, Андрей Ослоповский, Иосиф Ливензон, Иван Крохин, Анатолий Лабазов, Иван Гиря, Геннадий Быстров. Буровые мастера — один дру­гого краше: Николай Глебов, Павел Кожевников, Марк Косенко, Андрей Тарасов, Борис Прудаев, Павел Иванов.
Конечно, стратегию определяла Тюмень — Главтюменьгеология, академик Иван Нестеров со своим ЗапСибНИГНИ, но там, в «поле», шли все предсказанные и непредсказуемые открытия.
Полноценную квартиру в Тюмени Брехунцовы получили в 1984 году. Помог первый секретарь Тюменского горкома КПСС Игорь Шаповалов: пообещал и слово сдержал. Не без житейских намере­ний Анатолий Михайлович послужил и в обкоме партии: два года возглавлял сектор партийной нефтегеологии. Пожалуй, это рубеж — чистый геолог становится менеджером: в 1984 году он возглавит «Уренгойнефтегазгеологию», потом у Салманова в Главтюменьгео­логии возглавит геологическую службу.
Советская геология в тюменском масштабе умерла в 1991 году, когда в Тюмень приехал последний министр геологии Советского Союза товарищ Габриэлянц. Он честно заявил:
— Мне ваша мощная тюменская геология не нужна. Мне великая Главтюменьгеология не нужна. Государству вы не нужны. Геологи должны искать себе заказы у нефтяников, газовиков, у кого угодно. В Колумбии, в Эмиратах, в пустыне Сахара.
То, что говорил Габриэлянц, душа не принимала, это было непра­вильно, но честно и справедливо.
В Главтюменьгеологии на ту пору трудились более 400 тысяч про­фессионалов. В Салаирке был подписан акт безоговорочной капиту­ляции. Тогдашний начальник Главка Юрий Логанов собрал несколь­ко послушных гендиректоров объединений и — как в более извест­ной Беловежской пуще — собравшиеся подписали просьбу о ликви­дации Главтюменьгеологии. Звезда тюменской геологии закатилась.
Может, на тот момент у тюменских геологов не нашлось лидера? Салманов уже ничего в Тюмени не хотел, Ровнин, скорее, не мог, Бре­хунцов не созрел. Он созреет чуть позже, уже на исходе века XX — честный сын этого века, на пороге XXI.
Наступят новые времена, социалистические порядки заменит ры­нок. Надо заново перечитывать и переосмысливать знаменитое ле­нинское «Развитие капитализма в России». Зам. гендиректора кон­церна «Тюменьгеология» Брехунцов вместе с губернатором Юрием Шафраником создают Сибирскую нефтяную корпорацию (благопо­лучно существующую и сегодня) «СИНКО». Сегодняшний Сибир­ский научно-аналитический центр — понятно же, совершенно бур­жуазная, капиталистическая организация, цивилизованная форму­ла существования профессиональной классической геологоразвед­ки в современных условиях.
Что обижаться на время, на Горбачева, на Ельцина, на Рокецкого! Другое время. Эпоха! Эпоха сменилась. Хочешь жить в новом време­ни — придумай эпохальную формулу.
СибНАЦ рождался в муках, в безденежье, в естественном непо­нимании. Серьезную поддержку оказал губернатор Ямала Юрий Не­елов. На первых порах у тюменского СибНАЦа была даже ямальс­кая прописка. В Салехарде создали суперсовременный геологичес­кий информЦентр. СибНАЦ, понятно, не Главтюменьгеология. Это не возобновимо. Но лучшее сохранено и продолжено. Технологи­ческая цепочка. В группе компаний есть сейсмопартии, классичес­кая нефтеразведка, классическое буровое производство, мощнейшая исследовательская лаборатория «ГеоДата», сильный вычислитель­ный центр. И музей! Получше, чем формальный музей в геологи­ческом главке. Нет пока популярной газеты «Тюменский геолог». Сайт есть.
Геологическую «музыку» заказывают все крупные — мирового уровня — фирмы: от Газпрома и ЛУКойла до «Ноябрьскнефтегаза» и ТНК-ВР, «Роснедра», Минприроды и правительство Тюменской области. Кроме богдановского «Сургутнефтегаза». («Белая ворона» нефтяного бизнеса, во всем эксклюзивный и отдельный, Владимир Богданов создал собственную геологическую систему, как определя­ет Брехунцов, «в своем огороде»). И, может быть, самый перспектив­ный задел: мегапроект «Урал промышленный — Урал Полярный». Брехунцов вспомнил, что он-то первоначально всегда хотел быть гео­логом-рудником (обстоятельства заставили!), потому много време­ни проводит в «поле» Полярного Урала.
У СибНАЦА мировая формула: договор—работа—деньги. Конку­ренция — мировые фирмы.
Конечно, ему хочется оставаться геологом, но сегодня он — ме­неджер и капиталист. СибНАЦ — это развитие капитализма в Рос­сии. Геология — всегда большой капитал. Сегодня — самый крупный и перспективный капитал России.
Но по субботам раненько с утра, как это было принято в главке, Брехунцов собирает всех своих геологов, и они начинают «катать» свои традиционные проблемы: картография, тектоника, новые теории неф­теносности, салымская проблема, происхождение нефти, движение плит, глобальное потепление и проблемы современного поиска.
Его сын Андрей в это время завершает формальности по первому тюменскому небоскребу. С 20-го этажа Тюмень, как на ладони. Она, конечно, по-сибирски обильна и просторна, но, как выясняется, не такая уж и большая. Вперед на Север — до Харасавея. До Карского моря.
Брехунцов с Тюменской областью — ровесник, не одногодок, но сверстник. Выясняется, что самая страшная ностальгия — по буду­щему.


Гулаговские тайны Усть-Полуя


Странно, но ко всем событиям 1946 года я отношусь с особым вни­манием. Наверное, потому, что я в этом году родился, и, видимо, че­ловека должно волновать, что же происходило на окружающей зем­ле, когда он появился на этот замечательно неповторимый белый свет.
Речь о крупной археологической сенсации 1946 года. События про­исходили в городе Салехарде, который в те годы еще помнил свое давнее имя — Обдорск.
Именно там в первый послевоенный год оказался замечательный русский ученый этнограф и археолог Валерий Николаевич Чернецов.
Полевой сезон 1946 года для Валерия Николаевича оказался «усть-полуйским». Сибирское средневековье — область для него в общем-то случайная, а вот древними усть-полуйцами он интересо­вался давно, это предмет его пристального внимания. В то первое пос­левоенное лето он и припоздал несколько в желаемую Мангазею, по­тому что его задержали раскопки в Салехарде, на усть-полуйском го­родище. Об Усть-Полуе археологи услышали еще в 1935 году, когда из Салехарда вернулся руководитель полевой разведочной экспеди­ции, снаряженной в стенах Зоологического института АН СССР, B.C. Адрианов. Отряд успешно выполнил программу исследований. У Адрианова было к тому же поручение от Института антропологии и этнографии, который воспользовался «оказией» и дал необходи­мые средства и инструкции для производства раскопок. Так зоолог стал автором настоящей археологической сенсации. На высоком бе­регу впадающего в Обь Полуя, примерно в пяти километрах от здеш­него речного порта, было выбрано место для земляных работ. Выбор был не случайным. Синоптик местной метеорологической станции Е.И. Жилин, копая погреб для дома, обнаружил следы культурного слоя, в котором нашел поделки из оленьей кости, металла, бронзы, обломки керамических изделий. Глубокая древность находки не вы­зывала сомнений, поэтому синоптик и поспешил поставить в извест­ность специалистов, а когда они приехали, деятельно помогал им.
Адрианов интуитивно понял, какая удача ему подвернулась: усть-полуйские находки, как он писал, «открывают совершенно новые пер­спективы в изучении Севера».
Но если понятия «Усть-Полуй», «усть-полуйская культура» вошли во все хрестоматии сибирской археологии, то в этом прежде всего зас­луга Чернецова, который просмотрел и проанализировал все 12000 на­ходок, привезенных Адриановым в Ленинградский музей археологии.
Но Чернецов не был бы Чернецовым, если бы самолично не по­бывал в этом археологическом «заповеднике». Он не без основания засомневался, что в таком удобно возвышенном месте при слиянии двух крупных рек могла существовать лишь одна древняя стоянка. И не ошибся — обнаружил несколько археологических памятников и мо­гильников на Ангальском мысу и по берегам речушки Шайтанки. Естественно, «гвоздем» поискового сезона были раскопанные остат­ки крупной бронзолитейной мастерской. На дневную поверхность были извлечены формы, модельки, много литейного брака — все это свидетельствовало о высоком уровне металлургического производ­ства у усть-полуйцев. А резные вещи с изображением животных и птиц, обнаруженные в жертвеннике на Ангальском мысу, Валерий Николаевич сразу отнес к художественным произведениям мирово­го масштаба.
Стоял июль, солнце не закатывалось над Северным полярным кругом. Археологи перепутали день с ночью. В их бараке постоянно кипел самовар, и, попив крепкого, по северному заваренного чайку, они выходили на раскопки в любое время. Комаров и мошки было невероятное количество, а растаявший культурный слой благоухал не совсем культурно. У раскопок постоянно толклись местные жите­ли, прослышавшие о «богатом кладе». Давали советы. Мальчишки не уходили с раскопок даже ночью.
В культуре усть-полуйцев было немало того, что роднило их с со­временниками, жившими за Уралом, на Каме, в верховьях Оби и Ир­тыша, по Енисею. Имелись материалы, связывавшие их с эскимосами дальневосточного побережья, юкагирами колымской тайги. Усть-полуйцы — ближайшие предки ненцев, манси, ханты и звено, связующее эти северные племена. «Место это, — писал Валерий Николаевич, — благодаря исключительно удобному положению: на границе леса и тундры — было обитаемо и раньше, задолго до нашей эры. Не было оставлено оно и в дальнейшем. В продолжение почти целого тысяче­летия устье Полуя являлось то местом поселения, то пунктом для жер­твоприношений (XIV-XV века нашей эры), и иногда и тем, и другим».
Ошеломляющее богатство находок на Усть-Полуе опровергло сказки о вымирании северных племен, о их якобы неспособности к развитию. Называя древнюю усть-полуйскую культуру «яркой и са­мобытной», Валерий Николаевич с едким для него пафосом писал: «И в глубокой древности народы Западной Сибири ничуть не отста­вали в своем развитии от предков народов европейской цивилиза­ции, создавали культуру, хорошо приспособленную к суровым усло­виям сибирского климата».
Сегодня в Салехарде на Усть-Полуе возобновлены археологичес­кие исследования, их ведут ученые из Екатеринбурга, и, как обеща­ют, предстоит немало удивительных открытий в седой многотысяче­летней старине Ямала.
Кажется, я слишком окольно подбираюсь к главному герою. Вы, может быть, даже не отметили для себя фамилию — Адрианов. И я, когда писал книжку «Рыцари Севера», ничего не мог отыскать, кро­ме инициалов, фамилии да должности: сотрудник музея зоологии, значит — зоолог.
Правда, в подшивках старых «Известий» мне удалось раскопать любопытную заметку о находках, сделанных якобы зоологом B.C. Ад­риановым.
В номере от 23 октября 1935 года газета «Известия ЦИК СССР» сообщала читателям: «По поручению Института антропологии, архе­ологии и этнографии АН СССР произведены раскопки древнего по­селения в устье реки Полуя, километрах в пяти от города Сале-Харда.
 На небольшой площади (около 300 метров) при мощности куль­турного слоя в 60 см в среднем найдено в общей сумме до 16000 пред­метов. Одних только различных поделок из кости, бронзы, камня най­дено до 1500. Обнаружено также много обломков глиняной посуды, покрытой различными вдавленными или штампованными узорами, и кости различных животных. Собранный инвентарь позволяет да­тировать данный памятник четвертым веком новой эры».
Узнать что-нибудь об Адрианове не удавалось. Никакой зацеп­ки. И хотя я знал, что В. Чернецов — деликатнейший человек, со­здавалось впечатление, не исчезало подозрение, что он адриановское открытие присвоил себе, ведь обязан был поподробнее расска­зать о предшественнике. А если замалчивает, значит, имеет корыст­ный умысел.
Понятно, что все оказалось не так, зря я подозревал честнейшего Чернецова в неделикатном поведении. Страна у нас такая — пере­вернутых понятий...
...Живет в Санкт-Петербурге удивительный человек, заведует от­делом Восточной Азии в музее антропологии и этнографии имени Петра Великого. Североведы, сибиреведы — исследователи особен­ного нравственного калибра. Это люди, которые избирают трудно­сти своей профессией, ибо где же может быть труднее, чем на Севере. И это обязательно большие гуманисты, ибо где живут самые обездо­ленные, жили и живут? Конечно, на Севере, аборигены Севера. Что­бы их изучать, надо их любить.
Понятно, что таких исследователей и ценить надо особо. Но как ни парадоксально, этих рыцарей Севера — был период в нашей оте­чественной истории! — не только не ценили, но и преследовали, реп­рессировали, расстреливали.
Так вот, старый профессор Александра Михайлович Решетов, ко­торый сам от репрессий не пострадал, но был знаком со многими реп­рессированными коллегами, собирает уникальную картотеку: созда­ет досье тех, кто безвинно пострадал. Картотека, к несчастью, обшир­на: у Решетова уже более пятисот досье.
Василий Степанович Адрианов — из этой когорты расстрелянных идеалистов. Решетова пригласили в Тюмень на «Словцовские чте­ния-97», и вот о чем поведал мне знаток «ученого ГУЛАГа».
— Василий Степанович Адрианов вошел в археологию совершен­но случайно. Когда случилось наводнение в 1924 году в Ленинграде, он на следующий день пришел в этнографический отдел Русского музея и предложил свои услуги для спасения этнографических кол­лекций, и с тех пор в течение семи лет работал в этноотделе музея. Зав. отделом был известный С.И. Руденко, вместе с ним в 1929 году Адрианов совершил экспедицию на Алтай, в горные районы, где они в условиях вечной мерзлоты раскопали Пазырыкский курган. Когда арестовали С.И. Руденко, ушел из института и Адрианов. Я думаю, что он как бы заметал следы, так мне представляется. Он из гумани­тарного учреждения вдруг перешел в Геологический комитет, боль­ше года провел в геологических партиях. Потом вернулся в Инсти­тут истории и материальной культуры. По линии зоологического музея съездил в экспедицию, перешел на работу в Институт этногра­фии в 1935 году, а в 1936 действительно работал на Ямале, будучи начальником экспедиции, где и открыл знаменитую усть-полуйскую культуру. По оценке крупного археолога члена-корреспондента АН В.И. Равданикаса, это открытие Адрианова равно по значению от­крытию С.И. Руденко знаменитого Пазырыка.
Пазырык — целая эпоха в археологии.
Правда, когда Адрианова посадили, это не помешало Равданикасу причислить его к «врагам народа» и в печатных изданиях предать анафеме.
—  Не за Усть-Полуй пострадал Василий Степанович?
—  Нет-нет. Вместе с тем ведь замолчали и усть-полуйскую куль­туру, и адриановское открытие. Уникальнейшие материалы насчи­тывают тысячи единиц. А они же до сих пор не опубликованы, нало­жено своеобразное табу, потому что нельзя было вспоминать имя че­ловека, который открыл эту культуру. Адрианов, молодой человек, наверное, не предполагал, что это может закончиться трагически: он был связан с руководителями института, которые посылали его в эк­спедицию. Арестовали Маторина, Быковского, а они в свою очередь были связаны с Каменевым и Зиновьевым, их осудили к расстрелу. 16 декабря 1936 года B.C. Адрианову был вынесен приговор — к выс­шей мере наказания, который привели в исполнение в тот же день. Адрианов был молод, романтически настроен, увлекающийся чело­век, широких интересов, очень перспективный. Его влекли и этно­графия, и археология, и зоология. Он мог сделать так много! Не сде­лал. Пуля поставила точку. Мало того, надолго он был вычеркнут из памяти науки.
Страшные времена, трагические судьбы! Подарить человечеству великое открытие, а это истинно так, ибо человечество получило в подарок большой кусок северной истории, и быть расстрелянным! Режим боялся талантливых людей.
На Ямале должны помнить рыцаря Севера Василия Степановича Адрианова. Он заслуживает благодарной памяти, ведь в историю Са­лехарда он добавил как минимум две с половиной тысячи лет. Разве можно такое забывать?


Салехардская глава. На передовых рубежах



Первые геологи на Полярном Урале побывали еще в середине про­шлого века. В послереволюционные годы высокую оценку перспек­тивам Уральского Севера дал академик А.Н. Заварицкий. В начале пятидесятых годов возник поселок Полярный, где разместилась база Полярно-Уральской геологоразведочной экспедиции. За последние годы геологи этой экспедиции открыли Саурейское месторождение свинца, перспективные рудопроявления меди и цинка «Медный лоб», «Колибри», хромитов на Рай-Изе, бокситов на Сибилее, мрамора на Пай-Пудыне, железа, каменного угля, строительных камней и дру­гих полезных ископаемых. В предгорьях Полярного Урала, которые за их красоту и величественность называют «второй Швейцарией», начинает действовать база ямальской строительной индустрии. Это сделали геологи-рудники.
Еще более впечатляющи были открытия нефтеразведчиков. Как известно, еще в 1703 году Петру Первому были доставлены образцы югорской нефти. Однако должно было пройти более двух столетий, прежде чем «черным золотом» занялись серьезно и основательно.
«Карта нефтяных месторождений Евразии должна быть перестро­ена. Это только вопрос времени». Эти провидческие слова принад­лежат славному сибирскому геологу Ростиславу Сергеевичу Ильи­ну. Они высказаны еще до того, как «отец» нефтяной геологии И.М. Губкин обосновал свой прогноз о наличии нефти в Западной Сибири. Ильин был пионером систематического изучения низмен­ности. В середине тридцатых годов он проводил полевые изыскания в низовьях Иртыша и Оби. Как считают специалисты, именно Иль­ин положил начало оконтуриванию наиболее перспективных нефте­газоносных территорий Западной Сибири. Гипотезу Ильина поддер­живал известный сибирский геолог академик М.А. Усов. Война по­мешала «сибирскому Губкину» продолжить исследования.
Принципиальное значение для поисков нефти имела позиция ака­демика Ивана Михайловича Губкина. В ноябре 1934 года он заявил в интервью для тюменской газеты «Советский Север»:
«Открытие признаков нефти в Обско-Иртышской области имеет огромное экономическое значение. Лично я обнаружению выходов нефти придаю большое значение».
Последовательный и интенсивный поиск перспективных на нефть и газ структур советские геологи смогли начать только после Отече­ственной войны. Инициатором первой большой экспедиции, кото­рая должна была исследовать перспективную территорию за Поляр­ным кругом, был заместитель директора горно-геологического ин­ститута Михаил Калиникович Коровин, профессор, доктор геолого-минералогических наук. Северная экспедиция этого института, при­надлежавшего ведомству Западно-Сибирского филиала Академии наук СССР, была снаряжена в мае 1951 года. Возглавил экспедицию кандидат геолого-минералогических наук Владимир Александрович Николаев. Один из трех отрядов — Нижнетазовский, который про­делал маршрут Салехард—Ныда, возглавлял Владимир Васильевич Вдовин. Вот что он рассказал:
—  Отряд стартовал из Салехарда, тихого тогда и захолустного го­родка. Было нас немного, всего четыре человека, с нами однотонная бударка. Приходилось нелегко. Обская губа коварна, прибрежное мелководье мешало выполнять исследования. У мыса Сантиба бу­дарку выбросило на остров. В прилив остров залило. Вытащиться на берег удалось лишь тогда, когда сошла вода. Мы остались без про­дуктов. Но с нами бескорыстно, по-братски поделились рыбаки-нен­цы, которые здесь вели промысел. Как ни трудно приходилось, свою задачу отряд выполнил. Был найден ряд косвенных признаков нали­чия жидких углеводородов, а в районе поселка Хэ среди речной пой­мы мы обнаружили естественный выход природного газа.
Руководитель Северной экспедиции, ныне доктор наук, возглав­ляющий лабораторию, в которой трудится Вдовин, Владимир Алек­сандрович Николаев дополнил рассказ сотрудника:
—  Результаты экспедиции получили хорошую оценку видных спе­циалистов. Академик С.И. Миронов особо отметил тот факт, что нам удалось определить места заложения глубоких скважин. Это впос­ледствии явилось основным источником геологического познания района. Радовался нашим успехам и Коровин. Сбывался его смелый прогноз о том, что нефтегазоперспективность Западно-Сибирской низменности возрастает к высоким широтам.
Сейчас подтверждается еще одно смелое предвидение Михаила Калиниковича: нефть и газ Севера связаны не только с молодыми — мезозойскими, но и более древними отложениями. В 1964 году группе первых сибирских нефтяников, в том числе профессору — доктору М.К. Коровину (к сожалению, посмертно) была присужде­на Ленинская премия.
Одновременно с геологами из Новосибирска трудились геофизи­ки. На самолетах они осуществили три широтных маршрута аэро­магнитной съемки вдоль трассы строящейся железнодорожной се­верной магистрали.
Обнадеживающие результаты привели в Салехард первую стаци­онарную экспедицию. 5 мая 1954 года директор Всесоюзного науч­но-исследовательского геолого-разведочного института П. Иванчук подписал приказ о создании Салехардской нефтегазовой экспедиции № 5 «для производства нефтегазопоисковых разведочных и темати­ческих работ с базой в городе Салехарде».
Ямальский отряд ленинградских геологов возглавил выдающий­ся ученый, тогда доктор геологии, позднее член-корреспондент Ака­демии наук СССР Василий Дмитриевич Наливкин.
Ленинградцы занимались первоначальной геологической съемкой, собирая исходные данные для составления прогнозных карт. Мате­риалы съемки послужили той основой, без которой был немыслим дальнейший, более детальный поиск. Заслуги академика Наливкина оценены Ленинской премией.
Свое открытие геологи буквально «вышагали» — за каждый из сезонов им пришлось пройти не по одной тысяче километров. 25-километровый суточный маршрут считался средним.
Когда настала пора подводить итог, он превзошел все ожидания. На карте Германа Павловича Евсеева рисовалось крупное поднятие в междуречье Надыма и Пура. В недрах полуострова Ямал Валерий Николаевич Кисляков обнаружил подземный «Ямальский вал». На карте Светланы Арнольдовны Чирвы отчетливо вырисовывалось крупное «пятно» Ямбургской структуры. Но даже эти гиганты каза­лись несолидными перед площадью, обозначенной Анатолием Васи­льевичем Андреевым: потом Уренгойский мегавал «родит» крупней­шее месторождение газа на нашей планете — уникальный Уренгой.
Нет ничего удивительного в том, что когда в клубе барачного типа ленинградцы докладывали руководителям Тюменского геологичес­кого управления о результатах своих работ, те выразили некоторое удивление — масштабы казались авантюрными. Но удивление быст­ро сменилось изумлением, восторгом. Ямал оперативно и дальновид­но вовлекался в сферу интенсивных геологических исследований. Ведь съемка, как ни трудна и ответственна, — она лишь пристрелка. Только «тяжелые» методы сейсморазведки и бурения должны были подтвердить, насколько точен смелый прогноз.
Не у каждого открытия бывает столь счастливая судьба. Но поиск направляли смелые и дальновидные люди: Ю.Г. Эрвье, Л.И. Ровнин, А.К. Протазанов, Б.В. Щербина, Г.П. Богомяков. Север сразу был включен в перспективное направление. Правительственными поста­новлениями геологам выделяется мощная техника, современное бу­ровое и геофизическое оборудование, денежные средства на строи­тельство базовых поселков.
Район приобретает государственное значение. К решению слож­ных геологических проблем привлекаются научные силы исследова­тельских центров: Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Тюмени.
Салехард становится базой для экспедиций, которые ведут поиск на всей громадной территории округа. В 1958 году в городе создает­ся мощная Ямало-Ненецкая комплексная геологоразведочная экс­педиция, которая занимается поиском нефти и газа. Во главе ее по­ставлен опытный поисковик геофизик Вадим Дмитриевич Бованен­ко. (Именем этого позднее погибшего в Пакистане геолога названа улица в городе Лабытнанги, крупное месторождение газа на северо-западе полуострова Ямал.) По Полую на фактории Сарато начала тру­диться сейсморазведочная партия будущего лауреата Ленинской премии Кирилла Кавалерова. По ее данным закладывалась первая на структуре глубокая буровая скважина. Первая удача пришла к кол­лективу Тазовской партии глубокого бурения, работавшей в составе экспедиции.
Открытия посыпались как из рога изобилия, когда силы поис­ковиков были укреплены, а комплексная экспедиция в декабре 1963 года преобразована в Ямало-Ненецкий геологоразведочный трест на нефть и газ. Трест «Ямалнефтегазразведка» в Салехарде просу­ществовал до 1970 года. За это время были разведаны и открыты такие газовые «жемчужины», как Медвежье, Заполярное, Уренгой­ское, Ямбургское, Арктическое, Комсомольское, Бованенковское месторождения. На Новопортовской, Русской, Губкинской площа­дях обнаружена качественная нефть промышленного масштаба. На многих структурах открыты залежи газоконденсата, сырья для про­мышленности не менее ценного, чем «черное золото». Именно ямальский конденсат (его еще называют «белой нефтью») ставит вопрос о создании новой отрасли промышленности — газоконден­сатоперерабатывающей.
«Открытие века» — это не «удача века», оно требовало умения ра­ботать напряженно, с полной самоотдачей, действовать решительно и смело, самостоятельно принимать рискованные нетрафаретные решения, брать на себя тот груз ответственности, когда конечный результат труднопредсказуем. Всеми этими качествами обладали руководители Салехардского геологического треста. Пятеро из них получили почетные знаки лауреатов Ленинской премии.
Разные это люди. Стремительный, резкий, с крутоватым характе­ром был управляющий трестом Василий Тихонович Подшибякин. Его рослую (петровского масштаба) фигуру, голос, простуженный на открытых северных ветрах, пожалуй, знали все поисковики, если ра­ботали в разведке не первый год. Именно Подшибякину пришлось усмирять строптивого «первенца» на Тазовском полуострове. Под его руководством осуществлялась стратегия бурения скважин по редкой сетке, которая была эффективна на больших пространствах Севера и экономила миллионы рублей.
Руководитель геофизической службы кандидат наук Аркадий Яковлевич Краев отличался спокойной деловитостью, продуманно­стью своих решений, той интеллигентностью, которая присуща лю­дям, уверенным в полезности выбранного дела. Под стать Краеву был и другой геофизик — Кирилл Владимирович Кавалеров. Прежде чем попасть в Заполярье, начальник сейсморазведочной партии Леонид Николаевич Кабаев работал в широтном Приобье. Именно его отряд первым прошел знаменитые болота Самотлора. Кабаев, получивший знак ленинского лауреата в 35 лет, из породы людей, беззаветно пре­данных поиску.
Техническим отделом треста руководил Иван Яковлевич Гиря, до этого возглавлявший Уренгойскую нефтеразведку. Мягкий и скром­ный, этот человек никогда не подчеркивал, что он первооткрыватель легендарного Уренгоя.
Скромностью в быту и смелостью в работе отличался геофизик Владимир Лаврентьевич Цыбенко. Отряды сейсморазведчиков под его руководством впервые «прослушали» глубины Уренгоя. Позднее В.Л. Цыбенко наградили орденом Ленина.
Когорта «могучих» пионеров передавала молодежи не просто свой опыт и поисковую интуицию, она научила своих преемников мыслить масштабно, действовать самостоятельно и глубоко верить в успех.
В экспедициях треста сложились замечательные рабочие брига­ды разведчиков, в которых суровой опыт ветеранов хорошо гармо­нировал с нерастраченной энергией необстрелянной молодежи. Бу­ровые бригады, давшие «путевки в жизнь» многим открытиям, воз­главляли такие знающие и умелые мастера, как орденоносец Влади­мир Полупанов, Борис Прудаев, Евгений Шаляпин, Павел Кожев­ников, Павел Иванов, Владимир Романов, Герой Социалистическо­го Труда Николай Дмитриевич Глебов.
Благодаря их упорному труду Ямал стал крупнейшей газовой «житницей» страны, а Советский Союз по запасам этого природного топлива вышел на первое место в мире. Вне конкуренции такие газо­вые гиганты, как Уренгой, Ямбург, Медвежье, Харасавей.
Геологи идут дальше на север, буровики ведут проходку глубоких и сверхглубоких скважин, отметки которых достигают пяти тысяч метров. Идет поиск ямальской нефти.
В 1971 году началось освоение первенца ямальской газовой инду­стрии — месторождения Медвежьего в Надымском районе. Его запа­сы исчисляются почти в два триллиона кубометров. Первый милли­ард кубометров северного газа поступил на фабрики, заводы, в дом­ны промышленного Урала по проложенному газопроводу Надым— Пунга—Серов в середине 1972 года.
В районе Салехарда не оказалось газовых кладовых. Ближайшее месторождение отдалено от окружного центра более чем на 300 ки­лометров. Но некоторые ученые, считая перспективными долину реки Щучьей и Байдарацкую тундру, предсказывают момент, когда «газо­вое ожерелье» может вплотную придвинуться к городу.


Родные и великие



Красивое слово — «земляк».
Земля объединяет. Родная земля.
Никакого вроде родства, никаких связей, а узнал, что из одних мест, из одних краев, значит, земляк. Земеля. Родня. Не кровное род­ство, но: потянулась душа к душе.
Земляк — понятие и тесное, и объемное. Попадая в другую стра­ну, чужую обстановку, всегда ищем земляков: от одной земли согре­вались.
И в истории мы ищем земляков. Кем и погордиться, если не зна­менитым земляком. Великий земляк, как факел впереди, нас всех ведет по истории. Есть такой, всеми признанный и оцененный, зна­чит, и мы не затерялись, не утратились в истории.
Каждая земля гордится великими сынами. И если мы говорим о Тюменской области, о Тобольской губернии, кто в первую очередь при­дет на ум? Дмитрий Менделеев, Петр Ершов, Александр Алябьев.
Фигуры даже не российского — мирового масштаба.
Кто еще? Есть одна персона вселенского почти масштаба, но это­го земляка из недальней от Тюмени деревни Покровки долго пред­почитали не вспоминать — Григорий Распутин. Он слишком одио­зен, хотя явно не однозначен — побольше беспристрастности в оцен­ке этой личности явно не помешало бы.
Не будем брать всех, кто сюда приезжал, долго работал, оставил заметный след. Вспомним только коренных уроженцев и столкнем­ся, пожалуй, с печальным фактом — своих знаменитостей знаем мало, знаем плохо, скорее всего, не ценим. Мало ценим.
А так ли их уж мало? Семен Ремезов, Петр Словцов, Николай Абрамов, Вадим Пассек, Борис Городков, Николай Чукмалдин, Иван Словцов, Николай Скалозубов, Борис Грабовский, Николай Ники­тин, Александр Дунин-Горкавич, Михаил Знаменский, Хрисанф Ло­парев. Боюсь, что многие из нас затруднятся ответить, что это за люди, когда жили, чем занимались и чем прославились. Ведь тот же Семен Ремезов, строитель единственного в Сибири Тобольского кремля, ве­ликий зодчий и чертежник, вряд ли широко известен за пределами Сибири. Изящную прозу писал рисовальщик и карикатурист Миха­ил Знаменский, но она так и затерялась в провинциальных издани­ях. Меценатом местного значения остался тюменский купец, энтузи­аст-бытописатель Николай Чукмалдин. Дотошное краеведческое исследование Западной Сибири, составленное местным «педагоги­ческим деятелем» Николаем Абрамовым, пожалуй, заинтересует только таких же энтузиастов, каким был он сам. Не вышла за преде­лы Тюмени слава историка, археолога, основателя Тюменского крае­ведческого музея Ивана Яковлевича Словцова, 35 лет возглавлявшего местное Александровское реальное училище. Но именно подле таких людей группируется все талантливое, даровитое, тянущееся к высокой духовности.
Не приходилось держать в руках книгу «Сибирь. Природа, люди, жизнь» — издание 1902 года? Почитать и ныне не грех. Там не только о старой Сибири, но и программа развития края, которая явно небес­полезна, пожалуй, и нынешним руководителям России. Блестящий анализ — великолепное предвидение: настоящее провидение буду­щей великой Сибири. Автор — учитель русского языка, географии и истории в Александровском реальном училище Тюмени, сибиряк Петр Михайлович Головачев — один из виднейших сибирских «об­ластников», редактор газет и журналов, любимый ученик великого Ключевского, в конце жизни доцент Императорского археологичес­кого института, учредитель-основатель «Общества изучения Сиби­ри и улучшения её быта».
Тюменский период Петра Головачева не особо долог — жить нау­кой в конце XIX века здесь было невозможно. Но и этого времени хватило, чтобы оставить после себя настоящий памятник — замеча­тельную книгу «Тюмень в XVII столетии».
Головачев из плеяды первых отечественных демократов — полу­голодная жизнь, вечные болезни, непременная бородка и идейный блеск в глазах. Такие люди долго не живут: горят. Тюменскому до­центу Головачеву хватило полвека.
Широкой могла быть слава тоболяка Бориса Грабовского — изоб­ретателя и предтечи современного телевидения, но блестящие идеи оказались невостребованными неповоротливым советским производ­ством, и приоритеты уплыли за океан.
Наверное, более благополучной могла быть научная стезя сама­ровского крестьянского сына, историка Хрисанфа Лопарева, но ког­да неотвратимый 1917 год оборвал связи российских времен, пыль забвения легла и на его научные труды по Византии и истории рели­гии. Мы его помним только как пытливого и усердного краеведа, ав­тора солидной деревенской энциклопедии «Самарово».
То же самое можно сказать и о наследии Александра Дунина-Горкавича. А ведь он, автор трехтомника «Тобольский Север», поистине энциклопедист, в одиночку умудрился не только исследовать, изу­чить Обский Север в многочисленных путешествиях, но и система­тизировать то, что сегодня, пожалуй, не по силам солидному научно­му коллективу.
Путешествия тоболяка Бориса Городкова, особенно в российские высокие широты, могли составить мировую славу, но то ли сибиряки народ скромный, то ли по каким иным причинам, но подвиги одного из основоположников отечественной геоботаники остались за пре­делами хрестоматийной славы. Мужественный, и как всякий сиби­ряк, скромняга — ученый исследовал, по существу, самые труднодос­тупные уголки Сибири: Полярный Урал, полуостров Гыдан, между­речье Оби и Пура, бассейн Агана, низовья Лены и Обскую губу, арк­тические острова Врангеля и Котельный, архипелаг Земля Франца Иосифа, полуостров Таймыр с мысом Челюскина. Все это не прогу­лочные маршруты, а напряженнейшие экспедиции с серьезными от­крытиями.
Много причин, почему в забвении оказываются выдающиеся зем­ляки. Может, нет пророка в отечестве? Для Сибири это, к сожале­нию, особо верно. Даже местные историки старались описывать си­бирские деяния приезжих, наезжавших в Сибирь экспедиционеров, «навозных», как грубовато выражался сибирский патриот Николай Ядринцев. Тот же, кто в самой Сибири старался во благо великой России, в лучи большой славы попадал редко.
Столицы провинциальных деятелей не замечали, замечать не хо­тели, тем более тратить бумагу на их биографии. Заглянем в отече­ственные энциклопедии, там, скорее, встретишь экзотическую клич­ку какого-нибудь царька неведомых папуасов, нежели «сибирского Карамзина» Петра Словцова.
С другой стороны, грешно не признать, что сибирская духовная действительность вряд ли благоприятствовала взращиванию талан­тов. Всякий мало-мальски даровитый стремился из глуши если уж не в столицы, то куда подальше, где можно пробиться и состояться.
Невероятно, но автором песни, считающейся едва ли не нацио­нальным гимном США, является уроженец Тюмени.
В энциклопедической биографии Ирвинга Берлина местом рож­дения значится город «Темун». Американцы слабоваты в сибирской топонимике, для них что Тюмень, что Темун — одноразово. Но имен­но в семье кантора тюменской синагоги родился автор «Александр Регтайм бенда» — самой популярной мелодии США, почти признан­ной «штатным» гимном. Ирвинг Берлин прожил в Тюмени недолго, его семья эмигрировала в Штаты, именно там мальчишка-сибиряк, без образования, без связей, начав поющим официантом в ресторане, сделал свою межконтинентальную судьбу. Америка признала и по­любила его светлые — печального оптимизма — мелодии, Голливуд растиражировал их по всему свету (естественно, кроме Советского Союза). Его ввели в пантеон великих американцев, тюменский уро­женец благополучно прожил 101 год и умер, обласканный и почтен­ный. Трудно представить, что столь же счастливо его судьба сложи­лась бы в родной стране. Только сегодня светлая музыкальная (наве­яно Сибирью?) грусть Ирвинга Берлина возвращается на родину, в том числе и в родной «Темун».
Петр Словцов слыл вольнодумцем, был праведником, терзался, со­мневался, боролся, но к старости сумел сосредоточиться и в результа­те усидчивых трудов на свет появилось его «Историческое обозрение Сибири». Это не первая история Сибири, но Словцов системно и уди­вительно провидчески воспринял индивидуальную суть этой истории. Он не складывал летопись безликой территории и разношерстного населения, он летописал путь великой страны. Действительно, что та­кое страна без истории? Ландшафт, территория... Что такое народ без истории? Толпа, население... Человек ярких страстей и драматичес­кой судьбы, Словцов создал не просто первую историческую концеп­цию края, но историю нарождающегося гражданского общества, осо­бенного российского населения — сибиряков. Была территория, была безмолвная, ужасающая холодом весь просвещенный мир часть Рос­сии. Было население — стала Сибирь. Великая Сибирь. В этом заслуга великого сибиряка и гражданина Сибири Петра Словцова. Если вы, живущие за Уралом, ощущаете себя не просто россиянином в Сибири, но еще и сибиряком, в этом большая заслуга автора «Исторического обозрения Сибири». С него начиналось...
Славу у людей конкретного дела, у сибирских деятелей и делате­лей отбирали разномастные революционеры, преимущественно боль­шевистских склонностей, или попутно: народники и разночинные де­мократы. Полистайте истории наших городов, изданные в советское время. Ничем эти города и селения вроде и непримечательны, кроме как привечали всяческих сосланных членов РСДРП. Чаще «б», из­редка «м». И оправдывалось историческое предназначение Ишима вроде тем только, что угораздило сюда попасть в ссылку автору зна­менитой песни «Замучен тяжелой неволей», народовольцу Григорию Мачтету. Другой исторической жизни у спокойного, сосредоточен­ного Ишима вроде и не было.
Труд последовательного деятеля всегда неприметен и не особо на виду, но именно на нем все и держится. Какого, к примеру, блестяще­го депутата делегировал во II Государственную Думу Тобольск! Ни­колай Скалозубов был губернским агрономом, но не того колхозно­го замеса, который дальше ближайшей посевной не размышляет. Николай Лукич был ученым широкого кругозора, с ним связана сис­темная селекция в сибирском зерновом хозяйстве. В царские време­на существовала такая должность — государственный агроном. Ни­колай Лукич действительно относился к своему делу как наиважнейше-государственному. Создал несколько опытных (мы бы сказали, образцовых) пашен, организовал первую сельскохозяйственную вы­ставку и первую аграрную школу, заложил основы опытной селек­ционно-семенной станции, издавал газету для земледельцев. Выве­денные им сорта яровых пшениц почти полвека кормили сибирские города-веси. Он талантливо писал, возглавлял научную часть губер­нского музея. Как депутат Скалозубов боролся за права тех, кто об­рабатывал землю, за самостоятельных и состоятельных селян, ибо знал, что лучшее удобрение для земли — крестьянский пот. Его ссы­лали за убеждения на Север, но — слава Богу! — он не был революци­онером, хотя и спас знаменитого М. Фрунзе, ибо всю жизнь только создавал и преумножал! При нем на тюменской пашне началось куль­турное земледелие, которое позднее было извращено стараниями колхозного строя. О нем можно сказать: местный деятель. И каждое слово будет в точку: и местный, и главное — деятель.
Мы глубоко не оценили роль религиозных деятелей. Официаль­ное табу. Но ведь часто это были бескорыстные миссионеры, истин­но верующие и несущие свет грамоты, люди авторитетные не только в храме, но и в миру.
Может быть, самый знаменитый из них архимандрит Филофей Лещинский. Миссионер изъездил всю губернию, строил храмы и цер­кви, основал духовную школу и стал создателем первого сибирского театра, разрешив представление светской комедии перед Сергиев­ской церковью в Тобольске. Актерами стали ученики его архиерей­ской школы. Честно можно считать, что российский театр начинал­ся не в Ярославле, а в Тобольске. Много занимался Филофей про­светительством. Сын века был «неистовым ревнителем» веры. Ярос­тным борцом с языческим идолопоклонничеством. Задним числом ему можно приписать многие вины. Но объективная роль его в рус­ской истории Сибири глубоко положительна. Петр Словцов проник­новенно и возвышенно писал о христианской миссии Филофея: «Ис­кренность в святом деле. Чистота в намерении и сердечная доверен­ность к помощи Божией ополчили смиренного старца дивною неуст­рашимостью».
Можно сослаться на тонкого знатока церковной жизни Николая Лескова. Русский классик посвятил целое исследование сибирским деятелям православия XVIII века, а Филофея Лещинского охарак­теризовал: «Настроения был аскетического и шумных дел мирского характера не любил... был добр и не хотел теснить людей».
В нашей истории — при желании — можно отыскать еще немало ярких личностей. Как колоритны тобольские губернаторы, сколько замечательных промышленников, маститых купцов и даровитых предпринимателей породила эта земля! Сколько безвестных подвиж­ников на ниве просвещения, охраны народного здравия, прикладных наук, мелких земских дел!
...Что человек любил?
Заглавный вопрос.
Что сделал? Ответится — если что-то останется. Главное: что лю­бил?
Кони. Женщины. И деньги.
Неплохие желания. Полноценная мужская норма. У него, навер­ное, было и чуточку — сверх. Если кони — надо создать в Тюмени ипподром. Если деньги — разведать золотые прииски на Енисее. Жен­щины? Это — запретно. Да, может быть, зря я об этом. Человек он был явно богобоязненный.
Меценат. Городской голова. Благодетель. Строитель. Золотопро­мышленник.
Под Тюменью есть село Перевалово. Он — Переваловский. Никто в этом селе нынче его не помнит. Могилу его разграбили — из-за справных сапог. Церковь и часовню порушили. Он церковь построил и деревне подарил. Забылось.
Впрочем. Он и умирал уже разоренным.
Прокопий Иванович Подаруев — из когорты своеобычных рос­сийских купцов-меценатов, таких, как Савва Мамонтов (тоже, кста­ти, наших кровей-краев — ялуторовский). Благообразный христиа­нин, скорее всего, старовер. Все в жизни делал азартно. Азарт добра — это редко. По-русски: бескрайне. Беспредельно. Беспредел добра. Все, что получил, отдал сполна. Предсмертная нищета — знак и сим­вол русского мецената.
О Подаруеве мало что известно. Даже портрета не осталось. Толь­ко единственная карикатура. Кто любит богатых?
Он начинал извозом — потомственное. Добрался до Кяхты и Ки­тая, на чайном деле подкопил деньжат, тут и фарт подвалил: на Ени­сее прикупил удачливые прииски. На свои страсти Подаруев денег не жалел. Основал в Тюмени конный рысистый завод, 50 лет держал ипподром — главную достопримечательность Тюмени в XIX веке. Са­мое красивое здание — реальное училище в честь цесаревича Алек­сандра (ныне сельхозакадемия) — за 200 тысяч рублей тоже он выст­роил. Содержал городскую богадельню, первый — в Сибири! — водо­провод устроил, для переваловских бедняцких детей школу учредил.
Над его — бывшей — могилой высокие тополя. Часовые памяти. Вечные часовые? Нет, и у этих часовых есть свой век. Живут долго, но умирают. Мы забываем, чтобы не помнить. Не помнить себя?
А когда умрут деревья?
...Подметим одну особенность — большинство земляков, просла­вивших край, в основном родом из Тобольска. Мы отыщем, понятно, уроженцев Тюмени, Сургута, Ишима, но все же это тобольское пре­имущество не случайно. Тобольск — средоточие духовной жизни, его аура пронизана токами высокой духовности, здесь особая атмосфера предрасположения...
Тобольск долгое время оставался духовным центром Сибири, и в смысле религиозном, и в видах светских.
История ссылки в наши края — сюжет для авантюрного романа. Начинается она одним из родственников первого Романова — Миха­ила, сосланного в Пелым, а заканчивается последним Романовым — Николаем II, коловшим дрова перед тем, как отправиться в после­дний смертный путь в подвал дома Ипатьевых. Первой величины личности ссылались в Пелым, Березово, Тобольск. Протопоп Авва­кум, светлейший князь Александр Меншиков, князья Долгорукие, царицын фаворит фельдмаршал Христофор Миних, канцлер Андрей Остерман, фактически ссыльный сибирский губернатор Михаил Сперанский. Эстафету аристократии подхватывают иерархи револю­ции: будущий председатель Реввоенсовета республики Лев Троцкий, член большевистского Политбюро, творец сталинской конституции, закончивший свои дни в Тобольском централе Карл Радек.
Как ни вспомнить Александра Радищева и Федора Достоевского, Николая Чернышевского и Владимира Короленко, добровольного ссыльного Антона Чехова! Они тоже приобщились к нашей земле, оставили проникновенные строки о великом будущем Сибири.
А если начать перечислять...
В наших краях работали-бывали... Витус Беринг, Пьер Паллас, Георг Стеллер (похоронен в Тюмени), Адольф Норденшельд, Алек­сандр Гумбольдт, Иоганн Гмелин, Герард Миллер, Альфред Брем, Владимир Обручев, Василий Сапожников. Тюмень — ворота и пере­кресток Сибири.
Во всем мире ценят земляков, которым удается, преодолев тяго­тение родных мест, добиться высоких правительственных постов. Не будем снобами. Первым заместителем Председателя Совмина СССР времен горбачевской перестройки стал В.В. Никитин, долгое время работавший в области председателем облисполкома. Заместителя­ми Председателя Совмина назначались Б.Е. Щербина, Ю.П. Бата­лин. Миннефтегазстой СССР возглавлял В.Г. Чирсков, союзный нефтепром — Л.Д. Чурилов. Министром геологии РСФСР необычайно длительный срок — 18 лет — работал Л.И. Ровнин. Заместителями союзного министра геологии являлись прославленные тюменские геологи Ю.Г. Эрвье и Ф.К. Салманов, Миннефтепрома — В.Ю. Алек­перов. Строитель В.П. Курамин возглавлял Госкомитет Севера РФ, нефтяник Ю.К. Шафраник — Минтопэнерго РФ. Позднее этот пост доверили мэру Когалыма А.С. Гаврину.
На начальном этапе формирования крупных нефтяных гигантов во главе их стали профессионалы-тюменцы: «Сибнефть» возглавил Виктор Городилов, «ЮКОС» — сын легендарного Виктора Ивано­вича Муравленко Сергей, «Роснефть» — Александр Путилов, «Сур­гутнефтегаз» — Владимир Богданов, ТНК — Юрий Вершинин, «Газ­пром» — Рэм Вяхирев. Позднее руководителем «Транснефти», хозяи­ном всех нефтяных трасс России, стал Семен Вайншток.
Что греха таить: в переходные этапы профессионалов не очень жа­луют. Они становятся разменной монетой. Им бы надо ориентиро­ваться не на запах нефти, а на запах денег. Но они явно этого не уме­ли. И не могли.
Первым премьер-министром самостоятельной России стал B.C. Черномырдин. В Тюмени он несколько лет возглавлял Глав­тюменьгазпром, а, передав дела Р.И. Вяхиреву, руководил концер­ном «Газпром».
Как-то мне удалось задать премьеру несколько вопросов. И на главный: «Что Вам запомнилось из тюменской жизни?», — Виктор Степанович, который позднее прославился задорным русским крас­норечием, не мудрствуя, ответил:
—  Работа.
И добавил:
—  И еще раз работа.
Что-что, а работать тюменцы действительно умеют. Наверное, в ущерб себе, семьям, быту своему и досугу. Но их так учили, и они так научились.
Не всегда у тюменских выдвиженцев, прошедших тюменскую школу, работа в Москве идет столь же эффективно, как в Тюмени. Но ведь в дальней от столиц Тюмени нравы попроще, интриг помень­ше. Простодушный сибиряк дальновидным расчетом в видах удер­жания поста редко располагает.
Лидер переходного периода, долговременный коммунистический первый секретарь обкома (отход коммунистов от власти в области произошел почти бесконфликтно, хотя кадровый пленум ОК КПСС (1990 г.) хлестко назвали «январской революцией»), человек воле­вой, умный и компетентный (но истинный сын времени и партии) Геннадий Богомяков, потерпев поражение на выборах в Верховный Совет СССР, резонно и продуманно решил уйти со сцены самостоя­тельно, не дожидаясь, когда его подтолкнут: скорее сверху, чем сни­зу. Более радикальные преемники, коммунистические либералы, на плаву продержались недолго, впрочем, обеспечив плавный переход власти к Советам. Первым демократическим лидером области избра­ли генерального директора объединения «Лангепаснефтегаз» Юрия Шафраника. Он деревенский уроженец из степного приишимского Карасуля. Позднее Президент России назначил его первым в исто­рии области главой администрации.
Для всей России это было сложнейшее время, но прагматик и си­стемщик Шафраник, не обращая внимания на политбаталии, свои властные годы обратил на главное — защиту экономических интере­сов области. Ведь за все свои неисчислимые миллионы тонн нефти, миллиарды кубометров газа область практически не получала ниче­го. Законодательно новые права области (нефтегазовые квоты, ли­цензирование, недропользование) были закреплены именным ука­зом Президента России после деловой поездки Б.Н. Ельцина в Тю­мень и на Тюменский Север.
Президентским указом формировалось единство области, утвер­ждалась программа стратегии роста, территория получала права са­мостоятельно решать проблемы развития. Понятно, это мало кому понравилось, особенно в Москве, где основные тюменские дивиден­ды перекладывались в ведомственные карманы, но процесс, как го­варивал видный современник, «пошел».
Мысль Шафраника была проста: шанс области — нефть — исчер­паем. Если шанс не использовать сегодня, область обречена на про­зябание. Нефтерубли и нефтедоллары необходимо направить не толь­ко на модернизацию нефтепрома, но и на развитие производства сле­дующего поколения.
Первый советский губернатор области стоял у истока долговре­менных программ по формированию современной социальной инф­раструктуры — медицинской, фармацевтической, научно-академичес­кой. Человек широких взглядов, Шафраник смело шел на новое, но умел делать так, чтобы не возбуждать ретроградов, вербуя из них сто­ронников реформ, а не оголтелых оппонентов.
Именно во времена Юрия Шафраника Тюмень бурно заговорили на разных языках. Здесь состоялись представительные симпозиумы бизнесменов Америки и Европы. Открыли представительства фир­мы мирового ранга из Финляндии, Англии, Югославии, Германии, кучно ехали послы Швеции, Великобритании, Франции, на ново­стройках осели строительные фирмы Турции, Югославии, Хорватии, Болгарии, Италии. Иностранным языкам с тех пор учится вся об­ласть, включая село, и это понятно: «все флаги в гости к нам» — это и передовой опыт, и современные технологии, и новый подход к делу.
Тюменцы сами широко осваивают мир: цепко торгуются в Хьюс­тоне, перенимают опыт на полях Голландии, учатся экологично обу­страивать Север в Канаде, заключают сделки в Париже, Лондоне, Се­уле, Йоханнесбурге. Без знания цивилизованной экономики новую отечественную экономику не построишь.
Область заключила долговременные договоры о разностороннем сотрудничестве с федеральной землей Нижняя Саксония (Германия), провинцией Альберта (Канада).
Естественно, в Кремле Шафранику часто предлагали высокие посты, и однажды он не выдержал, согласился, стал министром оте­чественного ТЭКа. Москва постоянно отсасывает мозги провинции, не понимая, что сама будет сильна только при сильных регионах.
Не забудем, что первым президентом возрожденной и самостоя­тельной Российской академии наук избран урожденный тоболяк Юрий Осипов, большой авторитет в космической физико-математике, нежно любящий свою детскую родину.
На политической сцене страны не затерялись Владимир Медве­дев, создатель парламентской группы «Регионы России» в Госдуме РФ, Геннадий Райков, создатель парламентской фракции «Народ­ный депутат», организатор и лидер популярной Народной партии России, парламентарии Юрий Конев, Наталья Комарова, Владимир Асеев, Александр Лоторев. Свою парламентскую деятельность Вик­тор Черномырдин начинал как избранник Ямала.
У руля Высшего арбитражного суда Российской Федерации бо­лее десятка лет стоял ишимец Вениамин Федорович Яковлев.
Народный артист Союза Юрий Гуляев нежно любил родную Тю­мень. Прославленный тенор постоянно возвращался сюда. Сегодня его имя носит концертный зал Тюменской филармонии. А на кон­курс его имени в Тюмень собираются молодые оперные дарования со всей России.
Но Гуляевский голос неповторим.
Еще один — народный артист Союза, большой знаток кино-«любви по-русски» Евгений Матвеев тоже не забывал город, который вы­вел его на большую актерскую дорогу.
Тюменцы не забыли искрометного земляка, популярного кинема­тографического «матроса с «Кометы» Глеба Романова.
Простодушный и детски доверчивой Тюмени везет на детских пи­сателей. Книгу ишимца Валерия Медведева «Баранкин, будь чело­веком» только в Японии, в Стране восходящего солнца, переиздава­ли тринадцать раз — такой популярности не удостаивался никакой другой современник. Не менее популярен и сухопутный романтичес­кий моряк, недавно навсегда вернувшийся в родную Тюмень Вла­дислав Крапивин.
Полагаю, никого убеждать не надо: тюменские земляки — голова­стые мужики. Головастые таланты.


Гора праведника



Счастье — субстанция редкая. Но иногда выпадает воистину ред­кое счастье. К примеру, попасть на Хангакурт.
Есть места труднодоступные. Есть запретные. Хангакурт — труд­нодоступно запретен. Это бывшая «столица» Кондо-Сосвинского бобрового заповедника.
Заповедные — от «заповедь». Чья? Понять — разгадать.
Конечно, медвежий угол. Но бобровых углов даже в Сибири куда меньше, чем медвежьих.
Наверное, каждый из нас полагает, что в этой жизни он встретит идеального человека — мудрого, всепонимающего. Но идут годы, и, наверняка, в жизни идеал так и не встретился. Кто скажет, что встре­тил в жизни праведника? В жизни— люди, святые — в житии. Мы проживаем жизни. Но идеализируем прошлое, и правда идеально чи­стого взгляда правильнее всяких реальностей.
Всякий, кто знаком с историей Кондо-Сосвинского бобрового за­поведника, обращаясь в прошлое, непременно ахнет: какая волную­ще богатая, недоступно мощная жизнь здесь текла! Какие сильные люди, затерянные во временах, поселились в глухоманной тайге! Какие красивые страсти сжигали их!
Казалось, это были люди из наших детских и, значит, самых пре­красных книг.
«На руле великолепный пират: голова повязана зеленым платком, все движения решительны и пружинисты, маленький рост, решитель­ный подбородок, орлиные глаза в морщинках, орлиная на взлете ле­вая бровь... Вот с кого писать корсара!».
«Корсара» знаменитый Виталий Бианки писал... с тобольского охотоведа и основателя Кондо-Сосвинского заповедника Василия Ва­сильева. В свое время на этих таежных склонах, у темной, но чистой воды Сосьвы выросла добротная научная деревня. Этакий академи­ческий отшиб. До войны в столице заповедного Хангакурта собра­лась целая когорта рыцарей сибирской тайги: Вадим Раевский, Ва­силий Скалон, Кронид Гарновский, Зоя Георгиевская. Да... сильная жизнь, могучие натуры.
Это прошлое. Уходящая натура — от научной деревни остались дома без окон да вездесущий березовый бурьян. Но в этих таежных руинах так и не утратился дух былого благородства. Сегодня Хан­гакурт держится на семье местных старожилов: отце и сыне Дунае­вых — Кирилле Андреевиче и Петре. Старый Дунаев — воспитан­ник советских рыцарственных исследователей тайги. Сухонький старичок — в чем только дух держится? — пожалуй, посильнее иных богатырей.
Если уж припрет поохотиться старого таежника, непременно ухо­дит за ближайший кордон заказника, а это километров тридцать по буреломам: дорог здесь — слава таежному богу! — нет.
Честность на уровне святости: земли заказника охраняет истовее, чем свою жизнь. И так жил всегда.
Хангакурт держится как последний таежный бастион, бастион природы нетронутой. Против него все: и разруха экономическая, и жадность людская, и экономика рыночная — все, даже святое, прода­ется, а самая высокая инфляция — инфляция совести. У бастиона не сильный гарнизон, и не ружьем держится — заветом, заповедью. Не­легко праведникам, ибо одиноки среди людей, одиноки в силе слова своего среди людей.
Сын-то его, Петр, житейски понимает, что заповедник рано-по­здно падет. Стопроцентно. Старик такого и предположить не умеет.
Все печально, но не безнадежно: может, только в дальней, забы­той глухоманной тайге и встретишь людей, которые — простодушно и наивно — не понимают, как это можно произносить слова, чтобы обманывать самого себя.
Я не смог узнать, что точно означает слово «Хангакурт». Прибли­зительно: возвышенное, возвышающее, возвышающееся место, а по­проще — холм таежный. Наверное, красивый холм.
Для меня — гора праведника. Греет, когда гляжу на удивительную карту своей прекрасной области, где есть Хангакурт. Есть гора пра­ведника, и праведники еще живут на белом свете.
И значит — жизнь не бессмысленна.


Мансийская кровь первого абстракциониста


Весь мир признает великого русского художника Василия Кан­динского — гениального экспериментатора, волшебника кисти, по­эта цвета. Кандинский родился в Москве, но — я знал это давно — по линии отца он сибирских кровей.
И это еще не все.
Оказывается, река Конда имеет к родовым истокам гениального абстракциониста непосредственное отношение. Для начала два ми­молетных воспоминания.
На шестом международном конгрессе финно-угроведов в Сыктывка­ре я познакомился — то ли он ко мне подошел, то ли я к нему — с моложа­вым, как все ученые азиаты, этнографом из Токио. Конти Иноуэ, оказы­вается, там, у себя в Японии, не нашел себе занятия лучше, как изучать «исторические корни культа медведя у урало-язычных народов».
В те времена в северные края иностранцев, за редким исключени­ем, не пускали, тем более этнографов, которые по нашим глухома­ням чего только секретного могли наискать. Конти Иноуэ очень со­крушался, что никак не может побывать у сибирских манси и воо­чию поглядеть на предмет своей научной любви.
Именно от него я услышал, что на Конде родовые корни Василия Кандинского, которого, как выяснилось, японские этнографы помни­ли лучше, чем сибирские журналисты.
Правда, языковой барьер (русский язык моего японского собесед­ника был невероятен) помешал уяснить некоторые детали. У меня сложилось впечатление, со слов Конти, что Василий Кандинский до революции наведывался в Тобольскую губернию, на Конду, что-то там искал. Японец же меня просил поискать следы Кандинского на Конде. Я ничего, естественно, в отечественной печати и архивах не обнаружил. Но просьба японца запала, и я всегда помнил: у Кандин­ского с Кондой есть не только фонетическое сродство.
Другая встреча произошла на атомоходе «Арктика». Мы плыли из Мурманска к Ямалу по ледовым морям вместе с коллегой из журнала «Коммунист» Володей Бараевым. Он сам родом из Восточной Сиби­ри, бурят, интересовался историей сибирского купечества, что по тем партийным временам если и не было откровенной крамолой, то не осо­бо поощрялось. Володя мне доказывал, что Кандинские — Нерчинские купцы и никакого отношения к Западной Сибири, к Конде, не имеют.
Я это тоже запомнил.
Недавно Владимир Бараев опубликовал исследование «Разбой­ники и абстракционисты». Обе версии — Конти и Володи — как ни странно, соответствовали действительности.
Володя Бараев, последовательный, как все коммунисты и иссле­дователи, довел дело до конца, обнаружил в архивах забытые доку­менты, реанимировал генетическое древо Кандинских. Оказывает­ся, точно — имеет знаменитый маэстро абстракционизма отношение к западносибирской речке с темной таежной водой.
Мало того... Вот какие сведения сообщает Владимир Бараев.
«Кандинские (Кондинские) — большое семейство забайкальских купцов, живших с конца XVIII века в Нерчинском уезде, Кяхте, Селенгинске и других местах Сибири, а позднее в Приамурье, на Даль­нем Востоке и в Москве. Еще в 1625 году «пелымский сын боярский В. Кондинский подал царю Михаилу Романову челобитную об оби­дах и насильствах воеводы града Пелыма». Этот В. Кондинский про­исходил из династии князей Большой Малой Конды, которые при­знавали себя вассалами России с конца XVI века: «С Ермакова взя­тья Сибири... при великом государе Иване Васильевиче служи и с детьми и с внучатами».
Вероятно, челобитная, посланная царю, как водится, попала в руки самого воеводы, и в результате автора письма сослали в Якутск. Имен­но здесь в 1752 году посадский Петр Алексеевич Кандинский, кото­рый мог быть потомком вогульского князя, ограбил церковь, за что был посажен в острог, а затем «после допросов и пыток» сослан на нерчинскую каторгу. Женой этого Кандинского была Дарья Дмит­риевна Атласова, вероятно, из потомков знаменитого землепроходца Василия Атласова.
В Забайкалье Кандинские породнились с потомками тунгусского князя Гантимура, бежавшего от маньчжурского императора Канси и принявшего российское подданство. Так что в них, помимо мансийс­кой и русской крови, могла течь якутская, тунгусская, бурятская...».
Василий Васильевич Кандинский прожил долгую жизнь (1866-1944). Он родился в семье селенгинского первой гильдии купца. Пер­вые уроки рисования и живописи ему дали отец и тетя — родная сес­тра матери Елизавета Ивановна Тихеева. Кандинский оставил след в истории не только как художник и теоретик абстракционизма, но и как незаурядный организатор: объединение «Синий всадник», высо­кие посты в первые годы советской власти в Академии художествен­ных наук, Наркомпросе, знаменитая Школа Баухауз (Германия). Явно сказались купеческие гены — обстоятельность в ведении дел, строгая внутренняя дисциплина и расчет, в самом хорошем смысле слова, умение предвидеть и избегать опасности. Умер русский осно­воположник абстракционизма в Париже.
Медики знают такой термин — «синдром Кандинского». К абст­ракционизму, к первому абстракционисту это не имеет никакого от­ношения. Но имеет непосредственное отношение к еще одному вы­дающемуся деятелю России, в жилах которого также текла мансийс­кая кровь.
Это родственник Василия Васильевича Виктор Хрисанфович Кан­динский, тоже сын нерчинского первой гильдии купца. Виктор Кан­динский — выдающийся врач, один из основоположников отечествен­ной психиатрии, автор многих трудов по медицине и философии. Ро­дился он в Нерчинском уезде, окончил Третью Московскую гимна­зию на Большой Лубянке, медицинский факультет Московского уни­верситета. Первым описал синдром психического автоматизма, ко­торым он, кстати, страдал и сам; в медицинских справочниках обо­значен как синдром Кандинского-Клерамбо.
Талантливые потомки выросли у вогульских «княсцов» с Конды!
И все-таки меня удручало одно филологическое разночтение. Как его ни объясняй, оно существует и остается. Река в Западной Сиби­ри — Конда, есть район в Тюменской области — Кондинский, а фа­милия маэстро абстракционизма все-таки — Кандинский. Понятно, существуют писарские ошибки, описки, разновременные написания. И все-таки... Случайности в таких вещах редки.
Но вот недавно, работая в Кондинском районе, добираясь из Са­тыги до райцентра Междуречье по пыльной дороге, я внезапно оста­новился. Остановил меня дорожный указатель перед мостиком: р. Канда. Узкая, тихая, с невысокими берегами, с привычной здесь темной таежной водой. Канда впадает в Сатыгинский Туман возле деревни Леуши. Это бассейн Большой Конды. Эта речка многое про­ясняет: владения вогульских «княсцов» определялись предельно кон­кретно, и этот факт географии уже не выбросишь из биографии ве­ликого художника: истоки рода Кандинских, скорее всего, надо ис­кать здесь. Такие факты стопроцентно — история многое скрадывает в тумане времен — не доказываются, но являются стимулом для даль­нейшего поиска.
Ясно одно — мы можем считать, что наша земля — генетическая родина одной из главных и определяющих фигур в мире живописи XX века.
Абстракционизм, понятно, явление европейской культуры. Но надо бы не забыть, что взросло это мировое явление на благодатном материале сибирских кровей. И пошло в планетарный мир с этих тихих берегов таежных речек с темной водой.
Василий Кандинский знал и помнил о своих первоначально-си­бирских корнях, шаманских истоках. Мало того, исследователи его творчества полагают, что первый абстракционист вырос из этих кор­ней, они стали «определяющими» в его непредсказуемом и столь пло­дотворном поиске.
Характерно, что еще студентом юрфака Московского универси­тета юноша Кандинский предпринял самостоятельную экспедицию в зырянское Приполярье. К сожалению, маршрут этого путешествия не прослежен, но ведь не зря мой японский знакомец Конти Иноуэ говорил о сибирской экспедиции: какими-то сведениями он о ней явно располагал. Впрочем, скорее всего, Кандинский все-таки искал знаменитую «Золотую бабу» в печорских — они были доступнее — краях. Он не нашел золотого истукана — легенду сибирской тайги, но обнаружил таежных язычников и навсегда пленился шамански­ми тайнами и символами.
Сибирскими мотивами наполнена его знаменитая «Пестрая жизнь. Если отвлечься от мелодии красок, среди персонажей можно обна­ружить и белого, и черного шаманов, приметы таежного быта и сак­ральных тайн, а в кандинской Богоматери внимательный зритель «прочтет» невиданную и неувиденную, невстреченную «Золотую бабу» в характерной стати с ребенком во чреве.
Сибирские шаманы — герои его позднего «Круга и квадрата», а в предсмертной «Зеленой полосе» художник вспоминает пиктограм­мы с шаманских бубнов, изображает шаманское древо — путь в Вер­хний мир.
Еще раз обращусь к Владимиру Бараеву:
«Подобно тому, как к старости в людях четче проявляются этни­ческие черты предков, так многие художники возвращаются к тому, с чего начинали. Не к форме, а затаенной сути. Художник всю жизнь помнил о своем юношеском путешествии...
Генная память бурлила в Кандинском в экстазе вдохновения. Свой двухэтажный дом под Мюнхеном в Мурнау он расписал так: внут­ренняя лестница на второй этаж похожа на шаманское дерево, по ко­торому скачут всадники из Нижнего в Верхний мир. Кандинский сравнивал полотно, натянутое на раму, с шаманским бубном и удара­ми кисти оживлял полотно: шаманские духи, слетаясь на призывные удары бубна и камланье целителя, вселяясь в бубен, говорили ему: «Здесь я!» — и каждый штрих, мазок, ложась на холст, звучали как эхо: «Здесь я! Здесь!».


Загадки «потайного писателя»




Видишь спелые поля, комбайны на опушке, перекуривающих ком­байнеров, самолет в небе. Дорога хотя и сельская грунтовка, но впол­не сносная. В деревнях по обе стороны дороги попадаются ветхо-древ­ние домишки, но все же запустением и пустынью не веет.
И как будто трудно перекинуть переходный мостик и дать себе поверить, что эти места искони староверческие, истово староверчес­кие, что именно здесь жили особые русские православные, что ради веры без боязни и без колебаний могли пойти прямо в огонь.
За деревней Кирсановой (на деревенском озерце плавает пара ди­ких лебедей) по нахоженной тропинке в березовой рощице мы нахо­дим старую часовенку. Старые бревна, ветхие доски. Глухая, сырая темь — часовенка без окон. Под навесом у крылечка на подставке не­сколько иконок. Мы ставим и зажигаем приготовленную свечку.
Эта часовня поставлена в честь, я бы так сказал, местного святого, давнего староверческого вожака Мирона Галанина. Миронушки. Почему-то именно это ласковое имя утвердилось за этим твердым неистовым старовером.
Две старушки, ревниво наблюдавшие за нами, особенно за теле­оператором, проводив нас долгими взглядами, перекрестились непри­вычными жестами и поправили кустики букетиков у оградки.
Эти непритязательные букетики из простых полевых цветов слов­но воплощали связь времен и крепость, нерушимость человеческой памяти.
Нет пророка в своем отечестве...
О Мироне Галанине, вся деятельность которого связана с Исетским, Тюменью, Тобольском, я узнал... в новосибирском Академгородке.
Все известное творческое наследие этого писателя — три странич­ки старославянской вязи. Не маловато ли, чтобы именовать его пи­сателем? Но сам-то Мирон Иванович Галанин никогда в писатели не рвался, это скорей для нас интересно, что же во второй половине во­семнадцатого века писал человек, похороненный на кладбище дерев­ни Кирсановой Исетского района. Сам-то он себя считал ревните­лем истинной веры.
Старообрядческий наставник Мирон Иванович Галанин вошел в сибирскую историю как идейный вождь староверческого крестьян­ства Урала и Сибири, попавший в тобольские казематы не только за свои крамольные убеждения, но и за призывы к протесту против власть имущих: как государственных чиновников, так и церковных.
А вот член-корреспондент Академии наук из новосибирского Ака­демгородка, выдающийся современный археограф Николай Покров­ский явил Галанина и как писателя: именно ему принадлежит честь открытия тех трех старославянской вязью украшенных страниц, ав­торство которых, несомненно, принадлежит староверческому настав­нику Миронушке.
Кстати, Покровский считает, что большой и, по всей вероятности, главный труд Мирона Галанина еще нужно искать: в староверческих книгах он упоминается неоднократно, но в руки исследователей пока не попадался.
Книжная староверческая культура — огромный и своеобразный пласт ссыльной и гонимой сибирской народной культуры, долго неизучаемой и до сих пор недостаточно изученной.
Попутно вспомним — староверы дали России Третьяковых, Щу­киных, Рябушинских, Морозовых, Солдатенковых, Прохоровых.
Кроме солидного Новосибирского археографического центра, в последнее время крупный центр сформировался в Уральском госуниверситете, где трудятся ученики Покровского.
Я встретился с ведущим сотрудником археографической лабора­тории УрГУ кандидатом исторических наук Виктором Ивановичем Байдиным. Байдин, пожалуй, самый крупный знаток староверческой книжной культуры южной Тюмени, он пристально занимается твор­чеством и личностью Мирона Ивановича Галанина.
Байдин по ревизским «скаскам» вычислил дату рождения Миронушки — год 1726-й. Родился Мирон в деревне Вохминой (ныне не существующей) на реке Ирюм — это тогдашний Исетский дистрикт. Кстати, около родной деревни Мирон Иванович готовил самосожже­ние, когда гонения на староверов особенно усилились. Правда, это не состоялось.
Удалось уточнить и дату смерти. Раньше, по косвенным данным, Мирону Ивановичу прибавляли 6 лет жизни. Прожил он ровно 8 де­сятков лет.
Жизнь его была мученической. Девять лет Мирон провел в зак­лючениях: тюрьмах, острогах и казематах. Его дважды пытали в То­больске, три года провел в Екатеринбургском остроге. Кстати, рабо­тал он на горнозаводском мраморном карьере, причем с осужденны­ми смертниками. Работал один, остальные староверы так были запытаны, что подниматься не могли. Мирон не лучшим словом поми­нает тобольского губернатора Федора Соймонова. Сам бывший ка­торжанин, губернатор с рваными ноздрями гуманистом не стал — со староверами Соймонов просто свирепствовал.
В начале 1761 года Миронушку возвращают в Тобольск, где доп­росом занимался сам православный митрополит Павел Конюшкевич. Присутствовал митрополит, не гнушаясь сана, и на пытках. Слиш­ком опасен был Мирон. На воле Галанин оказался в 1764 году при либеральном тобольском губернаторе Евгении Петровиче Кашкине.
Чтобы доказать Мироново авторство Недописанных текстов, Бай­дин использовал не только филологические и текстологические ме­тоды, но и математико-статистические.
Надо было провести и натурные изыскания. В 1754 году Галанина арестовали на Авраамиевском острове в Тюменском уезде. В руко­писи «О древних отцах», авторство которой Мирону приписывалось, но не доказывалось окончательно, исследователь обнаруживает та­кую подробность.
Оказывается, это группа островов среди болот, а не один остров. Такую тонкость мог знать только человек, скрывавшийся на этих бо­лотных островах, а такой факт из биографии Мирона был известен: на этих островах его арестовывал сам тюменский воевода с воинской командой. Воевода пошел на приступ староверческого укрытия пос­ле неудачной попытки местных церковнослужителей. Попы шли на приступ со служилыми татарами, но их отогнали ружьями и копья­ми. Только потом в дело вступил сам тюменский воевода и, естествен­но, доносил по высшему начальству о своей ратной и православной доблести.
Автор в своих произведениях не особо афиширует ни свои стра­дания, ни свои испытания. Галанин как старовер и крестьянин счи­тал это неэтичным. Он брался за перо, чтобы писать об общих, прин­ципиальных вопросах, и тем отличается от прославленного Авваку­ма. Но в более поздних староверческих книгах приводятся свидетель­ства современников Мирона, и там можно обнаружить детали под­вигов Галанина, его мук, стойкости в муках, выдержки тех испыта­ний, которые он переносил, вступая в смертельно опасные по тем временам конфликты с власть предержащими. Мирон не отступал от своих убеждений, шел на муки, отстаивал свободу образа жизни крестьянства.
Что же излагал писатель Миронушка?
Долгое время было известно только его «Письмо Стефану Тюмен­скому». Группа Байдина обнаружила еще три рукописи старинного письма — «Родословие часовенного согласия», «История о древлем благочестии», «О древних отцах».
Галанин, по мнению Байдина, основоположник крестьянской ли­тературы. Конкретная и историческая крестьянская жизнь, постро­енная на преемственности поколений. Никаких провиденциалистских мотивов, теоретических обобщений. Мирон стоял у истока та­кого подхода к литературе, по его стопам пошли многие авторы ста­роверческих рукописей. Поэтому-то их книги совокупно так и цен­ны — это крестьянская история России.
Прочтем вместе один галанинский фрагмент из его знаменитого письма Стефану Ивановичу Тюменскому:
«Во-первых, посылаю поклон от лица моего до сырой земли, про­шу творца небесного, дабы послал вам жизнь мирную, телесное здра­вие, душевное спасение. Пишу со слезами от радости, друже мой при­сный, что сподобил мя господь бог видеть родной мой край. Много было горя, когда я находился в городе Тобольске: кругом люди веры с нами не одной, как лютыя восставали звери на нас в Знаменском монастыре при Пятницкой церкви, томили во оковах нас со иноком Иоакимом дважды, было увещевание, дабы нам принять новые об­ряды никон[иянские]. И еще были разныя пытки, которыя устроены при монастырских келиях. В етом же в монастыре Знаменском нахо­дился первый наш подвижник и страдалец за истинную веру прото­поп Аввакум. Здесь он служил службу по старопечатным книгам три года. Аввакум стал открыто обличать духовенство и народ. Тогда его выслали из Тобольска по приказу Никона патриарха в отдаленные места: на реку Лену, в дальнюю Украину, на границу китаицкую. Ви­дел и те монастырские темницы, где томили и морили нашего стра­дальца инока Авраамия и священника заморили голодною смертью. Видел все: колодников тиранят по разсмотрению сибирского губер­натора Соймонова. При мне одного монаха из Малороссии Феофилакта, колодника, закованного железными цепями, под караулом строгим привезли в Тобольск и били плетями. Участвует при всех тиранствах архиерей Павел. В Успенском монастыре Далматовском я спрашивал монахов, за что так жестоко мучат Мелеса монаха? Мне сказали, что за богохульство. Не знаю положения его. И нас тоже приковывали к колодкам на железные цепи за неприятие новоиздан­ных книг и новых порядков. С 1744 года мы платили оклад за веру, с 1752 года законом нам приказано было носить особое платие и со знаками: все ето мы с терпением пережили. Когда настало время ти­шины с воцарением императрицы Екатерины Второй, с 1762-го года нам дарована свобода, с 1764-го года отменен двойной оклад за веру, разрешено всем крыющимся христианам возвратиться на родину; и мне, грешному и недостойному, сподобил господь пользоваться милостию царицы Екатерины, и освободили меня на свободу из тоболь­ских казематов монастырских. Славить нужно всевышнего бога в молитвах и молиться за державную императрицу, за здравие ея. Было сильно строго, молились ночами, собирались тайно. Теперь радость — молимся открыто. Был совет на Бешкиле строить часовню. Есть письмо из Старого завода, там заводские христиане посылали инока схимника отца Максима в 1756 году в Москву для розыскания ис­тинных священников. И они, заводския, нас приглашают на духов­ный совет, который назначен на 1775 год около сретения господня. У них тамо есть священники, правленыя от ереси. Некоторые сомнева­ются о них. Да раздорники творят раздор церковный. Когда гонения были христианам, тогда некогда было выдумать разные крамолы. Вам единомысленный по вере духовный брат Мирон Галанин».
Галанинский язык — это язык народно-крестьянской среды, в ко­торой он жил и свободу которой он отстаивал до конца. Так что его можно назвать крестьянским народным писателем. Никакого плете­ния словес, церковнославянской вязи — только язык, близкий к раз­говорному, практически понятный и сегодня. Голая суть. Простой язык — язык правды.
—  Ну что, назовем Миронушку предшественником Пушкина в создании литературно-народного языка, — предложил я. — Предше­ственник Пушкина Тюменского уезда?
—  Это смело и, конечно, спорно. Но личность он яркая и самобыт­ная, а писатель незаурядный. Он — выразитель самосознания крес­тьянства, высокой ее степени, защитник традиционных и далеко не худших бытовавших в народе ценностей.
Байдин издал все известные галанинские произведения в «Анто­логии народных писателей Урала и Сибири». С древних страниц раз­говаривает с нами наш земляк, умница, крестьянский вожак, страс­тотерпец за веру, первый народный писатель в наших краях. Да и в России, скорее всего, тоже.


Иван Советского Союза



Когда я говорю: Великая Отечественная... нефтяная эпопея, сле­довало бы припомнить такой любопытный эпизод. Нефтеразведку в Тюмени начинали... танки, знаменитые «тридцатьчетверки», Т-34, легендарные, фронтовые. Как вспоминает Лев Ровнин, тогда еще не министр геологии РСФСР, а начинающий геолог в распутинской Покровке, «тридцатьчетверкам» срезали пушки-башни, и о лучшем транспорте для сибирского бездорожья мечтать не приходилось. Так что, закончив одну Отечественную, легендарные танки начали дру­гую. Слава Богу, мирную. Связующее звено эстафеты великих собы­тий XX века.
Знаменитый газовый фонтан в Березово в сентябре 1953 года стал знаменитым не сразу. Поперву его просто не то, чтобы не оценили, а даже не заметили. Время Тюмени все-таки придет позже, когда счас­тливые буровики мастера Семена Урусова на берегу речки Конды безрассудно и шало умоются счастливой нефтью. Кондовая Сибирь передает эстафету нефтяной эре.
У этого открытия много писаных версий. Я много раз встречался с помбуром Иваном Шестаковым, который стоял ночную смену в ту прославленную ночь, когда зарокотала знаменитая «шестерка» — скважина Р-6.
Я слушал рассказ бравого усача, бывшего фронтовика, первопро­ходца и открывателя, и осознал для себя одно:
— Была жизнь...
В книгах — история, самоотверженный труд, героическая роман­тика и подвиг. А ведь шла... просто жизнь.
Иван Петрович хорошо запомнил, как после фонтана началась борьба за лавры, как сразу хлынуло кромешное начальство, начались интриги, даже гибли люди.
Шестакову до сих пор обидно за геолога Володю Никитина. Па­рень приехал из Москвы, московская жена его, естественно, тут же бросила. Никитин просиживал на буровой сутками напролет, истово описывал добытый керн и неистово убеждал всех, что вот-вот появит­ся нефть. Был несказанно счастлив, когда она появилась. Но Володю обошли наградами (впрочем, буровикам за «открытие века» тоже не выплатили обещанную премию), а однажды его не обнаружили на работе. Искали долго, но безрезультатно. И только весенняя Конда вынесла из-подо льда Володин труп.
Иван Петрович до сих пор уверен, что все не случайно. Что за этим — зависть, злоба? Убийц, как водится, не разыскали.
...До сих пор помню эту удаляющуюся фигурку на огороде. Сты­лая осень, все убрано и как-то особенно пусто, и что ему там понадо­билось на огороде, но буровой пенсионер Иван Петрович посреди унылого пустого пространства что-то копошится, убирается, доделы­вает. Даже издали видно, как пустота вокруг него теплеет и оживля­ется, живет. Вроде? Пронзительно одинок в опустелом пространстве и как-то далековато-мелковат — но вид бравый.
Иван Советского Союза. Такое звание Родина не присваивает, его у народа заслужить можно.
Он жизнь свою складывал честно и браво. На войну попал 18-летним в 1943-м. Научили на сапера. Если до победного мая дошел, зна­чит, не ошибался сапер Шестаков. Много чего всякого на войне было, но особенно помнит два свои наряда вне очереди. После ранения по­пал в запасной полк под Камышлов. Фронтовиков Сталин кормил, не обижал. В запасе же на хорошую пайку рассчитывать не приходи­лось: капуста мороженая, хлеб свинцового помола, юшку мукой по­добьют. Этим не наешься. Раненое тело сытости просит.
Ходил сапер Шестаков около кухонной помойки, не сдержался, подобрал грязный капустный лист. Вымыть — и съедобный, похрус­теть можно. Голод не тетка.
Но старшина в окошко заметил его саперские маневры.
—  Два наряда вне очереди!
Так и не угодил рядовой Шестаков опозорить честь советского солдата.
Два мая было в Ивановой жизни.
Жуков рейхстаг штурмует, а сапер Шестаков, знай, мины ставит под Лейпцигом. Всю ночь пластались. Светать начало, их гвардии майор заметил своего комдива на рубеже немецкой обороны. Между ними — минное поле. В чем дело? Кого послать? Саперов.
—  Горошко! Шестаков! Узнать, в чем дело.
Минное поле-то знакомое, да мины чужие. Попотели, доползли до комдива. А он уже, хмельной. Сгреб грязных пацанов за вихры:
—  Пиз.ец немцу. Отвоевались!
А у саперов еще поджилки трясутся: торопились, а саперу спешить не положено.
Через 19 лет, тоже в мае, дизелист в бригаде Семена Урусова Иван Шестаков дежурил в ночную смену с напарником Петром Бухариным.
Бурильщик Распопов, уходя в поселок, наказал:
—  Как бы выброса не было — заглуши дизеля.
Шестаков заглушил. Но уже в полчетвертого ночи скважина зах­рапела, труба затряслась. Потом пыль полетела, и вдруг из отвода шуганула нефть.
Задвижки сумели закрыть, но пока закрывали, нефти полный мер­ник набрался.
Шестаков в Мулымью за бригадой побежал.
—  И этот храп всю Россию разбудил?
—  Выходит так, — степенно соглашается Иван Петрович.
—  Сто наркомовских за открытие?
—  Чего не было — того не было. Не принято. Сухой закон на бу­ровой.
У Родины — история. У него — жизнь.


Верный солдат сталинской закалки



Александр Константинович Протазанов. Он — эпоха. И — леген­да. Он — из другой эпохи. Но они живут — и легенда о нем, и он сам.
У него свой взгляд на события, но — как много пожившему чело­веку, пожалуй, ему позволительно все: и резкие оценки, и нелицеп­риятные характеристики, которые он дает, и обобщение взаимосвя­зей, не всегда понятных нам. У него другие измерения времени. Он из другого времени — он человек иной эпохи.
Александру Константиновичу Протазанову повезло, посчастли­вилось — он руководил Тюменской областью как секретарь обкома, как председатель облисполкома, как первый секретарь промышлен­ного обкома в те времена, когда область только стартовала. Тогда еще вовсе не был решен вопрос — это сейчас нам все понятно и ясно! — настолько ли богата область, как утверждали редкие знатоки-энту­зиасты, или способна в исключительно скромной степени решать энергические проблемы более важных регионов Страны Советов.
Время требовало азартных людей.
А Протазанов азартен, это видно, несмотря на его почтенные годы.
Омельчук: Александр Константинович, вы себя к какой гене­рации партийных работников относите: сталинской? хрущевс­кой? брежневской?
Протазанов: Только сталинской! Брежнев работал только до 1971 года отменно, а потом уже моча в голову прыснула, после он уже не способен был.
—  А Никита Хрущев — он как относился к проблемам Сибири, ведь в его же эпоху началось тюменское освоение...
—  Дорогой Никита Сергеевич - дурак дураком. От начала. До конца.
—  Не может быть!
—  Точно. Я его знаю как облупленного. Я с ним очень часто гово­рил. У него три класса образования.
—  Это чувствовалось?
—  Конечно. Потом, когда он сделал, залез... Это — Маленков чу­дак, он с ним работал в горкоме. Он Никиту и сделал. А тот и сожрал его, Маленкова. Хрущевская благодарность.
—  Если Сталин мудрый человек, как он-то пропустил Хрущева?
—  Хрущева он пропустил... Это Аллилуева, жена сталинская. Она Хрущева тащила. Никита ей играл на гармошке...
—  И под гармошку пробрался в Кремль?
—  Ни черта там не было порядочного.
—  К Сибири Хрущев высказывал какой-то интерес? Действи­тельно же — в эти годы начиналось освоение?
—  Он тупой и ограниченный человек был.
— Сибирь осваивалась без генсека?
—  Сибирь? Когда он залез уже в генеральные, дураки, как это мож­но было такого неуча! Он до Севера принялся сеять кукурузу. Може­те себе представить? В Салехарде? Какая там кукуруза.
—  А кто в те годы, в конце 50 - начале 60-х в Москве, в Полит­бюро конструктивное и мудрое внимание оказывал освоению За­падной Сибири? Кто этот человек? Был?
—  Их много было. Сибирь-то... Я могу сказать... Начнем о Тюме­ни. Когда меня забрали, я работал в ЦК, меня назначили секретарем Краснодарского крайкома партии. Сдал документы, оформили, зав­тра должен полететь туда. Было оргбюро. Но тогда на оргбюро сняли председателя Совмина Удмуртии. И вот меня туда. 56-й год — посла­ли наводить порядок в Европу! В Венгрии. Вызвал Аристов и гово­рит: «ЦК считает необходимым вас направить в Венгрию». Я гово­рю: «Раз ЦК считает нужным — я солдат партии, надо — туда и по­еду». «А что так сразу? Перед вами двух секретарей направляли туда, в Венгрию, они отказались». А я говорю: «Где их партбилеты?». Там уже бои шли.
Утром собрали нас, сказали, а вечером мы уже полетели туда. Мне шел 43 год. Секретарей человек 40 послали туда. Закончили, поря­док навели. Вызывает зав. отделом ЦК: «Мы вас решили, ЦК решил, направить в Тюмень». Я же не рассказывал: когда еще в ЦК работал, поехали проверять область. И когда проверили — полтора месяца ездил по Тюмени, а была одна железная дорога из Свердловска до Омска, магистраль эта. И больше ничего не было! Абсолютно ниче­го! Ни одной электростанции. Ну ни черта! Вшивая область. Ни чер­та не было! Когда он мне говорит, что поедешь туда, я говорю:
—  Нет, не поеду. В Венгрию поехал, а в Тюмень не поеду.
—  Нет, поедешь!
Меня снова вызывают:
—  Надо ехать!
15 дней сидел я в Москве и не давал согласия.
— А где же верный солдат партии? Партия прикажет...
—  Приказ приказом, но там же и говорят, что «считаем необходи­мым поехать».
— На 15-й день сдался?
—  На третий понедельник сдался. Поехал сюда.
— От жены головомойку получил?
—  Какое. Там проще. Там никаких разговоров. Есть решение ЦК — поехали! И все. И будь здорова. С нами тоже ведь никто... не цере­монился.
— И что первым делом начали в Тюмени?
—  Смотреть, как поднимать хозяйство. Начал заниматься промыш­ленностью. Ну ни черта нет. Город же тогда был сопливый, 100 тысяч человек не было даже в Тюмени. Ханты-Мансийский, Ямало-Ненец­кий — два округа. Ханты и манси. Ханты — 24 тысячи, а манси — 4 тысячи. Ханты-Мансийский округ! Кому это надо было!
Но это ж Ленин еще тогда требовал. Зачем такое надо было! Эти округа, все вот это дело? Ну как можно? 4 тысячи. Чтобы обучать — язык надо создавать и обучать.
— Ясно. И все-таки, наверное, гордитесь, что сделал Прота­занов?
—  Это не поддается учету!
— Так много?
— У-у_у! День и ночь. День и ночь! Я домой приезжал из командиро­вок через месяц, через два. Не приезжал домой. Все по Северу, по всему. Разъезжали, смотрели, поднимали. Когда начали заниматься Тюменью, ученые собрались, решили сделать крупную гидростанцию, то есть всю территорию водой залить к черту и чертовой матери. Но мы им в ответ: это глупость, этого нельзя делать. А потом что? Многие академики уже тогда говорили, что будут большие залежи. Но ничего точно никто не мог сказать, все это пальцами: «Надо искать! Надо искать».
Искали, искали мы же тогда, в 53-м году (в 1963 году первую нефть), нашли этот... газ.
— А как побороли сторонников Нижнеобской ГЭС, которая бы залила большую часть Тюменской области?
—  Мы стояли. Обком. Обком стоял. И тут, конечно, насмерть сто­яли. Как можно было залить леса, всё это дело?
— А кто инициатором этой глупой авантюры был?
—  Ой, много! Много. Ученые.
— Называли себя учеными?
—  Конечно.
— Когда открыли нефть — вы стали настоящим нефтяником?
—  Конечно, день и ночь работали на это. Много людей здесь тру­дилось. Изумительные люди! Это тысячи людей! Тысячи людей. Сколько трудились не покладая рук. Они же приезжали со всего Со­ветского Союза. И присылали. И сами приезжали. Мы их через ЦК тащили к себе. Колоссальное количество людей. Ну как же — взять и залить эту территорию, 1,5 миллиона квадратных километров залить водой. Это же ужас какой? Как было раньше? Все считали, что надо Тюмень поднимать, как Свердловск. Чего там, плевать на них. Пред­седатель Совнархоза в Свердловске, и он же был директором Урал­машзавода, доказывал, что надо из Тюмени брать газ, отправлять в Свердловск, в Свердловске перерабатывать на электростанции и сно­ва посылать электроэнергию. Это какая же... голова-то!
— Мудреная.
—  Но разве можно такое дело делать? А что же — председатель! А сколько же таких с пеной у рта доказывали. У меня есть где-то запис­ки на меня, что я неправильно себя веду.
— А у Протазанова какая линия была?
—  У Протазанова линия такая: надо строить здесь! Станции на месте, и если надо кому давать электроэнергию, здесь получить эту энергию, а туда отправлять. Наоборот! А не отсюда посылать газ, там делать электроэнергию и сюда ее дать.
— Москву вы убедили?
—  Безусловно.
— А кого в Москве убеждали?
—  Я должен сказать, что в Москве ЦК был тогда фундаменталь­ный. Они всегда поддерживали.
— Косыгин уже тогда интересовался Сибирью?
—  У-у, конечно! Он приезжал и поддерживал. Очень-очень. Косы­гин талантливый человек. Очень талантливый. Симпатичный. Бай­баков. Но это же кадры — те. Надо бы вам показать, когда я в 70 лет уходил на пенсию, Байбаков написал отзыв о Протазанове.
— И что он там?
—  Ну... До небес. До небес! Много такого. Я должен сказать, что эта когорта — изумительные люди. Они ни с чем не считались. Хотя по­том Байбаков мне признавался. Я ему доказывал, грубо доказывал, что надо делать. Он говорил: «Как это надо — так делать? Что вы там? Что вы — все другие?». Много было такого. Это ж тысячи примеров, тыся­чи примеров, когда неправильно дело делали.
— Вот возглавляли промышленный обком партии, а кто тог­да был главнее в Тюмени — сельский обком партии или промыш­ленный?
—  Конечно, промышленный. Яснее ясного. Но, конечно же, рабо­тали здорово.
— Но бодались: сельскохозяйственный обком с промышлен­ным?
—  Ну-у, конечно.
— А Протазанов — честолюбивый человек?
—  Почему? Я свое отстаивал. Если нет согласия: давай пойдем в Политбюро, переговорим. В этом отношении я никогда ничего не боялся.
— Я вот вас слушаю: много было дурости в то время?
—  Всегда. И теперь. И тогда.
— Скажите, а с Борисом Евдокимовичем Щербиной вы как жили, мирно?
—  Я с ним — мирно. Но я всегда стоял на своем.
— Подчиняться не любил?
— Не в подчинении дело. Есть ученые, есть партия. Есть верхов­ные — обсудить.
— Он тоже командирского склада?
—  Своеобразный человек был. Конечно, настаивал на своем.
— Два медведя в одной тюменской берлоге?
— Нет. Нет.
— Что в протазановские времена в Тюмени все же сделано Протазановым?
— Не Протазанов, а — партия.
— Хорошо, что в те времена партия в Тюмени сделала?
— Она же всем и руководила. Она все давала.
— Так что: партия все делала, а Протазанов ничего не делал? Только дома по два месяца не ночевал?
— Нет. Да как же ничего? Работали. Работали на партию.
— Но первая нефть в ваши времена?
— Да.
— Первый газ в ваши времена?
—  Точно.
— Первый нефтепровод в ваши времена?
— Да. Да.
— Нефть баржами в ваши времена?
— Да.
— Главтюменнефтегаз в ваши времена?
— Да.
— Геологоразведка до берегов Ледовитого океана в ваши вре­мена?
— Да.
—  Генеральная линия партии?
—  Ну да.
— На вашем месте — вы ж говорили, много было головотяпов и дураков — мог бы оказаться ретивый и затопил бы всю Тюмен­скую область?
—  Мог! Безусловно.
— Л.И. Брежнев в 1978 году говорил: «То, что сделано в За­падной Сибири, — это настоящий подвиг». Согласитесь?
—  Как же нет? Конечно, подвиг! Страна же получила то небыва­лое. Небывалое! Были люди, правильно ставили.
—  Считается, что в те времена на быт людей, да и на самих людей не обращали внимания. Почему — не обращали?
—  На людей обращали внимание. Если дурак — то выгонят. Мы торфом занимались. Много желающих было. Когда вышли, сказал — не проводят свои идеи, с чего? Я тогда сказал, это в понедельник было, я говорю: «В четверг поедем». Целый день мы будем идти по этому болоту и все выслушивать, и все, а потом будем делать выводы. И вот потратили день, целый день, и когда все это дело обошли, посмотре­ли, вот и говоришь, что эти вот, которые настаивали, всех прогнать. Вот и все. Так что много там интересного, если изучать.
—  Александр Константинович в Тюмень ехал с неохотой и под большим нажимом, две недели держался. А уезжал из Тюмени — жалко было бросать?
—  Тоже не хотел уезжать. Вызвали в ЦК и сделали (смех) вливание. Я говорю: «Не поеду, не поеду». Это же было в 1969-м году. 1914-й — год рождения мой. Считайте, сколько было.
—  55.
—  Ну вот. Я там 14 лет промудохался.
—  А что было в Тюмени жалко оставлять?
—  Много сделано. Много. Вот в чем дело. Поэтому — свое.
—  Приезжали в Тюмень — болотистый край, уезжали — инду­стриальная область.
—  Конечно.
Омельчук: Люди вашего поколения, на ваш взгляд, от нынеш­него чем особенно отличаются?
Протазанов: Их было много, отличных людей, и осталось много — отличных людей. Без хорошей подготовки, без знаний хорошо дело не поставите. Вот в чем дело. Как бы мы ни хотели, но надо все это дело делать.
P.S. После моей радиопрограммы с Протазановым мне позвонил Николай Александрович Калугин, он 22 года работал директором Тю­менского хладокомбината, начинал, когда Протазанов был вторым секретарем Тюменского обкома КПСС.
—  А вы знаете, что Александр Константинович Протазанов — Ге­рой Советского Союза?
Честно говоря, я этого не знал.
Осторожно поинтересовался:
—  Он получил Героя в Отечественную войну?
—  Нет, за Афганистан.
Николай Александрович прочел об этом в свое время в газете «Правда». Там перечислялись тогдашние титулы Протазанова: пер­вый секретарь Восточно-Казахстанского обкома компартии Казах­стана, депутат Верховного Совета СССР, Герой Советского Союза.
У кого ни интересовался Калугин, никто об этом не знал и под­твердить не мог. Но не врала же газета «Правда»! Жизнь свела Калу­гина с бывшим военным, полковником, воевавшим в Афганистане.
—  Протазанов Герой? Да. Ведь он был советником ЦК КПСС в Аф­ганистане, в числе 14 человек получил звание Героя Советского Союза.
Почему Протазанов не афишировал свою геройскую звезду?
Но вы ведь слышали: он работал на партию, и все свои заслуги переадресовывал партии. Верный сын. Верный солдат партии. Ста­линской закалки.


Человек-эпоха




Киевский студент Борис Щербина свой дипломный проект посвя­тил перспективам Сибири и блистательно — на пятерку! — доказал ничтожность сибирских шансов. Всю остальную жизнь Борис Евдо­кимович блистательно опровергал свои сибирско-бесперспективные дипломные выводы, и если Сибирь, Тюменская область, в начале шестидесятых получила удивительные, невиданные шансы — в этом его несомненная и великая заслуга.
Щербина — это старт Тюмени в мир. Поистине космический. За­бытая Тюмень становится достоянием планеты, достоянием челове­чества.
Щербина — это подвиг наших нефтеразведчиков, подаривших стране «нефтяной материк» и «газовый континент».
Щербина — это все первое, все впервые. Первая тонна нефти, пер­вый нефтепровод, первый газопровод, первые трассы и новые доро­ги, первенцы энергетики.
Щербина — это пробуждение дремлющей земли. Он из породы — разбудивших землю. «Открытие века» — это во многом дело рук и выдающегося ума государственного человека Щербины.
В те времена не понимался и не приветствовался термин «коман­да», все сплоченные «команды» вызывали скорее страх, но Щербина работал именно командно. Несомненный лидер, он понимал, что не­много сделает в одиночку, без единомышленников, смело ставил на молодых, сочетал свою умудренность и молодую бесшабашную энер­гию. Перспективных вожаков, хозяйственников он умело поддержи­вал, учил, воспитывал — нередко сурово. Поэтому и возникла «тю­менская школа», поэтому на просторах Тюменской области опробо­вались самые непривычные и нестандартные для тогдашней систе­мы методы и решения, поэтому сегодня так много блестящих рос­сийских управленцев, которые считают (почитают!) Бориса Евдоки­мовича Щербину своим Учителем. Учителем жизни.
Удивляешься: советская система не любила нестандартных, «излишне»энергичных людей. Но — парадокс! — они, не нужные строю, появились, выживали, ответственно делали свое дело.
Им приходилось мимикрировать, может быть, в чем-то поступаться, маскироваться под советский уравнительный зауряд. Не нужные режи­му, они нужны были Родине, поэтому умели преодолевать все, понимая себя в историческом времени, а не в сиюминутной конъюнктуре.
Юрий Баталин. Геннадий Шмаль. Владимир Курамин. Владимир Чирсков. Василий Возняк. Игорь Шаповалов. Иван Мазур.
Читаю книгу старого партийного работника, щербининского спод­вижника. Там ни разу не употреблено местоимение «я». Там ни разу не упомянут первый секретарь обкома Щербина.
Но так было на самом деле.
Они забывали себя.
Они не хотели выделяться.
По крайней мере, публично.
Понятно, они знали себе цену, но свое «я» прятали в привычном «мы».
Наверняка это плохо, это неверно. Но даже сейчас эта скромность удивляет и восхищает. «Я» проявит время. Так, видимо, считали они.
Оно проявило.
Борис Щербина. Виктор Муравленко. Геннадий Богомяков. Юрий Эрвье. Дмитрий Коротчаев. Фарман Салманов. Игорь Киртбая. Кон­стантин Миронов.
«Сибирь — великая школа жизни!».
Борис Щербина говорил это для других, но прежде всего эти сло­ва применимы к нему.
Сибирь проявила масштаб его личности, сделала его деятелем го­сударственного масштаба. Старт в историю государства Российско­го он делал в Сибири.
И в людях, соратниках и учениках, он ценил масштабность мыш­ления, смелость мысли, интегрированный, как мудрено сам выражал­ся, интеллект. Ценил пробивную силу — для сибиряка в Москве это было обязательно. Сам человек фантастической работоспособности выделял себе подобных. И может, это выглядит парадоксально, по­лагал, что не может быть крупного партработника, серьезного хозяй­ственника, если человек не умеет фантазировать.
Валентина Теленкова, работавшая первым секретарем Березовс­кого райкома КПСС, вспоминает чисто по-женски:
—  Это джентльмен. Выходишь из машины, с катера, с вертолета — обязательно подаст руку. Суровый. Но джентльмен.
Он, Борис Евдокимович Щербина, создатель тюменской школы, всегда, на всех своих высоких должностях — вплоть до поста замес­тителя председателя союзного правительства — оставался тюменцем. Как легендарному Антею, ему нужна была эта великая земля.
Когда случились черные дни Чернобыля и когда стало известно, что зам. премьера Щербина в самом пекле, мы знали: он сделает не только все возможное, но и невозможное. Он сделал... Это стоило ему лет жизни. Боюсь, что в нынешних правительствах таких самоотвер­женных, безудержного личного мужества и ответственных министров, вице-премьеров нет. Недавняя. Но — другая эпоха.
Сегодня Тюменская область — опорный край России, «державы», как любил говаривать Борис Евдокимович. И среди тех, кто держит эту российскую опору, много последователей Щербины.
Я встречался со Щербиной всего разок. В Москве. Он тогда уп­равлял Миннефтегазстроем Союза и провожал в Новый Уренгой ком­сомольский ударный Всесоюзный отряд. Держал речь перед этой «молодежной сборной» Союза.
Оратор он был проникновенный, говорил прочувствованно. И непривычно в советском лексиконе звучало его любимое слово — держава.
—  Держава — это то, что мы, только мы, держим на своих плечах!
...Что оставляет после себя государственный деятель? Это всегда
трудно выразит однозначно и конкретно, ибо вечное всегда прячется в обыденности и повседневности быстро забываемых дел — тем бо­лее в динамичное время эпохи «открытия века». Время — песок... Но, просеивая и просеиваясь, оно оставляет то, что в Библии обозначено афоризмом: собирать камни. Борис Евдокимович Щербина был го­сударственным человеком и — в лучшем смысле этого слова: держав­ником. Его неукротимая деятельность держала нашу родную держа­ву не в самые легкие времена. Это — много. Это завет новым поколе­ниям: состояться можно, когда отдаешь себя делу полностью.
Без остатка. Так жил, действовал, так горел наш великий совре­менник Борис Щербина, несомненно, человек эпохи и сам человек-эпоха.



Персонных дел гофмалер в тобольской ссылке




Мы помним многих сосланных в Сибирь. Но — так уж нам навя­зывали — скорее помним ссыльных высокопоставленных большеви­ков или тех, кого верные ленинцы считали своими предшественни­ками, — от Радищева через декабристов к народникам.
Но, кроме неуемных революционеров, в Сибирь ссылали более спокойных людей, чем-то не угодивших правящим режимам.
«Петр Великий». «Цесаревна Елизавета». «Напольный Гетман». «Канцлер Головкин». «Царевна Наталья». «Царевна Прасковья». «Петр I на смертном ложе».
Кто интересовался историей отечественной живописи, наверняка догадался о том, о ком пойдет речь. Живописца Ивана Никитина счи­тают одним из основоположников отечественного портрета, его при­жизненные «персоны» Петра Первого едва ли не самые замечатель­ные.
Иван Никитин был придворным живописцем, но в его случае это скорее оценка мастерства, чем ординарная верноподданность. Тем бо­лее штатным художником он числился при приличном дворе. «Гофмалера персонного дела» (его штатная должность) можно считать соратником Петра I.
Никитин, прошедший хорошую итальянскую школу, но сугубо в русской манере, в отличие от других придворных «малеров», писал не персоны, а личности. Возможно, он — первый русский психологи­ческий живописец. С Никитинских портретов встает суровая и жес­токая эпоха.
«Гофмалерство», к несчастью, имело обратную сторону: после смер­ти Петра началась карусель придворных интриг. Братья Никитины: Иван, Роман (тоже талантливый живописец) и Иродион (думающий священник) — были обвинены ни мало ни много в измене. «Измена» Ивана Никитина состояла в том, что в его руки попала (но не была прочитана им даже до конца) рукописная тетрадка с пасквилем на вли­ятельнейшего церковного деятеля Феофана Прокоповича.
«Вина» Ивана Никитина доказана не была, но пять лет он подвер­гался пыткам «с пристрастием» в Петропавловской крепости, пока неправый суд не вынес изуверский приговор:
«...Иван Никитин, что он, взяв Троицко-Сергеева монастыря у бывшего иеродьякона Ионы, что потом был расстрига Осип, такую же подозрительную тетрадь, читал и, видя в ней написанные про­тивности, не токмо где надлежит не донес, но брату своему Роману Никитину писал, чтоб тое тетрадь сыскав сжег, надлежит учинить наказание — бить плетьми и сослать в Сибирь на житье вечное за караулом».
Вечная ссылка замечательному живописцу, как видим, предназ­началась, по существу, за порядочность. Не донес, не предал — полу­чай пятилетку в Петропавловской крепости «с пристрастием» и — Сибирь.
Романа Никитина в Сибирь ссылали на житье «вечное за карау­лом» с женой, священника Иродиона — в Кодский монастырь под Березово. Таковые судебные нравы эпохи императрицы Анны Иоан­новны.
Для Ивана и Романа местом ссылки назначили Тобольск.
Братья прибыли в губернский центр, скорее всего, в феврале-марте 1738 года. Чем они занимались в ссылке, исследователи точно установить не смогли. Наверняка писали портреты местной знати и, возможно, иконы. В эти годы как раз расписывался отремонтирован­ный Софийский собор, возможно, к росписям привлекли и бывшего гофмалера персонных дел.
Существует лишь одно документальное свидетельство: в «Ката­логе вещам и книгам» Русского музея имеется строчка: «Портрет то­больского митрополита Антония Стаховского писал Иван Никитин». Безусловно, никитинский портрет был передан в Академию худо­жеств из коллекции Зимнего дворца, но позднее исчез. Однако за­пись свидетельствует, что ссыльный живописец имел контакты с то­больским митрополитом: Антоний Стаховский — личность незауряд­ная, человек строптивый. В Тобольск Антоний попал не по своей охоте и, вызывая недовольство добропорядочных церковных сановников, использовал сибирских ссыльных для просветительской и миссио­нерской деятельности.
Скорее всего, столь же благосклонно митрополит отнесся к братьям-живописцам.
В Тюменской картинной галерее имеется портрет Ермака. Су­ществует легенда, что это работа Ивана (либо Романа) Никитина. Соблазнительно согласиться, что ссыльный «персонных дел» мас­тер писал знаменитого атамана — первоначального русского сиби­ряка. Но искусствовед Татьяна Лебедева обстоятельнейшим обра­зом доказала, что тюменский Ермак вряд ли никитинской кисти, он «несет в себе следы парсунности, характерные для конца XVII века, никаких следов той школы, которую получили братья в Италии, в нем нет».
Но это не отрицает предположения биографа Никитиных искус­ствоведа П. Петрова, который считал, что братья, живя в Сибири, вряд ли не писали на заказ портрет «этого весьма чтимого героя».
Сибирская ссылка, к счастью для братьев, длилась недолго: умер­ла Анна Иоанновна, а следующая императрица по традиции объяви­ла амнистию. Под царицыну милость попали все братья. Однако глав­ный тогдашний палач России, руководитель Тайной Канцелярии граф Ушаков не спешил, обосновывая преступную неторопливость тем, что «ныне оные Никитины живы или померли, о том в Тайной Канцелярии известия не имеется».
Царская амнистия была объявлена в октябре 1740 года. Роман Никитин вернулся в Москву весной 1743-го. Да, не слишком спеши­ло в Сибирь высочайшее милосердие.
А что же Иван Никитин? Сохранилось только два документа с упоминанием его имени. В конце декабря 1741 года старший Ники­тин был у присяги, что означало восстановление в гражданских пра­вах. В феврале 1742 года дом Ивана Никитина в Тобольске был об­ворован. Значит, в 1742 году (два года после амнистии) Иван Ники­тин был еще в сибирском губернском центре.
Не установлено, но большинство исследователей биографии Ивана Никитина считают, что он умер по дороге из ссылки на ру­ках своего шестнадцатилетнего племянника Петра — Романова сына. Живописец был еще не стар, предположительно можно счи­тать, что он едва перешагнул за 50 лет. Где похоронен замечатель­ный художник, на каком полустанке от Тобольска к Москве, уста­новить не удалось.
Можно с большой долей вероятности предположить, что больной художник и вовсе не успел выехать из тобольской ссылки и похоро­нен здесь, как и предписывал неправедный царский указ — «на жи­тье вечное».
Если вам в Третьяковке, в Русском музее, в Загорском музее-за­поведнике попадутся на глаза портреты работы Ивана Никитина, вглядитесь внимательнее. Они того стоят. Да и то не забыть — не­вольный, но земляк.


«И повез тятя царя в Созоново»



История — неразборчивая дама! — привечает и праведника, и греш­ника, но посредственность пропустит, а вот колоритную личность не­пременно выделит. Это уж мы с вами, в зависимости от воспитания и вкуса, добавим знаки минус и плюс.
«— А это кто? Скажи, кто это? — стремительно метнулся к боль­шому стенному портрету, откуда выделялось гордое, умное лицо ста­рика.
—  Ну и человек!.. Ах ты, боже мой! Самсон, друг ты мой, вот он, Самсон-то, где. Познакомь меня с ним? Кто это? Где он живет? По­едем сейчас к нему. Вот за кем народ полками идти должен.
И он торопливо зажигал соседнюю электрическую лампочку, же­лая лучше и пристальнее рассмотреть лицо этого поразившего его старика.
Я объяснил ему, что это Карл Маркс, ученый, дано уже умерший... Фамилия не произвела на него решительно никакого впечатления. Было совершенно очевидно, что слышал он ее впервые... Потужив и пожалев, что нельзя сейчас же побывать у хорошего человека и побе­седовать с ним, он заходил, заволновался и вдруг заявил:
—  Вот у такого-то души-то хватит на тысячи и на миллионы лю­дей, а мы что? И на себя припасти не можем... Х-ма! — и он безнадеж­но махнул рукой».
Кто этот живописно описанный, восторженный поклонник гор­дого бородача Карла Маркса, кто столь неистово мечтает незамедли­тельно с ним познакомиться?
При ответе приличествует выдержать паузу. Не поверите...
Григорий Распутин.
И не какой-то сенсационный борзописец изобразил эту сцену, а Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, солидный большевик, напер­сник Ильича, будущий главный чиновник малого Совнаркома. Его мемуары опубликовала петроградская газета «День» в 1914 году. Бонч-Бруевич находит для Распутина немало пристойных эпитетов, он обнаружил в нем «привлекательные черты» пацифиста, обличи­теля обожравшейся буржуазии, бескорыстного ходатая и «воодушев­ленного защитника» народно-крестьянских интересов.
Я прикрываюсь сомнительным авторитетом Бонч-Бруевича не для того, чтобы произвести Распутина в марксистские святые, просто ос­торожнее бы обращаться с черно-белыми (или красно-белыми) оцен­ками, будем ценить в людях и исторических личностях их неодноз­начность.
В село Покровское нынешнего Ярковского района, на родину Рас­путина, я как-то очень давно, в советские еще времена, поехал поис­кать следы распутинского дома.
Оказалось — занятие безнадежное.
Место дома нам показали. Самого дома нет. Если поверить мно­гочисленным рассказам старожилов, распутинская отчина... уехала в Казахстан.
Для советского сельсовета двухэтажное добротное строение, ви­димо, представляло перманентную политическую угрозу. Мало ли что... Как посмотреть... Подвернулся случай, и дом продали в сосед­нюю республику, где с лесом, как известно, проблемы. Подогнали трактор — неизвестный, не из местного колхоза. Хотели быстренько, на излом, но дом оказался крепкий, тракторист с работниками зама­ялся. Что-то они в сани набросали, но много бревен разъехалось по деревням. Двухэтажка дореволюционной еще постройки до прода­жи была начальной школой.
Никому не мешавший, видный, заметный дом в одночасье (пред­седателем сельсовета о ту пору числился Василий Иванович Поспе­лов) исчез.
И марксиста-совнаркомовца Бонч-Бруевича на распутинскую за­щиту не случилось.
Покровское — справное, добротное, крепкое сибирское село. По­нятно, история с распутинским домом вряд ли украсит сельскую ис­торию. Если и знают Покровское в Москве, Париже и Нью-Йорке, то, конечно, не по какой иной причине, а только исключительно по­тому, что обретал здесь урожденный странный старец: то ли ангел, то ли сатана. Я уж не говорю о том, что в иных расторопных местах из этого дома сделали бы если не музей традиционного сибирского быта, то какое-нибудь увеселительное заведение под зазывным названием «Гришкин грех». Мы же свою историю, худую ли, хорошую, — на дро­ва, если не себе, то в Казахстан.
Невеселое мое настроение, впрочем, скомпенсировала встреча с замечательной покровской старушкой. На улице Комсомольской по подсказкам мы отыскали старый ветхий домик, где обретает Анфиса Федотовна Моторина. Она единственная в селе, кто помнит знаме­нитого земляка, мало того, дальняя его родственница: ее дядя был женат на двоюродной сестре Распутина. К моменту смерти Григория Ефимовича Фиске исполнилось 13 лет.
Люди ее возраста словоохотливы. Тем более что о Григории Ефи­мовиче изустно передавалось: лучший разговор — молчок.
—  Я у них бывала, все, конечно, видела. Постоянно видела. Приез­жал к нам, постоянно приезжал, как только приедет, я сразу иду к имя. Он привозил в Покровку женщину, а в аккурат хлеб молотили, у его у сына-то, народ, машиной. Я там, девчонка, сидела. Он при­ехал, мне говорит: «Иди там тетенька приехала, иди к ней».
—  Знатная!
—  Да-да, знатная дама, и вот я сидела, она меня все уговаривала, гладила, да вот ты какая хорошенькая. Маленькую.
—  Дом-то Распутиных гостеприимный?
—  Да уж, гостеприимный, гостей много бывало. Потом мы под­росли, так стали навоз возить у сына. Хозяйство-то было, большое хозяйство. Выездная лошадь была, как Распутин едет, у нас уже ко­локола забрякают. А он по матушке опять, сын-от, опять надо встре­чать ехать. Он не любил его.
—  Сын?
—  Сын. Потому что Григорий Ефимович все ездил, а надо рабо­тать, а сына отрывал. А сын работящий был. Заботливый. Основа­тельный.
—  Сам-то на сельских работах себя не утруждал?
—  Нет. Нет-нет. Чего там — не утруждал. Сын хозяйство вел да жена его, распутинская.
—  Как его воспринимали в деревне: чудный или нормальный му­жик?
—  Нет-нет, его как мужчину принимали. И все.
—  Своих односельчан защищал?
—  Да-да, защищал. Когда надо. По-человечески.
—  А плохое говорили о Григории Ефимовиче?
—  А чего? Нет. Ничего. Ну, пьянствовал, распутничал, а худого ничего не делал. У нас ведь мужики хорошие, зря не пили.
—  Мужики его не осуждали?
—  Нет-нет, дак он и ненадолго ведь заезжал, самое большое дня три проживет, опять уезжал. Он с нами не якшался. А вот так когда что надо, придешь, дядя Гриша, мне вот надо ботинки, платье ли, ли че, он бумажку напишет к Федору Филипповичу, где почта, там про­давец жил, туда пойдешь, бумажку подашь и получишь.
—  Бесплатно?
—  Бесплатно. Конечно, наверное, оплачивал, а мы-то бесплатно брали. Вот так-то помогал. Бедным помогал. Жениться если надо, придет к нему: «Дядя Гриша, мне бы жениться надо, да денег нет». «Дак сколько тебе надо?» «Ну сотни хватит». «Нет, сотней что ты сделаешь? Ведь я приду на свадьбу».
—  В долг давал, понятно, конечно?
—  В долг. А там отдашь — дак ладно, а и не отдашь — ладно. Бед­ным помогал. Всем помогал.
—  Что-нибудь странное в его поведении односельчане отмечали?
—  Нет. Нет-нет. Мужик и мужик.
—  В церковь ходил?
—  Не шибко. Не шибко ходил в церковь-то. Но старик ласковый был. Любезный. На коленах я у него сиживала.
—  Как складывалась потом судьба семьи Распутина?
—  Дочери до его смерти уехали туда куда-то. А когда раскулачи­вать начали, забрали сына, жену, сноху забрали, увезли на Север, в Обдорск, кажется, там они и померли.
—  Кто знавал Распутина, помнил о нем хорошо?
—  Хорошо. Он ничего плохого здесь не делал. Хоть пьяница был, все пил.
—  С женой Распутина были знакомы?
—  Да неужели? Да как же? Прасковья Федоровна — простая ста­рушка, такая старушка простая. Она с сыном все и жила. И в ссылку поехала. И померли там, на Севере. Говорят-от, что в Обдорске. Мо­жет, и в Обдорске.
Дворик у Анфисы Федотовны бедноват. Дровяник, скамеечка для подружек, скворечник на ветле.
Она вдруг бросает разговор, семенит в дровяник, выходит оттуда с колуном, вдруг резво начинает колоть березовые чурки.
Когда я хочу ей помочь, она отталкивает.
—  Сама-сама. Кашу на обед разогреть.
Закончив колку, возвращается на скамеечку. Руки ее заметно под­рагивают.
—  Заполошная я, — сознается она. — Всю жизнь Заполошная. Та­кая уродилась.
Анфиса Федотовна на то время прожила в Покровском безвыезд­но все свои 87 прожитых годков. Коммунарка, колхозница: полвека, по ее же признанию, пахала да сеяла. Радость — муж, хозяин, с фрон­та вернулся. Горе — сын Гена с войны не пришел.
Могла бы жить у зятя — зять надежный. Но свободу любят не толь­ко молодые. Сама себе хозяйка. Заполошная. Делает, что хочет и ког­да хочет.
Свидетельницей еще одного незаурядного события оказалась дев­чушка Фиска из притрактового сибирского села. Было это в 1918 году.
—  Тятя земскую службу возил, земску-земску, ямщиком. Кони были у нас все. Потом, когда царя-то везли, я вот это помню хорошо, из Тобольска. Тогда тятя подпрягал под повозку тройку лошадей, он привел двух, и я еще одну лошадь привела. Подпрягли. Тогда я и выс­мотрела царя-то. Небольшого росту, черноватый. Не сказать, что смуг­лый, но с черна так. Он тогда уже пожилой был. Так он по Покровке ходил, ничего, без всякого форсу, с мужиками разговаривал. А Распутины-то глядели в окошко, так их отгоняли. Царица не вышла. Нет. Может, не выпустили. Строго. Они в Покровке из Тобольску нена­долго останавливались. Только коней перепрягли. И все. Поехали дальше до Созоновой. А наши-то, покровские, возили туда, до Созоновой. Мой отец царя вез. Повозка раньше крытая была, повозка с окошком, в ней возили, только и имя лошадей подпрягли, в ней туда они ехали. Царя с царицей тятя вез до Созоновой. Федот Алексеевич Космаков — тятя-то. Дальше что? Всякого говорили, то ли расстре­ляли царя, то ли нет, то ли убёг. Нам-то неинтересно было, тогда ка­кие еще были! Только это точно знаю, что подпрягали когда лоша­дей, так он вылез, царь-то, и ходил по Покровке. Небольшого он рос­ту, и сам с черна.
Она подает руку через калитку. Рука все еще мелконько дрожит. Мысли у нее все о своем.
—  Дак полвека. Замуж вышла, так хозяин в армии был, а я пахала да сеяла. Вот так. Эх, жизнь моя... И под старость одна, эк-кхе...
Сколько лет прошло, а все гордится: тятя царя с царицей на кры­той кошевке до самой Созоновой вез. Царь не сказать что великий, но самостоятельный и по выправке — ахфицер.


Академический манифест тюменских большевиков



Иногда документы ищешь. Иногда они сами находят тебя.
Иногда такие, которые и не позадумался бы искать, их вроде и в природе не существует, не должно существовать.
Как-то я получил нечаянное письмо, но документ действительно был непривычно интересным.
«Уважаемый Анатолий Константинович!
Направляем Вам ксерокопию письма от 8 июля 1949 г. секретаря Совета депутатов трудящихся тов. Щурова Председателю Совета Ми­нистров Союза ССР тов. Сталину И.В. о создании постоянной базы Академии наук на территории Тюменской области.
Директор ГАОПОТО С.Б. Власова».
Действительно, о необычном для новоиспеченной области писа­ли тюменские большевики — Председателю Совета Министров Со­юза ССР товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу.
Документ явно заслуживает быть опубликованным. Вот с чего стартовала свежая Тюменская область.
«Тюменская область образована пять лет тому назад в составе 38 районов, 4 городов и двух национальных округов — Ямало-Ненецко­го и Ханты-Мансийского.
На протяжении последних 15 лет область занимает территорию ве­личиной 1363 тысячи квадратных километров и расположена в преде­лах Западно-Сибирской низменности между двумя крупнейшими про­мышленными районами страны — Уралом — на западе и Кузбассом — на востоке. Равнинный характер обширной низменности на западе на­рушается восточными склонами Полярного и Приполярного Урала, про­тянувшегося вдоль западной границы области на протяжении 850 ки­лометров. Таким образом, в пределах области находится 2/5 всего Урала.
На территории области выявлены огромные природные богатства, которые при условии их дальнейшего исследования и правильной эксплуатации могут значительно повысить экономику СССР.
Из выявленных ресурсов наибольшее народнохозяйственное зна­чение имеют: лес, рыба, промысловые пушные звери (песец, белка, горностай, лисица и др.), заливные луга, неисчерпаемые запасы тор­фа и кварцевых песков, пригодных для производства высококаче­ственных стекол, оптический кварц, пьезокварц и ряд других полез­ных ископаемых.
Лесопокрытая площадь области достигает 21 миллиона гектаров, запасы древесины перестойных спелых и приспевающих насаждений достигают 1,8 миллиарда кубометров. Но эти леса слабо изучены — всего лесоустроено лишь 6% лесопокрытой площади, не разработаны вопросы о типах деревообрабатывающих предприятий и их размеще­нии, о возможности развития лесохимической промышленности.
Обский бассейн является богатейшим резервуаром высокоценных пород рыбы (осетровых, лососевых и сиговых). Тюменская область дает стране рыбы около 2,5 миллиона пудов, или столько, сколько ее вылавливают все сибирские области вместе взятые.
По количеству заготовляемой пушнины область занимает тре­тье место в Советском Союзе. В области сосредоточено 1/6 запасов торфа СССР. Поймы Оби и Иртыша и других рек изобилуют за­ливными лугами, площадь которых составляет свыше двух милли­онов гектаров, но эти луга используются пока не более чем на 15%. Ягельные угодья позволяют увеличить оленье стадо области не ме­нее чем в три раза.
Особого внимания заслуживают восточные склоны Приполярно­го и Полярного Урала, где при совершенно слабой изученности об­наружены богатые месторождения железной руды, оптического квар­ца и пьезокварца, молибденита, бурых углей, золота, признаки пла­тины, меди, марганца, никеля, кобальта, вольфрама и других метал­лов. Приполярный и Полярный Урал является исключительно перс­пективным в отношении открытия в его недрах тех же полезных ис­копаемых, которые добываются на восточных склонах Среднего и Южного Урала.
Строящаяся железная дорога на севере нашей области (речь идет о 501-й стройке ГУЛЖДС. — А.О.) вызывает необходимость в реше­нии ряда экономических проблем с целью эффективной эксплуата­ции этой железной дороги.
На территории области работают научно-опытная рыбохозяй­ственная станция и пять северных опорных сельскохозяйствен­ных пунктов. Кроме этого, в области производится исследова­тельская работа отдельными экспедициями без должной увязки друг с другом.
В 1948 году исследованием производительных сил области в раз­личных направлениях занимались три экспедиции Академии наук СССР (институты геологических наук, географии и мерзлотоведе­ния), Томского университета, треста № 13 Министерства связи СССР, Министерства лесной и бумажной промышленности СССР и Мини­стерства геологии СССР. В текущем году на территории области ра­ботают: экспедиция Института геологических наук Академии наук СССР, пять экспедиций Министерства геологии СССР и две экспе­диции Министерства лесной и бумажной промышленности СССР.
В целях полного и планомерного изучения производительных сил области, экономного расходования средств, отпускаемых правитель­ством на исследовательские работы, обком ВКП(б) и облисполком просят Вас, товарищ Сталин, дать указание Академии наук СССР создать постоянную базу Академии наук на территории Тюменской области.
Секретарь Тюменского обкома ВКП(б) (Чубаров)
И.о. председателя исполкома областного Совета трудящихся (Щу­ров)».
Отдадим должное: прозорливы были партийные обкомовские стратеги.
Далеко смотрели. Ведь не существовало тогда в природе никако­го Новосибирского Академгородка. Свирепствовала послевоенная разруха. А светлые умы зазывали в Тюмень — тогда основательную «столицу деревень» — науку. Академическую. Фундаментальную.
Товарищ Сталин о Тюмени знал. Ведь во время войны отправил в Тюмень секретный состав с гробом Ильича.
Но тюменские стратегические писатели Иосифа Виссарионови­ча, по всей видимости, не вдохновили. Вождь отложил на попозже.
Еще четыре года оставалось до березовского фонтана. Пятнадцать — до шаимской нефти.
Академическая наука обходила Тюмень стороной, хотя прислу­шайся вождь народов к доводам Чубарова и Щурова — явно ж! — открытие века и его первоосвоение проходило куда более разумно, толковее. Академичней. По уму. Научно.
И только в 90-е годы прошлого века Тюмень обзавелась собствен­ным научным центром.
Были б живы Чубаров и Щуров наверняка порадовались. Сбы­лось!
Сбылось то, о чем они мечтали — размышляли в промозглом 49-м, в середине XX века. С большевистской прямотой и принципи­альностью.
«В целях полного и планомерного изучения производительных сил области, экономного расходования средств». Красивая мечта.
Актуальная.
И сбылась. Через полвека, но сбылась. В России так, пожалуй, все­гда, если даже задержка, то — на полвека.
Особенная стать. Масштабная страна.
Сегодня Тюменский научный центр СО РАН, возглавляемый академиком Владимиром Мельниковым, — солидное академичес­кое подразделение. Здесь действуют Институт геологии, нефти и газа, Институт проблем освоения Севера, Институт прикладной те­оретической механики, Институт криосферы Земли, ряд проблем­ных лабораторий.
Только последние открытия тюменских ученых. Анатолий Несте­ров разгадал тайну холодного газа, и сегодня, можно считать, у бли­жайшего человечества обеспеченное топливное будущее: газа в за­мороженном виде в морях и океанах планеты достаточно. Историк Анатолий Багашёв открыл западносибирскую человеческую расу. Математик Иосиф Смульский блистательно опровергает «относи­тельные» конструкции великого Альберта Эйнштейна. Археологи Александр и Наталья Матвеевы открыли «Царскую долину» на бе­регах реки Ингалы и доказывают, что сегодняшние тюменские зем­ли входили в круг древнего арийского мира. Первый тюменский ака­демик, патриарх тюменской геологии Иван Иванович Нестеров выд­винул нетрадиционную гипотезу происхождения нефти и системно практически ее доказывает.
В Тюмени создана и действует уникальная Губернская академия, занимающаяся единственной, но общемировой проблемой — устой­чивого развития на планете Земля.
Среди губернских академиков — член Конституционного суда России юрист Михаил Клеандров, сенатор Леонид Рокецкий, де­путат Госдумы РФ Юрий Конев, главный геокриолог России Вла­димир Мельников, философ Юрий Федоров, писатель Константин Лагунов.
Как обойти тот факт, что Российскую академию наук в самые, по­жалуй, трудные ее годы возглавляет урожденный тоболяк, выдаю­щийся отечественный физик-математик Юрий Сергеевич Осипов.
Мы как-то в Тобольске с главным академиком России гуляли по улице его сибирского детства. Он признался: это счастье — родиться в Тобольске. И даже если не особо веришь в формулу Бога: Тобольск — Богом избранное место.
Осипов — дворянских корней, по матери шляхтич, но потомствен­ный, по профессии родителей — интеллигент и демократ.
В Тобольск Юрий Сергеевич наведывается часто — городские вла­сти недавно построили для него — на его родной улице — академи­ческую резиденцию. Осипов мечтает, что из нее вырастет и Тобольс­кий научный центр.
— Умы для этого есть. Фундаментальная наука умрет, если не бу­дет подпитываться провинциальными родниками.
Работы Осипова широко известны во всем мире, но основные все еще засекречены: они связаны с космосом и ракетами. Он академик «секретный».


В жизни всегда есть место для открытий


Вспомним тех, кто стоял у истоков газового могущества Тюменс­кой области, России.
Семь десятилетий назад в «Вестнике Западно-Сибирского геоло­гического управления» была опубликована большая статья инженера-геолога В.Г. Васильева «Геологическое строение правобережья реки Оби от устья реки Иртыша до города Салехарда (Обдорск)». Статья была написана по материалам полевых экспедиций, прово­димых с начала 1934 года трестом «Востокнефть». Основные марш­руты геологов пролегли по территории Остяко-Вогульского нацио­нального округа, в который в ту пору входил и нынешний Шурышкарский район.
Начинать приходилось практически с голого места. Геологов, ис­следователей, особенно на севере изучаемого региона, не бывало. Начиная свою статью, Васильев вынужден был заявить: «Хорошей топографической основы для проведения геологической съемки в северной части Западно-Сибирской низменности не имеется».
Экспедиция пользовалась сорокаверстной картой, которая была составлена еще в 1908 году. А для района Нижнего Приобья вообще приходилось обходиться лоциями и лоцмейстерскими картами.
Экспедиция Васильева обнаружила несколько выходов нефти, причем впервые в северных районах проводилось бурение, правда, оно было мелким, самые глубокие скважины не превышали полсот­ни метров.
О поисках на юге Ямала Васильев сообщал: «Нижнее течение Оби сложено преимущественно террасовыми отложениями. Начиная с широты села Мужи на ледниковые отложения основных террас на­лагается слой плитчатых глин мощностью до четырех метров, пере­крываемый толщей песков: по своему габитусу они более всего под­ходят к морским отложениям...».
Экспедиция Васильева важна даже не своими практическими ре­зультатами. Геолог, анализируя данные орогидрографии, минерало­гический состав мезо-кайнозойских рыхлых отложений, палеогеог­рафические данные, построив схему стратиграфического разреза, конкретно подтвердил смелое предвидение академика Ивана Михай­ловича Губкина о нефтеперспективности территории «восточнее Ура­ла». Позднее в своей книге «Геологическое строение северо-запад­ной части Западно-Сибирской низменности и ее нефтеносность» Васильев так сформулировал эти выводы: «Приведенные данные показывают, что нефть и во всяком случае горючий газ в недрах За­падно-Сибирской низменности есть. Широкий фронт геологоразведочных работ, проводимых в Западно-Сибирской низменности, не­сомненно, в ближайшее время превратит ее в одну из нефтеносных областей Советского Союза».
Но прогноз прогнозом, оптимизм оптимизмом, а ведь открытия были еще впереди. Поэтому симптоматично, как заканчивает свою книгу один из первых сибирских геологов-нефтяников. Размах гео­логоразведочных работ требовал больших средств, риска и упорства.
«Спрашивается, есть ли для такого риска основания? — задается вопросом Васильев и отвечает: — На этот вопрос при современном знании района мы должны ответить утвердительно».
Да, требовались еще годы напряженной работы, чтобы рискован­ный поиск превратился в «открытие века».


Тюменская родина первого Президента



К Ельцину Борису Николаевичу можно (и нужно!) относиться разно. Как хочется.
Современники так и делают: отнимают, добавляют и вычитают. Только одного у Ельцина не отнять.
Он первый Президент России. Самый первый. Избранный.
Я к нему отношусь с положенным пиететом. Всякий правитель исполняет (даже вне своего разумения) положенные миссии. Много явных миссий Ельцин не выполнил. Не справился. Но одну — неяв­ную — выполнил. При нем не произошло гражданской войны. Хотя могло бы. При Большом дележе без крови, как правило, не обходит­ся. При Ельцине Большой Крови не случилось. Правда, и цена боль­шая. Нашего Первого Президента есть за что честно уважать.
...Казалось бы, какие мелочи. Рядовое дело. Границы уездов, во­лостей, округов, областей, губерний в России меняются постоянно с незавидной регулярностью. Обычное дело.
Важно ли, какого ты уезда-волости, к чему все эти администра­тивные пристрастия?
Но, может, не простой случай — кому земляк первый Президент России.
Он себя честно числил уральцем. Но не все так просто.
Ибо за девять месяцев, за которые вызревает всякая личность (не­известно, кем она станет) с родной деревней будущего президента произошло рядовое административное деление. Деревня Бутка вме­сте со своей Талицкой волостью «переехала» из Тюменского уезда. Произошло это по правительственному указу 1931 года.
Президент родился. Отматываем честных девять месяцев назад. Бутка на ту пору — в Тюменском уезде.
Я вовсе не хочу быть обвиненным в культличностных намерени­ях, тем более что опыт «дорогого Никиты Сергеевича» еще не из­жит. Но ведь и в демократических странах граждане всегда интере­совались жизнью своих лидеров, и никто из этого не делает риту­ального табу.
Родина первого российского президента — почти рядом с Тюме­нью. Наверное, мы могли бы найти в родной президентской деревень­ке кого-то другого, но звезда нам благоприятствовала, и — почти слу­чайно — натолкнулись на бабу Нюру, Анну Васильевну Глебову. По­встречались и... не пожалели.
Она кто Борису Николаевичу? Мать ее мужа и Игнат Ельцин — президентский дед — родные брат и сестра. В общем, родство не осо­бо близкое, но как ни крути — по деревенской родове-генеалогии выходит, что Борис Николаевич бабе Нюре двоюродный племянник. Тетя Нюра — двоюродная бабушка президента. Вроде так.
В общем, родственники, вместе жили в деревне Басманской Талицого района, вместе переезжали в Бутку.
—  Тетя Нюра, странно называется ваша деревня. Бутка или Бутка?
—  Кто говорит, что будка раньше здесь была, переселенцы приеха­ли, будку первую поставили. Либо так: место низкое, его бутили, зна­чит — Бутка. Не жила в то время, не знаю.
—  Старинная деревня?
—  300 ей лет с лишним...
—  300 лет назад забутили?
—  Уже больше.
—  Именно в этой деревне родился Борис Николаевич?
—  Здесь.
—  По его книге выходит — он здесь родился и в здешней церкви крестился. Так это?
—  На квартире его крестили.
—  Церковь уже не работала?
—  Уж не было тута-ка церкви тогда, разрушали, че уж. Но крес­тить его крестили, крещеный он.
—  Они прожили здесь немного?
—  Немного прожили, уехали, родителей его вытурили. Раньше, если у кого машина какая, значит — кулак.
—  Дед Ельцина в кулаки попал?
—  Раскулачен. Все взято было. А что у него кулачить-то: мельни­цу взяли, из дому выселили, жатка у них была, взяли скота...
—  Справный был крестьянин?
—  Работящи все были, не ленивы... Да еще со священником он знал­ся, староста церковный, все гонения были. Дальше-то уже не так справ­но жили. Он же в своей книге пишет, что вместе с козой спал. В бара­ках ведь не сладко было-то. Надо было вырасти, а холодно и голодно.
—  Из справных крестьян сделали бедняков?
—  Вовсе неимущего. Пролетарий.
—  А где умер Николай Игнатьевич?
—  В Свердловске умер, его парализовало. Он как на пенсию в Бе­резняках вышел, приехал сюда. А мы свои, близкие, да и у него родина здесь, сюда перевезли. Дочь, правда, не поехала с ним, а они переехали, купили домик, и вот тут мы вместе все жили. В какие годы-то, пятиде­сятые? 50-е с чем-нибудь, может в 55-м? Когда его парализовало, Бо­рис его перевез в Свердловск. Так он там и умер, Николай-то.
—  Борис Николаевич в Бутке потом появлялся?
—  Николай-то когда здесь был, дак все время ездили, в Свердловс­ке работал. Девчонки ельцинские здесь жили. На все лето Борис с На­дей в отпуск приезжали по ягоды ходили. Мы ходили вместе по ягоды.
—  В этом доме бывал?
—  А как же, бывал, в кино пойдут, заходят.
—  Какой он в быту?
—  Какой? Вот беговали мы, по ягоды пошли мы с ним, вышли на Худышкину гору, он говорит: «Ну, айдате бегом. Кто беговать?». А я раньше спортсменка была, в школе работала. «Чего же, айда, Борис Николаевич».
—  Да разве же за ягодой бегают — ягоды не наберешь!
—  Надо же до ягод-то дойтить, далеко они отсюда, ягоды, километ­ра четыре, вот мы с ним на степи-то и беговали. Сначала вроде я дюжила, но он шаг шагнет, а мне надо три, выдохлась. Ну, говорю, все.
—  До ягод добрались — хороший был сборщик?
—  Хорошо ягоды брали. Ой, пить захотелось, жарко, пить захоте­лось. Пойдемте, я говорю, а я че, лес-то знаю, пойдемте, я вас напою, там ров есть, а там колодец, хорошая вода. Спустились. «Ну, Анна Васильевна, ты нас куда-то в ров завела». Напились все. на горке сели, отдохнули. Ягод опять брать, набрали ягод.
—  Компанейский мужик?
—  Ой, еще бы, как же не компанейский...
—  Говорите — петь любите, а он? Подпевал?
—  У-у! Подпевал. У Николая Игнатьевича был день рождения, а он как раз приехал из Франции, привез вина французского. Собра­лись свои-то все, сели с ним за стол рядом, а он: «Ну, Анна Васильев­на, садись со мной». Я села. «Пить-то будешь?». Я говорю: «Нет, ни­когда не пила». А и он не пьет. «Хорошо, пусть они пьют. А мы с то­бой, — поставил напитку бутылку, мне нальет, себе нальет и гостям нальет. — Ну, пейте давайте.
—  Так это враги, что много пьет?
—  Не пил совсем. Мы с ним квас пили, сидели.
—  Зато пели хорошо?
—  Ой, пели! А муж у меня что — французское раз вино Федор-то не видел никогда, дак ну, а тут раз французское, так давай выпью. Много ли надо? Стаканчик-другой опростал, да и пьяный, надо идти, а он не может. Ну как? Вышли за ворота, а он: «Ну так, мать, пой­дем?» Я говорю: «Надо как-то добираться». Борис вышел: «Ну что, дядя Федор?» — «Дак не могу». Ну оп взял его на плечо и домой при­тащил, в нашу ограду положил.
—  Когда в последний раз в Бутку заезжал Борис Николаевич?
—  Он уже секретарем в Свердловске работал. Он когда приедет, так уж иод охраной, все с коллективом, казенное все, и чего уж, мы к нему не подходили. Но в Свердловске мы как-то его видали. Ольга моя там жила, у Клавдии был день рождения, пришел и Борис. А Ольга тут. Ну и он: «Так это вот у нас какая Ольга-то!». А чего? Оль­га красивая.
—  Всех знал и помнил?
—  Всех знал, всех помнил. Он общительный. Мы вот ездили в Свердловск, картошки им привезли.
—  Не отказывался от деревенских подарков?
—  Нет. В общем, своим считался.
—  А когда узнали, что избрали Президентом, вся Бутка радова­лась?
—  Я же шибко-то не хожу, но вообще-то все поддерживали его, конечно.
—  Тетя Нюра, вы себя как считаете: сибиряки или уральцы?
—  Да Бог его знает. Ну пусть сибирячка.
—  Ельцин, выходит, тоже сибиряк?
—  Здесь дак родился, значит, тоже сибиряк выходит.
В Бутку действующий Президент России не собрался. Когда на­чали чинить федеральную автотрассу Екатеринбург—Тюмень, поче­му-то начали с Талицкого участка. Это, понятно, дало повод шофер­скому брату порассуждать:
—  Ясное дело, Ельцина ждут в гости.
Но когда починили все остальные участки, стало понятно, что, может, действительно ждали, но не дождались. А дорога получилась на Талицком участке чисто президентская.
Но Ельцин не собрался. Не получилось у Президента.
Бутка... Не лучшее имя для деревни. Он — чей, Президент? Буткинский. Не каждый поторопится себя так назвать. Из Бутки?
Не задалось у первого президента России еще разок пройтись по грибным местам.
Забыл, кстати, спросить у Анны Васильевны — за какими гриба­ми беговали?
Наверное, по белые. В этих местах их много, белых.
В Тюменском уезде. Бывшем Тюменском уезде.
Впрочем, смотря какое время лета.
...Как-то, выступая в Омске, Ельцин произнес:
— Сибирь — щедрое сердце.
Наверное, ему это написали умелые спичрайтеры (очень краси­вая речь!), но — предположим! — это чисто президентский экспромт. Ельцин мог себе позволить.
Вспомнил-таки свои сибирские корни, сибирскую родову. Согла­симся с земляком Ельциным. Так мог сказать только сибиряк!
Да, это, пожалуй, будет посильнее (если уж не... «Фауст» Гете), чем хваленый-перехваленый Ломоносов.
Бутка вообще-то деревенька невидная. Незавидная. Люди здеш­ние терпеливо выбивались из нищеты, старались, строились, но по пути богатства ушли недалеко. Сегодня у Бутки вид, наверное, обре­ченный. Конечно, потянет еще, хватит на дожитки целому поколе­нию. Если не придумается что-то под идею президентской родины.
Завидовать нечему, но, наверное, здесь уродившийся свои красо­ты отыскал и нашел.


И хлеб, и свобода
Заметки журналиста



1991-й. скоро август...

Стремительно пролетели дни ельцинского визита в Тюменскую область. Плотно и плодотворно умеет работать российский Прези­дент. Наш Президент. Ельцин избрал, как сам неоднократно и с гор­достью признавался, не экскурсионный маршрут, каким обычно во­зили высокопоставленных столичных гостей, а необычно рабочий — посетил те города, которые до него предпочитали объезжать сторон­кой: Салехард и Ноябрьск, Ханты-Мансийск и Нефтеюганск, город первой массовой северной безработицы — Надым. Желание посмот­реть знаменитый край не с показушной стороны, а во всем противо­речии контрастов — служит залогом того, что итоги визита будут не­сти деловую конкретику живой, не приглаженной жизни.
Можно задаться вопросом: зачем Президент России приезжал в нашу область? Своими глазами посмотреть обстановку в регионе, который, конечно же, и сегодня является для России ключевым. Это понятно. Но, думается, Борис Николаевич, несомненно, имел в виду фактом своего, давно задуманного, визита смягчить здесь обстанов­ку, чтобы дело не дошло до крайностей. Кузбасс — яркий пример за­поздалого анализа региональной ситуации.
Характерный штрих: президентский кортеж останавливался прак­тически везде, где заметно скопление народа. С молодой легкостью шестидесятилетний Ельцин выходит из машины и сразу завязывает­ся непринужденная беседа: Президент и слушал, но и сам немало го­ворил. Он принародно обкатывал свои идеи, пристально наблюдал, как они воспринимаются в простой среде. Главное, мне думается, он хотел на этих встречах внушить людям уверенность в своих силах. Любое большое дело может прочно держаться на основательной вере. За последнее время, избавляясь от социалистических иллюзий, мы попутно немало утратили веры, что можем сами устроить себе про­цветающую жизнь. Полагаю, приезд Президента прибавил тюмен­цам уверенности, что их проблемы решаемы и разрешимы.
У поездки была, на мой взгляд, довольно драматическая интрига. Начав с Надыма, увидев приличный северный город, посмотрев креп­кое производственное объединение «Надымгазпром», Борис Нико­лаевич, сдается, настроился несколько на благодушный лад: Надым все же не шахтерские лачуги, не камчатские хибары. Президент ассо­циации «Ямал — потомкам!» Сергей Харючи приглашал его — вне программы — залететь в национальный поселок Нори. Ельцину явно хочется взглянуть, как живут ямальские ненцы. Но тогда нужно ме­нять всю программу. Возможно, благодушное настроение Ельцина испортилось бы еще в Нори. Но все северо-тюменские проблемы в обнаженном виде Президент имел возможность наблюдать в Сале­харде. Здесь народ настроен более критично. На совещании в Нады­ме шел только пристрелочный разговор, в Салехарде же выступав­шие буквально завалили его проблемами. Любящий точность, Борис Николаевич скрупулезно подсчитал: 58 вопросов. В Ханты-Мансий­ске практически не меньше — 52. Это заставило вглядеться присталь­нее в ситуацию, и Президент не скрыл своей тревоги.
— Здесь, на месте, стало ясно, что положение куда серьезнее, чем видится из московских кабинетов.
Планировалось, что в конце визита Ельцин подпишет специаль­ный президентский указ о дополнительных правах Тюменской обла­сти. Уже на совещании в Салехарде Борис Николаевич заявил, что с указом надо повременить: хотя бы дней десяток. После того, что он увидел и услышал, не все положения видятся ему убедительными и основательными. Придется дорабатывать «сырые» предложения.
Что тревожит тюменцев в первую очередь?
Один из основных признаков надвигающегося кризиса — отток про­фессиональных кадров. Из области уезжают профессиональные нефтя­ники, газовики, практически развалился строительный комплекс в рай­онах нефтегазового освоения. Лишь подразделения бывшего «Нефтегазстроя» потеряли за короткий срок более 12 тысяч квалифициро­ванных строителей. Изгоями на земле «открытия века» чувствуют себя сегодня геологоразведчики и нефтяники. Только наша система может произвести такой фокус: хозяевам невыгодно пускать на свои земли разведчиков богатств. Процессы чреваты дальними последствиями: распадаются сработанные коллективы, уходят мастера. На Север труд­но привлечь крупного специалиста, а ведь освоение сложного региона — это не дело полупрофессионалов. Сибирь, Север становятся непре­стижными, их возможности, их конкурентоспособность в последнее время значительно потеряли. Государственный сектор старается толь­ко не отстать по зарплате — частно-кооперативные уходят далеко впе­ред. В сложном положении вахтовые предприятия: они нелюбимые пасынки и у себя на южной родине, и на самом Севере. И там, и там считается, что они только «объедают». Нормативных уложений, обеспечивающих вахтовый статус, не существует. А в двух северных округах, на Ямале и в Югре, летающих специалистов более ста тысяч. Зачем лететь на Север толковому профессионалу, если у себя на юге он имеет возможность заработать не хуже?
Практически все союзные республики, помогающие в освоении Сибири (Узбекистан, Латвия, Армения, Грузия, Молдавия), Москва, Ленинград начинают забывать о своих сибирских обязательствах, хотя, как известно, долю супердешевой тюменской нефти и газа ста­раются получить без изъятий.
Административная система несла в себе не только тотальный не­гатив — работали долговременные экономически целесообразные связи. Переход к новой системе отношений происходит болезненно, рождается новый региональный эгоизм, но самой страдательной сто­роной является именно наша область, обреченная на стопроцентный госзаказ, а значит — на узаконенную обираловку.
Не учитывает северных особенностей приватизация жилья: оно здесь стоит вдвое-втрое дороже, а больше половины северян на Боль­шой земле квартир не имеют. Убивается человеческий интерес по­мочь государству в освоении Севера.
Крепко столкнулись экологические интересы местной власти и былые промышленные приоритеты. Советы попросту не отводят зем­ли под новые производства. Пока это похоже на партизанскую вой­ну, но ведь должны существовать строгие критерии. В Ноябрьском регионе 8 млн. тонн нефти добываются на не отведенных землях.
Острейшая проблема — положение коренного населения. В нем мало что изменилось, несмотря на потоки слов и деклараций.
Остроумно заметил Сергей Харючи:
— Все компенсации — по остаточному принципу: хозяйственни­ки, видимо, боятся, как бы эти аборигены скорее их не оказались в коммунизме.
В Салехарде и Ханты-Мансийске звучало единое предложение — России следует присоединиться к Женевской конвенции МОТ о ко­чующих народах: четкий, продуманный документ учитывает между­народный опыт, последовательно защищает интересы коренных се­верян. Лучше его других документов в мире нет.
Несколько интересных мыслей высказал Геннадий Зеленцов, пред­седатель Советского райсовета. Он предложил и на лесников распро­странить положения, которые касаются добытчиков нефти и газа: ска­жем, 10 процентов лесосек оставлять для улучшения лесного хозяй­ства, а 30 процентов продукции направлять на развитие территории.
Сегодня уже не услышишь голый рапорт, меньше льется дежурной воды, хозяйственники говорят по существу, предлагают решение про­блем. Редко-редко приходило ощущение, что ты присутствуешь на былом партхозактиве: двух часов хватало и для динамичного обсуж­дения проблем, и на заключительное резюме. В Ханты-Мансийске вышли даже со своими вариантами проектов президентских указов.
На что делает ставку Президент России? Что считает важным, что­бы вытянуть подзастрявший тюменский нефтегазовый воз? В его про­грамме не слишком много пунктов, это говорит и о простоте решений, и о продуманности концепции: четко и основное. Ельцин в отличие от предшественников не маскирует идеи словесной шелухой, не старает­ся стыдливо подменить одно другим. Материальные стимулы, о кото­рых недавно не принято было говорить, — именно то, что поможет удер­жать людей на Севере. Если Тюмень по-прежнему нужна России, сле­дует сделать так, чтобы осваивать ее было престижно — прежде всего материально, чтобы северянин с завистью не смотрел на заработки тех, кто трудится в существенно более пригодных климатических услови­ях. Последовательный боец с административной системой, с много­численными запретами, Ельцин намерен раскрепостить стимулы к высокопроизводительному труду. Планируется «раскрепостить» и се­верные надбавки. Однако, чтобы хорошо зарабатывать, надо хорошо работать. Это позволит держаться только высокорентабельным пред­приятиям: тем, кто работать не умеет, на Севере делать нечего. Систе­ма подразумевает, что о северных учителях, врачах, работниках куль­туры и социальной сферы позаботится государство.
Стабилизации положения, по мысли Президента, поможет и то, что Россия будет меньше отбирать у работающих сибиряков. Речь идет об освобождении от союзного указа об обязательном отчислении 40 про­центов валюты, госзаказ добывающих предприятий не должен превы­шать 70 процентов, 10-15 процентов всей продукции (тире в данном случае свидетельствует о том, что точную цифру еще предстоит про­считать) можно отдать в распоряжение трудовым коллективам.
Ельцин однозначно согласился, что цены на нефть, газ, другую си­бирскую продукции следует поднять: нынешние ничего не отражают, однако говорил, что ценовую политику надо согласовать с союзными республиками. Республики, не подписавшие Союзного договора, од­нозначно будут покупать тюменскую нефть по мировым ценам.
Российский Президент явно не испытывает излишней эйфории по поводу зарубежной помощи, осторожно относится к привлечению иностранных партнеров для разработки месторождений: сотрудни­чать с инофирмами следует на уровне технологий. Российскому Пре­зиденту во время его визита в США были сделаны предварительные предложения осваивать нефтегазовую Сибирь подобно тому, как это делается в Саудовской Аравии. Ельцина такой вариант не устраива­ет: только равноценное сотрудничество, не диктат.
Ельцин не устает напоминать:
—  Все зависит от вас, это ваша жизнь — и вам ее устраивать. Надо думать, размышлять, действовать. Ваш Президент может помочь сво­ими указами, но работать будете вы. Все зависит от вас.
Предложения Президента конкретны, они пробуждают главное: экономический интерес, личностную заинтересованность.
Если России выгодно осваивать Сибирь, это должно быть выгод­но и сибиряку.
В Салехарде и Ханты-Мансийске, естественно, поднимался воп­рос о полноценном партнерстве автономных округов, статусе Югры и Ямала, статусе Тюменской области.
Меня этот вопрос волнует особо, высказывания российского Президента я подчеркнул особо. В Надыме, на встрече с горожанами Ельцин воскликнул:
—  Область раздирать нельзя!
В Салехарде на совещании в окрсовете он детализировал свою мысль:
—  Нужно делать все, что способствует единению области. Нельзя ее расшивать, разрезать, делить пополам или на три части. Череспо­лосица — всегда плохо, всегда ведет к драчке. Надо вести единую, согласованную политику.
Не думаю, что все оппоненты соглашаются с Борисом Николае­вичем. У меня сложилось впечатление, что у Президента нет особого желания углублять щекотливую тему, но все, что удалось слышать, звучало однозначно: прав у округов должно быть больше, но в рам­ках единой области.
Ельцин пошел дальше: он не однажды развивал мысль о том, что вся область должна быть объявлена северной зоной.
Из высказываний Президента приведу еще два. Одно очень сим­патичное. Борис Николаевич сказал:
—  Россия не забудет, что здесь, в Сибири, сделано. Но за эти дела уже пора платить.
Второе высказывание прозвучало в разговоре на нефтяном промыс­ле Западно-Ноябрьского месторождения, где у Президента состоялся оживленный диалог с рабочими. Речь зашла о торговых биржах, кото­рые продают нефть неизмеримо выше, чем сибирские нефтяники вы­нуждены продавать свое дешевое всемогущее «черное» золото.
—  Эти биржи, — сказал Ельцин, — настоящие воровские конторы. Добытчики находятся в униженном положении.
Еще одна информация, которая интересует всех, кто готовится выхо­дить на пенсию. Борис Николаевич высказал мысль, что начисление пен­сии с последнего заработка — несправедливо. Ее надо начислять со всех заработанных в течение рабочей жизни сумм: тогда не придется на старо­сти лет устраиваться на Север. Север все-таки — земля для молодых.
...Странное чувство испытываешь, когда идешь в живом коридоре, когда видишь, что люди испытывают несомненные симпатии и доб­рые чувства к своему лидеру, специально ждут его, чтобы только взгля­нуть на него, передать письмо, жалобу, чтобы убедиться, что он вправ­ду здесь, в Надыме, в Ноябрьске, Нефтеюганске, Салехарде, Ханты-Мансийске. Недавно подобные «симпатии» партийно планировались, людей специально выгоняли на улицы, чтобы продемонстрировать показной народный восторг. Сегодня они идут сами и, на мой взгляд, нет в этом очередного идолопоклонства. Что там говорить: Ельцин — это шанс России, персонифицированная вера народа в самого себя.
Мы хотим верить Ельцину, потому что надеемся верить самим себе. С веры начинается. Он, слава Богу, не сулит золотых гор, не обещает, что к четвергу мы все разбогатеем, не обманывает посулами, что кто-то поработает за нас и введет в цивилизованное общество. Только мы вместе, сообща, понимая тяжесть проблем, но с полной верой в то, что нам они по силам. Ибо живем мы в великой стране — России.
Выполнил ли намеченную программу российский Президент? На все сто! Не знаю, планирует ли Борис Николаевич свои встречи, их тоже было с излишком. Главный итог поездки — будущий президен­тский указ. Не беда, что он подписан не в Тюмени, главное, чтобы он был выверен, отточен, чтобы по этому сценарию выводить область из кризиса. Ждать осталось недолго. Ждать, но не уповать: указ раз­вязывает руки, это да, но руки-то должны работать.
Промежуточные итоги рабочего визита я бы сформулировал ем­кой мыслью, высказанной российским Президентом в Надыме:
—  Если мы не можем дать хлеба, дадим вам хотя бы свободу!
Не знаю, кому как, мне же после этого визита прибавилось уве­ренности — доживем и до свободы с хлебом.
Сразу три незапланированных встречи с надымчанами произош­ли у Президента России в день его приезда в город северо-тюменских газодобытчиков: два по пути следования президентского корте­жа, а третья, когда Борис Николаевич уже остановился в гостинице «Северянка», то услышал мощное скандирование: «Ельцин, Ель­цин...» и несмотря на позднее время поспешил к горожанам. Здесь их собралось несколько тысяч.
О чем говорит Президент России на таких незапланированных встречах: о решении социальных проблем сибиряков, о справедли­вом распределении по труду, о колониальной политике союзных ве­домств, которую необходимо прекращать, о праве пользования час­тью произведенной продукции. Отвечая на вопрос известной в На­дыме тундровой писательницы Нины Ядне, Ельцин твердо ответил, что Россия против испытаний ядерного оружия на Новой Земле.
Из других заявлений Президента России:
—  Я не уеду из Тюмени, пока мы не найдем решения проблем.
Он считает, что всю Тюменскую область следует считать зоной Се­вера, госзаказ нефтяникам не должен превышать 70 процентов, осталь­ная нефть может пойти по договорным ценам, дать области право на бартерные сделки, не изымать валютные доходы в союзный фонд, а оставлять области. И главное — самостоятельность хозяйствования. Он заявил, что нефтяная и газовая промышленность вскоре перей­дут под юрисдикцию России. Будет убрана верхняя планка, ограни­чивающая зарплату северян и ограничения по северным надбавкам, конечно же, следует пересмотреть цены на нефть и газ.
Нe совсем приятно для хозяев началось рабочее совещание в Салехарде. Город произвел на Президента России, по его словам, тяжелей­шее впечатление. Он отметил большую запущенность, многолетние по­мойки, прямо высказывал окружным властям, что не заметил реши­тельных мер по защите своего населения. В поездках по стране Ель­цин нигде не встречал такого, как он выразился, «надрыва народа».
После такого необычного вступления, казалось бы, хозяева изме­нят сценарий совещания... Однако они не рискнули это сделать. Все свое выступление заместитель председателя Ямало-Ненецкого окрсовета Анатолий Кузин посвятил политической проблеме — предос­тавления Ямалу статуса республики. Текущим, обыденным пробле­мам посвятили свои выступления главный инженер «Уренгойгазпрома» Георгий Ланчаков, народный депутат РСФСР Владимир Ар­теев, председатель Ямальского райисполкома Хотяко Езынчи. Пред­седатель Тюменского облсовета Юрий Шафраник отметил, что ок­руг делает ставку на «политику», провел своеобразный политичес­кий полярный круг, мало занимается текущими проблемами и эко­номической реформой. Единство области, по мысли Шафраника, не­рушимо, следует последовательно проводить в жизнь решения сес­сии облсовета, совместно решать трудные проблемы.
Казалось бы, ничто не предвещало достаточно неожиданного и су­рового эпилога совещания. Но взявший заключительно слово Б.Н. Ельцин, отметив заинтересованный разговор, заявил, что это только подтверждает его, президентскую, тревогу о состоянии дел в Тюменской области. Проблемы оказались более трудными, чем это виделось из Москвы. Ельцин заявил также, что намеченное на конец визита подписание ключевых документов, в том числе и президентс­кого указа об особой экономической зоне, придется перенести дней на десять: они должны быть доработаны. Также отложено подписа­ние президентского указа по малочисленным народам — в свете северо-тюменских проблем он видится «сыроватым».
У меня пара «post-scriptum» к давешним комментариям.
Обедом Президента в Ныдыме кормили в кафе деревянной гос­тинички «Северянка». Не по президентскому ранжиру, но он всячес­ки хотел быть ближе к людям, к народу.
За обедом Ельцин слишком уж часто вспоминал Михаила Серге­евича, дистанцировался от него и хотел выглядеть не в пример луч­ше.
Борьба с Союзом была в полном разгаре.
Скорее, это единственное не очень приятное воспоминание.
Ельцинский указ, который он, как и обещал, не через десяток дней, а через пару месяцев подписал в Москве, действительно дал возмож­ность Тюменской области полноценно развиваться и в конце XX, и в начале XXI века.
Что касается единства области — впереди был Федеральный до­говор.


Шанс России



1953 год в истории российской не случайный.
Весной страна похоронила мудрого и страшного вождя.
Осенью — открыла великую сибирскую газонефтяную провинцию.
Случайное совпадение событий? Пожалуй, нет. В том году для страны закончилась экономика сталинского страха и началась эко­номика энергии.
Березово — это: немного фарта, много разгильдяйства, много эн­тузиазма и явное непонимание масштаба.
Но когда девять месяцев все Березово жило в режиме аэродрома с постоянно взлетающими реактивными машинами — именно такой гул стоял все месяцы, пока фонтан не укротили, стало ясно — эпоха командует: на взлет!
Кстати, два геологических иерарха — Лев Ровнин и Фарман Сал­манов — считают, что послевоенная Сибирь начала осваиваться по системному и дальновидному приказу Иосифа Сталина.
Я в Тюменскую область попал со второй попытки. Закончив два курса университета, решил не сидеть на шее у отца. Выбор — для молодого человека тех лет — неизбежен: нефтяной и денежный си­бирский Север. В 1966 году нефтяная эпопея еще только начиналась. Столицу Самотлора Нижневартовск, по существу, представлял ста­рый деревянный Вартовск. Чтобы попасть на новостройку, километ­ра четыре надо было пробалансировать по трубе-тропе: дороги через болото еще не существовало. Новый Вартовск поднимался деревян­ными двухэтажками. По Самотлорской нефтеносной структуре в то время своими строгими профилями маршировали сейсморазведчи­ки будущего ленинского лауреата Леонида Кабаева. Я побывал на Мегионской скважине, проплыл по Ваху в глухоманный Ларьяк, мне все бешено нравилось. Только один эпизод. В Ларьяке оказался — как водится — на окончательной финансовой мели (мелочь в карма­не), а надо дождаться последнего попутного катера. В это время из осенней тайги вышли землеустроители — озорные азартные ребята. Получив шальную зарплату, они устроили вселарьякскую пьянку. Когда я «плотно» ужинал чаем с хлебом в сельповской столовой, ко мне подсел здоровенный парень, настойчиво приглашая выпить.
—  Ты бы лучше меня покормил.
Здешнее сельпо славилось фаршированной сакральной щукой.
Он накормил, видимо, этим я и заслужил его особое доверие, по­нятное дело — как следует приняли на сытый желудок, и тут же за столиком мой меценат снял сапог и показал аккуратно завернутые в портянку сотенные купюры.
—  Три тысячи. Расчет.
Бешеные по тем временам деньги.
Наутро встретил его там же, в столовке.
—  Сняли сапожок-то, — безразлично произнес он. — Вместе с пор­тянкой.
Но он был не особо расстроен. Его волновало другое:
—  Слушай, где бы здесь опохмелиться?
Прожить в те времена в Нижневартовске на ставку газетного литсотрудника в 90 рублей даже искушенному студенту было невозмож­но, и я мотанул на более прибыльный Таймыр.
Там юная борьба против редакторского произвола не позволила задержаться в Дудинке надолго. Я хотел попасть в Нарьян-Мар, но, хотя и летел по чужому студбилету, денег хватило лишь до Салехар­да. Решил тормознуться, чтобы заработать деньжат на дальнейшую дорогу, но, как оказывается, тормознулся я ровно на 20 лет, о чем ис­кренне не жалею. Думаю, для всякого пишущего мои 20 лет Ямала (1967-1987) — золотые годы, не каждому они счастливо выпадают по судьбе.
Салехард переживал бурные времена, ибо шумными были его но­вые герои — нефтеразведчики. Бородатые по моде тех лет, вырываясь с тундрового «поля», где они горбатились, ишачили, мантулили, в «сто­личную» цивилизацию, скажем, в пресловуто-знаменитый ресторан «Север», они ставили его на дыбы. Но это внешняя бравада искателей удачи всех времен и народов. На просторах Ямала продолжался целе­направленный, последовательный поиск, все скептики были уже по­срамлены. Предполагалось, что новым Уренгоям конца не будет.
Авангард — геологи — еще гремели, а уже подтягивались основ­ные силы — строители, газодобытчики, трассовики.
Провинциальная одурь, многолетняя обдорская спячка уходи­ли. Сразу бросалось в глаза: на окраину пришли динамичные люди. Спору нет, порой они слишком поспешали, ссылаясь на государ­ственные интересы, а как всегда — при спешке зло нелегко отли­чить от добра.
...Имелась на тогдашней карте точка — Надым. Бывшая станция несостоявшейся трансконтинентальной железнодорожной магистра­ли — Полярсиба. Тем летом бывшая станция представляла из себя группу уцелевших от сталинской стройки бараков да с километр уце­левших рельсовых путей. Здесь высадилась полевая экспедиция гео­криологов из Игарки, и среди них я обнаружил своего университетс­кого приятеля Пашку Роготнева, стильного парня и отчаянного привиральщика. Он и мне, сидя у вечернего изыскательского костра, на­чал впаривать, что они ведут исследования по важнейшей государ­ственной программе — здесь будет город...
—  Заложен? — поддразнил я его.
Он не смутился:
—  Тысяч на сто населения.
Самое странное, что строгий начальник Пашкиной экспедиции за­виральные слова подтвердил:
—  Мы исследуем вечную мерзлоту — у будущего города Надыма должен быть надежный фундамент.
Впрочем, я долго и не сомневался: тогда в невероятно-грандиоз­ное верилось запросто.
Кстати, от сталинской стройки сохранилась добротная вещь — ис­правная телефонная линия, и мы — на дармовщинку — названивали знакомым девчонкам и в Салехард, и в Игарку.
Дожидаясь самолета (на песчаную полосу садились только испытан­ные «Сикорские» (Ли-2), у откоса железнодорожной насыпи я подо­брал небольшой кусочек фанерки. На фанерке виднелась полуразмытая надпись химическим карандашом, буквы, цифры — не разобрать, что к чему. Огляделся — весь откос был усыпан этой фанерной мело­чью. Кое-где фанерки ржавой проволокой крутились к коротким колыш­кам.
Я подобрал несколько дощечек и показал попутчику, старому по­лярному пилоту, летавшему здесь сразу после войны во времена ле­гендарной 501-й.
—  Отнеси и положи на место, — строго отчитал он меня. — Это кладбище зэков, которые строили эту проклятую дорогу. Хоронили их так, без креста, биркой с колышком.
Он взял фанерку:
—  Видишь — номер заключенного, статья УК, дата — умер когда.
—  Фамилий не писали?
—  Номерами их считали.
Я суеверно отнес фанерку на место. Как будто нес в руках чужую жизнь. Чужую смерть. Еще раз окинул взглядом откос — он беспрос­ветно серел от старой фанеры.
Это ж сколько?..
Через год на старом откосе ничего не обнаружил. Может, заблу­дился? Ландшафт здесь стремительно менялся — новый город газо­виков, почему-то начинавшийся с четвертого микрорайона, уже на­чинал поднимать свои намеченные этажи. Какое-то время в город­скую стройку еще вписывались старые добротные бараки, но потом снесли и последний, где долго размещалась гостиница, в которой, помнится, останавливался премьер А.Н. Косыгин, прилетевший на Медвежье в легкомысленной правительственной бекеше и отморо­зивший уши на полярных ветрах. Надым, тогдашняя «столица» га­зовой Сибири, целеустремленно рос — косыгинский барак даже ни для памяти, ни для контраста не оставили.
С вагончиков начинался Новый Уренгой. На пустом полярном бе­регу Обской губы у речушки с ласковым именем Нюдимонготоепокояха прорисовывался Ямбург, в Ноябрьске стройпоезд зацепился за какую-то заброшенную зимовку. У каждого северного города своя история.
Они росли параллельно — газовые, нефтяные промыслы и новые города. То ли город при промысле, то ли промысел при городе. Ясно было, что в Стране Советов важнее газ, нефть, а уж город — как-ни­будь приложится. Как не приложиться! Выдюжит народ. И народ дей­ствительно держался!
Ах, каких все-таки замечательных людей проявляет такое созида­ющее время! Какой застой! Это застоялось на партийных этажах и в столичных верхах. На Тюменском Севере «стояла» бешеная работа.
Генеральный директор объединения «Надымгазпром» Владислав Стрижов одних партийных выговоров за полторы пятилетки нацеп­лял штук сорок, но гордился ими, как солдатскими медалями «За от­вагу». Это его энергией вытаскивался «газовый медведь» — знаме­нитое Медвежье. Его переманивали в Москву, сулили высокие по­сты — он, пожалуй, решил сделать в жизни одно большое дело, а не размениваться на должностную мелочь. Под его присмотром начи­нал будущий командарм Уренгоя, всяческий лауреат Иван Никонен­ко, нынешний руководитель крупнейшего в мире объединения «ГазпромдобычаУренгой», спокойный, взвешенный, прозорливый Рим Сулейманов.
Люди первого призыва были, как полагается, страстен крутых, размаха стремительного, не всегда вписывались в жесткую систему гос­плановской скаредности. Несусветно дерзили начальству, рискова­ли свободой, если чаще всего не могли построить какого-нибудь со­циального объекта («низ-зя»), и вынуждены были маскировать, ска­жем, клуб под склад, больницу под ангар, а ресторан под котлопункт.
Наверное, театр социалистического абсурда сегодня уже никому не понять, но кары таким руководителям грозили и конкретные, и строгие. Они выворачивались, но критическая масса партийных вы­говоров однажды могла превратиться в уголовное качество.
Освоение Севера замешано на самоотверженном труде работяг, на постоянном риске их руководителей. Рисковали по-малому, по-крупному, ибо на каком-нибудь трудо-фронтовом пятачке авангард север­ного десанта оставался один на один со своими полярно-кромешными проблемами, без всякой поддержки дальнего тыла. Увидеть в этих людях фельетонных героев, как пытались это делать заезжие романи­сты, — значит, совсем не понимать сути человеческой природы. Рус­ский характер, во всей мощи и силе, проявлялся и здесь. И что бы там ни говорили ретивые литкритики — это был тюменский характер.
Счастливое время!
Никто из первой волны первопроходцев не вспомнит его по-иному.
Мы были!
Мы состоялись!


Самаровский меценат




В 1876 году по поручению Петербургской Академии наук в При­обье отправился ученый хранитель академического зоологического музея профессор Иван Семенович Поляков. В Тобольске, тогдашнем губернском центре, в его распоряжение выделили молодого служи­вого казака и лодку, настолько плохую, что в плавании по Иртышу при слабом ветерке приходилось часто останавливаться. Профессор с ужасом думал: как же они выйдут на этом «самоубийственном суд­не» на раздольные просторы Оби. На подъезде к Самарово его ожи­дала приятная неожиданность. Ему передали письмо. Неизвестный ученому «проживающий в селе Самарово крестьянин Рязанской гу­бернии Земцов» писал Полякову:
«Милостивый государь Иван Семенович!
В прошлом апреле я узнал, что в настоящем мае через село Сама­рово должна будет следовать в Обдорск Бременская экспедиция, цель которой изучить все естественные и культурные произведения здеш­него края. Видя и осознавая громадную пользу в таком труде и зная, что из села Самарово возможно попасть в Обдорск лишь только в лодке (если не нанять нарочно для этого пароход), желая по возмож­ности чем-нибудь облегчить путь экспедиции, я изготовил под нее крытый восьмивесельный каюк и намерен был предоставить его лич­но в распоряжение господина Брема.
Назад же тому несколько дней получил я известие, что и Вы, Иван Семенович, командированы сюда, на Север, от русской Академии наук с тою же целью: исследовать нашу жизнь во всех отношениях. Поэто­му, а также как русский к русскому, я счел себя вправе изменить пер­вое свое предположение насчет каюка, то есть, не имея времени выст­роить для вас другого, вместе с тем движимый патриотическим чув­ством и не желая предоставить Вас на произвол открытого дождя, спа­сая в то же время иностранца, я решился предложить этот каюк в пол­ную Вашу, милостивый государь, собственность. Примите истинное почтение и уважение верящего в пользу и успех Вашего труда».
Приехав в Самарово, Поляков поспешил встретиться с крестьянином-меценатом. Каюк представлял собой шедевр здешнего судоплотничьего искусства: просторен, вместителен, можно было даже поставить стол для письменных занятий. Суденышко поднимало до 250 пудов клади и, самое главное, укрывало своих пассажиров от вся­ческих северных непогод, а ведь профессор намеревался добраться до Тазовской губы. Мореходные качества каюка не внушали опасе­ния. Не привыкший к подобным жестам, аскетичный Поляков по­считал каюк для себя слишком «роскошным» и попробовал отказать­ся. переубедив Земцова. Однако заметил, что «подобного рода систе­ма отказа могла бы отозваться слишком неблагоприятно на искреннем и душевном доброжелательстве г. Земцова, хорошо знакомого с краем, то я и почел за нужное немедленно вступить во владение пре­красною лодкою, озаботившись присвоить ей название «В. Земцов».
До Тазовской губы Поляков не добрался, он достиг только На­дымского бара и поднялся вверх по Надыму до становища Харовая. В трудном заполярном плавании каюк оказал неоценимую услугу, и Поляков не однажды благодарил судьбу за неожиданный дар.
«Надым оказался фокусом, в котором сосредоточился весь свет обской рыбопромышленности. От самих рыбопромышленников я ничего не узнал существенного касательно их занятий; они сами, по собственным рассказам, народ страждущий, обиженный остяками, которые ими облагодетельствованы; все же их торговые обороты с остяками составляют «коммерческую тайну», неприкосновенность которой я и приму в настоящее время решимость нарушить с целью выяснить суть этой тайны. Первостатейный элемент, с которым ры­бопромышленник пробирается к северу по Обской губе, это давно известный на Оби запретный плод, главная составная часть «ком­мерческой тайны» — водка».
Свои «Письма и отчеты о путешествии в долину реки Оби» профес­сор Поляков опубликовал в «Записках Императорской Академии наук».
Зоолог был послан в Приобье не только для сбора материалов для академического зоологического музея. Инструкцией опытному ис­следователю — а за его плечами экспедиции на Алтай, Дальний Вос­ток, о. Сахалин — вменялись в обязанность антропологические и эт­нографические исследования остяков (ханты), проживающих по бе­регам Оби и Обской губы, а также знакомство с их хозяйством, про­мыслами, бытом. Третья задача в его «Письмах» стала главной: весь отчет — практически гневный протест ученого-гуманиста против бе­зудержной эксплуатации обитателей и природы Крайнего Севера. Путь с ним делил «добросовестный фотограф» г-н Лютик из един­ственного губернского фотоателье. На всем многокилометровом мар­шруте Поляков встречал неприкрытые формы по-северному дикой эксплуатации. Страдали не только коренные северяне. В нечелове­ческих условиях жили и трудились те рыбаки, которых промышлен­ники нанимали на сезон в Тобольске. Один из его собеседников, кре­стьянин из деревни Дубровино, рассказывал: «По приезде на песок получил бродни, их хватает на полмесяца, потом делаются дырявы­ми, течет вода, ходишь, как босой, за заплатками нужно ходить к хо­зяину раз десять. Получаю по фунту табаку в месяц и рукавицы сто­имостью в 30 копеек. Кормят только рыбой, той мелочью, которая остается от тони. Живем в избушке без печи, посушиться негде. По­логов на защиту от комаров не дают. Не только для пологов, а не дают холста, чтобы зачинить дыры на единственной рубашке. Вся одежда своя — нижнее белье в единственном экземпляре. Если после тяже­лой и трудной работы, особенно после непогод, рабочий утомится и расстроится здоровьем, если ему «заскудается», то хозяин все-таки нудит к работе, гонит и ругается. Бывает, что и бьет».
Поляков сам не раз видел, в каких условиях приходится жить на­емным рыбакам. Редкий здоровяк мог вынести эти бесчеловечные условия. Поэтому на каждом песке ученый встречал немало больных. Что такое врач, здесь никто не знал. Многие нашли на Севере свое последнее обиталище.
Если из русского пролетария тянули последние жилы, то ключ к коренному жителю Севера оборотистые промышленники нашли в другом. Хотя официально ввоз вина ниже Обдорска был запрещен, водка в остяцкие и самоедские чумы завозилась ведрами. Выгода проста: купив в Тобольске за рубль, промышленник в Надыме про­давал ее уже за пять рублей. Но и на этом не заканчивалась купечес­кая «сметливость». Для начала продавец выставлял качественный товар, а уже подпоенному покупателю вручал продукцию, надвое разведенную водой, чем ниже была концентрация, тем выше подни­малась цена. Когда кончались остяцкие деньги, продавцы не стесня­лись брать у них меховую одежду, шкуры, часто последнюю малицу.
«Чем ниже по Оби, — замечает Поляков, — тем рубль становится дороже, а остяцкий товар дешевле».
Ученого удручал не столько суровый местный климат, сколь тя­желейшая атмосфера безудержного надругательства над достоин­ством и здоровьем человека.
Поляков собрал ценные зоологические и ихтиологические коллек­ции, изучал верования и культы нижнеобских ханты, религиозные и бытовые обряды.
«Надымские остяки были крайне довольны тем, что я проводил у них в чумах целые дни и даже ночи, — с удовольствием констатирует ученый в своих «Письмах». При этом они говорили, «что другие рус­ские смотрят на них, как на собак, говорят, что остяки едят и спят с собаками, значит, и сами собаки».
Каюк «В. Земцов» вскоре взял курс на юго-запад. Он прошел ры­боловецкие становища Хэ, Ярцинги, Варкуту, Мохтанские и Нангинские острова и вошел в Обь. В Обдорске путешественник пересел на пароход «Сибиряк», который должен был довезти его до Тобольска. В салоне парохода подобралась довольно солидная компания ученых, которые в 1876 году занимались изучением Ямала: члены Бременс­кой северо-полярной экспедиции — знаменитый Альфред Брем и доктор Отто Финш, капитан парохода «Москва» Христиан Даль, уча­стники Байдарацкой экспедиции общества для содействия промыш­ленности и торговле Матвеев, Васильев и Орлов.
Свои надымские записи профессор Поляков, впрочем, заканчи­вает на оптимистической ноте: «На прощании с Обью и ее коренны­ми обитателями — остяками — я вспомнил, что остяки не всегда про­водят время угрюмо и молчаливо, окруженные вечной нуждой. Они так или иначе умеют веселиться. На вечеринках поют и пляшут, уст­раивая маскарады».
«Проведя целое лето в исследованиях природы и обитателей до­лины Оби, — писал Иван Семенович, — я прихожу к заключению, что эта область представит еще много интересного для исследований научных и практически важных сведений. Получивший каюк в дар от В.Т. Земцова, я в свою очередь предоставляю его в пользование всех тех лиц, которые явятся в долину Оби с научными целями, и, таким образом, прекрасная лодка пусть будет на суровом Севере рас­садником идей человеколюбия, истины и справедливости».
Так что неприхотливый земцовский каюк выполнял две миссии: исследовательскую и гуманистическую.
Недавно мне в руки попал журнал общего собрания Императорс­кого Русского географического общества (не могу оторваться от По­лякова). Иван Семенович был одним из самых активных деятелей общества. На заседании общего собрания он докладывал о предва­рительных итогах своего нижнеобского путешествия. Сообщение весьма любопытно.
«Результаты наблюдений над жизнью человека и животных в до­лине реки Оби... общая совокупность всех наблюдаемых факторов» привела Полякова к убеждению «о совершенной тождественности современного положения жителей Оби, с одной стороны, и населе­ния Франции и вообще средней Европы в период северного оленя — с другой. В долинах бассейна реки Оби сохранились следы подобной эпохи как в природе, так и в человеке».
Одним словом, ученый считал, что северная природа законсерви­ровалась в своем развитии, соответственно законсервировав и раз­витие живущего здесь человека. Таким образом, по мысли Полякова, долина нижней Оби явилась своеобразной природной лаборатори­ей, в которой сохранялись доисторические условия.
«По отношению к человеку, — говорил зоолог собравшимся гео­графам, — всего более можно сказать, что в долине Оби сохранился тот первобытный склад жизни, который переживала Европа в доис­торические времена. Первобытная степень культурного развития выражается в их нравах и обычаях, во всей внешней обстановке их жизни».
Это «в высшей степени любопытное сообщение», как замечается в журнале, было выслушано с живейшим интересом и «покрыто еди­нодушными рукоплесканиями».
...Владимир Белобородов, скромный человек и отчаянный крае­вед, ощутивший неотвратимость личной причастности времени, по­тихоньку собирает материалы о земляке. У него есть и повод: надо как-то отметить столетие создания в Самарове школы обработки рыбных продуктов, которую создал не кто иной, как «торгующий крестьянин» Василий Трофимович Земцов. Земцовская школа по­ложила начало рыбоконсервному производству на Тобольском Се­вере. Специалисты земцовской школы потом ценились на вес золо­та, когда здешние воротилы Плотниковы стали создавать рыбокон­сервные производства вплоть до обского устья.
Да, это явно был интеллигентный крестьянин, ведь не зря же его избрали действительным членом Тобольского губернского музея, по­четным членом губернского статкомитета. Старший Земцов приоб­щил к повседневному меценатству своих сыновей: Петра и Евставия.
Конечно, его можно считать исключением. Но всякий талант — редкость.
Мы знаем: Россия стояла крепко. Она держалась в том числе и на таких торгующих крестьянах-меценатах, как сердобольный, тяну­щийся к высокому и просвещенному Василий Трофимович Земцов.
Жаль, что память его никак не увековечена. Даже в Ханты-Ман­сийске.


Мемуары в единственном экземпляре



Великое дело — архив. Когда-то давно не забыл в нужное место положить, казалось бы, проходную бумагу; проходят годы, в том же месте ты находишь ее и понимаешь, что со временем она лишь при­бавила в ценности.
«Открытие века» — открытие газового фонтана в Березово — ста­ло импульсом усиления исследовательских работ на северных тер­риториях. Но до большого тюменского газа — газа Ямала, заполяр­ного Уренгоя, Ямбурга — оставалось еще долгих десять лет.
Это было время ученых. Тюменских, новосибирских, московских, ленинградских.
У меня сбереглись уникальные мемуары. Уникальность их в том, что существуют они в единственном экземпляре каждый. Когда ра­ботаешь на такой полярной Ойкумене, как Салехард, стараешься тя­нуться к материку, ищешь то, что прочно связывает окраину и «Боль­шую землю». Ученые старой закалки — люди предельно обязатель­ные. На просьбы провинциального журналиста живо и обстоятельно откликнулись маститые авторитетные академики, те, что стояли у истоков «открытия века».
Вроде письмо... По существу — мемуары... Мои корреспонденты писали обстоятельно, подробно. С желанием. Для них было важно вспомнить и то, что о них вспомнили. Есть в их воспоминаниях не просто аромат давней эпохи, но и забываемая нами романтика поис­ка, дальних странствий, служения родине.
Член-корреспондент союзной Академии наук, заведующий лабо­раторией стратиграфии и палеонтологии мезозоя и кайнозоя Инсти­тута геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук профессор Владимир Николаевич Сакс — общепризнанный автори­тет в стратиграфии юрских, меловых и четвертичных отложений, крупный специалист-палеонтолог.
В пору Тазовской экспедиции будущему академику было всего тридцать два, но он уже тогда пользовался несокрушимым авторите­том среди геологов-полярников. В двадцать шесть лет за исследова­ние недоступного Алазейского плоскогорья в Якутии ему без защи­ты диссертации присваивают ученую степень кандидата геолого-ми­нералогических наук. До того, как он пришел на Таз, Сакс в течение четырех сезонов трудился в низовьях Енисея и на Таймыре по зада­нию Арктического института и горно-геологического управления Главсевморпути.
Открытия газа и нефти в Тазовском районе связаны с именем это­го видного геолога-теоретика, который шел к своим обобщающим выводам от практических данных своих молодых полевых экспеди­ций на сибирском Севере. И еще одна симпатичная деталь: В.Н. Сакс один из немногих сибиряков, кто сразу и бесповоротно выступал про­тив проекта поворота сибирских рек в Среднюю Азию, что по тем временам требовало немалого гражданского мужества.
Итак, мемуары академика Владимира Сакса (в отрывках).
«По решению руководства Главсевморпути весной 1945 года на базе Усть-Енисейской нефтеразведочной экспедиции была организована Тазовская геологическая экспедиция. Начальник экспедиции Миха­ил Федорович Данилов и я, начальник первого геологического отря­да, вылетели в апреле 1945 года из Дудинки в поселок Хальмер-Седе.
Поселок Тазовский, центр Тазовского района Ямало-Ненецкого национального округа, тогда назывался Хальмер-Седе, что в перево­де на русский язык означает «сопка смерти». От этого мрачного на­звания впоследствии отказались.
Начальник второго отряда Иван Петрович Лугинец, в послевоен­ные годы участник и руководитель отряда нефтяных разведок в бо­лее южных районах Западной Сибири, смог прилететь в Хальмер-Седе только в июле — так нерегулярно ходили тогда на Крайнем Се­вере самолеты.
Был в Хальмер-седе аэропорт, созданный уже в годы войны в ка­честве одного из промежуточных портов по пути следования самоле­тов вдоль северного побережья нашей страны. Эта трасса проектиро­валась для доставки грузов для фронта из Америки, но не была ис­пользована.
Уже в мае, еще по снегу, я с проводником-ненцем выехал на оле­нях к выходам соленых вод в низовьях реки Таз, вблизи притоков реки Таз — рек Харвуты и Сенебе-яхи, в районе, где сейчас располо­жено газовое месторождение Тазовское.
Поездка эта едва не закончилась катастрофой. Хотя я имел уже достаточный опыт работы в Заполярье, тут я понадеялся на солнеч­ный май, решил, что зимние стужи и пурги остались позади, и вые­хал из Хальмер-седе в полушубке и кожаных сапогах. По пути нас захватила пурга, пришлось остановиться и пережидать пургу, укрыв­шись за нартой. Тут я убедился, что полушубок совсем неподходя­щая одежда для защиты от пурги. Ветер и снег проникали повсюду: в рукава, в воротник, между застежками полушубка. У нас с моим про­водником состоялась следующая беседа. Я спросил: «Сколько вре­мени может продлиться пурга?». «Кто знает, — ответил проводник, —  может, день, может, неделю». «Ну, если неделю, — откликнулся я, —  тогда хальмер (смерть) будет». «Однако будет», — сказал с завид­ным спокойствием мой проводник.
К счастью, пурга закончилась быстрее. Мы добрались до интере­сующих нас пунктов, убедились, что вода подо льдом действительно солоноватая, взяли пробы и вернулись на ближайшую факторию Тибей-сале. Позже сделанные в Усть-Енисейской экспедиции анали­зы подтвердили, что в озерах есть примеси глубинных соленых вод, поднимающихся к поверхности от открытого много позже погребен­ного Тазовского поднятия. В своде последнего и находится Тазовс­кое месторождение горючего газа.
В летние месяцы я уже на моторной лодке, снабженной старень­ким нефтяным пятисильным движком «Победа», совершил марш­руты по рекам Мессо, Пур и некоторым их притокам. Лугинец И.П. осмотрел тоже на лодке нижнее течение Таза. Мы нигде не обнару­жили следов нефте- и газопроявлений. Нефтяные и газовые богат­ства были надежно запрятаны в недрах. По реке Пур я пометил рай­оны Самбурга, Уренгоя, Тарко-Сале, поднимался по Пяку-Пуру как раз до места, где сейчас находится крупное месторождение нефти и газа Губкинское. Увы, на поверхности ничто не указывало на скры­тые на глубинах 1-2 и более километров залежи нефти и газа.
Исследованные нами реки тогда были почти совершенно пустын­ными. На реке Мессо вблизи устья были фактория, стоянка рыбаков из Хальмер-седе, выше по реке попадались лишь единичные стоянки ненцев-рыбаков. На реке Пур были несколько факторий (Самбург, Уренгой), еще меньший, чем Хальмер-седе, поселок Тарко-Сале — центр Пуровского района. По Пуру ходил один старенький буксир, который мы нашли сидящим на мели, и нашей пятисильной моторке его пришлось стаскивать с этой мели.
Поздней осенью после установления санного пути я снова на оле­нях, на этот раз уже в полной зимней одежде: гусе и в малице — вые­хал к стоянкам ненцев, пасших оленьи стада на левобережье реки Пур. Здесь на притоке Пура — реке Таб-яхе — землеустроители нашли выходы каолиновых глин. Я пришел к заключению, что выходы при­урочены к сводовой части подземного поднятия горных пород, и пред­ложил назвать это поднятие погребенным Пуровским хребтом. Сей­час, после геофизических исследований и бурения многочисленных скважин, мы знаем, что здесь располагается погребенный Уренгойс­кий вал, заключающий исключительно богатые месторождения газа, газоконденсата и нефти.
В результате обработки всех собранных экспедицией материалов был сделан вывод о перспективности исследовательского района на нефть и целесообразности направления сюда нефтепоисковых работ».
Там, где ученые, там и противоречия. Истина, как известно, без спора не рождается. Ленинградские ученые-нефтяники, так уж по­лучилось, были в оппозиции тюменским, но не думаю, что они были окончательно и во всем не правы.
Работая в Салехарде, я обратился с просьбой к члену-корреспонденту Академии наук Василию Дмитриевичу Наливкину, известно­му ленинградскому геологу, в исследовательской биографии которо­го есть и ямальские страницы. Признаюсь, на ответ я не надеялся. Но от солидного ученого — питерская школа джентльменства! — ответ на провинциальное радио пришел. Вот эти две наливкинские стра­нички, которые берегу уже не первый десяток лет.
Мемуары — прекрасный документ времени.
«В пятидесятых годах о глубинном геологическом строении севе­ра Западной Сибири почти ничего не было известно. Поэтому глав­ной задачей Салехардской экспедиции ВНИГРИ служило получе­ние хотя бы косвенных данных о том, как залегают пласты в недрах, какие породы там можно ожидать и какой будет их возраст. Для это­го сотрудники экспедиции обследовали восточный склон Урала, где эти пласты выходят на дневную поверхность, а также тундру и боло­та Западно-Сибирской равнины, где искали выходы коренных и, по возможности, наиболее древних пород.
Самым трудным в необъятных равнинах Западной Сибири, ко­нечно, были переезды. На них уходили недели, а то и месяцы. Неда­ром наш начальник Т.Н. Королев расположил базу экспедиции ря­дом с аэропортом гидросамолетов в поселке Мостострой и постарал­ся наладить дружеские отношения с летчиками. Летали тогда на «Шаврушках» (Ш-2). Помню, для того, чтобы забросить трех чело­век со снаряжением к северному концу Урала на озеро Осовей, по­требовалась эскадрилья из четырех самолетов, да еще нужно было предварительно завезти туда две бочки с горючим.
На месте продвигались с помощью вьючных лошадей. Их возили или по речкам на небольших баржах, или, когда судоходные речки были далеко, даже на самолетах Ан-2. Устраивали из досок подобие стойл и грузили по две лошади. Раз лошади начали в воздухе «бун­товать» и чуть было не вывели самолет из равновесия. После этого возить лошадей запретили.
Работали без раций, и раз в месяц партии должны были выходить в условленное место, куда прилетал самолет, привозил еду и забирал предварительные результаты работ и отчеты. Позже, когда появились разборные байдарки и резиновые лодки, стали перемещаться вдоль речек, в сторону от них уходили пешком. Коллектив экспедиции был молодой, дружный. Все невзгоды и неудачи встречали даже с инте­ресом. Приезд на базу был праздником, но он обычно случался, как то и положено праздникам, лишь один раз в год.
Другого рода праздник был, когда удавалось найти выходы «ко­ренных» пород, свидетельствующих о подъеме пластов. Вначале ста­рательно проверяли, нет ли каких-либо ошибок, не могли ли быть эти породы принесены ледниками или льдинами, плававшими по древним морям, а потом уже посылали известие на базу. Такие праз­дники, к счастью, случались почаще, но все равно обычно только 2-6 раз за лето».
Соратником Наливкина по ямальским исследованиям был про­фессор геологии Николай Григорьевич Чочна. Он также откликнул­ся на мою просьбу вспомнить первопроходческий Салехард и свою геологическую молодость.
«Буровые наши «агрегаты» позволяли бурить на глубины от 5-6 до 15-20 метров. Первый из них носил поэтическое название «Меч­та геолога». Он представлял собой сильно увеличенный в размере штопор, насаженный на тонкие ввинчивающиеся трубки общим ве­сом до полутора пудов. Перетаскивали мы его, начав работы, чаще всего на собственных плечах или на складных байдарках, широко использовавшихся нами, и естественно, что при этом если и мечта­лось, то только о том, чтобы доставить его до намеченной точки, без помех пробурить скважину и добраться до коренных пород.
В конце июня четыре партии, сопровождаемые вьючными лошадь­ми и стадами оленей с проводниками и каюрами, вышли и вылетели к выбранным по аэрофотоснимкам «ключевым» участкам развития линейно-грядовых форм: в верховья Полуя, на правобережье Нады­ма, на Тазовский полуостров и на левобережье низовьев Пура. Труд­ным оказалось это первое лето! Изнуряющая жара, выматывающие многодневные маршруты под незаходящим солнцем, доходившие до 25-30 километров в сутки, и комары... Защищались мы от них глав­ным образом дымокурами. Правда, Т.И. Королеву удалось неведо­мыми путями раздобыть три литра появившегося впервые в тот год диметила. Но что это было для 60 полевых работников... Каждый из нас получил на лето по крохотному аптечному пузырьку. Хочешь мажься, хочешь — любуйся!.. Результаты первых двух лет работы на выбранных нами участках превзошли все ожидания. Каждая из партий исследовала за это время площадь в 20-25 тысяч квадратных километров — территорию, равную Крыму. И на Полуе, и вдоль На­дыма, и на Тазовском полуострове, и особенно вдоль Пура были окон­турены крупные и крупнейшие поднятия-структуры, возможные вме­стилища нефти или газа размером 20-25 километров в поперечнике и более! Они были выделены не только по косвенным признакам, но и непосредственно по выходам коренных пород, находить которые или прямо на поверхности, или на небольшой глубине, доступной нашим ручным скважинам, мы научились уже к концу первого поле­вого сезона, пользуясь аэрофотоснимками и анализируя рельеф. Ока­залось, что именно коренные породы — опоки и диатомиты палеоге­на, а не гипотетические ледниковые осадки морены слагают гряды, очерчивающие контуры структур. Это привело к отказу от призна­ния великих оледенений, якобы перекрывающих весь север низмен­ности.
Поздней осенью и после первого и особенно после второго года работ (как и постоянно затем в дальнейшем) мы докладывали в Тю­мени в барачного облика клубе свои результаты руководителям, гео­логам и геофизикам Тюменского геологического управления Ю.Г. Эрвье, Л.И. Ровнину, В.В. Ансимову и их товарищам по работе, демонстрировали только что составленные полевые карты. Все ма­териалы, особенно показанные на них структуры, вызывали насто­роженное и острое внимание. Помню, что особенно заинтересовал Л.И. Ровнина и Ю.Г. Эрвье огромный свод, названный нами в 1959— 1960 годах Ненецким, занимавший на наших картах чуть ли не все пространство между низовьями Надыма и Пура гигантский вал, вы­тянутый вдоль левобережья Пура более чем на 120 километров и имевший необычно большую амплитуду. Этот вал был открыт и тща­тельно, в среднем масштабе, закартирован в 1956-1959 годах Анато­лием Васильевичем Андреевым, который назвал его Самбургским. Через 10 лет, после уточнения его конфигурации и параметров сейсмикой и затем разбуривания, он был в соответствии с малоприятной традицией переименован, а его центральная часть известна ныне под названием Уренгойского газового месторождения, крупнейшего на нашей планете. Немногим известно имя его первооткрывателя, впер­вые нанесшего его на карты, скромного и безотказного труженика!».


Пыль с копыт ковбойских мустангов



Урайские нефтяники включили меня в состав делегации, которая летит в США для предварительных переговоров по закупке обору­дования для сибирских промыслов. Сибиряки едут в Америку решать свои проблемы. Как это делается и как получается?
Руководитель делегации — руководитель «Урайнефтегаза» Вла­димир Чаун. За девять дней нам придется побывать на полигонах фирм «Винтех» и «Итего» в Хьюстоне, слетать на восьмиместном самолете в города Лафкин и Денджифилд, на фирму «Лафкин индастриз» и сталелитейный завод «Одинокая звезда», в Оклахома-Сити и Талсе (это уже другой штат) побывать в цехах фирм «ЕСП» и «Нор­рис», в Бартлесвилле — в лабораториях фирмы РЭДА (возможно, это единственная фирма в США, в названии которой есть слово «рус­ские» — рашен электродвигатели Арутюнова). Потом будет штат Лу­изиана, городок Шривпорт, недалеко от которого можно наблюдать работу тяжелого подъемника. Три штата, десяток городов и город­ков, тысячи миль по асфальту и по воздуху, незаменимый «Додж-РАМ», маленький самолет «Суперкинг эйр» (реактивный Ан-2), «Бо­инги». Говорят, что наши специалисты едут за границу прохлаждать­ся. Может, мне не повезло или я попал в нетипичную делегацию, но продыху для прохлаждений не случилось ни минутки. Во вполне ра­бочую субботу мы семь часов хлебаем американского дорожного ки­селя, чтобы в местечке Виктория посмотреть работу установки капи­тального ремонта скважин, в воскресенье в качестве разрядки нам разрешается в кинотеатре при музее посмотреть документальный фильм «Пожары Кувейта». Даже в последний день (до отлета счи­танные часы) нам еще показывают видеофильм очередной фирмы, старающейся пробиться на сибирский рынок.
Деловые американцы — хваткие люди, они не теряют времени, они не теряют времени ни за ланчем, ни на вечеринке, и если кому-то из русских захочется прохладиться-отдохнуть, ему просто не дадут. Сюда приезжают работать. И хотя президент принимавшей фирмы «МДсейс» Том Рассел пригласил на свое ранчо на границе с Мекси­кой, времени на ранчо не осталось.
Мне посчастливилось, я увидел не туристскую, не витринную, не вывесочную Америку, не Америку напоказ, а Америку деловую, ра­бочую, даже так — работящую. Страну работающих людей и давней культуры труда. Я видел, как работают металлурги, токари, ремонт­ники буровых скважин, прокатчики, менеджеры, монтажники, гео­физики. Правда, с каким-то внутренним удовлетворением отмеча­ешь про себя, что американский работяга почти ничем не отличается от нашего кадрового рабочего, он так же собран, сосредоточен, но не­брежен в одежде и, кажется, всегда рад отвлечься от привычного рит­ма. Да и производства, которые мы видели, разительно не отличают­ся, может, потому, что плавильное дело, прокат или ремонт буровой —  дела не стерильно чисты. И когда видишь эту вполне привычную симфонию привычного труда, удивляешься, почему наши машино­строители так и не смогли за 70 лет наладить, скажем, производство приличных, надежных подъемников, и за ними надо ехать за океан. Ответ, наверное, один: технологии американцев не только высоки, но и очень гибки, они направлены на нужды потребителя.
Те менеджеры, с которыми встречались, свое предложение фор­мулируют так: что вам надо? Потом последует вопрос об исходных данных, сроках изготовления и ценах. У нас, как известно, вопрос ставится по-другому: мы вам можем предложить. За неимением дру­гих предложений приходилось брать то, что непригодно было уже 50 лет назад. Так мы и загоняли себя в технологический тупик.
Начальник нефтеучастка в Урае, самый, как он представляет себя, «некоррумпированный специалист», Алексей, с российской гордос­тью ничему не удивлялся, глядя на работающих американцев.
— Я думал увидеть другое, на класс выше. Меня распропаганди­ровали, что в Америке все самое лучшее. Кое в чем мы американцам и фору дадим.
Спору нет, трезвый русский работяга не уступит американскому собрату. Но, видимо, у нас произошла накладка с революциями: одна явно оказалась лишней — Октябрьская, а другую мы пропустили — мировую научно-техническую.
Нефтяной Техас хорошо знает нефтяную Тюмень, хотя сибирские названия англосаксу произносить трудно. Мы приезжаем в понедель­ник на полигон фирмы «Винтех», а там уже подготовлены к отгрузке в четверг три платформы: нефтеперегонный заводик для Нягани на 150 тысяч тонн бензина, керосина и солярки. Здесь рядом каркас завода поменьше — уже для Урая. Через 6 месяцев и он будет готов к отправ­ке на «шипе» из Мексиканского залива в порт Калининград.
На заводе в городке Лафкин нам показывают готовую к отправке партию редукторов для нефтекачалок на станцию Тюмень заводу «Сибнефтемаш». На сталелитейном заводе «Одинокая звезда» в го­роде Питсбурге не без гордости рассказывают, что только отправил шесть тысяч насосно-компрессорных труб в Нижневартовск, катают партию НКТ для Когалыма. Строгий менеджер «Норриса» (фирма —  мировой лидер по производству буровых штанг) Рон Шин расска­зывает о своих впечатлениях: он три месяца назад из Нижневартовс­ка и Радужного, партнер «Норриса» — «Черногорнефть». 150 своих знаменитых насосов поставила в Сургут и Когалым фирма РЭДА. Моложавый президент фирмы «Ордуэлл» Арт Тейхграбер уже знает русских партнеров — его восьмидесятитонные подъемники закупил не только Оренбург, но и «Пурнефтегаз» в Губкинском. И так везде. Сибиряки в Техасе явно не новички. Здесь знают «по именам» не толь­ко «генералов», но и главных инженеров, ведущих специалистов не­фтяных объединений.
Сибиряки еще, наверное, не самые важные заказчики, но уже на­дежные партнеры. Сибирский заказ — это хлеб, это работа. За сибиря­ками гоняются. Чтобы встретиться с заказчиками из Урая, к примеру, в Талсу из Калифорнии (это черт знает как далеко, с тихоокеанского побережья, через горы) едет президент фирмы «Трайко» и два его ве­дущих сотрудника.
Президент «Кордуэлла» Арт на своем частном самолете пролетом из Канзаса забирает нас в Хьюстоне, чтобы отвезти сначала в Шрипорт, штат Луизиана, еще 35 миль по автобану до местечка Париж, свер­нуть на проселок и показать в работе действующий 80-тонный подъем­ник, потом снова на «Суперкинге» отвезти обратно в Хьюстон.
И это необязательно, что урайцы закупят станки именно фирмы «Кордуэлл». Пусть посмотрят, пусть убедятся: репутация — хороший капитал. Он может окупиться не сейчас, но все равно должен оку­питься. Таковы принципы бизнеса. Конечно, у моих спутников глаз горит: здесь, и в Техасе, и в Оклахоме, и в Луизиане, им предлагают качественную, современную продукцию. На что хватит долларов кво­ты — трудно сказать. Но скупой платит дважды: лучше покупать на­дежное оборудование.
Скажу — сибиряки умеют торговаться. Может быть, из-за того, что долларов все же негусто, а приличное оборудование и стоит прилич­но. Но понять нетрудно: если за покупателем гоняются, значит, торго­ваться можно и нужно. Любимое словечко у Владимира Чауна — «уторговка». Он полагает, что всегда 20-30% стартовой цены можно сбить. Пойдут американцы на это, пойдут, хотя и смотрят печально. Неслы­ханные, агрессивные цены! Надо торговаться за каждый доллар!
Не знаю, сколько подъемников, качалок, штанг, электроцентробежных насосов, редукторов в конечном счете закупит «Урайнефтегаз». Но знаю, что будет закуплено оборудование самое качествен­ное и по возможно дешевым ценам. Одна сделка практически состо­ялась: Урай покупает у «Винтеха» завод (на 150 тысяч тонн сырой нефти) по переработке в бензин, керосин, мазут и дизельное топли­во. Скорее всего, установят его на «Ловинке» — Ловинском место­рождении. Он позволит практически обходиться без дизельного бен­зина самому Ураю и, пожалуй, поможет ближнему соседу — Советс­кому району.
Я сидел в офисе «Винтеха» на седьмом этаже, специалисты об­суждали проблемы реформинга, а я думал, кто сейчас в Советском районе предполагает, что в Хьюстоне, штат Техас, решаются пробле­мы его бензинового дефицита.
Выгода партнера — моя выгода. Еще один принцип бизнеса. Здесь полагаются на профессионализм партнера, и никто не собирается на­дурить другого. Дороже обойдется. Джин Спаркман, руководитель маркетинга фирмы «Лафкин индастриз», неподдельно озабочен про­блемами сбережения электроэнергии в Западной Сибири.
— Вы еще с этим не столкнулись, но эта роскошь расточительства не может продолжаться вечно. Мы можем предложить уже сейчас качалки повышенной производительности, которые потребуют энер­гии на четверть меньше традиционных. Разве он не прав?
Та же фирма «Лафкин» добилась льготного стомиллионного кре­дита для завода нефтеперерабатывающего оборудования в России. Для этого пришлось даже внести изменения в законодательство США (редкий случай).
Когда попадешь в среду технократов, чувствуешь себя увереннее и устойчивее. Наш брат, политизированный журналист, отечествен­ные политики отравляют атмосферу возрождающейся России воп­лями о неизбежном распаде, упадке, окончательном падении, граж­данской войне. Здесь, слава Богу, никакой политики: лебедки, саль­ники, качество обсадных колонн, марка стали для редуктора, где и что подешевле, но понадежнее, и все это без истерических споров о будущих путях России. И понятно, что эти люди сумеют обеспечить нормальное будущее великой стране, если им не перестанут мешать все эти праволевые истерики и тоталитарно-демократические невра­стеники.
Там, на берегу другого океана, особенно ясно осознаешь, что в на­шей стране пока все еще властвуют не люди дела, а безответственные политиканы. Чем меньше политики, тем больше дела, тем ближе мы к цели своего существования. Ведь великий брежневский лозунг «Все во имя человек, все для блага человека» — увы! — в жизнь воплощен все еще не у нас, а у них.
Что я заметил: американцы не чураются работы, не считают, что какая-то работа может оскорбить их. К нашей делегации был прико­мандирован мистер «по problem» Оди Дэвич — высокооплачиваемый консультант фирмы, владелец ранчо в 40 акров, грузный, добродуш­ный, корейский ветеран на седьмом десятке. Он лихо вел «Додж» по дорогам Техаса и Оклахомы, все делал вовремя, устраивал, менял, если надо, программу, пожалуй, руководствуясь единственным, что­бы русским было «карашо». Не знаю, мог бы так работать русский специалист его ранга и его состояния. Дед Оди в свое время прокла­дывал первый транс-американский газопровод Техас-Чикаго, отец был знаменитым доктором, сам Оди поработал и в Венесуэле, и в Пакистане, имеет приличное миллионное состояние, но не считал зазорным явно не по-стариковски бегать и хлопотать, устраивая дела русской делегации. Он скоро приедет в Тюмень закупать русские машины и оборудование.
Средний годовой заработок в Америке — чуть за 20 тысяч долла­ров. Рабочие тех производство, где мы были, получают, в среднем, 10-14 долларов в час, 2-2,5 тысячи в месяц. Инженеры получают, как правило, раза в два больше. В Америке все построено на деньгах. Но, отмечу про себя, главным там все же считаются, пожалуй, не день­ги. Главное — бизнес, дело, работа. Есть работа — значит, человек живет в собственном доме, и это не домик-домишко, а приличная вилла с высоким, по нашим меркам, уровнем комфорта. Если чело­век в Америке имеет работу, он не может жить плохо. У него уже оп­ределенный уровень качества жизни, он может стремиться или зави­довать иному уровню, но его уровень — зависть для нас. Плохо жи­вут не имеющие работы, не хотящие работать, опустившиеся люди, алкоголики и наркоманы.
Попутно. В штате Техас пресловутый Егор Кузьмич с его антиалко­гольными запретами пришелся бы вполне впору. До 12 часов дня здесь не купишь даже банку пива. Спиртного вам не продадут после двух ночи, бутылку не дадут молодому человеку моложе 21 года. Устрои­тель вечеринки отвечает за поведение своих подвыпивших гостей. За американские дни я видел много веселых людей, но не видел пья­ных. Законы и запреты в штате, не в пример России, блюдут. Нару­шение закона — это автоматическая потеря работы со всеми вытека­ющими последствиями.
Чему быстро учишься в Америке — это улыбаться. Может, это от незнания языка, а незнание стараешься как-то компенсировать. Сами же американцы улыбаются при всяком удобном случае. Они улыба­ются располагающе. Когда возвращаешься в Россию, это бросается в глаза — из страны расположенных к тебе людей ты вернулся на ро­дину насупленных, нахмуренных, пасмурных лиц.
Америка — сплошная дачная местность. Подлетаешь ли к Хьюс­тону, Оклахома-Сити, Шривпорту — где город? Города по существу нет. Есть даун-тауны. В четырехмиллионном Хьюстоне это пятачок, на котором десятка два высотных зданий, в Шривпорте — три зда­ния. Все остальное — сплошные одно-, двухэтажные домики. Амери­ка давно исповедует принцип — человеческое жилище не должно быть выше дерева. Ближе к земле — хозяин на своей земле. Это куда есте­ственнее, чем наши жилые клетки, это соответствует человеческой природе. Не знаю, как в других городах, но в тех, в которых был, этот принцип незыблем. Отдельный дом в городском районе — это не при­знак богатства, это норма.
Дик Уэбб пригласил нас к себе на телевизионный финал супер­бола. Он живет в хорошем, спокойном районе Хьюстона, кстати, не­далеко от места, где строит себе дом старый президент Буш. У них с Джил четыре дочери, но все они уже определились, живут отдель­но. На двоих Дик и Джил подыскали дом в пять комнат, три спаль­ни, три туалета и специальный гардероб, не говоря уже о простор­ной кухне и гараже. И это весьма небогато. Недавний эмигрант из Ленинграда Оскар получил работу в «МДсейс», имеет дом попрос­торнее — с ним дети. Тот, кто имеет стабильную работу, не отказы­вает себе в приличном жилье. Я уж не буду расписывать, что хоро­ший район — это тишина, покой, искусственное озеро, парк, надеж­ная охрана. Район изолирован, он предназначен для спокойного про­живания, дома не огорожены, никто не держит специальных собак. И напомню — это не для избранных. Себе позволить такое может инженер, учитель и даже рядовой журналист.
Название моего очерка несколько замысловато. Но я ничуть не выдумывал. Так наша переводчица Наташа Волкова перевела назва­ние небольшого ресторанчика в Далласе, где мы ужинали. Техас — штат одинокой звезды и, не забудем, ковбоев. Это был ковбойский ресторанчик, салун, там подавали бесподобный стейк, на большой сцене играли кантри три парня в шляпах и ковбойских сапогах, пуб­лика пила пиво «Одинокая звезда» из специально охлажденных кру­жек и танцевала искренние, простые, незамысловатые танцы.
Осознавалось, как здесь ценят общение, как просты в общении. То, что увидел за эти дни, дает возможность говорить, что США — страна спокойного счастья. Американцы заслужили свои постоянные улыб­ки. Жизнь коротка, чтобы еще и пропустить улыбнуться. Это страна трезвых, основательных людей, исповедующих главную ценность — работу. Здесь уже все отлажено, заведено, системно. Это общество веч­ного двигателя, ибо таким двигателем может быть только человечес­кий интерес. Здесь все держится именно на интересе. Наверное, есть внутреннее напряжение, но человек демонстрирует только уверен­ность. Непоколебимо. Общество, государство и закон эту уверенность граждан поддерживают.
Мы вопим от своей неуверенности в себе, в системе ценностей в любимой отчизне. Великая Россия возродится только на нашей уве­ренности — мы можем. Об этом я думал ночью над Атлантическим океаном, когда «Боинг-747» уже летел в Амстердам, оставляя на тра­верзе по левому борту Гренландию.
И все-таки красивых женщин в Америке явно меньше, чем в Рос­сии. И за пять минут на тюменской улице Республики я увижу краси­вых женщин больше, чем за десять дней рабочего визит в штате Техас.
И это великий шанс России. Разве мы можем подвести своих пре­красных женщин?



Боги, как оказывается, жили невысоко; высота Олимпа, двугор­бой, разошедшейся горы — всего 2917 метров, и достигнуть ее даже не бывалому альпинисту, а нормальному пешеходу вполне хватило бы двух дневных переходов.
Олимпийские боги были доступны. Наверное, это обоюдополезный процесс — и люди были ближе к богам.
В начале октября олимпийское небо, по крайней мере горный его, «гнилой» кусок, закрыто облаками, вечерние облака, понятно, более темные, мрачные, делают Олимпийский хребет, Олимпийский гор­ный массив значительнее, таинственнее, многограннее и загадочнее. А так — спокойный хребет, горы как горы. Только название очень знаменитое — Олимп. И я постоянно, особенно в туманно-солнеч­ные дни, когда горы не тонут, а плывут в солнечной дымке, гор нет, только абрисы их сини, вспоминал нашего гениального художника ненца Константина Панкова из Щекурьи; у него есть замечательное полотно — «Горы играют», там изображен его родной Приполярный Урал. Так вот, оказывается, все горы играют одинаково волшебно — и греческий Олимп, и тюменский Урал.
Вообще мир не только тесен, но так плотно связан, что диву да­ешься. Я смотрел на вечернюю дрожащую звезду над Олимпом и ду­мал о странном советском пенсионере в Сургуте, покончившем жизнь самоубийством в 1973 году и в предсмертном письме написавшем, что он свое самоубийство, свой труп «посвящает» лидеру греческих коммунистов Харилаосу Флоракису.
Но обо всем по порядку.
И в Греции можно почти случайно встретить человека, прилично го­ворящего по-русски, знатока своей страны и знатока сложных советс­ко-греческих коммунистических отношений. Димитриос Такис просит называть его Дмитрием Григорьевичем, как его называли в Союзе. Он был в свои 16 тогдашних лет едва ли не самым юным греческим парти­заном в гражданской войне, которая сотрясала Грецию в конце сороко­вых годов. Коммунисты эту войну проиграли, и в 1950 году Сталин пре­доставил более чем двадцати тысячам греческих партизан политичес­кое убежище. Судьба Такиса складывалась вполне благополучно: он попал, как и сотни его товарищей, в солнечный Узбекистан, Ташкент, получил диплом филолога Среднеазиатского университета, работал учи­телем. Для греческих коммунистов рубежным оказался 1956 год, когда Никита Хрущев развенчал культ Сталина. Немногие коммунистичес­кие греки поддержали эти разоблачения, и их узбекская колония разде­лилась на сталинистов и реформаторов. Идеологические разборки шли серьезные. До крови, правда, не дошло, но мордобои случались. Азарт­ные южные люди! В 1966 году Такис переехал поближе к родине, в Бол­гарию, и при «Федоре» Живкове загремел в тюрьму почти на 4 года — тоже из-за партийных разногласий. Когда греческое правительство объя­вило амнистию коммунистическим партизанам, вернулся на родину. Полтора года лихорадочно искал работу: преподаватели русского язы­ка никому не требовались, но потом год поучился на курсах и уже пол­тора десятка лет в Солониках работает туристическим гидом. На русскоговорящих гидов сегодня спрос большой: русские серьезно осваива­ют эту православную страну, родину европейской демократии. Право­славное христианство называют «греческой верой». Россию и Грецию многое связывает, нам грех не дружить.
Димитриос говорит по-русски превосходно, только ритм его удар­ной речи странноват: сглатывающий окончания. Это напоминает морской прибой, идет накатом, по возрастающей, своеобразная гре­ческая ритмика русского речевого потока, он как бы по-гречески пре­одолевает пороги русского языкового водоворота. Это запомнилось. Как и то, что на месте гибели святого Димитрия Солунского Такис начинает вспоминать, как строил кабельный завод в Ташкенте. Сда­ли, как и положено, на полтора месяца раньше, а потом долго доде­лывали. Видимо, строительство кабельного социализма в Узбекис­тане — это незабываемо.
—  Бывшие греческие коммунисты помнят Никоса Захариадиса, покончившего жизнь самоубийством в Сургуте? — спрашиваю гида-партизана.
—  Как же! — восклицает Димитриос. — Ведь я был бойцом в его Демократической армии Греции. Конечно, у него тяжелая судьба, и его стараются вычеркнуть из памяти, из истории компартии Греции, но остались люди, которые его помнят.
Для полноты информации сделаю крупную выписку из Большой советской энциклопедии, ее том издан в 1953 году. В более поздних советских энциклопедических изданиях имя Захариадиса уже не упо­минается: идеологами КПСС он вычеркивался напрочь.
Вот что сообщала сталинская энциклопедия.
«Захариадис, Никос (р. 1903) — генеральный секретарь ЦК Ком­мунистической партии Греции. Сын рабочего-табачника. С 1919 по 1923 — портовый рабочий, затем моряк. В 1921 вступил в комсомол, с 1923 — член компартии. С 1927 — на руководящей партийной рабо­те. В течение ряда лет он возглавлял партийные организации круп­ных городов: Пирея, Волоса, Салоник. В 1931 3. был избран членом политбюро ЦК Коммунистической партии и секретарем ЦК. За ре­волюционную деятельность 3. неоднократно подвергался преследо­ваниям. На VI съезде Коммунистической партии Греции (декабрь 1935) 3. был избран генеральным секретарем ЦК компартии, в 1936 г. 3. являлся депутатом греческого парламента. 3. руководил борьбой греческого народа против фашистской диктатуры Метаксаса и хо­зяйничанья в стране иностранных империалистов. В сентябре 1936 г. 3. был арестован фашистским правительством и приговорен к 4,5 годам тюрьмы и двум годам ссылки на остров Агиос-Эвстратиос. В мае 1941 греческая полиция выдала 3. гестапо, после чего он был зак­лючен в концлагерь Дахау.
После разгрома Советским Союзом гитлеровской Германии 3. воз­вратился в Грецию. 3. возглавляет борьбу греческого народа против монархо-фашистского режима и американо-английских интервентов. Он выступает с разоблачениями предательской роли югославской фашистской клики Тито в отношении Греции, борется за единство рабочего класса, мир и дружественные отношения Греции с СССР и странами народной демократии. Монархо-фашистское правительство Греции подвергло 3. свирепым преследованиям. В 1945 оно отдало 3. под суд, рассчитывая обезглавить руководство партии. Однако процессы, организованные против 3., обращались против самого мо­нархо-фашистского правительства, превращавшего Грецию в коло­нию американо-английских империалистов».
Мой греческий собеседник Димитриос Такис уточняет некоторые детали этой официальной биографии. Отец Захариадиса был не ра­бочим, а богатым торговцем табаком, но все коммунистические вож­ди старались обеспечить себе пролетарское происхождение, не избе­жал этого искушения и Никос. По словам Такиса, Захариадис добро­вольцем принимал участие в Гражданской войне в России, учился в каком-то закрытом учреждении Коминтерна, о чем официальная биография почему-то (или целомудренно, дабы скрыть советские истоки греческого коммунизма) умалчивает.
Говорят, Сталин искренне любил Никоса, называл его «звездой Балкан», Захариадис был сталинским протеже, под него и создава­лась греческая компартия. Наверное, Сталин мог серьезнее помочь своему любимцу, развязавшему гражданскую войну в Греции. Но, видимо, в сталинские планы не входило строительство греческого социализма, гражданская война захватила только районы вблизи албанской и югославской границ, партизаны не сумели захватить даже ни одного города, пытались овладеть только Костарьей (где нынче продают норковые шубы для русских туристов). Сталин в Гре­ции готов был только щекотать нервы англичанам, в зону влияния которых тогда входила эта красивая страна.
В 1950 году вместе со всей своей проигравшей партизанской ар­мией — 23 тысячи бойцов — Никос Захариадис попал в Советский Союз, оставаясь лидером созданной им КПГ.
Приход Хрущева — начало трагедии Никоса. Да, он последова­тельный сталинист, стойкий интернационалист, коммунистический авантюрист, но, как и Лаврентия Берию, его привычно обвинили в шпионаже в пользу американцев.
Судя по всему, мужественный был человек Никос Захариадис. Бо­ролся долго и успешно против фашизма — греческого и германского. Честно вел себя в тюрьмах диктаторов. Выжил в Дахау. Смерти не боялся.
Но КПГ была ручной компартией КПСС, и расправлялись с ее лидером советскими способами. Изощренно. Беспощадно.
Хрущеву после 1956 года надо было расчистить путь своему став­леннику — X. Флоракису. Какие уж велись переговоры-разговоры, но в 1956 году, в год исторического хрущевского доклада, в городке Боровичи Новгородской области появляется новый директор мест­ного лесхоза Николай Николаевич Николаев. Вел новый директор себя пристойно, и никто не знал, что вместо обычного советского пас­порта у него непривычный для тогдашних советских порядков «вид на жительство».
Тишина продолжалась до 1962 года, когда Захариадис-Николаев понял, что советские товарищи его жутко и нагло обманули. Лидер коммунистов-партизан заявил, что должен уехать за границу. Меж­дународному отделу ЦК этого скандала вовсе не требовалось. Заха­риадис, наверное, не без новых посулов-обманов, был переведен в Сургут, устроен, поселен в доме по улице Ленина, 29.
Трагическую историю Никоса Захариадиса тюменцам блистатель­но рассказал Александр Петрушин. Он раскопал эту историю в архи­вах КГБ.
«Все попытки Никоса Захариадиса вернуть себе подлинное имя не удавались. Зимний побег «Николаеву» не удался. Верных ему бой­цов ДАГ, добравшихся из Ташкента до Сургута, к нему не допускали. И опальный генсек решился на новый побег — по Оби. Снова доб­рался только до Тобольска и понял, что границы надзора ему не пре­одолеть.
Оставалось одно — вернуть себе настоящее имя. 16 июля 1970 года «Николаева» признали политэмигрантом. Он одержал важную по­беду за обретение своего имени. О его судьбе знали соратники по ДАГ и ЭЛАС. Иногда им удавалось прорваться к нему через плотную си­стему надзоров. Полученная ими информация об участи генсека ли­хорадила греческую компартию.
Зачем прилетел в Сургут к «Николаеву» Б.Н. Пономарев, быв­ший в то время секретарем ЦК КПСС? Можно предположить, для того, чтобы убедить политэмигранта добровольно отказаться от дол­жности генерального секретаря КПГ. Наверное, был назван и преем­ник. Почему в это время «Николаев» начал вторую голодовку? Тоже шестимесячную. (Он тогда занимал половину дома № 31 по улице Нагорной. Рядом круглосуточно открытый милицейский пост). Го­лодовка отнимала последние силы, но он не сдавался и добился сво­его: в Сургут прилетел Флоракис.
Они были знакомы еще с 30-х годов. В 1941 году Флоракис стал коммунистом, участвовал в партизанском движении, в ДАГ коман­довал дивизией, с 1950 года — член ЦК КПГ. С «Николаевым» в Сур­гуте он встретился уже будучи в ранге члена политбюро и претен­дента на пост лидера в партии.
Вскоре «Николаев» узнал, что Флоракис стал первым секретарем компартии Греции. Это при живом-то генеральном секретаре! Его протест выразился в форме ультиматума. «Николаев» предупредил: если не получит на него ответ, покончит жизнь самоубийством.
...1 августа 1973 года срок ультиматума истек. Сплетенная им са­мим удавка — такой во время гражданской войны в Греции приводи­ли в исполнение приговоры — мгновенно перехватила горло.
Смерть зарегистрировали в Тюменском городском загсе: «от сер­дечной недостаточности». Сердце, мол, не выдержало — человеку 70 лет. Как мне рассказывали, Никос лежал в гробу, похожий на Зевса — мифического хозяина Олимпа. Густая борода, медальный гречес­кий профиль. Его похоронили в Тюмени на Червишевском кладби­ще под чужим именем. На похороны приезжали его сыновья и кто-то из посольства Греции».
На Червишевском кладбище в Тюмени нет могилы ни самоубийцы Николаева, ни генсека КПГ Никоса Захариадиса. Его прах родствен­ники, по словам Д. Такиса, перезахоронили в Афинах. Захариадис все еще остается фигурой умолчания и у нас, в Тюмени, и в Греции. Ком­див Харилаос Флоракис остается почетным председателем КПГ.
Говорят, ГУЛАГ закончился историческим докладом Хрущева в 1956 году. Судьба Захариадиса опровергает это: для своих товарищей по партии тюрьма в Сибири, пусть даже без решеток, всегда готова.
Я все думаю, неужели в тогдашнем коммунистическом городе Сур­гуте среди коммунистов или просто горожан не нашлось для опаль­ного генсека друга, собеседника, который пришел бы и обогрел това­рища по убеждениям, спорил, доказывал, соглашался, но скрасил жизнь свободного узника своим участием.
Трагическая судьба Никоса Захариадиса заставляет задуматься о многом.
Ибо его история — история тотального предательства.
Его предала жена, чтобы остаться членшей политбюро.
Его предали дети своим гражданским послушанием и человечес­ким бездействием.
Боевого командира предали друзья-партизаны.
Его предали товарищи по коммунистической партии: на Никосе пресловутая международная солидарность коммунистов моменталь­но задремала, наверное, во имя высших партинтересов.
И буржуазные правозащитники предали: кому нужен странный сургутский пенсионер, опальный любимец Сталина, какие челове­ческие права могут быть у отъявленного сталиниста?
В Греции пять коммунистических группировок, они все спорят, кто истиннее — Ленин, Сталин, Маркс, Мао или Берлингуэр. Без со­мнения, и Никос Захариадис из этой когорты коммунистических сек­тантов: он посвятил свою незаурядную жизнь догме, оставаясь ей верным до конца. А разве суть жизни в том, чья догма сильнее? Прак­тический советский коммунизм, который исповедовал и Никос, это не поиск истины, а навязывание догм.
Но человеческое качество — верность! — внушает уважение. Понял ли сильный грек, когда отнимал у себя старым партизанским спосо­бом Богом данную жизнь, что потратил эту жизнь не на то? Ведь все, за что он боролся, было направлено против личности. И на собствен­ной судьбе убедился ли, что коммунистическая идея личность подав­ляет, когда слепой молох партийных интересов смял его; осознал ли, что его судьба — не трагическое исключение, а типичное воплощение коммунистической доктрины на отдельно взятой личности.
Однако борьба человека, не коммуниста, а человека Никоса Заха­риадиса наверняка еще раз доказывает, что высокая божественная ценность — человек, и ни одна партийная догма не стоит его жизни.
О житье-бытье сургутского затворника я узнал от совершенно нео­жиданного информатора. Губернатор Тюменской области Леонид Рокецкий в те годы жил и работал в Сургуте, и на «Сайме» — так называют деревянный, старый район Сургута — жила Мария Пет­ровна Коробова, мать жены губернатора, одним словом, губернатор­ская теща. Двухквартирный, очень скромный, почти барачного типа деревянный домик, где держали греческого изгнанника находился почти рядом, разделяли их несколько десятков метров. Случилось так, что на лавочке перед этим домиком (понятно, никакой мемори­альной доски о Н. Захариадисе на нем нет) и повспоминали былые годы и Мария Петровна, и Леонид Юлианович.
— Нам говорили, что здесь экспедиция работает. Секретная экс­педиция, — делится воспоминаниями Мария Петровна. — Ведь здесь будка стояла с милиционерами, пост, они сутками дежурили, что к чему, но раз экспедиция секретная, никто и не интересовался: зачем на лишние неприятности навеливаться. Я его видела, выразительный мужчина, впечатляющий, но уже немолодой, жизнью, видать, битый. Так понимала: из этой экспедиции секретной. Может, начальник. Видела, сын к нему приезжал. В магазин он ходил за хлебом, за мо­локом. Никто его не сторонился. Но и не лезли особо: раз секретный человек, значит, секретный. Может быть, Таня Сидорова вам бы по­больше рассказала, она здесь жила, а потом замуж вышла за милици­онера, который его охранял.
—  Сидорова — это девичья фамилия?
—  Понятно, девичья.
—  А фамилия милиционера?
—  Этого не знаю. Да и давно Таню не видела. В Сургуте ли они сейчас?
—  Я его, когда к Марье Петровне ходил, тоже встречал, — вспоми­нает Рокецкий. — Но прохожий и прохожий. Не очень приветливый, замкнутый, не остановишься на улице, по-соседски запросто не по­говоришь. И печать подневольности на нем ощущалась. Конечно, около дома прожектор. Наверное, не очень сильный. Но кругом, осо­бенно зимой, темнота, а здесь почти фейерверк. Мне все о нем рас­сказал Николай Иванович Ездаков, журналист сургутский. Он здесь, на углу, жил. Вот он к нему в гости захаживал. Но это уже после смерти Захариадиса он все рассказал, что знал. Как я понял, внешне Никос с судьбой смирился, покорился, понял, в какой капкан попал, осозна­вал, что эту систему не перебороть. Но все его горячее нутро протес­товало, поэтому и повесился. Понятно, домик, где он жил в ссылке, — заканчивает губернатор, — надо бы как-то отметить.
Конечно, надо бы...
История... Поучительная. История мужества. История предатель­ства. История борьбы.
...Типичный советский экскурсовод торопливо и незатейливо рас­скажет, что вся европейская демократия родом из давней, греческой, и слово «демос» — народ — тоже греческое, и демократия — это власть народа, и впервые это свершилось две тысячи лет назад — народо­властие в греческих полисах. Но, правда, расцвет давней греческой демократии обеспечивали многочисленные рабы, и, логически фор­мулируя, надо признать, что власть-то народа осуществлялась не над самим народом, а над завоеванными в многочисленных войнах плен­никами и пленницами.
Но экскурсоводу под греческим небом не полагается задумывать­ся: лучшая, она и есть лучшая, тем более древнегреческая, где все было прекрасно.
Но, может быть, из той демократии мы тоже заимствуем идею та­кого народовластия, для которого обязательно требуется хотя бы не­много рабов и много рабства?
Но над спокойным, четко прорисованным вечерним хребтом Олимпа поднимается его персональная звезда, олимпийская звезда, звезда над Олимпом, и мы понимаем, что жизнь у нас одна, и она не может не быть прекрасной. Пусть трагической, но прекрасной.


Зеленые сны


Однажды я застрял на Ямбурге. Пуржило. Дней пять вертолеты сюда с Уренгоя не пробивались. Зимник занесло, его чистили. Но бессмысленно. Заметало в одночасье.
Ямбург о ту пору представлял из себя скопище балков, чаще пло­хоньких, б/у, побитых еще на Медвежьем и Уренгое.
Но я устроился по-королевски. На брандвахте. За неимением каких-либо гостиниц речники по осени пришвартовали к берегу Обской губы в устье речки с изуверски выразительным именем Нютимонготоепокояха брандвахту. Тоже битую, но пристойную: верх тогдашнего для Ямбурга отдельного сервиса. На брандвахте было постоянно тепло, по мо­ряцкому обычаю на судне заставляли снимать обувь и даже выдавали тапочки. Супер! Дом, тепло, уют, особенно когда за окнами (точнее — иллюминаторами) пурга свирепеет и в неистовстве заходится.
Большой человек Борис Арно дал мне редкое по тем временам до­революционное издание книжки о тайных и явных грехах и грешках Петра Великого, и под завывание неистовой пурги я коротал время за этим сомнительным раритетным чтивом. Великий Петр нравился мне все больше и больше.
В начале ночи — пять раз подряд — мне снился один и тот же сон. Берег сибирской реки, за ней стеной: возвышающейся, поднимаю­щейся, растущей, нескончаемо тянущейся вверх — нависающей сте­ной поднималась тайга. Зеленая, темная, живая.
Живая стена.
Зеленый уют.
Цвет сна — зеленый. Зеленый сон на беспросветно белом. Зеле­ный — от беспросветно белого. На берегу реки, на обрыве, укосе — деревня.
Давняя. Темная. Не мрачно-темная. Опрятная. Домовитая, с доб­ротными рублеными домами.
Толстостенки. Толстые потемневшие бревна.
Деревня — единственной сплошной улицей вдоль берега.
Над берегом. Над темной водой.
Темная — древняя — деревня над темной водой.
Снилось еще что-то, школьное, перволюбовное.
Просыпаясь, я думал что снились мои родные места. Но многое не совпадало, было не так, по-другому!
Я эту нависающую — до неба! — тайгу запомнил, хотя чаще всего не запоминаю снов.
А недавно свою тайгу из ямбургских зеленых снов встретил. Въя­ве. Все время думал, почему и что тянет меня в Няксимволь на Се­верной Сосьве? Может, имя такое красиво странное? Может, еще что. Тянет. Но не лечу. Не тороплюсь. Могу, но не тороплюсь.
Надо. И вроде — не обязательно.
Но добрался. Добрался и увидел свой — зеленый на беспросветно белом — ямбургский сон.
Там, на теплой брандвахте, среди пурги и заморожено-снежного хаоса мне снился никогда не виданный мною Няксимволь.
Деревенская улица Няксимволя — давняя, добротная, старинно­темная на обрывистом укосе — над темной стоялой августовской во­дой здешней Сосьвы.
И если смотреть от реки — высокая, нависающая стена бора, мрач­ного и солнечного одновременно, зеленая — до небес, голову взапрокид — стена тайги.
Темная текущая вода. И даже старинные деревянные аккуратные лодочки — печерки.
Сонный тягучий августовский полдень. Шум жизни уходит в фон, как не воспринимаемый ухом гул тайги.
Мне там, на Ямбурге, снилась Сибирь.
Заповедно сохранная. Сакральная.
Первобытная Сибирь. Первобытийная.
Няксимволь. Редкое счастье.


Арктика без приключений



Не манят ли вас далекие острова? Не завораживает ли романтика полярного одиночества? Не ощущаете ли вы у географической кар­ты странного головокружения, как будто вас ждут на этих островах?
На севере от полуострова Ямал поднимается из вод Карского моря остров Белый. Карта не обозначила на нем ни одного кружочка, ко­торый бы свидетельствовал о человеческом жилье — арктический остров не заселен.
Заглянем в Большую советскую энциклопедию, вот что она сооб­щит своим лапидарно-усеченным языком:
«Белый, остров в Карском море, отделен от полуострова Ямал про­ливом Малыгина. Входит в Ямало-Ненецкий автономный округ Тю­менской области РСФСР. Площадь 1900 кв. км. Поверхность — рав­нина (высота до 24 м), полого опускающаяся к югу, покрытая тунд­ровой растительностью. Много озер».
К короткой справке из авторитетного справочника можно доба­вить немного. Остров ровный, как стол, без единого прутика и кусти­ка, продувается насквозь. Снег здесь сходит в конце июня, а выпада­ет уже в начале августа.
Впервые нанесенный на карту отважным петровским лейтенан­том Дмитрием Овцыным, Белый известен среди арктических море­ходов, как «остров кораблекрушений»: в его прибрежных водах на рифах из слежавшегося песка погибли десятки судов. Последнее ко­раблекрушение помечено годами Великой Отечественной...
Остров действительно не заселен. Только сезонно здесь работают по­лярники с большой метеорологической станции, которая носит имя А.А. Попова, прославленного в западном секторе Арктики зимовщика.
Остров Белый — угодья самого северного в Тюменской области зверооленеводческого совхоза «Ямальский», а юридическим хозяи­ном этой охотничьей территории является совхозный промысловик Петр Мирошников.
...Не помню, у кого встретился сюжет, прочно врезавшийся в па­мять: полярные летчики, летавшие над Северным Ледовитым океа­ном, далеко от берега заметили двух людей. Подумав, что произошла трагедия, пилот посадил аэроплан на лед. Однако оказалось, что пара плотников, старый и молодой, не поладившие с начальством, шага­ют на Диксон и уже одолели половину семисоткилометрового пути. На авиаторское предложение «подбросить» мастеровые прореагиро­вали вяло, прикинув, что это удовольствие обойдется недешево. Стар­ший ответил:
— Дойдем. Малость осталось.
Сюжет документальный, тридцатых годов. Но, думаю, поверит в него не каждый.
Но каждый может зайти в краеведческий музей в древнем Пскове и посмотреть в одном из залов советского периода велосипед. Про­стой, упрощенный до примитивности. Но поразит вас не элементар­ная рама с ободьями, а табличка, которая сообщает, что в 1935-1937 годах на этом велосипеде житель Пскова Г.Л. Травин совершил путе­шествие вдоль границ Советского Союза.
—  Как же он крутил педали на Севере? — вырвался вопрос.
—  По льду океана, — ответила многоопытная сотрудница, явно не впервые разрешающая это недоумение.
Я не поверил, и тогда услышал совет: удостовериться у самого Тра­вина.
Семидесятилетний, сутуловатый, но жилистый и крепкий старик показал мне снимки, газетные вырезки давних лет, книгу «Человек с железным оленем». Но самым убедительным аргументом оказалась толстая самодельная книжка с обложкой из свиной кожи, на ее стра­ницах стояли печати всех существовавших тогда на арктическом по­бережье от Мурманска до Уэлена ватажных, кочевых, родовых и дру­гих туземных советов. Руководители советов удостоверяли, что Тра­вин прибыл к ним на велосипеде. Всего один полярный сезон потре­бовался путешественнику, чтобы преодолеть пять с лишним тысяч километров арктического маршрута.
Да пусть простит меня Глеб Леонидович, но все же поверил я ему не до конца, хотя детали, которые он рассказывал, придумать было невозможно. Да и кто не усомнится? Невероятно! Не укладывается в сознании!
Поверил же только недавно, встретившись с хозяином острова Белый. Даже в Арктике нет ничего невозможного для русского чело­века! Нет.
Петр Александрович ростом невысок. По нынешним акселератским масштабам, пожалуй, ниже среднего. В толпе его не отметишь, не выделишь — выделяющих примет вроде нет. Правда, скроен плот­но и прочно — силенка чувствуется, кость добротная. Взгляд — не рублевый подарок: жестковат. Не то чтоб настороженный, а так — наготове. Наготове понять собеседника, наготове сориентировать­ся, наготове принять решение. Четкий, я бы сказал, взгляд. Может быть, как у других охотников-профессионалов. Но другого такого не знаю.
Северного форсу не любит. И по одежке его не отличишь: ника­ких тебе разухабистых волчьих малахаев, дох, унтов. Все простень­ко. А при его-то возможностях...
—  Не люблю я этого, — признался.
Но, кажется, вот такие простачки с топором за поясом пойдут по льду океана за сотни верст и по тому же льду прокатятся на допотоп­ном велосипеде.
Самолеты и вертолеты ходят на Белый нечасто, только по заказу. Долго не задерживаются: в крайнем случае на часы, если не на мину­ты. Аэропорта с заправкой, подогревом и прочим техническим обес­печением там нет, и правила лётной безопасности ночёвку на остро­ве не позволяют. Попадает на Белый даже на эти несколько минут безопасной стоянки очень редкий. Сознавая, что попытка создания психологического портрета арктического одиночки, человека весь­ма сложного, покажет его лишь в каком-то одном измерении, я не рискнул что-то додумывать, опрометчиво домысливать, а почел за лучшее выбрать главное из наших долгих бесед и разговоров с Пет­ром Александровичем, чтобы предложить —  Гул я услышал. В сознании прорвался посторонний, занудный надоедливый звук барражирующей «Аннушки», и я очнулся. Голова включалась медленно. Зачем? Кто это? Что им надо? Сверху — пред­ставить это было нетрудно — мое зимовье выглядело нежилым: за три дня его изрядно подзамело, собак не видно, дым не идет. Не пах­нет от дома человеком. Но самолет все кружил. Я явственно уже слы­шал, как он снизился, пошел на посадку. А по тому, что машина оста­новилась почти у крыльца, понял, что это мог быть только Алик. Толь­ко Кутузов мог приземлиться таким ювелирным оборотом.
Сознание стало ясным, но подняться я был не в силах. Все эти три дня меня хватало на то, чтобы разжечь свой американский примус, развести молочный порошок, вскипятить его с медом, проглотить таб­летку да бросить мясо собакам. И снова забывался тяжелым полубредом-полусном. На растопку печки сил, понятно, не хватало, ле­жал в меховой малице, она меня и спасала.
Прилетевшие гости долго возились у дверей — тамбур, наверня­ка, занесло основательно. Потом на пороге появился Степаныч. Ар­харов — начальник «полярки», приятель мой большой.
—  Я прощаться прилетел, а ты не встречаешь, — начал он, но осек­ся. Видно видок у меня был — в кино покойников играть.
—  Что с тобой? — Альберт Кутузов быстрее разобрался в обста­новке.
Показывать свою слабость мне не хотелось, и я присел на постели.
—  Прихворнул малость, отхожу вот на молоке с медом.
Они принялись меня уговаривать лететь в Мыс Каменный, в боль­ницу.
—  А на кого собак брошу?
—  Тебе о себе надо думать, а ты о собаках, — рассердился Степаныч.
Но я уже знал, что мне еще денек, и я поднимусь на ноги.
—  Нет, собак я не брошу. Они меня не бросали.
Алик оглядел холостяцкое, запущенное за дни болезни холодное жилье спросил:
—  И не хочется тебе, Петро, все это к чертовой маме послать? Заг­нешься в одночасье, и узнать об этом никто не узнает.
Они улетели с лицами прискорбными и недовольными. Навер­ное, такие бывают у священников, когда им не удается уговорить грешника покаяться.
На следующий день мне полегчало. Я накормил собак, запряг их и поехал на полярку. Отдохнувшие собаки бежали резво, и через пяток часов мы уже были на мысе Рогозина, где занесенные по крыши сто­яли домики полярной станции. На рации я отбил «СОС» санавиации и, оставив упряжку надежному человеку, в тот же день летел санрейсом в районную больницу. Переполошившиеся терапевты, обнаружив­шие воспаление легких, начали накачивать меня пенициллином. Но оказалось, что всемогущее лекарство мне противопоказано, и я уразу­мел: полежу еще недельку-другую, и меня окончательно «заколют», поэтому начал собираться в Се-Яху, чтобы оттуда снова махнуть на остров. Я уже знал, что организм мой сам справится с болезнью.
Как-то пришлось мне задержаться в столичном нашем ямальском граде Салехарде, дотошные журналисты разузнали об этом, и пошли гулять материалы с непременным «Робинзоном» в заголовке. Это про меня. Робинзон — хороший был человек, но сравнение с ним мне не нра­вится. Может, и есть что-то общее в нашей судьбе, но его на остров за­несло, а я выбрал остров сам. Сознательно. Как считаете, есть разница?
Долго я к этому шел, но когда дело дошло к заключительному эта­пу, все получилось как-то спонтанно. К этому времени я уже полтора года проработал у Кадырова плотником. Габдрахман, Георгий Нико­лаевич — директор «Ямальского». Хозяйство у него крепкое, народ его уважает, и он умеет людей ценить. Рубили мы жилье без излиш­него комфорта, но по-северному основательное. Этому делу я у по­моров научился, когда работал в Большеземельской тундре.
Бригада и здесь, в Се-Яхе, центральной нашей усадьбе совхозной, подобралась ладная, хотя в основном в ней были ненцы, плотницким делом искони не занимавшиеся. Чум — этот шедевр северной архи­тектуры — ведь женщины собирают, не мужики. Но подналовчились со временем тундровички с топором обращаться и даже поговорку выучили: «Клин бы не мог — плотник бы сдох».
А мне это наскучило. Прискучило и всё! И поселок, и люди, и ин­струмент рабочий. Всё. Думаете, в цивилизацию потянуло, где огни поярче, неоновый отсвет на домашних шлепанцах, и где ездят лихие парни в машинах с шашечками? Нет, меня потянуло в другую сторо­ну. Поморы баренцеморские брали меня на промысел — охоту там так называют. Вот мне этот промысел и лег на душу.
Зашел я к Кадырову. Понимаю его: зачем ему плотника разумно­го терять? А взамен что? Охотник, у которого ни приличного опыта за спиной, ничего. Одни желания неясные. Но понял Габдрахман мое настроение, уловил, по системе почувствовал. Рискнул. А может, дру­гое понял: потеряет и плотника, и охотника. Сколько по Северу лю­дей туда-сюда шляется. Кадыров, гроссмейстер экстра-класса, вари­анты на много ходов вперед считает.
Одним словом, к осени я уже был экипирован, снаряжен, помощ­ника мне выделили, ненца Толю Вануйто. Угодье выделили около Дровяной, есть фактория такая на севере Ямала, там, где уже неясно, то ли ты на берегу Обской губы стоишь, то ли на берегу Карского моря. Вот это географическое положение Дровяной, надо думать, и сыграло роль детонатора. От нее до Белого-то острова — дневной пе­реход. А у фактории как раз разгружался морской транспортишко: за один рейс он на целую зиму все привозит. Смотрел я на этот корабль, и мысль окончательно сформировалась: что Дровяная? — место ос­военное, угодье обихоженное. Надо махнуть на Белый, там-то охот­ники никогда не промышляли. Но сначала нужно было убедить ка­питана, чтобы он меня со всем скарбом до острова подкинул. Вануй­то, тот на все соглашался. Оставался еще Кадыров. Но я так подумал: будет промысел удачным, директор мне еще спасибо скажет — но­вую территорию освоил. Разговор с капитаном был нелегкий, затяж­ной, на хорошем коньячке настоянный. Но и он рискнул. Видно, во многих из нас партизан сидит, и когда до дисциплинарного устава далеко, это и проявляется. Я своего «извозчика», конечно, под стра­хом казни не выдам: человека на риск я выводил. Я один и ответчик.
Сентябрь уж стоял, время в Карском штормовое. Переболтались мы через пролив Малыгина, пошли восточным берегом острова. Я его впервые видел. Впечатление он в такую слякоть и сырость произ­водит, как на поминках: голо, пустынно, неуютно и как что-то поте­рял. Но мне времени раскисать не оставалось. Надо подбирать мес­течко, где плавника много выносит, чтобы домишко срубить и с топ­ливом на зиму быть. Наших-то скудных припасов уголька надолго бы не хватило.
Обнаружили мы такое местечко, не доходя чуть, если по карте смотреть, до мыса Шуберта.
—  Музыкальное местечко, — пошутил капитан. — Ставь себе фор­тепьяно и играй, сколько душе угодно. Все равно никто не услышит.
Поставили мы палатку и начали избушку рубить. Пришлось де­лать ее «слепой»: ведь ни стекла у нас с собой, ни рам, ни фурнитуры. Как потом выяснилось, окна без пользы были бы: нас вскоре в снегу погребло, одна трубенка торчит. Из дверей, как из шахты, вылазишь.
Я скажу сразу, что повезло в том сезоне: наш улов за сотню песцов перевалил — у Кадырова лучшие охотники больше не приносили. А победителей не судят, верно ведь? Но, конечно, песцы эти не дурняком шли, их еще поймать нужно.
Год средний выдался по урожайности. Тот, кто связан с песцовым промыслом, хорошо знает, что численность зверя в тундре — как спус­кающаяся волна: «гребешок» за четыре года, потом на убыль пошло, а перед новым «пиком» можно на промысел и не выходить: зря ноги бить и время тратить. Это от тундрового мышонка зависит — лем­минга, главного песцового корма, — такой у него численный цикл: от катастрофического спада до катастрофического подъема. Так вот, мой первый сезон пришелся на вторую ступеньку спадающей «волны». Удача была несомненная, но как я в конце сезона сплоховал, до сих пор обидно. Опыта-то никакого. А Толя в феврале зарядил:
—  Поедем в Дровяную, сдадим мех.
Тут еще и мясо для привады кончалось. Что ж, думаю, сгоняем, неделька дела не решит.
Но уж запомнился мне этот переходец на всю жизнь. Подвел меня Толя, капитально подвел. Пролив мы благополучно форсировали. Увидел мой помощник след нарты, пошел по нему к чуму. В тундре все сородичи — передохнем. И — как пропал. А тут метелишка нача­ла поигрывать. Представляете мое состояние: сижу среди голой тун­дры, жду. Чего жду — непонятно. Пропал мой Толя, тоже тундровик еще не ахти какой. Или в чуме крепкий чаек мороженым мясом заку­сывает. А я же за него отвечаю, с меня спрос. Пропал человек, шли вместе, что ты с ним сделал? Докажи, что не ты его, а он тебя подвел. След занесло. Куда двигаться. Нарта груженая. Припасы на исходе. Две собаки (а в упряжке у меня тогда всего их пять было) на ладан дышат. Достал компас, взял курс на Дровяную. Больные собаки пали. Остались в упряжке три. Дохлая тройка. На всех пять банок мясного фарша. Последнюю я пополам разрубил на утро шестого дня. По рас­четам до фактории десятка два верст оставалось. Если сегодня не до­берусь, думаю, то уже, наверное, совсем не докарабкаюсь. Стараюсь на нарту не присаживаться: падут мои верные, и совсем дело мое дох­лое. Упал я, когда увидел домики фактории. Упал, и нет силы ни в одной мышце, чтобы подняться. Собаки меня спасли, растормоши­ли. Они жилье почувствовали, у них сил прибавилось.
Отошел я за ночь в тепле, поехал разыскивать Толю. Разыскал. Сидит в чуме у родственников, чай с сушками пьет, как ни в чем не бывало. По наивности он, конечно, сделал все, не по злому умыс­лу. Рассказал я его старикам, в какое положение он меня поста­вил. Языка их я тогда не знал, но понял, что крепко они его отме­телили.
Много мы времени упустили, на остров вернулись только в марте, песец уже ушел, можно снимать ловушки. Подпортило мне все это настроение, но, наверное, Арктика всех так учит. А за одного битова, как шутит один мой знакомый литератор, двух гладилиных дают. Спа­сибо, в общем-то, нужно сказать за такой урок: впредь подумаешь по­крепче.
Кадыров обо всем этом не знал. Он только одно понял: появился в совхозе еще один передовик-охотник. За партизанство мое сильно не журил.
Но я его для начала обескуражил:
—  Всё, Георгий Николаевич. Ухожу из совхоза. Пойду на полярку, кают-кампания там уютная, работа сносная: смотри — куда ветер дует. Под Новый год начальник шампанское выделяет, а отпуск — шесть месяцев.
Директор нахмурился, но на посулы, на упрашивания не настро­ен. Да и мне разыгрывать его не хотелось: с серьезным человеком за­чем в жмурки играть. Раскрыл ему свои карты:
—  Надо мне, Георгий Николаевич, остров обстоятельнее осмотреть, если его по-серьезному осваивать. Сезон нынче все равно никудышный будет, а у них там, на полярке, смогу разведку основательно провести.
Уламывать Кадырова не пришлось. Начальнику полярки рабочие руки нужны. Устроился механизатором, разряд тракториста у меня был, а к нему в придачу — плотника, токаря и столяра. На полярках универсалов любят: там на себя приходится надеяться, ни на кого другого. За год весь Белый вдоль и поперек исползал, пригляделся, что к чему.
Вы возьмите-ка географическую карту и найдите на конце Ямаль­ского «языка» мой Белый. Я решил, чтобы разумнее вести промы­сел, поставить по всей южной части острова свои избушки. Для ос­новной базы выбрал местечко на западном берегу, километрах в со­рока от мыса Рагозина, от полярки. Потом здесь надежную избенку срубил. Летом вижу, что корабли Северным морским путем на вос­ток маршрут держат, как к полярке наш дежурный «ЦимлянскГЭС» на траверз становится — он за один рейс все станции этого сектора и продовольствием (мясо — живыми коровами), и оборудованием, и техникой снабжает. А осенью прямо с крыши гусей бью. Рядом хо­лодная речушка, в ней омулек водится — пожарить, попарить, впрок посолить. Славное местечко. По параллели это как раз против моей первой избушки на мысе Шуберта. В глубине тундры я нашел места, там два балочка сколотил, кое-что из припасов держу, кой-какой ин­струмент, обогреться, чаю попить — у меня там все есть. Еще один балок поставил на берегу малыгинского пролива, у заливчика, в ко­торый три речки впадают. Последней поставил избушку верст за пят­надцать от метеостанции. Теперь у меня только северный край ост­рова пустует. Я здесь у вас, в Салехарде, на вездеходчика и учусь, чтобы тот кусок «закрыть». Директор выделяет вездеход. Силенки сейчас уже не те — плавник самому таскать. А на вездеходе я управ­люсь. Мотонарты «Буран» у меня имеются, они не собаки, передыш­ки не просят, так что весь остров будет опромыслован. Помощника­ми мне дают двух-трех ненцев. Выучу — могу им это угодье со спо­койной совестью оставлять.
А угодье богатое. За два предыдущих года, они на «пик» волны пришлись, выполнил двадцать годовых планов, да-да, четыре пяти­летки. Особо тут удивляться нечему, я не уникум, нас таких по Ми­нистерству сельского хозяйства десятка два набирается, которые не­сколько пятилеток выполнили, на самом исходе двадцатого столе­тия работаем.
Конечно, в деле нашем промысловом главное — опыт. С годами научаешься зверя перехитрить, а он большой мудрец! И места зна­ешь, и приважен он у тебя на этих местах. Я вот, к примеру, когда метелишка на дворе метров двенадцать дует, в зимовье не сижу. В эту пору песец нюх на ветру теряет, железного капкана не чувствует, по­падает дуриком. Не каждый, конечно, в такую погоду решается вый­ти, но я приучен. Если сильнее задуло, на черную пургу похоже, ко­нечно, сидишь, не высовываешься, но тоже времени для лёжки нет — надо шкурки обрабатывать.
В общем-то одно: не лениться. У меня времени поплевывать в по­толок не бывает. Путик мой, маршрут от ловушки к ловушке, где-то километров под сорок. Ежедневно. За неделю успеваю все зимовье обойти, все капканы проверить. Но иной день собачий «спидометр» и все сотню намотает: это когда зверь хорошо вышел или когда зап­лутаешь. Места я знаю хорошо, заблудиться не заблужусь, но весной и осенью, в переходы от тепла к холоду и от холода к теплу, падают на остров такие туманы, что ничего, кроме собачьего хвоста, впереди не видишь. Где верх, где низ, право, лево, разобрать трудно.
Если я когда и плутал в своих владениях, то именно в такие оттепельные дни, когда небо сливается с землей. Бывало, промахнешь и один, и другой верный ориентир. Тогда уже берешь направление на побережье. Здесь заблудиться труднее, но и километры наматыва­ются. Впрочем, оттепели бывают не только весной и осенью. Зимой — сегодня стоит минус тридцать, а назавтра — плюс два. Море рядом, климат морской, постоянства никакого, как у ветреной девушки.
Своих собак я ни на что не променяю, на самую современную тех­нику, хоть на вездеход, хоть на луноход. Это мои настоящие друзья, которых никакие мотонарты не заменят.
Ямальские ненцы ездовых собак не держат, у них единственный транспорт — олень. Найти хорошую собаку трудно, выучить еще сложнее. Это сейчас у меня есть восемь персон, а бывали времена, что тремя нужно было обходиться. Есть у меня здоровенный пес по кличке Охламон. Такая с ним история связана. Я специально поле­тел на полуостров поискать у ненцев собак — положение было катас­трофическое, хоть промысел бросай. Кое-что наскреб по чумам. Из самолета на Дровяной выбираюсь, а мои псы врассыпную. Сутки ис­кал, пропали, сгинули в тундре. Сижу, горюю. Невезуха. Мой това­рищ спрашивает:
—  Петро, так у тебя четыре собаки или пять?
—  Четыре, четыре...
—  А выйди-ка во двор, кажется, пять.
Вышел, действительно пять. Из беглой тройки один только и вер­нулся.
—  Ну, охламон...
С тех пор так и кличу.
За вожака у меня Верный. Просто так бы его не назвал. По-насто­ящему верный. Я его из щенков выбирал, присматривался, смотрю, сметливый. Караулил, из поля зрения не выпускал. Не подвел меня Верный. Вырос в приличного пса. Меня понимает, все команды зна­ет, собак умеет держать. Если он лег, ни одна не стронется. Дисцип­линка. А ведь собака — тоже зверь, песца видит, оленя, медведя, хо­чется за ним побежать. Но в моей упряжке каждый пес сначала на вожака оглянется. А Верный строг. Атолл очень уж любит ластиться, в упряжке ходить он не любитель, ему бы около хозяина потереться. Злых собак не держал. Они все ездовые — добродушные. Коллекти­вом ведь живем, хоть у каждого характер и разный, но нужно друг к другу приспосабливаться.
Я уже рассказывал, как меня собаки у Дровяной спасали. А был слу­чай, когда они без меня бы пропали. А положение мое в ту пору незавид­но выглядело. Для плаваний по речкам у меня есть «Прогресс». Но ведь кругом-то море, иногда и на простор надо выскочить. Присмотрел я на полярке солидную лодчонку со стационарным мотором Л-12, отличный мотор. А сама лодка трактором была раздавлена, помял он ее, бока пере­ломал. Специалиста на станции не было ремонтом заниматься, ее спи­сали на уничтожение, но я у Степаныча выпросил. Борта отремонтиро­вал, металлом обшил. Ходкий карбас получился. У меня на нем палаточка, примус. Жить можно. Пришлось мне с основной базы к мысу Шуберта перебираться. Упряжка моя берегом идет, я — по проливу. И вот уже на восточном выходе накрыл меня шторм. До этого мы по слож­ной схеме двигались. Лодка была загружена полностью — я ехал старую избушку ремонтировать. Отъеду на лодке, поставлю на якорь, за соба­ками возвращаюсь, к стоянке веду. Снова в лодку. Снова за собаками. Такой зигзагообразный маршрут. А что поделаешь. Я ж один. А тут шторм. Продукты у меня были, а вот пресной воды нет. Начало сентяб­ря стояло: то дождь, то снег летел. Насобираю на палатке снега, на па­яльной лампе разогрею, значит, есть жижка для чая. Три дня так сидел. Хорошо, тут в проливе «кошки» — песчаные отмели большие, всё не в открытом море. А одна мысль угнетает: как там мои псы? Четвертые сутки как не кормлены. Шторм на убыль пошел. Отлив начался. Ну, думаю, Петр Александрович, самое время выкарабкиваться. Затянулся отдых. Хотел по кошкам пешком пройти — он в отлив обнажился. Мыс­ли такие: собак привести, плот сделать, на карбас переправиться и даль­ше идти, когда шторм совсем утихнет. Но в расчетах, видимо, от долгого сидения ошибку допустил. Лодка моя уже далеко позади, песчаный бар кончился, впереди проточка, до берега метров сто, и прилив начинается. Назад бежать поздно, а вперед — только плыть. А уже сентябрь. Наши речки и в июле — не на каждого «моржа». Но выхода нет. Что мог, снял, поплыл. Переплыл. Потом у меня марш-бросок был километров на двад­цать. До избушки. Там я воды согрел, просушился и к собакам. Они на месте сидели. Взгляд у Верного тоскливый был, но строгий. Так бы, мо­жет, и умерли здесь же, на месте, случись что со мной.
Как таких друзей не ценить! Один раз шли по тонкому льду. Я их вперед пустил, думал, они вперед по прямой пойдут, а они скосили. И провалились. Барахтаются, ведь с нартами. Что делать? Самим им не выбраться. Проверил: глубина небольшая, чуть больше метра. Начал лед колотить и к ним бреду. Помог выкарабкаться. На берегу немного выжался — и вперед. До избы — верст с десяток. Но я на нарту не садился. В ходьбе одно спасение в таком случае. И точно. Даже насморка не получил ни тогда — в проливе, ни на этой речке.
В сложные мы переплеты попадали с моими друзьями. Зимой од­нажды ехал ночью и, чтобы путь спрямить, угол срезал, быстрее хо­тел до зимовья добраться. Вышел прямо к морскому берегу, и тут на нас из-за бугра белый медведь вывернулся. Большая такая штука! Собаки от неожиданности кинулись на него. Но и у него, отдать надо должное, реакция как у боксера оказалась. Махом сиганул под берег. Нас спасло, что на крутом берегу все это происходило, медведь успел вниз спрыгнуть, собаки, конечно, на обрыве задержались. А случись это на ровном месте, даже не знаю, что могло произойти. В такой су­матохе и запальчивости я бы, пожалуй, не успел достать свой кавале­рийский карабин образца 1946 года.
Медведи, вечные странники Арктики, как их называют, на Белый захаживают. За иной сезон раз десяток с ним встретишься. Но встре­чи у нас миролюбивые. Он себе идет, ты себе. Один был, правда, по­назойливее, на полярке это случилось, но его ракетами отпугнули. А в другой раз мы с «хозяином» охотились на диких оленей. Пошел я, понятно, один. Заметил оленей, подкрадываюсь с подветренной сто­роны. Уже метров за триста было, смотрю: мои олени встрепенулись. Ветерок на меня, с чего же это они? Да уж явно насторожены, встре­вожены. А я вроде никакой промашки сделать не мог. Вдруг они всем стадом сорвались, и вот тут-то я увидел своего «коллегу». Медведь выскочил из овражка и за дикарями. Да куда ему! Неправильно мес­то выбрал для охоты, вот и остался с носом. Я пальнул вверх из кара­бина, он совсем расстроился и поковылял к морю, в свои льды.
С медведями мы живем в ладу. Но вот в последний год появились на острове полярные волки. Как-то они себя поведут, эти позлее и понахальнее. Хотя арктический «Михайло Иваныч» не всегда при­мерно себя ведет. Возвращаюсь как-то с путика в балок. Мечтаю чай­ку горячего попить. Приезжаю — дверь сорвана, полный балок снега, продукты исчезли, даже заварка рассыпана. Это любопытный миш­ка дверь своротил, мясо съел, чай, видимо, пытался заварить, осталь­ной мой провиант песцы на дармовщину расхватали. В общем, при­шлось мне еще 35 километров до чайку добираться.
Другой любознательный мишка зашел в избушку и вытащил ме­шок с углем, аккуратно, ничего не порвал, и у тамбура бросил. Зачем это ему надо было? Вроде котельных они еще не держат.
Те, что поагрессивнее, те стекла били, на крыши залезали, один раз в тамбуре доски выломали, мясо, приготовленное на приваду, подграбили. То любопытство, то голодуха ведут медведя к людскому жилью. Боюсь ли я медведей? Ну, во-первых, я за себя постоять смо­гу. А, во-вторых, я думаю, у любого горожанина такой же шанс по­пасть под трамвай, как у меня под медведя.
Для живности остров — настоящий еще заповедный уголок. Щед­рот его хватит надолго, если мы сами не испортим Белый. Думаю об этом с тревогой. Вот учу я молодых ребят из ненцев обживать ост­ров, промышлять на нем, чтобы он для местного коренного населе­ния не оставался жертвенным местом, не пропадали чтоб его богат­ства втуне. Но уж очень привлекательное это местечко не только для нас, промысловиков, но и для геологов. Кругом газ, нефть. А за ма­лыми отрядами геологов идут большие — эксплуатационников, и ... сколько мы знаем печальных примеров, как губились заповедные уголочки! Останется ли что-нибудь и на долю моих выучеников?
Были на Белом геофизики. Наши, сеяхинские, база у них в Се-Яхе стоит. Настоящие северные, работали культурно, грех мне на них жа­ловаться, спасибо только скажу: вертолетом помогали. Прихожу в зи­мовье, там записочка: «Привет, Петро. Пили чай, тебя вспоминали».
А как-то летом работали в этих местах геодезисты из Ленинграда, коллеги, можно сказать, ведь я сам семь лет в геодезистах проскитался. Так вот, петербуржцы вели себя мало сказать необразованно — варварс­ки. Добрались! Песцовые норы бензином выжигали, летнего крестоватика-песца, который ни на что не годен, стреляли, мою приваду уничто­жили. Хулиганили на просторе. Отряду таких пиратов на острове год работы — и останется здесь не арктическая, а человеческая пустыня.
Если думать о том, чтобы сохранить остров в заповедной целости, то нужно думать уже сейчас. Может быть, на расходы какие-то пой­ти, которые потом окупятся с лихвой. Я человек вольный: сегодня здесь, завтра там, на острове Вилькицкого, может, еще успею порабо­тать, тоже нетронутое место. Конечно, и для меня большая потеря будет, если загубим Белый, но для государства-то настоящий урон. Загубить просто.
Чувствую ли я одиночество в своем безлюдном безмолвии? Чув­ствую. Первые три дня после отпуска. Когда еще в ритм работы не вошел, когда городская суета еще не позабылась. Потом начинаешь работать, и все улетучивается. Скука — она внутри нас, а не вне. Там ее искать не надо. Мне скучнее гораздо, когда я в отпуске задержусь больше своих положенных двух месяцев.
«Спидола» у меня круглые сутки не выключается. На полярке биб­лиотека — поискать по всей округе, ведь с тридцатых годов берег­лась. Издания можно найти редчайшие и по освоению Севера, и мою любимую фантастику. Конечно, почти все в ней уже прочитано, кое-что перечитано, но полярникам регулярно присылают новые посыл­ки. С этим — нормально.
Начинал я с ламп-десятилинеек, керосинок, свечами приходилось запасаться. Сейчас у меня на основной базе и еще в одной избе электри­чество — движки-киловаттники. На главном зимовье — переносная ра­диостанция «Недра». С полярки меня каждый вечер вызывают, перего­вариваемся по селектору. Через их радиостанцию связываюсь с Се-Яхой. Сейчас мне дают «Грозу», буду связываться с совхозом напрямую.
На метеостанцию езжу как минимум раз в месяц — попариться в баньке, и обязательно под Новый год — шампанское вспомнить. Ме­теорологи меняются, как правило, через два сезона, народ новый, ев­ропейский, поговорить всегда есть о чем. Бывалые, как правило, люди, не только им рассказать можно, но и у них поучиться: полярные воды и медные трубы прошли.
Понятно, большой праздник, когда летом приходит морской транс­порт: соскучишься по зелени, овощам, да и свежим людям. На морс­ких судах цивилизация выглядит наиболее привлекательным обра­зом: чистота, порядок, уют, дисциплина, сауна. Отмякнешь душой, и снова за работу. Летом тоже не сидишь: приваду развозишь, подкар­мливаешь песца, ремонта много, снабжаться надо. Вы что думаете, эти пятилетки просто так даются?
Много всего я вам рассказал. А на один вопрос, наверное, не отве­тил: почему я на острове оказался? А вы мне можете ответить: поче­му вы здесь, а не в каком-то другом месте? Могли бы быть в другом? Могли. И я бы мог. Но мне на Белом нравится так же, как вам здесь.
У меня детство было военное, оккупационное, на Украине, я сыз­мальства научился на себя полагаться. Посмотрел кинофильм как-то «Сказание о земле Сибирской». И поманил меня этот простор. Удержу нет. В пятьдесят четвертом я махнул на целину. Диплом трак­ториста с той поры. Лесоустроителем в ангарских буреломах шлял­ся. Геодезистом тюменские таежные болота прошел. По Иртышу ра­ботал. По Самотлору прошел, когда у него еще нынешней славы все­мирной не было, а старый Нижневартовск в грязи тонул. Тот, кто тайгу прошел, тундры не боится. Сюда я уже закаленным пришел, подго­товленным. С кондачка Арктику не берут.
Если говорить о привычках, то курю только на Земле. На остров беру десять пачек папирос и, как только «Беломор» кончается, я об этом зелье забываю. Две бутылки спирту на сезон — медицинское НЗ.
Доволен ли я жизнью? Если кто утвердительно ответит на этот воп­рос, я с ним и разговаривать не стану. Я довольных собой людей не люблю. В жизни каждого из нас столько вариантов! Считать, что ты выбрал самый точный, по-моему, — просто не думать о том, что бы ты мог сделать, сложись она по-другому. Но от своей судьбы не откажусь.
Неприветливая земля, вы говорите. Но меня-то остров Белый при­ветил.


Сургутская ушанка Путина



Когда руководители страны приезжали в Тюменскую область, это многое определяло в ее развитии. Любой высокий визит — доверие. Знак особого внимания, почтения, уважения, но, прежде всего, доверия.
Владимир Ильич Ленин в Тюмени бывал. Целых четыре года. С 1941-го по 1944-й. Кстати, тело вождя привозили в Тюмень — рай­центр, увозили из Тюмени, уже из центра областного. Сталин решил укрыть тело своего предшественника — символ большевистской не­зыблемости — от наступавших немцев куда подальше. Выбор вождя пал на Тюмень. Явный знак доверия. Хотя, наверное, снисходитель­ного: Тюмень считалась такой тьмутараканью, о которой не знал мир, и искать там филиал ленинского Мавзолея вознамерился бы только сумасшедший. На четыре года бывшее Александровское реальное училище, действующий сельхозинститут, приютил мавзолейного вождя пролетариата.
Следующим Ильичом в Тюмени был еще один Генсек ЦК. На два часа у станции Тюмень притормозил свой литерный состав Леонид Ильич Брежнев, следовавший через всю страну на Дальний Восток. Он тогда совершал железнодорожную экскурсию через весь Союз по Транссибу. На Тюмень ему выделили пару часов, и дальше железно­дорожного вокзала к тому времени уже не вполне дееспособный, бес­помощный Генсек не продвинулся. Тюмень его, кажется, интересова­ла не особо. Хотя именно Брежневу принадлежат слова: «То, что де­лается в Тюмени, — настоящий подвиг». Так как это было сказано на главном партийном съезде, формула Брежнева приобрела государ­ственный статус и цитировалась как указ о награде.
Из руководства страны не просто любил бывать в Тюмени, а, пожа­луй, любил Тюмень — не первый лидер страны, советский премьер Алек­сей Николаевич Косыгин, «главный инженер», как его называли, Со­ветского Союза. Его главное детище — экономическая реформа — не задалась из-за диверсионной деятельности Политбюро, а вот тюменс­кий проект реализовывался успешно. В Тюмень Косыгин наведывался регулярно, работал основательно, системно отслеживая реализацию гигантского проекта, который явно грел его реформаторское сердце.
Надо вспомнить одну историю, которая связана с этим симпатич­ным советским лидером. Пожалуй, именно Косыгин сыграл ключевую роль в завидной судьбе великого тюменского проекта. Уже пошла нефть Шаима, но страна не торопилась глобально вписываться в нефтяную эпопею. Холодно, дорого, морозно, затратно, непредсказуемо.
Борис Щербина, Александр Протазанов, Геннадий Богомяков на всех урвнях ставили вопрос о большой нефти Тюмени, о большом развороте работ. Госплан убедили:
— Дерзайте!
Но и Госплан был не всесилен. Строители отказывались. Наотрез. Средне-Уральский главк Свердловского совнархоза признался в сво­ей несостоятельности. Союзный министр Минтяжстроя пошел пря­миком к Брежневу:
—  Увольте.
Минтрансстрой ответил отказом:
—  Не по силам.
Отказался Минмонтажспецстрой.
Не тянуло вельможных строителей в героическую Сибирь. Стра­на, кажется, была не готова к серьезному перспективному проекту.
Тогда Косыгин вызвал к себе Героя Советского Союза Алексея Кортунова. Алексей Кириллович возглавлял в ту пору Главгаз при Совмине Союза, а до этого командовал Миннефтепромом.
—  Берись! — посоветовал Косыгин. — Твое дело.
—  Но у меня же, Алексей Николаевич, ни базы, ни организации. Ничего! Я же нынче газовик, — прибеднялся обиженный Кортунов.
—  Берись, Алексей Кириллович! Кроме тебя некому. Сегодня не­фтью займешься, а там и большой газ Тюмени на подходе. Всем, чем могу, помогу.
Герой Союза согласился. Его убедил косыгинский аргумент о пер­спективном большом газе Тюмени. Хотя в то время страна еще не знала ни о Медвежьем, ни об Уренгое, ни о Ямбурге.
В 1965 году был создан Главтюменнефтегазстрой, во главе кото­рого поставили еще одного героя войны — Алексея Барсукова, а из Башкирии главным инженером в новый главк перебросили энергич­ного Юрия Баталина. Другого масштаба люди. Суровый Косыгин в Тюмени, по свидетельствам знавших его, как-то теплел. Отмякал.
О Косыгине ходит легенда, что на Медвежьем он — крутым декаб­рем! — ходил в легком осеннем пальтеце и знаменитом своем караку­левом пирожке. И ... обморозил уши. Где были советники по Северу и сибирскому климату! Уши премьера — государственное достояние.
...Славные грибы в ту осень уродились за Новым Уренгоем. Уже начало сентября, морозцами пахнет, но в угорах и овражках поляр­ной тундры красноголовые подберезовики и подосиновики стоят как на подбор — грибная гвардия. Здоровые, статные, крепкие. Все по форме и по фирме. Первый сорт.
Почвы в тундре совсем немного, тонюсенький слой, эта чуточка прямо скользит по пленке подмерзшего песка. Я вру полковнику, что здесь сразу начинается вечная мерзлота — на Полярном круге так положено. Строгий полковник, которому по должности положено не доверять никому, мне простодушно верит. Видимо, честно вру, да и в полярной действительности вполне похоже. Мы с полковником ус­тали ждать первое лицо государства в Новом Уренгое и решили ска­таться в чахлый березнячок. Бывалый народ утверждал: недавно здесь еще грибы брали. Но чтобы такие! Зачем, кстати, нам грибы? Но азарт сильнее здравого смысла. Мы режем грибную гвардию в шоферские ведерки — кому-нибудь пригодятся. Генсеку, понятно, откушать не дадут, но кому-нибудь это тундровое лакомство пригодится.
В Новый Уренгой едет молодой Генсек, любимец страны Михаил Гор­бачев. Уже любимец страны. Все его любят, надеются и верят. Уже, ка­жется, и старикан Рейган обольстился, перестал считать Россию импе­рией зла. Горбачев летит в Сибирь, в Тюменскую область. Это одна из первых поездок нового лидера по большой стране. Мы ждем его в Но­вом Уренгое. Великий коммунистический генсек, начиная эпоху инду­стриального ускорения, считал развитие ТЭК ключевым звеном, поэтому Тюмень поставил на приоритетное место. Его визит в Новый Урен­гой—Сургут—Тюмень был очень эффективным, как и заря перестрой­ки, но в своей перестроечной эффективности слишком скоротечным.
Заглядывал в Тюмень и горбачевский премьер Николай Рыжков. Но этому честному правильному праведнику постоянно не везло: он приезжал агитировать за крупные нефтегазохимические комплексы, однако на ту пору на дворе геройствовали зеленые экологи, и визит, скорее всего, к удачным не отнесешь. Рыжков оправдывался, но не очень убедительно. Первый полноценный премьер российского де­мократического правительства (после суррогатного и.о. Гайдара) Вик­тор Степанович Черномырдин сам три года проработал в Тюмени, возглавляя Главтюменьгазпром в ранге заместителя союзного мини­стра. Ему не надо было объяснять значимость и значение Тюмени.
Пожалуй, самый важный из его рабочих визитов — проведение в Тю­мени сессии межрегиональной ассоциации «Сибирское соглашение».
Вот репортерская страничка из блокнота 1995 года.
«Что решает визит премьер-министра правительства России в Тю­менскую область? Поставлено немало принципиальных проблем. Это комплекс мер по стабилизации финансового состояния предприятий нефтегазового комплекса. Финансовые уточнения статуса программы развития области, определение мер инвестиционной активности кре­дитно-бартерного проекта Тюмень—Германия, льготы для обеспечения экспорта нефти и газа, структурные преобразования в работе таможни и государственного резерва. Новый стимул развития получает строи­тельство Торгилинского нефтеперерабатывающего завода, Сургутско­го и Уватского нефтегазохимических комплексов, Тобольский промыш­ленный узел. Финансовое обеспечение получают важные стройки: Тю­менский пивоваренный завод, Ялуторовский комбинат хлебопродуктов, завод упаковочных материалов, 40 миллионов долларов будет выделе­но для ввода детской больницы интенсивного лечения в Тюмени. При­вилегии получат тюменские геологи. Приоритеты отдаются новому неф­теперерабатывающему району — Уватскому, компании «Уватнефть». Речь идет также о реконструкции Сургутской ГРЭС-1, о завершении строительства железных дорог: Коротчаево—Новый Уренгой—Надым, Чум—Лабытнанги, автомоста через Туру. Называется новая железная дорога: Тюмень—Тобольск—Урай—Нягань—Салехард, которая создаст единый транспортный комплекс области. Наверняка начнется строи­тельство автомоста через Обь в Сургуте. Премьер не подписал, как обе­щал, всех документов по ТНК, но, вероятно, не по своей вине. Однако и здесь все близко к благоприятному эпилогу. Наверное, кто-то скажет, что все это в рамках былого Госплана, неисчислимых партхозактивов. Тюменцам от этого не хуже. Мы знаем, что Россия немало и давно за­должала своему ключевому энергетическому региону, и если государ­ство наконец-то берется за старые долги, то это напрямую в интересах самого государства. Конечно, тюменские авансы премьера должны реа­лизовываться в конкретные дела. Понятно, что будет это делать не пре­мьер, но в его силах создать подобающие условия. А на местах чаще все­го просят не мешать, не бить по рукам. Полагаю, бывший провинциал это прекрасно понимает. Мы, трезвомыслящие сибиряки, исходим из собственных интересов: на пользу нам, тюменцам, премьерский визит — хорошо, если одни авансы— без реального продолжения — ускорим премьера. Мы, как Генри Форд, всегда можем сказать: что хорошо для Тюмени — хорошо для России.
Абстрактные проблемы приобретают человеческое выражение. Те, кто приглашает премьер-министра в гости, недурные психологи. Для Виктора Черномырдина, бывшего в 80-х командарма тюменских га­зовиков, этот визит тоже на уровне сердца: воспоминаний, пережи­ваний, эмоций, ведь у него Тюмень стала трамплином сначала в боль­шую, а потом и в очень большую политику».
Будущий Президент России Борис Ельцин находился в сибирской горбачевской свите. Самостоятельно в область он приехал в 1991 году, его маршрут был непривычным и витиеватым: Надым—Салехард—Но­ябрьск—Нетфеюганск—Тюмень. Еще свежи розы воспоминаний о гор­бачевском визите. Поэтому первому Президенту России явно и честно хотелось переплюнуть союзного Президента. Он даже тюменский мар­шрут поездки составил так, чтобы он не пересекался с прошлым горба­чевским. Кроме самой Тюмени, естественно. Без Тюмени не выстраива­лось, не получалось. Главный итог ельцинского визита: президент в Тюмени признал право территории на роялти, и в течение дюжины лет именно «тюменский» указ российского Президента обеспечивал спра­ведливое наполнение бюджетов Ямала, Югры и всей Тюмени.
Владимир Путин. Он еще не всенародно избранный. И.о. Трудная при­ставка для лидера. Исполняет обязанности. Прилетел в Сургут. В Сургу­те у него Богданов. Не просто великий нефтяник. Скорее всего, друг.
...Молодой российский Президент, как бы сказала моя мама, «по­форсить» любит. Он, конечно, человек спортивный. Но голову-то поберечь следует. Ему кто-то одолжил свою ушанку. Президент не побрезговал. Морозец в тот денек президентского визита выдался се­рьезный, под тридцать. Уши Президенту всегда потребуются, в Сур­гуте он их не отморозил. Моя мама бы одобрила. Она неправильного форсу не любила: чего ты с голой грудью на мороз скачешь? Это мне задавалось. Риторический вопрос. Надо.
Путина водили по сургутскому морозу от объекта к объекту. Он ушанку не снимал.
Между осмотром выставок, буровых, встреч с рабочими и специа­листами и.о. Президента постоянно пикировался с прессой.
«Журналист: Владимир Владимирович, — Россия страна се­верная, на 80% северные регионы.
Путин: На 70.
—  Как вы видите развитие Севера России, Крайнего Севера, таких регионов, как Югра, Ямал? Севморпути, в том числе? Гу­бернатор Неелов пытается двигать идею развития Северного морского пути.
—  В тех регионах, которые достаточно развиты, допустим, как Сур­гут, нужно думать о диверсификации деятельности. Нужно развивать направления, которые напрямую связаны с добычей минеральных ре­сурсов, с их переработкой. Нужно развивать наукоемкие производства. Здесь много других богатств, которые можно использовать, и нужно со­здавать условия для жизни будущих поколений даже не на 50 лет. Не на 50. Нужно более рачительно использовать то минеральное сырье, кото­рое есть, может быть не вывозить отсюда все подряд, а максимально пе­рерабатывать. Это приведет к тому, что те запасы, которые сегодня име­ются, будут использоваться не 50 лет, а 100, может быть, 200.
Что касается удаленных районов. Наверное, надо в новых услови­ях строить работу таким образом, чтобы это было экономично, эффек­тивно, вариант использования вахтового метода вполне приемлем. Мне кажется, здесь не может быть общей мерки для всех. Нужно сочетание двух, а может быть, и других вариантов решения проблемы.
—  Сегодняшнее совещание проходит в столице одного субъек­та России — в Югре, а находимся мы на территории другого — в Тюменской области. Отношения между губернаторами, это из­вестно, мягко скажем, сложные. Что вы думаете о субъектах Федерации, которые принято называть сложнопостроенными, «матрешечными»?
—  Вы хотите, чтобы я, находясь в гостях, начал критиковать хозяев? Думаю, это одна из проблем, которую нам предстоит решить, так же, как и проблема вертикали власти в стране: «матрешечная» структура Феде­рации, конечно, несовершенна. Нужно учесть, максимально учесть ин­тересы регионов, как и соотношение интересов между муниципальным уровнем управления и региональным. Это сложная проблема, которую сейчас здесь мы с вами не решим. Она требует участия и Совфеда, и правительства, президентских структур, как выразился один из губер­наторов: «Нужно собрать все компетенции в один мешок и снова поде­лить». Может, в этом есть какой-то смысл. Надо подумать».
Деловая элита России собралась в Сургуте в скромном конференц-зале бизнес-центра «Сургутнефтегаза». Имена можно назвать без ти­тулов: Чубайс, Вяхирев, Богданов, Алекперов, Вайншток, Кукес, Хо­дорковский... Это из наших, отечественных олигархов. Муртаза Ра­химов, Минтимер Шаймиев, Леонид Рокецкий, Александр Филипен­ко, Сергей Собянин. Сенаторский корпус. Министерские персоны: Калюжный, Починок, Зурабов, Игорь Иванов. Депутаты: Черномыр­дин, Владимир Медведев. Александр Волошин — глава президентс­кой администрации. Напомню: все это происходит в Сургуте.
Если считать, что случайного в жизни не бывает, если учесть, что сегодняшний глава государства Владимир Путин — человек просчи­танный, расчетливый, то надо признать, что Сургут местом первого рабочего визита в Тюменскую область им выбран не случайно. Ко­роткий его визит был предельно насыщен. Владимир Путин осмот­рел сургутские нефтепромыслы, любовался работой буровиков бри­гады Владимира Говорова, капитально прошелся по большой выс­тавке нефтегазового оборудования.
Предельно деловой стиль. Хорошее знание предмета. Требование продуманной конкретики. И постоянная готовность к незлой шутке.
Сургутский визит главы государства России при всем его рабо­чем характере — событие принципиальное, знаковое и в какой-то мере этапное для России. Некоторое время нефтяные сибирские дивиден­ды не только оседали в Москве, но и делали Москву главным нефтеградом России. Сегодня стало ясно, что экономическое будущее, свя­занное с развитием ТЭКа страны, созидается именно в Сибири. Мне подумалось, что нефтяная слава возвращается в Сибирь, нашему краю возвращается то достойное место, которое заработано долговремен­ным самоотверженным трудом сибиряков.
Владимир Путин, который, как оказалось, не реже раза в год заг­лядывает в Тюменскую область, после Сургута, Нового Уренгоя и Ямбурга посетил и Тюмень. Именно в Тюмени шел серьезный разго­вор о перспективах развития Уральского федерального округа. Со­вещание было предельно деловым. Президент назвал УрФО «энер­гетической кладовой России» и добавил:
—  Прямо скажу, что за счет ТЭКа в Тюмени во многом был дос­тигнут экономический рост по стране в целом.
Еще одно президентское определение:
—  Тюменская область — сложная область.
Президент прибыл в Тюмень накануне 8 Марта, поэтому, переле­тев в Тобольск, не отказался от приглашения тобольских женщин, почаевничал с ними в Тобольском кремле. После сердечных встреч на сибирской земле наш выдержанный Президент непривычно рас­чувствовался:
—  Места у вас благодатные. Еще раз в этом убедился, побывав в Тобольске. Просто чудесный город. Чудесный!
Нынешний Президент России Дмитрий Медведев в Тюмени гость частый. К сегодняшнему времени насчитывается уже четыре его ви­зита в Тюменскую область. Он бывал в области еще в ранге первого вице-премьера. Хорошо знает проблемы и достижения Тюмени — жилые комплексы Комарово и Молодежный, нефтегазовый универ­ситет. А избранный, но еще не проведший свою инаугурацию, Дмит­рий Медведев в Тобольске провел заседание Госсовета России, по­святил его проблемам малого и среднего бизнеса в стране.
Но у меня есть своя маленькая история, связанная с нынешним Президентом. Он проводил совещание в Екатеринбурге по нацио­нальным проектам, которые тогда активно курировал. После совеща­ния Медведев собрал немного прессы в каминном зале резиденции свердловского губернатора. Пили чай. Мне представилась возможность задать пару вопросов будущему лидеру страны. Конечно же, о счастье.
Омельчук: Можно пафосный вопрос? Такой — рабоче-пафосный?
Медведев: Рабочий пафосный? Годится.
—  Мы говорим о национальных проектах. В то же время счи­тается, что у России нет национальной идеи. Наверное, у каж­дого россиянина, в принципе, где-то внутри ощущение националь­ной идеи имеется. А у вас есть персональная, личная формули­ровка национальной идеи, по крайней мере, сфомулированное внутреннее ощущение?
—  Ощущением я и попробую поделиться. Хотя я недавно об этом говорил, и меня в одном из периодических изданий раскритиковали именно за отсутствие пафоса. Что это такое? Разве так можно гово­рить? Мне представляется — национальную идею ни в коем случае нельзя отделять от личной идеи, от того, как мы в личном качестве, каждый из нас воспринимает жизнь. Если это отделяется — это уже лукавство. Для себя я хочу этого, а стране — хочу вот этого. Так не бывает. Все попытки построить идеологию на отрыве личной жизни от служения государству заканчивались для нашей страны крахом. Считаю, национальные идеи должны преломляться в голове каждо­го конкретного человека, а у любого человека в голове есть набор приоритетов. Эти приоритеты, конечно, у всех разные, но в чем-то сходные. Какие? Это семья, жизнь, здоровье, образование детей, бла­гополучие близких, спокойствие в доме, развитие общества, в кото­ром мы живем. Именно набор таких целей, таких приоритетов, на мой взгляд, и должен составлять в совокупности национальную идею. Попытки же сформулировать ее в рубленых, коротких выражениях...
Омельчук: А если так — счастливая Россия?
Медведев: Если вы так видите для себя жизнь... Счастливая Россия.

Вам как: национальная идея, сформулированная в Екатеринбурге, — счастливая Россия? Великая. Благополучная. Богатая. Сильная. Свободная. Единая. Но знаменатель-то один. К чему стремимся?
Счастливая Россия.


Капитанская вахта




Глухое время — ночь с двенадцати до четырех.
Воспаленные огоньки бакенов движутся навстречу.
Старый бакен на Оби
Философствовать любил,
Помечтать любил он
В ветреную ночь,
Что однажды уплывет,
Как заправский пароход,
Чтоб старой бакенщице Марфе
Отыскать было невмочь...
Припозднившиеся молодые туристы на кормовой палубе терзают гитару, ведут речитатив в интеллектуально-простонародной манере.
Старый бакен на Оби,
Не скучай и не скорби.
Непроглядна эта ночь —
Хоть глаз коли!
Красным глазом воспаленным
Ты помигивай бессонно,
Чтоб спокойно шли во мраке корабли.
Красный, зеленый. Зеленый, красный. Двухцветная гамма речной ночной дороги. И зеленые огоньки подсвеченных приборов в ходо­вой рубке...
Глухой урочный час — время капитанской вахты. Новичку, навер­ное, трудноваты ночные перегрузки, но Романыч на реке уже трид­цать пять навигаций.
Из речного мрака выплывает приглушенный «букет» ходовых ог­ней встречного судна, явственно потрескивает селектор. Юрий Ро­манович снимает трубку.
—  Теплоход «Михаил Калинин». Следуем в Новосибирск из Са­лехарда. Пройдем правым бортом.
—  Привет, Романыч, — фамильярно откликается селектор. — По расписанию бежишь?
—  У меня на борту туристы.
Теплоходы сблизятся, пройдут рядом. Был бы день — гуднули. А сейчас — тихая темнота, зачем ее пугать, традиционное речное при­ветствие — только по селектору.
Вместе с капитаном ночную вахту несет третий штурман... длин­новолосая стройная Наташа. В джинсах, с русалочьим лицом, как бы припухлым от безмятежно-долгого и счастливого сна.
Романыч отправляет ее в штурманскую оформить неизбежные бумаги.
—  Женщина на борту... — начинаю я разговор.
—  Давешние предрассудки, мужской снобизм, — Романыч не под­держивает сюжета. — На суше женщина давно хозяйка, и хозяйка хорошая. Та же Наташа. Пришла на теплоход проводницей, экстер­ном выучилась на рулевого, закончила речное училище. Девчонок тогда еще не принимали, в группе была одна. Вон какая настырная. Если человек добивается, почему ему препятствия чинить?
Бывалый обский капитан Юрий Романович Русаков на жизнь смотрит здраво. Я думаю, тут и спокойная река, с которой он судьбу связал, свою роль играет: не любит она пижонов и ломак. За три с половиной десятилетия много довелось повидать Романычу. На реке раньше построже было — каждая пристань с вокзалом, чтобы туда попасть — надо входной перронный билет купить, чинная публика по перрону гуляла. Сошли матросы на берег — тельняшечка, белая форменка, фуражка с «крабом» и убийственно-залихватский вид — праздник для берегового прекрасного пола. Каждый пацан рвался в речники — мир посмотреть, себя показать, заработать, отовариться на дальних берегах.
Ах, эти давние провинциальные пристани! Клубы встреч и раз­лук, молодого вечернего паломничества. С пристани чаще всего на­чинались и большие сибирские судьбы — река уводила в жизнь.
Но речной поток стремительно пошел на убыль.
У капитана Русакова был небольшой перерыв — он директорство­вал в речном ПТУ. Набрать в училище хороших ребят нынче трудно, сюда идет сплошной «отсев» — те, кто не попал в более «серьезные» заведения. Что тому причиной? Изменилось отношение к реке, по­явились более престижные профессии. Работа матроса остается хло­потной, а заработки давно не растут. Да, наверное, и сама прагматич­ная нынешняя молодежь подрастеряла романтики. У речфлота кад­ровых профессионалов растаскивает многочисленный ведомствен­ный флот. Бережет себя человек — уходит на ведомственную шалан­ду, там ответственности поменьше, флотской дисциплины никакой, а заработок если не втрое, то вдвое побольше. Всякий ли перед ве­домственным соблазном устоит?
—  Жалко, речное офицерство теряем, — сетует Русаков. — Не бе­режем. Кто на мои заработки разбежится? Простой матрос, даже убор­щица, если у нее «совмещенка», получает больше. А ведь авторитет и с заработка начинается. А нет авторитетного капитана — нет экипа­жа, нет корабля.
Ночной час располагает к откровенности. Наверное, мог бы Ро­маныч завести капитанский «треп» о речных приключениях, о ро­мантике дальних странствий, удариться в ностальгию по былому, но, наверное, хочется говорить о том, что болит. Ведь действительно се­годня в речники чуть ли не ссылают (как раньше — на каторжные галеры?). Проштрафившиеся, условно освобожденные, «химики» серьезно размывают былую кадровую основу, рабочий костяк. Пе­чально это.
Скупо выплывают из кромешной сентябрьской тьмы дрожащие огоньки судоходных маяков.
—  Небезопасно ночью-то? — перевожу разговор на другую тему.
—  Почему? — возражает Романыч. — Если сейчас кто умудрится напороться на мель — исключительно по собственной беспечности. Обстановка на реке нормальная.
—  Движение оживленнее стало, больше шансов не разойтись.
—  Транзит ходит грамотно, а вот ведомственная мелюзга действи­тельно мешает — азбуки ходовой не знают. Стал у руля — уже капи­тан. — В тоне Русакова проскальзывает неуважение профессионала к дилетантам. — Опасностей поубавилось. Раньше между Новоси­бирском и Томском, где основной ходовой «живун», гарантирован­ные глубины были метр шестьдесят, а сейчас — два пятьдесят. Какой тут риск на мель усесться? Раньше ведь и семафоры на реке стояли. По полсуток приходилось в очереди ждать, пока пропускал встреч­ных. Сейчас земснаряды фарватер роют. Раньше капитаны больше интуицией брали, нынешние больше автоматике обязаны.
Многие обские капитаны с доброй тоской вспоминают конец ше­стидесятых — начало семидесятых годов, время нефтеперевозочного «бума». Пошла тюменская нефть, трубопроводы еще не построили, и всех сибирских речников мобилизовали на перевозку «черного зо­лота». Танкеров потребовалось много, их сгоняли на Обь со всех бас­сейнов, особенно с Волги, переделывали под нефтевозы мало-мальс­ки пригодные суда.
— Голые деньги, — вспоминает Юрий Романович, который в ту пору капитанил на танкере-двухтысячнике и тоже впрягся в боль­шие нефтяные гонки. — Прямо фарт нефтяной. Пароходство стриг­ло купоны. Все боролись за скоростные перевозки, ведь «быстрая» тонна стоила знатно. Заработки пошли отличные. Трубопроводы на этом фарте поставили крест. А ведь у речного начальства голова по­шла кругом от бешеных прибылей — думали, что поток нефтерублей не кончится.
Слушаешь неторопливую речь ночного капитана в час его вахты и думаешь: рассказывает он о своей жизни, о своей биографии, но, наверное, и об истории обского флота, и все это — разнообразная жизнь реки.
Глубокий и глухой ночной час рождает какую-то восторженную и радостную тревогу, чувство единения с природой. В этот час прихо­дит понимание, что, наверное, есть какая-то иная жизнь, иная, что ли, форма жизни. Например, жизнь этого, казалось бы, неодушевлен­ного водного потока. Потому что ничто в природе, наверное, не при­думывается зря, а наполнено каким-то вечным, и, может быть, не все­гда (или не всякому человеку) доступным высшим смыслом. Пото­му что должен же, обязательно должен быть во всем этом высший смысл! Все сущее на земле отмечено его знаком. Не бессмысленно же блестит на сентябрьском небе глубокая мерцающая звезда. Не бессмысленно течет эта вода. На миг смутная строчка огоньков, обо­значающих ночную реку, представляется ориентиром неподвластно­го нашему пониманию мира. И хотя сознаешь, что вся эта ночная мистика — только мгновенное настроение, все же хочется верить, что это колдует ночная стихия, волхвует, навевает свои мысли, берет в свой полон.
Днем река проста и понятна. Ночью она обязана быть таинствен­ной и сокровенной. Почему влюбленных так тянет на берег темной реки? Может, под плеск воды внятнее беседуют души?
В такую пору воспоминания легки.
Ночь. Река. И долгий песок.
Не расскажут ничего без утайки.
Но приткнулся у берега смирный обласок,
Дожидаясь гордой хозяйки.
На песке осыпающийся след
Ее и ее пассажира...
Миновало, помнится, много лет...
Не вчера ли все это было?
Нынче на Оби уже не встретишь легконосного обласка.
Грусть
И легкая тоска,
Как след
Забытого обласка...
Ныне Романыч отпраздновал свое пятидесятилетие. Вся жизнь на реке — что здесь скажешь!
«Михаил Калинин» последние навигации плавает в аренде у бюро экскурсий и путешествий. Туристских теплоходов нынче на реке, по­жалуй, побольше, чем пассажирских. Торопящийся человек садится на «Ракету», на «Метеор». Спасение тихоходных теплоходов — ком­форт и неторопящийся человек. Поэтому речфлот и поворачивается лицом к туристу.
Хочешь не хочешь, капитан сегодня — главный организатор реч­ного сервиса. На «Калинине» работают с выдумкой. Туристов будит... петух. Он долго и с деревенской неторопливостью кукарекает, потом подключаются куры — кудахтанье, как будто на реке плывет боль­шой курятник. Это судовая радистка придумала такую радиопобуд­ку, сама разыскала голосистых петухов и разговорчивых кур, записа­ла «артистов» на пленку. Начиная с оригинальной побудки, день эки­пажа заполнен не только флотскими, но и туристическими заботами. И концерты ставят. И спортсостязания на берегу проводят, на рав­ных соревнуются с веселыми и находчивыми пассажирами — честно отрабатывают сервисный рубль.
Разноплеменный пассажир в туристском рейсе — учительница-таджичка из Душанбе, спокойный латыш-фотограф из Вентспилса, шофер из Новосибирска, стареющая актриса из Ленинграда.
Торговца из Фрунзе не удручает однообразие берегов Среднего Приобья.
—  Сколько воды! — не устает удивляться он. — День едешь — вода, два — вода, три — вода... Девять дней ехали — все вода. Такие реки только в Сибири, наверное, где еще? У нас таких рек нет. Мечта декханина!
Его, наверное, утешает сама мысль, что такие реки в стране есть.
Новосибирский шофер признается:
—  Я уже третий раз туристом по реке. А что? Чистый воздух реч­ной, никакой скуки санаторной, новые места повидал. Да еще клюк­вой на зиму запасся.
Его простой рассказ навел меня на такую же элементарную мысль: мы мало обращаем внимания на то, что река, речной простор — вещь целебная, великая река — великое лекарство, она лечит чистым воз­духом и простором.
Теплоходам, пожалуй, не грозит постепенное исчезновение. Если и отречется от них спешащий пассажир, то, наверняка, поплывут по реке неторопкие плавучие пансионаты, тихоходные санатории, а мо­жет, и плавучие ателье художников, учебные лаборатории, творчес­кие мастерские. Разве целительный простор не рождает вдохновения?
...Ровной тяжести темнота начинает тускнеть. Темнота как бы осе­дает на берегах, а текущая вода, борясь с ней, разгоняет ее, и меж тем­ных берегов — светлеющая полоса. Предутренняя река — поток све­та, первого света после глухой ночи.
На трапе, ведущем в ходовую рубку, раздаются гулкие утренние шаги. Романыча идут сменять. Капитанская вахта окончена.


Великий хантыйский путь



Откуда они пришли?
В отечественной исторической науке, в этнографии утвердилась версия об алтае-саянском происхождении самодийских народов: нен­цев, селькупов, нганасан, энцев. Гипотеза по имени создателей назы­вается теорией Фишера-Кастрена. Именно они собрали первоначаль­ные данные, положенные в основу этой научной версии. Ее поддер­живал выдающийся российский этнограф Георгий Николаевич Про­кофьев, придавший ей не только строго научный, но и эстетически стройный вид, приведя убедительнейшие аргументы в пользу того, что свой путь на север самодийцы начали от отрогов Саян и Алтая.
Однако любая гипотеза остается научной версией, в которой су­ществуют неизбежные неясности, не позволяющие считать ее беспо­воротно доказанной, абсолютной аксиомой. В древнейшей же исто­рии самодийцев «белых пятен» слишком много. Это и заставляет со­временных историков не только развивать гипотезу Фишера-Каст­рена, но и выдвигать контраргументы и контрверсии.
Одна из версий принадлежит известному археологу академику Алексею Петровичу Окладникову. О теории Фишера-Кастрена он от­зывается весьма почтительно, считая, что Кастрен создал основу, «оп­ределившую целую эпоху». Кастреновы доказательства предполага­ли, что «на далеком Востоке», в глубинах Азии и находилась общая прародина не только самодийских, но, естественным образом, и всех финно-угорских племен, «ибо Кастрен к тому же установил несомнен­ное языковое родство самодийских и финно-угорских племен».
Однако, почтительно приподняв шляпу, Окладников предполо­жил прямо противоположное. «Рассуждая логически, — полагал он, — в такой же мере возможно и обратное предположение, то есть мысль о том, что родина всех финно-угорских племен находилась не на вос­токе, а где-то на западе и что они пришли не с Енисея к Уралу и да­лее, к берегам Балтийского моря, а наоборот».
Чтобы аргументировать свою версию, Окладников проанализиро­вал солидную группу археологических памятников различных эпох, найденных на территории от Байкала до Карелии, и обнаружил в них те характерные черты, которые могут говорить о некоей общности или же, наоборот, о различии. На этой основе он и сформулировал вывод о тех процессах, которые происходили в древнейшие времена и привели в конечном итоге древние племена на сибирский Север.
«На востоке, — считал Окладников, — жили древние монголоид­ные — по их физическому облику — племена. На западе жили племе­на изначального европеоидного облика. Процесс смешения европео­идов с монголоидами востока начался, вероятно, задолго до неолита, еще в верхнепалеолитическое время...
Должно быть, уже тогда в этой зоне контакта на территории между Уралом и Енисеем возникло смешанное в антропологическом отноше­нии население, начал формироваться так называемый лапоноидный, или уральский, антропологический тип, совпадающий, как известно, в зна­чительной мере с носителями уральских и финно-угорских языков».
Историк называет процесс смешения древних племен востока и запада «грандиозным по времени и территориальным масштабам». Конечно, детали древнего процесса наука восстановить вряд ли смо­жет, но по находкам археологов можно сделать строгие и определен­ные предположения.
Версия «Окладникова о появлении самодийцев на сибирском Севере в окончательной формулировке выглядит так:
«В результате проникновения западных племен на Енисей, начав­шегося, быть может, еще в палеолите, так и появились предки само­дийских племен, которые впоследствии, после возникновения оле­неводства, снова распространялись на северо-запад, в более удобные и богатые оленьими пастбищами места».
Окладников попутно отвергает теорию Фишера-Кастрена-Прокофьева.
«В Саянах и на Енисее, следовательно, — считает он, — не было никакой прародины финно-угорских племен, и в частности самодий­цев. Древняя родина всех их — лесное и лесостепное Приуралье, как западное, так и восточное, а также соседние с Уралом лесные области Восточной Европы».
Утверждение смелое, но, как заметит и непрофессионал, излишне не аргументированное.
Подойдем к проблеме с другой стороны. Взгляните на карту За­падной Сибири: она пестрит названиями рек, которые заканчивают­ся одинаково — на «ёган». Слово может варьироваться: eгa, ёгон, ягун, юган, даже игай и игол. Но во всех хантыйских диалектах слово это означает одно и то же — река. Но если с севера спускаться по карте на юг, то южнее Васюгана мы знакомого «речного» окончания не уви­дим. О чем это говорит, о чем свидетельствует?
«Как видно по названиям на ёган, ханты шли с северо-запада на юго-восток. Последней юго-восточной границей проживания ханты являются реки Вах и Васюган».
Этот вывод принадлежит томской лингвистке Людмиле Калини­ной, которая занималась специальными исследованиями хантыйской топонимики на территории Западной Сибири. Она совершенно оп­ределенно заявляет, что ханты пришли в Западную Сибирь истори­чески сравнительно недавно, шли с северо-запада, значит, из-за Ура­ла, следовательно, Сибирь не столь давно стала их родиной. Мысль исследовательницы четка и понятна: если бы ханты двигались на се­вер, продвигаясь постепенно с обжитых южных территорий, это дол­жно было бы отразиться в топонимике. «Ёган» принадлежит к раз­ряду тех прочных гидронимических следов на карте, которые остав­ляет любой народ, обживающий свободную территорию.
Итак, ханты по происхождению (и по Калининой) — европейцы и сибиряками стали не столь давно, явно в новую эру. Так можно кратко сформулировать калининский вывод. У ее гипотезы есть немало сто­ронников, она подкрепляется не только топонимическими материала­ми, но и лингвистическими, этнографическими, биогеографическими. Но означает ли это, что совершенно определенно и бесповоротно дока­зан путь древних угров, предков ханты, из Европы через Урал в Сибирь?
Не будем торопиться...
«Образуется как бы непрерывная цепочка: Хакасско-Минусинская котловина (южные хакасы), Северный Алтай (северные алтайцы) — река Томь и Средняя Обь (телеуты и сибирские татары), а ниже — обские угры (в первую очередь ханты). Это и есть путь движения раннеугор­ских племен из Хакасско-Минусинской котловины на Среднюю Обь».
Эта версия принадлежит известному археологу доктору истори­ческих наук Леониду Кызласову. Берем на заметку мысль ученого о том, что предки ханты — раннеугорские племена — двигались из Минусинской котловины, а это Присаянье, через южный Енисей и Алтай на Среднюю Обь, то есть двигались с юго-востока на северо-запад. Кызласов, таким образом, утверждает совершенно обратное, противоположное тому, что говорит Калинина.
Парадоксально? Но дочитаем Кызласова до точки: «Такой путь подтверждается и данными топонимики».
Звучит почти невероятно, но дабы доказать собственную гипоте­зу, Кызласов также в качестве основного аргумента берет слово, обо­значающее в том же хантыйском языке «большую реку вообще». Ёган? Нет, Кызласов берет слово «ас». Ну, во-первых, главная река ханты Обь по-хантыйски — Ас. Ханты называли «остяками». Неко­торые исследователи утверждают, что «остяк» — это русифицирован­ный вариант слова «ас-ях», то есть речной, обский человек. На языке некоторых групп манси и Иртыш звучит точно так же — Ас. В хан­тыйских диалектах, скажем, у ваховских, васюганских и верхнеказымских ханты, «ас» трансформировалось в «ес».
Если взглянуть на гидрографическую карту Минусинской котло­вины, то в названиях многих рек мы эти «ас» и «ес» различим нево­оруженным глазом: Ас-кыз, Малый Есь, Сарас, Албас.
Двинемся севернее и западнее — северный Алтай. И здесь — Каз, Тесь, Бадавас, есть даже речка Антибес. А сейчас в таких названиях, как Мрас-су, Тельбес-су, Тутуяс, «водный» корень несколько замас­кирован, но все равно при внимательном анализе непременно обна­руживается. Перейдем на Обь — Ас. Здесь немало притоков, в назва­нии которых легко угадывается древний угорский корень: Тартас, Туртас, Напас, Рогарес, Пактас. В подобном контексте приток реки Тым Пегас вряд ли будет ассоциироваться с легендарным жеребцом поэтического олимпийского вдохновения. Некоторые из названий с современных карт уже исчезли, но, скажем в «Чертежной книге Си­бири» Семена Ремезова читаются легко.
В этом «коридоре», который, начинаясь с юга Минусинской кот­ловины, проходя северным Алтаем, дальше движется по фарватеру Оби, Кызласов (Кызл-АС) при внимательном изучении старого кар­тографического материала обнаружил много названий, заканчиваю­щихся на «зас», «сос», «сас». Скрупулезно проведя необходимый лин­гвистический анализ, он пришел к выводу, что топонимы, заканчи­вающиеся на «зас», «сас», а их тоже очень много, являются древне­угорскими и означают уже не большую реку вообще, а, наоборот, не­большой приток — малую речку. Исследователь делает вывод: «Из приведенного анализа топонимических материалов представляется несомненным, что некогда угры населяли Хакасско-Минусинскую котловину и северный Алтай». Кызласов специально подчеркивает: «Везде, где говорится об уграх, под ними разумеются ханты и их от­даленные предки, говорившие уже на угорском языке и вышедшие из Хакасско-Минусинской котловины».
Не странная ли наука, эта топонимика?! При желании, пользуясь ее методами и принципами, можно доказать прямо противоположное.
Да, действительно, сегодня наука не может совершенно опреде­ленно ответить на вопрос, где древняя прародина ханты, откуда и как они шли в среднюю Сибирь, где обитают сейчас. Видный исследова­тель венгерский академик Петер Хайду несколько своих монографи­ческих работ посвятил доказательству того, что «угры и самоеды пер­воначально проникли в Сибирь из Восточной Европы, перевалили через Урал, что центром первоначального обитания финно-угров до их расселения были река Кама и среднее течение Волги».
Кстати, у Волги есть небольшой приток — река Уфа. Река точно под таким же названием имеется на территории Польши. А как можно объяс­нить тот факт, если судить по «Чертежной книге Сибири» знаменитого Ремезова, что левым притоком Енисея является река Орг-Угр?
До окончательной истины явно далеко. Необходимо свести вое­дино множество фактов, которые сегодня кажутся противоречащи­ми друг другу. Наука ищет путь к истине через множество гипотез, нередко ошибочных. В сибирской истории немало темных мест, и ученые не располагают путеводно-ярким фонарем, который бы осве­тил им эти темные места, им приходится двигаться большей частью на ощупь, где, чтобы отыскать верный путь, нужно убедиться, что ложная дорога заводит в тупик.
Надо иметь в виду, что Леонид Кызласов для своих предположе­ний использует гораздо более древний топонимический пласт, свя­занный с предками нынешних ханты, его интересует эпоха на грани­це старого и нового времен. Людмила Калинина опирается практи­чески на современную лексику, которая утвердилась в языке ханты в последние века. Чтобы их точки зрения не противоречили друг дру­гу, можно предложить собственную версию. На границе старого и нового времени древние угры начали свой путь из Минусинской кот­ловины на север, они прошли всю Обь, перевалили даже Урал, затем, несколько столетий спустя, под влиянием новых условий повернули назад, снова перебрались через Урал, но на этот раз на юг дальше со­временного Васюгана не ушли.
Опровергая чужие ошибки, ученые одновременно нащупывают свой путь к истине. Поэтому, оспаривая друг друга, не просто утвер­ждают свой авторитет и приоритеты, утверждают авторитет научной истины. Благодаря неустанной дискуссии проясняются темные мес­та древней сибирской истории, и рано или поздно будет дан исчер­пывающий ответ, откуда начинали свой путь народы Сибири, куда шли, куда приходили.
Одна гипотеза не замещает и не исключает другую, они могут со­существовать вместе, но сторонники их должны продолжать поиск, чтобы убедительно доказать свою правоту. В любом случае от этих споров выигрывает наука. Яростнее в споре — бесспорнее в истине.
...Вообще, по правде говоря, это не важно — из Европы в Сибирь, из Сибири ли в Европу... Лично я придерживаюсь точки зрения изве­стного сибиреведа Валерия Николаевича Чернецова. Доказав, что у угров много пересечений с древними персами, он предположил, что свой великий путь на великий Север бывшие степняки, известные нам сегодня как ханты и манси, начинали... с берегов великого Ара­ла.
Но это уже другая история.


Заговор остяцкой княгини



В квартире у советского художника, точнее, у художника из рай­центра Советский Вадима Савинова, я увидел на стене портрет по­жилого человека, явного фронтовика: он при военных орденах. С гру­стным или тревожным? — взглядом.
—  Кто это? — поинтересовался я.
—  Брат мой единоутробный, только отцы у нас разные, — Валери­ан Тимофеевич Кузьмин.
Сам Савинов родом ханты, и брат его единоутробный, понятно, тоже.
Здесь же неожиданно выяснилось, что Валериан Кузьмин — ав­тор книжки, которую я тщетно искал, «Земля Кодская», изданной к 400-летию Октябрьского района.
Валерий Тимофеевич незадолго до смерти успел закончить боль­шой труд — книгу о родной земле. Он три года воевал, вернулся ин­валидом, после войны освоил мирную профессию строителя, участво­вал во многих громких стройках Тюменского Севера, в частности, в освоении Самотлора.
Но на всю жизнь хантыйский воин и строитель остался верен род­ной деревне, в которой родился, — Малому Атлыму. Наверное, счел сыновним долгом собрать все, что писали о его деревне за четыре века ее существования, собрать все, что знали его старшие земляки, и то, что знал он сам.
Его книжка как благородный завет, необходимое завещание: не только неосознанно любить, но и знать родную деревню, ее историю, корни свои. Прекрасно, когда бывалый человек, повидавший мир, полноценно осознает, что нет ничего прекраснее и милее малой ро­дины, и оставляет такой святой завет.
Валериан Тимофеевич поработал тщательно, досконально и ос­новательно, ничего постарался не опустить, не пропустить, порабо­тал во всех доступных ему архивах и музеях. Его труд не претендует на беллетристический изыск, но в исторической части книжка писа­на очень сочно, вкусно, дальше — более схематично и сухо: наверня­ка обработать не хватило времени.
Замечательно, когда человек без всякого расчета на славу и по­хвалу перед самим собой выполняет долг. И прекрасно, что нашла Октябрьская администрация деньги, чтобы этот скромный, но очень важный и полезный труд издать.
Еще одно несомненное достоинство книги Валериана Кузьмина: человек он, понятно, советской эпохи, но взгляд его на историю род­ной земли, слава богу, не классово-пролетарский: человек перестро­ечного времени видит ее во всей многокрасочности, а не двутонно: черно-бело, бело-красно.
Неторопливо и основательно деревенский Нестор-летописец опи­сывает все этапы долгой жизни родной деревни, родной округи. Не всякая, даже старая вековая деревня, может похвастать и своей лето­писью, и своим летописцем. Их, честно говоря, считанные единицы.
Я вспомнил Валериана Кузьмина и его книжку, чтобы процити­ровать небольшой фрагмент — интереснейшую страницу югорской истории:
«Кодское княжество сохраняло свою независимость до XVIII века.
Большой остяцкий князь Алач, а затем и его сыновья — Иван и Михаил — занимали видное положение среди остяков, пользовались большим уважением и были очень справедливы по отношению к сво­им соплеменникам. Они поддерживали союзнические отношения с Московским государством, строго соблюдая договорные обязатель­ства. В последующие годы большие князья меньше стали придавать значения взаимоотношениям с мелкими князьями, многих из них стала одолевать алчность. Их перестали интересовать нужды и жизнь сородичей. Среди таких можно назвать большого кодского князя Ичигея и Анну, которые умудрились ввести еще один налог на своих сородичей. Не выдержав непомерного ясака на пушнину, мелкие кня­жества выступили против большого князя. Центр княжества нахо­дился в юртах Нангакорт, на речке Нангакорта, в шести километрах ниже по течению Оби от Октябрьского. Зная, что в одиночку не одо­леть его, решили расправиться с ним сообща. В этом восстании (с 1607 по 1609 год) участвовали малоатлымские, большеатлымские, шеркальские, вежакарские и другие соплеменники. Руководимые своими вожаками, они пошли в поход, убили старого князя Онжина. Два года продолжалось это остяцкое восстание, но силы были не рав­ны, и оно в 1609 году было подавлено с помощью русских казаков».
К сожалению, Кузьмин написал о восстании княжны Анны очень бегло.
Вот что удалось разузнать о давних событиях мне.
В народной памяти не только сохранны, но и любимы, особо по­читаемы такие имена: Разин, Пугачев, Булавин, Болотников. Что-что, а бунтовать долготерпеливая русская душа любит.
Но если поискать, каждый народ, даже небольшой, отыщет свое­го национального героя. Редко, правда, в такой роли выступает жен­щина.
Царские воеводы, посланные московскими властями «на правле­ние» в Тобольск, откровенно попирали куцые права «инородцев». Вер­хом проявления недовольства угнетенных северян было восстание ненецкой и хантыйской бедноты под предводительством отважного Ваули Пиеттомина. Менее известны другие попытки. Одна из таких попыток принадлежит княгине Анне Кодской. Система грабительско­го ясака, практиковавшаяся сибирскими чиновниками, тяготила не только бедных охотников и рыболовов, но и национальную верхушку — «княсцов» и «старшин». Анна Кодская задумала свой заговор ши­роко. Княгиня и ее доверенные лица объехали стойбища самаровских и белогорских остяков. Гонцы были направлены к сосьвинским остя­кам, а также в Обдорск, где в то время княжил Мамрук. Послы Анны достигли даже берегов Енисея, где вели переговоры с тунгусскими стар­шинами. Переговоры шли успешно: решено захватить важнейшие ос­троги и крепостицы, свергнуть царских наместников. Князь Мамрук сам отправился по зимней дороге из Обдорска, чтобы сообщить Анне о своем согласии. К весне 1609 года в планы заговора были посвящены уральские вогулы и туринские татары.
Не все посвященные в замыслы Анны Кодской умели хранить тай­ну. Неосторожные вопросы вогульских охотников, приехавших на ярмарку, заставили насторожиться верхотурского воеводу. Он поспе­шил известить свое начальство в Пелымском остроге «о готовящей­ся измене».
Военные действия заговорщики планировали начать ближе к зиме 1609 года. Предводительница считала, что выступать следует сразу в нескольких местах. Обдорским остякам и самоедам вменялось в обя­занность соединенными усилиями с отрядами сосьвинских вогулов захватить Березов. Тобольск должны были занять кондинские, ниж­неиртышские и сургутские остяки вместе с местными татарами.
Пока пелымский воевода соображал, велика ли степень «измены» вверенных ему вогулов, на Сосьве березовскими казаками был арес­тован посланец княгини Анны остяк Кочегом. При допросе «с при­страстием» истерзанный Кочегом выдал не только цель поездки, но и план восстания.
Из русской истории мы помним, что в 1609 году на Руси шла вой­на с польскими шляхтичами, пытавшимися водворить на русском престоле пресловутого Лже-Дмитрия. «Сибирская смута» могла бы значительно подорвать царский авторитет в новоприобретенном си­бирском крае. Поэтому тобольское начальство, узнав о тревожном известии, постаралось как можно скорее искоренить «измену». Вое­водские помощники на всем пространстве обширного края быстро и решительно обезоружили названных Кочегомом руководителей пред­стоящего вооруженного выступления. Восстание не состоялось.
Что случилось дальше с княгиней Анной, какова ее судьба я, к со­жалению, не знаю. След ее теряется в пыльных архивах. Отважная женщина.


Лидер
Сценарий телефильма


Видеоряд:
красивое сибирское село

староверческая, двоеданская Исеть

добротный деревянный дом
в огороде — могучий,
поживший человек
делови­то копается на грядке

знаменитые панорамы Тюмени

осенние поля
нефтекачалки Самотлора
югорская тайга
ямальская тундра
буровая в тайге
знаменитые болота
«Алеша» Самотлора
Уренгой: газовый промысел
Ханты-Мансийск — мамон­ты
обелиск «Полярный круг» —
современный Салехард
черно-белое кино: лозунг
«На Уренгой!»

Титр: Николай Рыжков — премьер Советского Союза

ЗапСибНИГНИ
молодой Богомяков
пленум Тюменского обкома

строительство нефтепрово­да
Самотлор—Альметьевск

Титр: Владимир Чирсков —
министр Миннефтегазстроя
Советского Союза

строительство газопровода
Медвежье—Урал
современный Уренгой

Ведущий (за кадром):
Лидеров — простых — не бывает. И наш герой — сложный человек. Неоднозначный. Как неоднозначна ноша его ответственно­сти. Чтобы принять ответственное реше­ние, он должен учесть много интересов. Не всегда сочетаемых. Лев всегда не прав. Его решение — всегда предмет споров. Не толь­ко по свежим следам, но — и спустя годы.
Время призвало?
Или: призвание времени?
И это важно: призыв или призвание. Или: призыв плюс призвание.
Наверное, это всегда так: лидер — это не должность, это призыв времени. И призва­ние — самого человека. Просто, когда они не встречаются: человек и эпоха — лидера может не произойти. Лидер — это не только личность, это и эпоха: только совокупно.
Синхрон.
Рыжков: Геннадия Павловича Богомякова я знал еще по работе на Урале. Он был геологом, директором института НИИ, ес­тественно, когда разговор шел об освоении Западной Сибири, мы отталкивались от тех данных, которые нам давали геологи­ческие исследовательские институты. Встречались, обсуждали проблемы. Потом он стал первым секретарем Тюменского обкома партии. Конечно, мы и тогда мно­го контактировали с ним, рассматривали много вопросов.
Конец синхрона.
Синхрон.
Чирсков: На протяжении почти двух десятилетий его руководства областью — по 400 миллионов тонн нефти в год добы­вала область. Почти 600 миллиардов ку­бометров газа. Да ни в одном государстве такое невозможно, только Советский Союз мог такое!
Конец синхрона.


Видеоряд:
Титр: Геннадий Шмаль — президент
нефтегазопромышленников России

портрет Б. Щерби­ны

Титр: Юрий Баталин — предсе­датель
Госстроя СССР

трасса
строительство
газопровода Медве­жье—Центр

молодой Баталин

Богомяков в кругу
современников
вчерашний
сегодняшний
в Тюмени:
Алексей Косыгин
Леонид Брежнев
Николай Рыжков
Михаил Горбачев

Москва

Титр: Владимир Долгих — член
Политбюро ЦК КПСС

Виктор Муравленко

Титр: Владилен Никитин — первый зам.
Председателя Совета Министров
Советского Союза

колхозная Тюмень

Богомяков на селе
на строительстве нефтепровода

Синхрон.
Шмаль: Когда мы сегодня говорим о том, что Тюменский нефтегазовый комплекс, если быть точным, Западно-Сибирский, кормит нашу стра­ну, мы должны иметь в виду, что все это заложено в тот период, в период, когда первым секретарем был Борис Евдокимович Щербина, а потом его сменил Геннадий Павлович Богомяков.
Конец синхрона.
Синхрон.
Баталин: Получилось так, что на многих важ­ных этапных стройках в Тюменской области при­шлось работать вместе с Геннадием Павловичем Богомяковым. На одной из таких рубежных стро­ек — начало обустройства Медвежьего газового месторождения — предстояло строительство га­зопровода от Медвежьего до Оби, до Пунги... За­дача сверхсложная, никто даже не предполагал, что нам за одну зиму удастся и первый промысел обустроить, и трубопровод построить протяжен­ностью 650 километров. Зима 1971 — 1972 годов. Я — заместитель министра газовой промышлен­ности, а Геннадий Павлович еще второй секретарь обкома. Решением коллегии министерства я на­значен ответственным за эту стройку, а Геннадий Павлович — решением бюро обкома. Мы вместе, практически без передыху, два месяца постоян­но, ежедневно этой стройкой занимались. Может, и сами не до конца верили, но сделали!
Конец синхрона.
Синхрон.
Долгих: Работа в то время требовала очень бы­стрых решений, я бы сказал: системного внимания центральных органов. Геннадий Павлович оказал­ся тем человеком, который сумел своевременно поставить целый ряд вопросов, в частности связан­ных с развитием инфраструктуры. Это принципи­ально. Он системный человек, всегда смотрел на проблему комплексно. Решал комплексно.
Конец синхрона.
Синхрон.
Никитин: За те два десятилетия, когда он ра­ботал первым секретарем обкома партии, в обла­сти построено 34 новых города и поселков город­ского типа. Население области благодаря такому вниманию к строительству, к созданию соци­альных условий увеличилось более чем вдвое. Это создало базу для сегодняшнего развития об­ласти. Сегодня область развивается, уровень жиз­ни в Тюмени много выше уровня жизни других аналогичных территорий.
Конец синхрона.
Синхрон.
Богомяков: Видимо, сегодня не очень пра­вильное понимание роли и места партийных органов, которые в ту эпоху работали. Мы тогда за­нимались больше экономикой, чем пропагандой. Экономикой, экономикой, экономикой. На севе­ре — одно, на юге — другое, сельское хозяйство, строительство. Тюменская область в 73-м году была на большом взлете, мы шли к тому, чтобы в 75-м году добывать 145 миллионов тонн нефти. По газу еще не было такого взлета, было освоено только одно Пунгинское месторождение. Но за­тем, когда в полную меру развернулись и Медве­жье, и Уренгой, за 10 лет прирост добычи газа у нас в области составил 400 миллиардов кубомет­ров. По 40 миллиардов в год! Такого в мире ни­когда и нигде не было.
В традиционных сибирских отраслях это был период максимального поголовья оленей, оно превышало 500 с лишним тысяч, вылов рыбы ежегодно — свыше 300 тысяч центнеров. И т.д. и т.п. В год возводилось более двух миллионов квадратных метров жилых домов, свыше 20 ты­сяч мест в дошкольных учреждениях, 20 тысяч мест в школах, строились больницы, клубы. Это все — современное состояние области.
Конец синхрона.

Видеоряд:
на городской стройке

Богомяков и Алтунин

богомяковские города:
Надым
Новый Уренгой
новый Сургут
Нижневартовск
Когалым
Муравленко
Ноябрьск
Губкинский
новые школы
дворцы культуры
«Геолог», «Нефтя­ник», «Строитель»

черно-белая теле­хроника:

целующееся Полит­бюро
комбайны идут ромбом
освоение Западной Сибири
генсек Леонид Брежнев
на ж/д вокзале «Тюмень»

губернатор Тюмен­ской
области Сергей Собянин
в Когалыме

Титр:Сергей Собянин — руково­дитель
Администра­ции Президента России

Собянин с Путиным
в Тюмени

Няксимволь
современное
Березово

Ведущий (за кадром):
Мы любим обижаться на время. Особенно ког­да не отвечаем его требованиям. Но разве время бывает плохим?
Наверное, есть баланс: кто-то реализует себя в хорошую эпоху, а кому-то и плохая — не помеха.
Геннадий Богомяков реализовал себя в сложную эпоху, когда кто-то опустил руки, кто-то крылья.
Синхрон.
Никитин: Чем занимался областной комитет в то время? Первое и главное — подбором и рас­становкой кадров руководителей. Даже сегодня руководители, постсоветские руководители обла­сти и округов — это воспитанники партийных комитетов. Наверное, поэтому... наверняка поэто­му область развивается лучше других.
Конец синхрона.
Синхрон.
Собянин: Я работал начальником управления жилищно-коммунального хозяйства в городе Когалыме, а Геннадий Павлович был первым сек­ретарем обкома партии. Судьба все-таки нас све­ла вместе, он в свое время мне вручал партийный билет. Приехал в Когалым и, участвуя в хозяй­ственном собрании, я это запомню надолго, вру­чил мне партбилет. На самом деле партийный билет не означал приверженность к какой-то спе­цифической идеологии, он просто давал возмож­ность вхождения в команду управленцев. Ты брал на себя дополнительную ответственность по жиз­ни, взяв эти корочки. Партийный билет у меня от Богомякова. Я считаю, что... ну не запятнал его доверия.
Конец синхрона.

Видеоряд:
Титр: Валентина Теленкова —
первый секретарь Березовского
райкома КПСС

телехроника:
первый Березовский
газовый фонтан

мансийский пауль

Юван Шесталов в родной деревне
молодой Шмаль на строительстве
Тобольского нефтехима

Титр: Геннадий Шмаль — президент
Союза нефтегазопромышленников России

Сибкомплектмон­таж:
отправка из Тюмени
супербло­ков на Ямбург

Карасуль Ишимские пашни

Титр: Юрий Шафраник — первый губернатор
Тюменской области

детский спорткомп­лекс в Карасуле

Богомяков с передо­выми
колхозниками на полях

Н. Рыжков в Тобольске —
делегацию встречает Богомяков

Титр: Николай Рыжков — предсе­датель
Совета Министров Советс­кого Союза

делегация Тюменс­кой
области на очередном
съезде КПСС.

Синхрон.
Теленкова: Меня вызывают и говорят: есть предложение вас рекомендовать первым секрета­рем Березовского райкома партии. Я, конечно, была не готова к этому. Отказалась сразу. Говорю: нет. Но ребята из обкомовского орготдела гово­рят: давайте так, вы езжайте, неделю думайте, мы вас снова пригласим. Через неделю я снова лечу в обком партии, Тюменский, с намерением, что я вообще отказываюсь. Меня отправили к Генна­дию Павловичу. Я решительно иду к нему, чтобы отказаться. Захожу, он идет мне навстречу, пожи­мает руку и говорит: «Поздравляю вас».
Я сразу понимаю, что в этой ситуации мне от­казываться нельзя. Была конкретная очень бесе­да, я ее помню до сих пор, и одна фраза у меня осталась на всю жизнь. Он мне сказал: «Валенти­на Павловна, никогда не бойся брать на себя от­ветственность».
Конец синхрона.
Синхрон.
Шмаль: Я работал вместе с ним почти пять лет вторым секретарем, довольно часто общались, естественно. Не утверждаю, что по всем вопро­сам было у нас единое мнение. Бывали, естествен­но, разные точки зрения. Но Геннадий Павлович Богомяков достаточно демократичен. Он мог выслушать, учесть чужое мнение, хотя это было далеко не всегда.
Конец синхрона.
Синхрон.
Шафраник: Строгий? Не строгий? Не было ру­ководителя, я думаю, в те времена, да и сегодня, которые бы были не строгими. Руководитель, ко­торый хочет достичь результата, должен быть про­фессионально подготовленным, мудрым. Мудрость приходит в работе. Точно — авторитарным руково­дителем, особенно в тогдашней системе власти. Без авторитаризма результата достичь практически не­возможно. Я, по крайней мере, в это не верю.
Конец синхрона.
Синхрон.
Рыжков: Не только руководить надо было в области, надо решать вопросы в Москве. Огром­нейшие финансовые, трудовые, материальные ресурсы направлялись в то время в Западную Сибирь и, конечно, без руководителя, который бы поднимал, доказывал, что это нужно делать, ни­чего бы не произошло. Богомяков как раз был из тех, кто всегда принципиально ставил вопрос, добивался и, если можно так сказать, пробивал.
Конец синхрона.

Видеоряд:
Фото: вся делегация
на Красной площа­ди,
в Кремле

М. Горбачев в Новом Уренгое
экскурсию по промыслам
прово­дит Богомяков,
в свите генсека — Б.Н. Ельцин

прокладка железной дороги
голова укладки плакат: «На Урен­гой!»

современные нефтяные промыс­лы
глубокая нефть Уренгоя

старая Тюмень

старая деревня

современная
Тюмень

колхозная черно­белая хроника

деревенские мужи­ки

ударные отряды едут на Уренгой —
тюменский отряд

Николай Бабин

совхозная хроника

идет зерно

современные колхозные зернотоки

свинокомплексы

новые фермы

мегафермы
крестьянская
хроника

тюменская татар­ская деревня

колхозный быт
деревенское веселье

новенькие «Жигу­ли»
в деревне старинное
домашнее подворье

свиноферма

концерт приезжих артистов

доярки на утренней дойке

красивый Ямал

оленеводы

стойбище

оленье стадо
Константин Миро­нов

быт северных аборигенов

современный Ямал
частные стада оленей

Синхрон.
Богомяков: Мы пропахали много верст совме­стно с Юрием Георгиевичем Эрвье не только по Северу, но и по Москве, пробивая все первые ре­шения, постановления правительства по разви­тию геологоразведочных работ, добыче нефти. Ни одного ж влиятельного нефтяника еще не было, на нас лежало обоснование постановлений — хоть по развитию добычи, хоть по строительству же­лезной дороги и всем другим мерам освоения.
С высоты сегодняшнего дня как могу оценить наши достижения? Нефтегазовые дела у нас по­лучились хорошо, чего бы там ни пели наши кри­тики и оппоненты, которые никак не могли пове­рить, что рифма «Тюмень-деревень» давно уже не современна. Большое дело — большие проблемы. Большой лес — большие щепки. Заметные. Я не хочу оправдывать наши промахи, державные оп­лошности и местные недоработки, но, к сожале­нию, в реальной жизни идеально никогда не по­лучается. Но по большому счету — получилось! Кстати, никто вот чего не заметил: любая индус­триализация — она всегда за счет крестьянства. И в Советском Союзе, и в былой Британии, и в той же Америке-матушке. Завод всегда обкрады­вает деревню. Мы в семидесятые, в восьмидеся­тые годы в области ежегодно прибавляли рабо­тоспособного населения человек тысяч по сто, а то и более. За два десятка лет мы добавили в об­ласть два миллиона человек! Новую область! Два миллиона человек получила нефтяная Югра и газовый Ямал. Но проверьте: по переписи 1969 года в тюменской деревне числилось 729 тысяч человек. И по переписи 1989 года — тоже семьсот с лишним. Ехал, конечно, тюменский мужик ос­ваивать Севера: механизатор, тракторист, десяти­классник с аттестатом зрелости торопился, дере­венский студент из «индуса». Но мы не обобра­ли, не обокрали людски тюменскую деревню. Мы поднимали здесь свою тюменскую целину, нара­щивали новую пашню, укрепляли животновод­ство, строили мощные свинокомплексы, по суще­ству, создали новую могучую отрасль — сеть со­временных птицефабрик. На ялуторовских, тю­менских, исетских, упоровских черноземах доби­вались хороших урожаев. Забыто — мы боролись не только за нефтяной ежесуточный миллион и пресловутый газовый миллиард, но и за два мил­лиона тонн урожая полноценного зерна. Два года подряд выходили на этот рубеж. У нас в селе рож­даемость получалась самая высокая по России, сравниваемая с Узбекистаном и Туркменией. Мы практически решили проблему детских садов и яслей на селе. В приснопамятном 1913 году То­больская губерния (в границах нынешней области) насчитывала 600 тысяч голов крупного рога­того скота. Крестьянская губерния — промыш­ленности по существу не было. Я уходил — в об­ласти было под миллион голов крупного рогато­го скота, если точно — 960 тысяч коров, быков. Полмиллиона свиней, лошади, овцы — все при­растало. Сколько сейчас?
Фермер в Тюмени, думаете, когда появился? После ельцинской революции? Как бы не так! Мы и в социалистические времена не запрещали крес­тьянам обрабатывать земли, кто сколько хочет. Ни о каких ограниченных сотках в крестьянской де­ревне речи не шло. Помню татарскую семью. У него восемь ртов детей, мал мала меньше. Садят гектар картошки. У себя в колхозе он свои 120 руб­лей честно получает. Но в сентябре сдает тысяч на 6-7 рублей собственной картошки. К нему прямо на огород из заготконторы приезжают и забирают. Семь тысяч! Это же тогдашние супер-«Жигули». Фермерская картошечка — на Север, к нефтяни­кам, ребятишкам — одежонка, в гараж — собствен­ные «Жигули». Мы с деревенскими частнособ­ственническими инстинктами и сельскими едино­личниками не боролись, ничего не запрещали, ни­кого не проверяли, с рулеткой не ходили. Работай! Хочешь заработать — получай! Нормы и тогда су­ществовали: одна коровка с приплодом, одна свинюшка с поросеночком. Мы на это свои партий­ные глаза закрывали, ну а если попадался бдитель­ный Макар Нагульнов из московских ревизоров, аргумент у нас был неотразимый:
—  Недоглядели, у нас, понимаешь, нефть-газ, проблемы. Недоглядели...
На Ямале для тундровиков-оленеводов суще­ствовала квота — семьдесят оленей на семью. Ну мало! Задание Ямалу было — непременно сдать пять тысяч тонн оленьего мяса. Под это дело надо было загубить 80—90 тысяч оленей.
Я говорю Константину Ивановичу Миронову, он тогда окрисполкомом Ямало-Ненецким ко­мандовал:
—  Держите оленей столько, сколько тундра выдержит. Хоть по 200 на семью.
—  Так, Геннадий Павлович, норма же 70.
—  Кто проверит, Константин Иванович? Ка­кой московский энтузиаст найдется оленей в тун­дре считать? А эти ваши пять тысяч тонн мы за три месяца на любом свинокомплексе добавим. Хорошего мяса, не хуже вашей хваленой олени­ны. А вы сдавайте столько, сколько не в ущерб тундровому оленеводу.
Сейчас на Ямале уже и по 200 держат, кому по силам.
Если тюменская деревня не рухнула, а еще и добавила сегодня, особенно с переработкой, — это ведь все-таки от этой цифры — 729 тысяч неутраченного тюменского крестьянства. Великое не­фтяное освоение тюменскую деревню сберегло. Получилось у нас неплохо и с энергетикой. Я ж приехал сюда — всю мощь Тюмени обеспечивал энергопоезд да несколько дизельных станций — всего 7,8 тысячи кВт установленных мощностей. Первый блок Тюменской ТЭЦ работал на торфе (Огороднов Евгений Андреевич строил), но уже 25 тысяч кВт. Мы построили плюсом две ТЭЦ в Тюмени, Сургутский мощнейший энергокомплекс, ГРЭС в Нижневартовске. В 80-е годы Тю­мень стала энергоизбыточной, обеспечивала рос­сийский космос на Байконуре, снабжает промыш­ленный Урал. Плавучие электростанции тюмен­ского производства обогревали атомное Бибилино на Чукотке, алмазные разрезы в Якутии.

Видеоряд:
ТЭЦ-1

ТЭЦ-2
Сургутская ГРЭС

ГРЭС в Нижневар­товске
портрет Огороднова

Байконур как символ —
взлетает ракета

окраины старой Тюмени
камвольный комби­нат строится

строится комплекс
Моторостроителей

завод медоборудова­ния

БКУ плывут
суперблоки на Ямбург

ДСК в Сургуте
Заполярье железнодорожная
станция Ямбург

тюменское небо

Новый Порт разгружаются
морские трубовозы

ледокол «Арктика»
у берегов Харасавея
с «Капитаном Навариным»

Юрий Баталин

строительство «Медвежье— Центр»

вахтовые поселки на трассе

Омельчук: Нефтегазовое освоение давало шансы развивать другие отрасли индустрии?
Богомяков: Охотник с детства, я в шестиде­сятые годы на болотах, где сегодня стоит Тюмен­ский камвольно-суконный комбинат, стрелял крякву и чирков. Построили методом комсомоль­ско-молодежной стройки этот комбинат, постро­или завод медоборудования, возвели грандиозное объединение моторостроителей. Массу запусти­ли производств строительных материалов, знаме­нитый завод блочно-комплексных устройств для газовиков Севера, нефтесервисные предприятия, Тобольский нефтехим. Изначальное в Сибири тюменское судостроение создавало нефтетанкер­ный флот, научились делать уникальные плаву­чие электростанции для удаленного Севера, до­мостроительные комбинаты появились в Нады­ме и Сургуте. Строили, возводили везде, где толь­ко можно, все, что только можно. Железная до­рога дошла до Ямбурга. Над всей Тюменской об­ластью кружилась орда разномастных вертолетов и самолетов, ежедневно в тюменском небе мож­но было насчитать свыше двухсот летных единиц. Речной флот вез на стройки Севера более десят­ка миллионов тонн разных грузов. Мы станови­лись морской державой — в Обской губе разгру­жали трубы для наших мощных газо- и нефтепро­водов с кораблей под самыми разными флагами.
Я подчас удивляюсь: неужели это мы? Все смогли? Все сделали? Откуда силы брались...
Конечно, вся страна напрягалась, мир помогал. Но самое большое напряжение, конечно, было здесь, у нас, в Тюменской области.
Меня три с половиной месяца не было в обко­ме! Мыслимо ли такое? Мыслимо! Весна 1972 года. Мы с Юрием Баталиным, он тогда замми­нистра Газпрома был, запускаем первый транс­континентальный супергазопровод Медвежье —Центр. Нитка до Урала — 700 километров. Нам надо свой участок запустить на год раньше. Тог­дашние термины вроде совсем не экономические: к ленинским дням, на год раньше... Но все дикто­вала экономика. Не построим на год раньше, не пойдет газ годом раньше, значит, будет в союзном бюджете страшная черная дыра, которую ничем не прикроешь. А всё решалось днями. До север­ной распутицы успеешь — работай спокойно, страна. Не успеешь — затягивай пояс, Союз. Жи­вем бедно, будем еще беднее. Кто критикует ри­торику тех лет, тот пафос — по вершкам сколь­зит, глубины не понимает. Тюмень зарабатывала деньги для страны, весь Союз жил на тюменскую получку. А уж какими лозунгами манили и со­блазняли — дело второе. Но, признаться, работа­ли и лозунги, срабатывали. На самоотверженный народ той эпохи работали и срабатывали.

Видеоряд:
быт трассы

северная распутица
вязнут вездеходы и бэтээры

Богомяков на главной
площади в Тюмени
у памятни­ка Ленину,
перво­майский митинг
в Тюмени
Щербина и Богомя­ков
на трибуне

тюменские геологи:
Фарман Салманов
Василий Подшибя­кин
Иван Гиря
Памятник Юрию Эрвье

Нефтяники:
Роман Кузоваткин
Владимир Богданов
Вагит Алекперов
газовики:
Владислав Стрижов
Рим Сулейманов
партактив в Тюмени
с Генсеком М. Горбачевым

старая Тюмень строится

праздник 400-летия Тюмени

вручение красных знамен

агроном на полях

комбайны идут ромбом

первый прямой телеэфир
партийно­го лидера
в студии тюменского
телеви­дения
руководители Тюменской области:
Александр Протоза­нов
Борис Щербина
Юрий Шафраник
Владимир Чертищев
Леонид Рокецкий
Николай Чернухин
Сергей Собянин
Владимир Якушев

Ведущий (за кадром):
Что сделал этот человек?
Много думать не надо, достаточно посмотреть: 1973—1990 годы — как за это время изменилась Тюменская область.
Щербина начал.
Богомяков подхватил область на нефтяном взлете. Но это действительно только начало подъема.
В эпоху Богомякова Тюмень стала и нефтяным лидером Союза, и газовым лидером мира. Россия стала немыслима без Тюмени, и мир стал немыс­лим без Тюмени.
Понятно, на этот уровень Тюмень вывели даже не тысячи — миллионы людей. Геологи, нефтеразведчики, газодобытчики, нефтепромысловики и нефтетранспортники, строители и трассовики. Но он был лидером. А от лидера многое зависит. Слишком многое. И от слабого. И от сильного лидера.
Синхрон.
Богомяков: Вы знаете, я двумя руками прого­лосовал в 85-м году за перестройку. Потому на рубеже 70—80-х годов (я многие годы работал в Верховном Совете страны, членом Центрально­го Комитета партии) действительно затормози­лось развитие экономики. А раз затормозилось развитие экономики, стали страдать социальные вопросы, нужно ускоренное социально-экономи­ческое развитие. Перестройка провозглашалась именно под девизом ускорения социально-эконо­мического развития. Я за это голосовал. Не толь­ко я, голосовали все. Но затем неумным руковод­ством этим делом было разрушено все.
Конец синхрона.

Видеоряд:
Богомяков с комсо­мольцами
молодой Неелов

замечательный Когалым
современный город
памятники православный храм мечеть

ДСК
современные

стройки
строящаяся новая Тюмень

декабрьский пленум
обкома КПСС —
Богомяков уходит

телехроника: тюменская демокра­тия —
первые выборы председате­ля облсовета

герои тюменской перестройки:
Геннадий Куцев
Федор Сизый
Владимир Чертищев

Шафраник — на трибуне облсовета

Старый депутатский зал облсовета

Титр: Геннадий Райков — член ЦИК России

стройки Тюмени строится моторный завод

строится камволь­ный комбинат

Ведущий (за кадром):
Власть портит человека?
Вопрос поставлен некорректно.
Власть, может быть, и портит.
Ответственность портит человека?
Так честнее.
Наверное, не портит, но она всегда создает ди­станцию.
Дистанцию между уровнями ответственности.
Нам из «своего» масштаба не всегда легко по­нять другой масштаб, масштаб над нами.
Когда поймем, поймем и масштаб личности нашего современника. И, может быть, главный жизненный подвиг Геннадия Павловича Богомякова — он всегда соответствовал масштабу вре­мени и масштабу решаемых задач.
Он рос вместе с требованиями времени. Он не позволял себе отставать от масштаба задач, кото­рые ставили перед ним и время, и страна.
Синхрон.
Собянин: При Геннадии Павловиче Тюменс­кая область стала такой, какой она была в своем расцвете сил, она стала энергетическим сердцем России. Он стоял во главе всего этого хозяйства. Конечно, это была огромная всероссийская строй­ка, громадная ответственность, для этого нужны громадные организаторские способности, воле­вые. Геннадий Павлович со всем этим справился просто блестяще.
Конец синхрона.
Синхрон.
Шафраник: Отношу его к людям, которые ярко повлияли на меня, как на личность, как на профессионала. Как я стал во главе области? Да во многом из-за того, что ушел Богомяков. Я под­хватил. Почему? Потому что не стало у руля Ген­надия Павловича в ноябре—декабре 89-го, об­ласть полгода находилась в подвешенном состо­янии. Такая личность не могла быть заменена адекватно и быстро. Когда выходил на первую сессию облсовета, я абсолютно не собирался из­бираться. Но выдвижение состоялось. Восемь человек. Конкуренты. Я посмотрел на выдвину­тых кандидатов-конкурентов, мне стало понятно, что придется вставать. Нет альтернативы. Надо брать власть. Это было очень тяжело. Огромная ответственность. Минимум года два я достигал планки политического руководителя, не меньше.
Конец синхрона.
Синхрон.
Райков: Я был назначен главным инженером Тюменского моторного завода в декабре 1977 года, на тогда — самый молодой главный инже­нер Министерства авиационной промышленнос­ти. Молодому всегда тяжело начинать. Я встре­тился с Геннадием Павловичем, он тогда первый секретарь обкома, рассказал свои мысли, планы, наметки. Без поддержки Геннадия Павловича... Он очень активно поддерживал — моторный за­вод только развивался, закончил строительство, началось производство, Геннадий Павлович был постоянным нашим гостем. На всю жизнь запом­нил: мы приехали в Восточный поселок — голый снег, и точка выбрана, колышек стоял. Я попро­сил другое место, более благоустроенное, мень­ше сетей строить. Геннадий Павлович: на хоро­шем месте каждый сделает, который поменьше умеет, а ты построй-ка поселок здесь. Сегодня поселок стоит, Восточный поселок.
Конец синхрона.

Видеоряд:
первый троллейбус в Тюмени

поселок Восточный

молодой директор
моторного завода
Геннадий Райков

строительство Тюменского аккуму­ляторного

Титр: Александр Кореляков — дирек­тор
Тюменского аккумуляторного завода

заводской конвейер
лучшие аккумулято­ры России

Дни советской литературы
в области Константин Лагунов

Титр: Зот Тоболкин —  писатель

Дом печати в Тюмени
—  старые кадры

Титр: Виктор Горба­чев — журналист,
главный редактор

журналистская
братия:
Рафаэль Гольдберг
Виктор Строгальщи­ков
Лариса Вохмина

Главтюменьнефтегаз

Титр: Валерий Грайфер — председа­тель
Совета директо­ров НК «ЛУКойл»

нефтяные ландшафты —
Нягань, Губкинский, Покачи

тюменские дачи первый
коттеджный поселок
в Тюмени — «Зарека»

упоровские, ялуто­ровские,
исетские пашни

Синхрон.
Кореляков: Моторный завод в то время был модный завод, его посещали многие высокопос­тавленные люди нашей страны. Был такой слу­чай: на партактиве кто-то из заводчан гордо го­ворит, что мы работаем, Геннадий Павлович, на оборону, поэтому к нам надо с уважением. Он сказал: на людей надо работать. Много позже я понял, насколько он был прав.
Конец синхрона.
Синхрон.
Тоболкин: Прежде всего, работящий мужик, для геолога не работать — вообще смешно, как и для писателя.
Конец синхрона.
Синхрон.
Горбачев: Всегда восхищало в нем то, что он всё умеет делать, и умеет делать лучше всех. Если на рыбалку поедет, всех больше рыбы пой­мает, обрыбачит всех, по грибы — грибов боль­ше всех насобирает. Огородник он просто изу­мительный, у него такие особенные урожаи кар­тошки. Он картошку со всего мира привозил. Из Аргентины. Как поедет куда-нибудь, так обяза­тельно несколько клубней притащит. По-соседки поделится, садим у себя.
Конец синхрона.
Синхрон.
Грайфер: Для меня он, помимо всего проче­го, учитель в области сельского хозяйства. Имен­но он создал такие условия, при которых я втя­нулся в это, занялся сельским хозяйством. Мы вместе с ним мотались по совхозам, у нас огоро­ды были рядышком, он всегда приходил, отме­чал: что-то у вас чеснок в этом году не такой. Моя Тамара Ивановна большой любитель выращи­вать всякие экзотические вещи, они были друж­ны, и он всегда поглядывал на наш огород и все­гда находил повод для критических замечаний, ну а мы исправляли потом все допущенные бе­зобразия и недостатки.
Конец синхрона.

Видеоряд:
крестьяне
знаменитые колхоз­ники

Титр: Геннадий Шмаль — президент
Союза нефтегазопромышленников России

Исеть
тюменские крестья­не

Титр: Юрий Баталин — зам.
Председателя Совета Министров СССР

быт современного
сибирского села

Титр: Владимир Чирсков — министр
Миннефтегазстроя СССР

партийные деятели
богомяковского
призыва:
Геннадий Лутошкин
Константин Миро­нов

Синхрон.
Богомяков: Люблю село, всегда любил. Счи­таю, что сегодня в целом Россия совершает вели­чайший грех, почти треть населения российского пущено на самотек, подорвана экономика, а эко­номика на селе — это основа жизни.
Конец синхрона.
Синхрон.
Шмаль: Геннадий Павлович большой патри­от земли Тюменской. После завершения своей партийной карьеры он мог переехать в Москву, ему бы место нашлось. Собственно, подавляющее большинство его коллег так и сделали, а он ос­тался в Тюмени, тем самым завоевал большое ува­жение и авторитет. Геннадий Павлович очень скромен в своих потребностях, в запросах, особен­но в бытовых. Он не построил себе никаких хо­ром, больших особняков, огромных палат. У него небольшой домик, в котором мне приходилось бывать в гостях, в Исети.
Конец синхрона.
Синхрон.
Баталин: В деревне ведь судачат обычно: вот начальство, оно большое, мы на начальство рабо­таем, а оно жирует. Когда в Исети увидели сельча­не, что бывший самый главный в области человек, губернатор по-теперешнему, сам все делает, без всяких помощников, с утра до глубокой ночи и на огороде, и в обустройстве своей «фазенды», свое­го участка, своей усадьбы, они начали своих му­жей пилить: вы только болтали, что начальство такое-сякое, зачем, мол, мы будем работать, на­чальство обрабатывать, но дармоеды-то вы, ниче­го не делаете, только за рюмкой, за бутылкой тя­нетесь... Начали их жены пилить. Естественно, мужики решили с ним выяснить отношения. При­шли к нему поговорить, я не думаю, конечно, что они хотели побить его, он такой здоровый, тут было бы все наоборот, но по-деревенски, по-мужски по­говорить. Собрались. Он человек здоровый, вы­пить может, конечно, при необходимости, сколь­ко угодно. Естественно, он своих солений-варений принес, у него всегда и выпить есть, мужики со сво­ими бутылками. Как следует напились эти мужи­ки, ушли, а он хоть бы что.
Конец синхрона.
Синхрон.
Чирсков: И охотник хороший, и рыбак. Хочу сказать, что и банщик приличный. Ну... прилич­ный человек.
Конец синхрона.

Видеоряд:
Валерий Первушин
Валерий Чурилов
Геннадий Олейник
Виктор Китаев
Владимир Чертищев
Александр Фили­пенко
Юрий Неелов
Евгений Козлов
Владимир Столяров

рабочая гвардия:
Геннадий Левин
Николай Глебов
Юрий Гоцин
Виктор Сидорейко
Анатолий Шевкопляс
Павел Баряев

знаменитые тюменс­кие панорамы:
Тюменская область спокойно работает

Геннадий Богомяков работает
в своем Исетском огороде

Ведущий (за кадром):
Чтобы понять, что же сделал человек лично, нужно просто представить — а как бы было без него. Лучше? Хуже?
Страна бы нашла другого Богомякова? У нас всегда богатый выбор лидеров?
И мы видим фигуры и личности, сопостави­мые с ним?
Тюмень при Богомякове состоялась.
Будем считать: это главное.
Наверное, справедливее предположить: лучше бы не было, произошло — оптимально. Худший вариант, он вполне был возможен, лучше не рас­сматривать.
Наверняка в его работе, в его деятельности было много разных решений, в том числе и не­продуманных, сырых, может быть, ошибочных. Среди лидеров святых и ангелов не бывает.
Лидеров оценивают и судят по результату.
Тюмень в России состоялась.
Кто-то оспорит?
И разве историю делают не люди?
Не мы — мои современники?


Прусский Хлестаков проездом из Тобольска



Сюжет гоголевского «Ревизора» помним? Трудно забыть. Помним, что анекдот, положенный в основу сюжета, Гоголю рассказал Пуш­кин. Но известно ли вам, что сюжет этот придумали... безымянные русские служивые, и не где-нибудь, а, естественно, в Сибири, и именно в Тобольске?
Процитирую старинный мемуар.
«Мои солдаты, которые до этого жили при мне припеваючи, вско­ре заметили мое стесненное положение и думали, как бы мне помочь. Никогда бы мне самому не пришло в голову составить такой план, какой выдумали эти молодцы: они пришли, чтобы мне его открыть.
«Иван Карлович, — сказали они мне, — мы очень хорошо чувству­ем, что твои деньги идут к концу. А между тем нет недостатка в спо­собах для улучшения наличия, если ты только согласишься с нашим планом, и нам бы это помогло».
Я дал им объяснить свое намерение. Они хотели во всех городах, которые мы должны были проехать, выдавать меня за знатного прус­ского пленника, который десять лет был лишен свободы в Сибири.
Их нация, говорили они, при таких случаях чрезвычайно любо­пытна, и я могу быть уверен, что как только это известие распростра­нится, ни один человек, хотя бы малейшего положения, не откажет­ся от удовольствия меня увидеть. Пусть я поступлю в соответствии с этим, они же со своей стороны уж так все устроят, чтобы любопыт­ство людей было бы доведено до высшего предела, и никого ко мне не пустят, который не имеет в руке хороший подарок для меня. Я подумал над этим проектом, нашел его выполнимым и согласился. Мы, сказал я им, сделаем в первом городе на нашем пути пробу. Это была Тюмень. Только я устроился, мои солдаты отправились ко всем купцам города и сделали вид, как будто собираются сделать для меня большие покупки. Они потребовали показать им самые богатые то­вары, и все они оказались для меня недостаточно хороши. Естествен­но, что это вызвало внимание и вопросы, кто же этот господин, кото­рого они сопровождают? Вот это и было то, на что хотели словить купца. Чем любопытнее он им казался, тем таинственнее вели они себя и доводили его в конце концов до того, что он начинал их про­сить, чтобы они сказали, кто я такой. Не успевал я оглядываться, как уж кто-нибудь у меня объявлялся, и когда меня извещали, что все получили то, что следовало, и незнакомец и для меня принес, его вво­дили ко мне. Это был всегда Степан, который в качестве моего вер­ного камердинера выполнял церемонию представления и уведомле­ния.
Я поворачивался, принимал глубочайший поклон незнакомца, после украдкой брошенного на стол взгляда подходил к нему и начи­нал с ним разговор, длинный или короткий, в зависимости от того, нашел ли я подарок достойным или нет. Тогда я приказывал своему камердинеру Степану принести ему стопочку водки, принимаемую всегда очень почтительно. Не принимали подарки меньше 10 рублей деньгами, или пушниной в ту же стоимость. Кто приносил меньше, того мои солдаты сразу же отправляли. Таким образом я путешество­вал до Москвы и имел при себе, когда прибыли в этот город, сто руб­лей денег, несмотря на то, что в пути из Тобольска через Казань в Москву мы жили так роскошно, как только можно жить в такой стра­не. Я приобрел 200 рублей деньгами и столько же пушниной».
Кем же был этот удачливый предшественник Хлестакова? Сдает­ся, что Н.В. Гоголь знал — и достаточно подробно — его историю, дол­жен был знать, ибо некоторые подробности мошенничества Ивана Карловича совпадают с подвигами Ивана Александровича.
Ну, во-первых, Иван Карлович никакой не Иван, а Иоганн Людвиг, и самый настоящий, всамделишный прусский шпион. Фамилия его Вагнер, Иоганн Людвиг Вагнер, и 25 февраля 1759 года, когда его аре­стовал русский офицер, Вагнер занимал солидный пост — он имено­вался так: почт-директор Пруссии. Арест произошел в городе Пилау, в Восточной Пруссии. Почему же русский офицер арестовывает прус­сака на его родине? Если подзабыли: в 1759 году продолжалась так называемая Семилетняя война, победоносные екатерининские полко­водцы полноправно маршировали-топтали германские земли. Почт-директор Вагнер был уличен в шпионаже, его вина основательно до­казывалась тайным блокнотом, куда Вагнер с немецкой педантичнос­тью вносил рода, численность войск в русских гарнизонах. Фронто­вой трибунал на расправу скор, шпиона с его секретным блокнотом приговорили к расстрелу, будущий Иван Карлович несколько суток ожидал намеченной казни, но пришло императорское помилование, расстрел заменили ссылкой в Сибирь. Вагнер шел долгим этапом: Со­ликамск, Тюмень, Тобольск, Тара, Енисей, Мангазея Туруханская. Ссылку прусский шпион отбывал именно в Новой Мангазее на Турухане. Длилась сибирская отбывка прусского почт-директора четыре года. С лишком. Лишок этот — путь в ссылку и обратная дорога, как мы уже извещены, проведенная им не без приятностей в хлестаковском стиле, и самое главное — без заключительного разоблачения.
Должно отметить, что в середине «осьмнадцатого века» к шпио­нам относились то ли легкомысленно, то ли по-человечески. Режим содержания оказался достаточно вольным, да и правда, куда прусса­ку удрать из мангазейских снегов? Вагнер имел возможность свобод­но вести дневник, потому в сибирской истории остался-запомнился не потайным блокнотом, а именно сибирским дневником, изданным в Берлине в 1789 году. Берлинская книга носит длинное, привычное по тем временам, название: «Иоганн Людвиг Вагнер, нынешний ко­ролевский почт-директор Грауденца, судьбой заброшенный в русский плен с 1759 года по 1763-й, с занимательными сообщениями и на­блюдениями о Сибири и Казанском царстве, с приложением выпи­сок из лучших описаний этих стран, с присовокуплением замечаний редактора».
Как всякий авантюрист, Иоганн Вагнер, а это из хлестаковской истории, начавшейся в Тобольске, явственно выводится, был человеком явно неунывающим, нетеряющимся в любой безнадежной си­туации, с тем легким и поверхностным характером, который позво­ляет не поддаваться мизантропии, хотя все житейские обстоятель­ства склоняют к этому. Когда 20 июня 1763 года ему доставили и про­чли указ о досрочном даровании свободы, Вагнер свой отъезд, как сообщает исследователь его истории, иркутский знаток Эрвин Зиннер, «отметил торжественными балами и обедами, получил множе­ство приглашений, ухаживал, как не без гордости сообщает, за мест­ными красавицами «высшего света», вызывая этим ревность с одной стороны, и обильные слезы — с другой».
Женщины вообще, в том числе и мангазейские барышни, понятно же, всегда льнут к авантюристам. Попутно припомним, как И.А. Хле­стакова обихаживала не только дочка городничего, но и его степен­ная супруга.
Впрочем, еще одно любовное приключение почтового директора, на этот раз в Енисейске, на обратном пути из ссылки, заставляет вспомнить, что у вымышленной гоголевской интриги могли иметься вполне реальные основания.
В Енисейске, заведя множество знакомств среди здешнего «выс­шего» общества, он, очевидно, небезуспешно предался радостям люб­ви. В него страстно влюбилась молодая купчиха, давала взятки со­провождающему Вагнера солдату, но, увы, успеха не добилась. Ваг­нер подарил свое сердце дочери бедной вдовы обанкротившегося купца, купив ее за шесть рублей у матери. Он даже намеревался взять ее с собой, но узнавшая об этом соседка-купчиха пыталась из ревно­сти отравить Вагнера пельменями. Вагнер вовремя узнал о коварном плане и немедля собрался в путь. В придорожной деревне беглянка обнаружилась, девушку отобрали. Нежные узы дорожной любви были грубо и беспощадно разорваны.
Преувеличивает ли Вагнер силу своего обаяния или повествует сущую правду, мы уже не проверим, но его европейский читатель мог узнать, как сильны в своих сердечных страстях сибирские девушки. Его поклонница вскоре умерла от тоски и горя. Если любовь — то до гроба. Это по-сибирски!
Вагнер кстати и некстати не забывает помянуть сильный сибирс­кий темперамент.
«Русские имеют сильный темперамент, склонны к похоти и очень изобретательны в нахождении средств для ее удовлетворения, так что, судя по моему опыту и собранным по этому пункту известиям, ника­кая другая нация не может с ними в этом соперничать».
Сказано несколько грубовато, юмор по-немецки тяжеловат, но именно это приметил достаточно доброжелательный немецкий уз­ник с задатками незадачливого Дон Жуана.
Говоря о Вагнере, часто приходится поминать Мангазею. Многие из нас, скорее всего, помнят (если помнят?) Мангазею ямальскую на реке Таз. Но после большого и разрушительного пожара 1672 года тазовская Мангазея перестала существовать, столица северо-сибирского пушного торга перекочевала на восток, к берегам Енисея, к ус­тью Турухана, правда, имя переехавшему поселению было оставлено старое — Мангазея, иногда она именовалась Новая Мангазея. Имен­но в ней и отбывал свой срок жизнерадостный, жизнелюбивый, люб­веобильный и неунывающий Иоганн Вагнер. Вот как он описывает место заточения, прощаясь с ним: «Мангазея расположена в пустын­ном месте, на горе, близко к морю. С одной стороны протекает Туpyхан, к северо-западу — Черный Тунгус, к юго-западу — Енисей, и со всех сторон города виден огромный густой лес, по которому протека­ют эти реки. Сам городок состоит из 60 очагов, все дома деревянные. Все жители обязаны выполнять казацкую службу, и за это каждый получает свою порцию крупы и муки и жалованье по три рубля. Ни­каких податей они не платят. Пашен у них нет, а только луг, и каж­дый косит свою траву, где пожелает. Имеется множество старых лю­дей, старцев в 90 лет, которые никогда еще не видели в поле стебля. Жители держат коров, лошадей и свиней. Леса состоят преимуще­ственно из кедров огромной величины, которые, вероятно, стоят еще со времен Всемирного потопа. Каждое лето ударяют молнии в эти деревья, и пожар горит годами, но убыли древесины не заметно».
Одна деталь заставляет задуматься, кто кого наказал больше: рос­сийское правительство прусского шпиона или шпион российское пра­вительство. Для содержания Вагнеру на туруханском яру построили специальный домик, для которого из Енисейска специально везли кирпич, глину и известь. Караулили «Ивана Карлыча» три гренаде­ра с унтер-офицером во главе, да еще специально посланные воево­дой два дополнительных казака. Вся эта орава караульщиков корми­лась, естественно, за государственный кошт. На что, на что, а на жан­дармские караулы даже на краю света Россия денежек не жалела.
Изданная книга делает авантюриста Вагнера серьезным челове­ком. Это был весьма интересный источник сибирских знаний для европейских ученых, тем более Сибирь рисовалась не бегло, а пони­малась изнутри. С прусской педантичностью и дотошностью Иоганн Вагнер о чем только не рассказывал: масленица, русские бани, зим­ний путь по Енисею, рыбная ловля, пушной промысел, тунгусские шаманы, дорожные станции. Прусский шпион, не утратив бодрости духа, открывал дальнюю Сибирь для себя и для своих современников-соотечественников.
Родина, на которую ровно день в день, но через пять лет вернулся почт-директор, встретила его не очень гостеприимно. Хотя его при­нял сам король, кроме дежурно-казенных слов, испытанный Сиби­рью королевский шпион ничего не получил: ни шестьсот рейхсталеров, которые Вагнер просил за причиненный ему ущерб во славу прусской родины, ни даже прежнего места службы ему не вернули. Более благополучный бюргер прочно водрузился в директорском кресле. Вот после этого и записывай секретные сведения в потаен­ный блокнотик, шпионь во славу короля! Пруссия — не Россия, хлестаковские уловки не для прижимистого чиновного немца. Авантю­ристом Иоганн Вагнер мог быть только в Сибири! В России его под­виг повторит незабвенный Иван Александрович Хлестаков.
Как бы и где бы узнать, не попадался ли на глаза Н.В. Гоголю Ваг­неров труд о его судьбе? Или мошенники, как и донжуаны, в своих авантюрах похожи друг на друга?



Быт бытия



Мамино одеяло
Чемодан у меня аховый. Понятно, я пижон, пижону полагается что- нибудь респектабельное, но денег и на регулярную еду нет, так что мне за свой деревенский чемодан честно стыдно. Честно неловко. Не при­стало отечественному пижону ездить по стране с таким чемоданом.
Мои родители, великие пешеходы (мать шла в Сибирь из Белорус­сии пешком) и великие путешественники (репрессированный отец сбегал с Беломорканала и Комсомольска-на-Амуре), как осели в Мо­гочино, так уже и не выезжали никуда. Разве что отец по профсоюзной путевке на какой-нибудь пролетарский курорт. Это он и удружил мне свой ветхозаветный, скорее всего, послевоенный чемоданишко.
Да, не попижонишь. Но денег нет.
Зато в этом допотопном хламье лежит мамино одеяло. Наверное, верблюжье. Очень теплое. Тонкое, но очень теплое. Импортное? Вряд ли. Тонкое, но теплое — это не похоже на советское производство, но исключения случаются. И немаркое: цвета, как выражался мой оп­рометчивый друг, — детской неожиданности. Солнечного цвета.
Провожая меня на Север, на Самотлор, вздыхая, похлюпывая но­сом, мне это одеяло навелила мама. Я отбрыкивался: куда я с ним таскаться. Вам нужнее. Но у матери с отцом оставалось большое сте­ганое, «стежённое». Мать, обычно податливая и ненавязчивая, мерт­вой хваткой уцепилась: «Возьми!».
Угрожала. Чем может угрожать старая мать? Чем-то угрожала. Может быть, так: жениться будешь — на свадьбу не приеду. Возмож­но, мамина угроза подействовала.
Взял.
Итак, в Нижневартовске, где я шарашился по общагам и бичевникам, работало мамино одеяло. На Таймыре, где условия жизни в об­щаге грузчиков Дудинского морпорта были «зашибись!», — тоже выручало. Я там отбывал полярную ночь, и все два месяца, что я ра­ботал на Дудинском радио, в воздухе висел мороженый воздух — выше 35 не поднималось, держалось 40-50. В Воркуте, в Салехарде как бы я обошелся без маминого одеяла? Михальчук в Салехарде выделил мне квартиру — отдал самое дорогое: комнатушку в дере­вянном бараке, оставшемся от зэковской стройки. Печка в комнатуш­ке была, но не работала. Навечно. Ремонту не подлежала и не подда­валась. На Ямале климат помягче, чем на Таймыре, но в те зимы тоже за 50 зашкаливало нередко. Матраса на моей солдатской раскладуш­ке поначалу не имелось. Так что подстелил осеннее свое пальтецо, укрылся теплым маминым одеялом и: здравствуй, полярная ночь. Здравствуйте, полярные сны.
Не помню, убей — не помню, как из моей жизни ушло одеяло мамы.
Может, у меня жена с приданым оказалась — со своим одеялом?

Вода жизни
Разве я забуду, как молодой мятущийся Мякон жил в тайге и ри­совал, на чем придется: на снегу, на стволах деревьев? Ему особо нра­вился песчаный речной берег с темным песком. Он рисовал свои кар­тины, но набегала неизбежная волна и смывала нарисованное.
Надо было успеть, как можно больше нарисовать, пока не набега­ла волна. Где это было? Наверное, на Хатанге. На родине долганско­го художника Мякона, в миру — Бориса Молчанова. Он тогда пере­живал творческий кризис и ушел в тайгу. Наверное, на заполярной Хатанге есть немного скромной тайги. Может, это было на другой дремучей реке с медленной набегающей волной.
—  Это были мои лучшие картины, — вспоминал Мякон.
Я верю. Мы с Мяконом встречались всего два раза. Два дня под­ряд. Он мне подарил свои гравюры:
—  Возьми.
Я верю, что картины, которые сейчас смоет набегающая волна, — всегда самые лучшие. И если ты художник — зачем тебе зрители?
Наверное, в Вахе черная вода. Темная, точно. В сентябрьский день лихтер зачем-то причалил к пустому берегу. Песчаная отмель. Дол­гая. Светлая, с солнечным песком. Северное бабье лето. Погожий день.
Еловой веткой я пишу на мокром песке:
—  Тама...
Не успеваю. Волна смывает.
Успеваю:
—  Тома.
Приноравливаюсь и успеваю:
—  Тамара.
Накатывает волна. Почему-то Вах волнуется.
Успеваю:
—  Тамар + Т
Хотел успеть: Тамара+Толя.
Не успеваю.
Зачем соревнуюсь?
Можно отступить на шаг и уже волна не достанет. Но даже мысль такая не приходит. Надо успеть.
Не успеваю. Это я страдаю. По Тамаре. Потому ль, что она долго меня не любила. Может, потому, что захотела полюбить. Волна смы­вает торопливые буквы. Но как бы не совсем — мокрый песок хранит память. Хотя никаких следов. Слово утонуло в песке. Можно и се­годня вернуться и разрыть слово там. Тамара. Вспомнить бы точное место. Вода в Вахе темная.

Измена в Пуг-Юге
Это музыка. Охтеурье. Коликёган. Корлики. Пуг-Юг.
Капитан катера был худенький, щупленький и, естественно, несусвет­ный бабник. В каждой деревушке, к которой мы швартовались, у него была пассия, и мы покорно ожидали, как долго продлится их свидание. Капи­тан времени на пассий не жалел. Благо, деревень на Вахе не так густо.
Возвращался он не просто довольный, а счастливый, напевая что-то морское-бравурное, и советовал двум своим матросикам не ща­дить свою молодость на баб.
В Пуг-Юге свидание оказалось неожиданно коротким. Не успели мы проводить нашвабренного капитана и настроиться на нескорое ожидание, как на высоком берегу увидели его — бегущего с неисто­вой скоростью.
Он орал что-то нечленораздельное. Матрос Коля разобрал: «Вар­товск!». Матрос Кеша догадался: «швартовы!». И бросился сворачи­вать швартовы.
На высоком ваховском берегу тем временем появился новый си­луэт. Несусветный толстяк не только преследовал нашего отчаянно­го капитана: в руках у него явно была винтовка, и он на бегу стрелял по стремительной мишени.
Капитан бросил свое легкое тело на песчаный береговой обрыв и резво вскарабкался по шаткому трапу, заботливо поддерживаемый матросом Колей. Кеша разматывал кормовой трос.
Я, пассажир-зевака, наблюдая стремительный любовный роман, вдруг услышал какой-то резкий непонятный звук, шлепок, и инстин­ктивно, как честный солдат, упал под борт катера. Пуля с комари­ным назойливым писком шлепнулась о металлическую капитанскую рубку. Совсем рядом.
—  Ложись! — услышал я запоздалый крик — приказ капитана.
Он, пригибаясь, орудовал в рубке. У нас на буксире был пустой лих­тер, и не так-то просто было отчаливать с ним от приглубого берега.
Снова назойливый писк. Еще один шлепок.
Толстяк на высоком берегу остановился, расставил ноги (я раз­глядел в бортовую дыру — он был в кальсонах), видимо, успокоился, вздохнул и начал прицельный огонь.
—  Ружье! — орал капитан, орудуя в рубке.
Коля, пригибаясь, нырнул в кубрик.
Я по-пластунски пополз к корме, четко осознавая, что лучше ук­рыться в трюме. Мне удалось.
Катер наконец-то отцепился от берега, ваховское течение понесло его на фарватер, выровняло лихтер.
Капитан в рубке из принесенного Колей ружья целился в высо­кий яр. Толстяк в кальсонах залег на берегу. Его пули свистели лени­во и бесцельно. Странно, под свист винчестерных пуль я так и не по­чувствовал никакой опасности.
Мы возвращались из Корликов в Нижневартовск.
Все это как бы не имело ко мне никакого отношения. Чужой роман.
Но по левому борту чуть позже я насчитал десяток внушитель­ных вмятин и подобрал сплющенный кусочек свинца.
Капитан молчал. Всю оставшуюся дорогу до Нижневартовска.
А мне что было расспрашивать? Обычное капитанское дело.
Бабьи берега. Необихоженные бабьи берега. Но ведь она ему из­менила! Верная пассия.
Что он там молча в своей капитанской рубке переживал: расстрел или измену?

Салун «Север»
Я уж и в «Славянском базаре» с Колей Бондровским погулял, и в «Метрополе» с Гришей Кружковым посидел, но все-таки истово ве­рил, что круче салехардского «Севера» ресторана не бывает! Родной.
Чего там хорошего! Водка дорогая, дым коромыслом, пьяная пле­бейская публика, замызганные официантки. Но официантки — это особо: свои девки.
А! Салун... Вот что напоминал ресторан «Север» — салун эпохи нефтяной лихорадки. На Ямале. Без кольтов и ковбоев. Разве что — в морду.
У каждого поколения наверняка должна быть своя золотая лихо­радка — нефтяная. Нет, не каждому посчастливится. А вот тебе по­пёрло! Чего ты рвался в Салехард? Чего тебе не сиделось в замеча­тельно аристократической арктической Дудинке? Хорошая компа­ния, почти большие деньги, чудная работа на радио, хорошенькие предстоящие девушки... Что ж тебе не посиделось в Дудинке? Про­сто... На Таймыре не предстояло никакой лихорадки. А в Салехарде, на Ямале — началось! Как раз начиналось. И твой извилистый мар­шрут Дудинка—Алыкель—Воркута—Лабытнанги: на самом деле са­мый прямой, наипрямейший путь к твоей нефтяной лихорадке. А ре­сторан «Север» просто-напросто символизировал твой неслучайный жизненный Клондайк. Это у всех вас, первопроходцев, так: салуны, выпивка, страшненькие девчонки, чопорный половой, голосистые апостолы фарта.
Так о чем это я? О ресторане «Север». С дудинским «Элдэном» промахнулись, с «Элдэном» пьяного романа не вышло, а «Север» надолго стал твоим родным салуном. Как только заведется лишний советский рубль — куда: на Север — туда, в «Север». Тем более что он под боком у комитета, твоего комитета — по РВ Ямало-Ненецкого окрисполкома. Стейк — из залежалой оленины, борщ — вчерашний, пиво кислое перемороженное и недельной давности. Дрянь. Просто дрянь. Как его пили? Это вообще можно пить? Может быть, пиво-то было хорошее, пока его не разбавляли. Что за национальная тради­ция такая советская: если пиво казенное, обязательно его разбавлять. Водопроводной водой.
Но другого не было. Случалось и бутылочное (его не разбавишь), но его из Воркуты везли долго, перемораживали. Тоже дрянь. Но дру­гого не было.
Почему на Севере хотелось пива? Хорошего пивка. Хотелось. Но другого не было.
Дым стоял коромыслом. Еще и «Беломор» курили, и изысканный «Казбек», хотя в основном уже перешли на болгарские «Шипки» и «Варны».
Советский общепит эпохи Клондайка. Собутыльники — свои ре­бята. Пьяницы со стажем.
Это были времена, когда официантки казались богинями. Недо­ступными. Первоначально недоступными. Бывают же счастливые времена, когда даже официантки дичайше провинциальных ресто­ранов кажутся недоступными богинями.
Когда вваливалась какая-нибудь лихая братва откуда-то с Мыса Каменного или из Газ-Сале, мы, местные пропойцы, тихонько ото­двигались в сторону. Те гудели основательно, капитально, просажи­вая немаленькие свои зарплаты.
Пропивали и снова улетали открывать свои Уренгои, Ямбурги, за­полярные Харасавеи, арктические Гыдоямы и русские Харбеи.
Салун. Нефтяная лихорадка Ямала. Уже и мало кому осталось вспоминать.

У утюга
Временно, или временами у них случалось много денег. Сезон за­канчивался, и им сразу платили за сезон. Они возвращались с «поля», с разных концов обширного Полярного Урала, и получали свою круп­ную получку. Зимой-весной им платили скудно или совсем не пла­тили, но после полевого сезона они были люди с деньгами. Деньги чесались.
Старики на Полярном Урале не работали, не держались. Разве что штучно. Какой-нибудь упертый энтузиаст или оголтелый фанатик.
Молодежь работала в геологоразведке на Полярном Урале. У нее-то деньги и чесались. Другого пути не было: только пропить. Иных способов кутежа советская власть не знала и не держала.
В тот сезон мои друзья с «поля» вернулись рано. То ли непогода, то ли объемы урезали, то ли с финансированием какая-то беда при­ключилась. Обычно они в октябре заваливались, а тут еще полярный сентябрь не кончился, в Салехарде деньки стояли погожие. С вод­кой, как всегда, происходили проблемы, так что — по случаю удачи — закупили сразу пару ящиков. Азербайджанский портвейн шел де­сертом.
Девчонки у нас были под рукой, но мы предпочитали студенток культ­просветучилища, хотя общежитие педучилища было через дорогу.
Квартирка у меня замечательная, небольшая, но зато в ней ничего не было, кроме походной раскладушки и березовых чурок вместо стульев.
Карусель шла уже третьи сутки, но тут бабье лето кончилось, уда­рил неожиданный мороз — вдруг и сразу. А старший геолог Толик Хрыкин выпил уже столько, что решил жениться. Степень свободы принятия решений у него — под влиянием красно-белого чередова­ния водки и портвейна — превысила степень сохранения окончатель­ной мужской свободы. Безотказная Светка тут же решилась идти в невесты. Мы их помолвляли решительно, оголтело и беззаветно.
К ночи все мои семь квадратных метров были усыпаны нетрезвы­ми телами студенток и геологов. На правах радушного хозяина я ус­тупил брачующимся свою раскладушку. Мне отыскалось местечко за печкой, которая ни разу в своей жизни не топилась. Других нагре­вательных приборов, даже чайника у холостяка не имелось.
Ночью я проснулся от злой холодрыги в надежде, что некие грам­мы дадут мне возможность хотя бы до утра прокантоваться.
Мое ближайшее человечество безмятежно дрыхло. Только с род­ной раскладушки доносились подозрительные звуки. Как можно де­ликатнее я постарался пробраться. Увиденное, несмотря на невозмож­ность выпитого, поразило и восхитило меня.
У меня имелся утюг. Как он оказался в этой квартире — трудно вспомнить. Но нагревательный прибор — электрический утюг — в холодном доме имелся.
Толик со Светкой сидели у включенного утюга, как у разведенно­го костра, и, протянув вперед руки, грели их над утюгом.
Мне показалось, что от утюга идет какое-то свечение. Хотя, возмож­но, он просто поблескивал в холодном свете лунной холодной ночи.
Они жались друг к дружке и тянули руки к утюгу. Конечно, им теплее.

Садыкова
Чего меня занесло в бухгалтерию местного рыбозавода, когда я попал в Новый Порт? Может быть, захотел свежего муксуна прику­пить, и меня отправили в бухгалтерию оплатить счет-фактуру. В со­ветские времена даже в рыбном Новом Порту просто в магазине хо­рошую рыбу купить было невозможно.
Вот отправился я с квитанцией в комнатку бухгалтеров в рассох­шемся старом здании и увидел чудо. Как оно здесь оказалось?
Очень тонкие черты лица, трепетные губы, свежая розовая кожа, ласковые маслины глаз. Молодое очарование, трепет молодости, ожи­дание чуда.
— Мне к Садыковой.
Она и оказалась Садыковой.
Ее тонкие пальцы выдающейся пианистки писали мне в фактуре: «3 кг муксуна свежего», ставили цифру цены. Я был поражен незем­ной красотой в этой северной невероятной затрапезе. Но у меня даже мысли не возникло: можно познакомиться. Она молода, я свободен. Такая красота мне не могла приглянуться. Недоступна. Очень меня ошарашила. Отбила все рецепторы реальной простой жизни. Сразу улетела на небо со своей неземной красотой.
Меня удручала только одна мысль: как она оказалась в этой суро­вой простоте и как здесь разыщет ее полагающийся ей принц.
Вечером я пил на холостяцкой квартире ее главного бухгалтера — завзятого северянина с непомерно большим полярным стажем и, сда­ется, приобретшего полагающуюся северную болезнь. Главбух сам проболтался, что ее недавно прислали из рыбопромышленного тех­никума. Я почему-то все переживал за нее, начинающего бухгалтера Садыкову: как бы в этом арктическом захолустье не пропасть ее не­земной красоте, но и мысли у меня не было связать, что это очень просто — она и я. Только сказать, что я покорен ею. Навсегда.
Больше путь не привел меня в рыбозаводскую бухгалтерию, хотя я долго еще мотался по Новому Порту. Кроме давнего рыбозавода, здесь недавно появилась перспективная нефтеразведка. Геологи, кро­ме балков, ничем еще не обзавелись, и я стыл в каком-то проморо­женном вагончике.
Имя у нее был русское, простое, но только потом до меня дошло, что это, скорее, русская калька с какого-нибудь звучного татарского нежного имени.
Я хотел ей послать письмо, даже написал, но так и не решился.
Какая прелесть в незнакомстве,
На улице увидеть раз,
Чтобы потом скучать по ком-то,
Такой неведомой для вас.
Встречаясь, чувствовать смущенье,
Поймать ее случайный взгляд.
Все пустяки. И все — значенье.
То видно, души говорят.

Тютчев, Федор Иванович. Тогда я был, наверное, под его замет­ным влиянием.
Садыкова...
Ты понимаешь, все предопределено. Встреча неизбежна.
Подарю-ка я тебе звезду. Без псевдонима.
И я еще тебе не признался, почему белеет твое лицо, когда я его впервые увидел.

Нежный Маяковский
Как всякому непрофильному заочнику мне нужно было пройти и сдать практику в школе. 14 уроков. Изящной словесности. Я догово­рился об этой изящной практике в лучшей салехардской школе — на рыбокомбинате. Сразу после январских каникул. Первым мне вы­пал Маяковский. Я к нему относился лояльно. Тем более что можно было остановиться на раннем политически непорочном.
Добрейшая Екатерина Ефимовна, теща моего полярноуральско­го собутыльника, прославленного геолога Аркаши, меня во все тон­кости педагогического промысла посвятила. Я резво начал для де­виц — в выпускном классе лучшей школы в тот раз преимуществен­но случились почти одни девушки — про нежного Маяковского. Мне удавалось — я это чувствовал — поймать нерв поэтических инстинк­тов будущего советского классика. Мне нравилось, как я находил нужные слова и интонации.
Девицы внимали. Им явно нравился ранний нежный Маяковский.
И вдруг...
Вот почему я так и не стал преподавателем изящной словесности. Вдруг я увидел за партой в проходе девичьи коленки. Скромные. Не вызывающе развратные, оголтелые там или распущенные. Скорее наоборот — невзрачные, простецкие, может быть, даже никудышные. Мини на ту пору были предельно скромны. Время стояло скромное.
Но мой взгляд неотвратимо уставился на них. Кстати, коленки никак не отреагировали на эту мужскую пристальность. Видимо, мне удалось придать своему взгляду привычную, классическую мужскую отрешенность.
Мое молчание затягивалось. Краем, окраиной глаза я заметил напряженный взгляд Екатерины Ефимовны. Она чего-то не понима­ла. Происходило что-то, ее пониманию недоступное.
Прошло минуты три гробового молчания. Думаю, три.
Школьницы, наверное, тоже недоумевали, но я старался не при­нимать это во внимание.
Обрез юбочки, чулочки, невинные коленки...
—  Екатерина Ефимовна, — произнес я, оторвав наконец-то взгляд от своего морока, — кажется, у меня не получается.
—  Получается, получается, — готовно отозвалась добрейшая класс­ная. — Еще как получается, продолжай. Правда, дети?
—  Правда, — хором подтвердили хорошенькие детки.
—  Нет, — возразил я твердо, — не получается, Екатерина Ефимовна.
Она растерялась и не знала, что ответить.
—  Я пойду? — послушно спросил я разрешения.
—  Дорассказал бы...
Но я твердым шагом уже выходил из напряженного класса.
Что произошло?

Суровый Калабин
Праведника наверняка услышат, но сначала, пожалуй, все-гаки слова системного грешника.
Поначалу-то, наверное, я крупно обиделся. Сурово. Навечно. Но это быстро прошло.
Он меня снял с рейса.
Нет, это было не так.
Я честно утром с тяжеленной головой добрался до гидропорта. В Салехарде, на Полуе, сразу за Мостостроем располагался гидропорт. Для самолетов-поплавков, вездесущих Ан-2 в гидроварианте. Сале­хард оставался единственным городом в Союзе с собственным гид­ропортом. Может, еще Диксон сохранил. Или Игарка.
Гена поздним вечером заскочил радостный — с бутылкой спирта. У него завелась — редкий случай! — целая бутылка. Чистый спирт, калиброванный. Глаза у Гены блестели: бутылка спирта — это не про­сто целый вечер, это целая жизнь! У меня же просто нечаянно зава­лялась бутылка водки. Это была национальная забава северных ин­теллигентов: неразборчиво пить по ночам неразведенный. неразбав­ленный спирт, запивая его водкой.
Мне бы надо было на Гену обидеться. Но я почему-то не обиделся. Ни капельки.
Работа есть работа. В первую очередь. Святое.
Это он сам меня отрядил в командировку, в Тазовский, на гидро­самолете на сбор школьников из тундры.
Пропала командировка.
Мин сколь, дин сколь, алавака фрекен сколь! Откуда столь ши­карное знание шведского? Или финского?
Он был моим начальником, командиром, старшим редактором. Он отвечал за меня.
Рейс откладывали, переносили, дали очередную задержку, и я ре­шил смотать в город, в салун «Север», где можно было пообедать — на командировочные деньги — с пивом.
Но я опоздал на рейс не потому, что был никакой.
Так почему же он снял меня с рейса?
Когда я вторично поехал в гидропорт, через справочную он дозво­нился до меня.
—  Ты же должен был утром сдать мне материал.
Я молчал. Метнулась робкая мысль, как бы так ему застенчиво напомнить, что он радостно-возбужденный с блестящими глазами зашел ко мне вечерком, когда я, невинный и трезвый, сидел над чис­тым листом бумаги, выводя заголовок репортажа.
—  Ночной спирт, — промямлил я.
—  Это не аргумент, — отрезал он. — Сдавай билеты. И ответишь за свою безответственность по всей строгости революционного време­ни.
Гена пил. Он был легкий человек. Но пил тяжело. Пропал по пья­ни.
Мне влепили выговор. Он влепил.
Мрачный шеф долго читал жесткие нотации об ответственности советского журналиста. Гена зловеще — воплощенная ответствен­ность! — фигурировал за дверью.
Ночью этот демон снова ввалился в мою холостяцкую дверь. У него, что ли, открылся склад ночного спирта?

«ст. Иоссер»
Это сейчас он государственный лауреат, почтенный мэтр и Григо­рий Михайлович — лучший переводчик Донна, Перси Беси Шелли, Китса. А тогда он — просто Гриша — ядреный ядерный физик, пишу­щий принципиально простые стихи.
Помнит ли международного уровня яйцеголовый авторитет, вы­соколобый эстет, что он крестьянско-уличного происхождения. Он, кстати, воспел ли великую станцию Перловку?
Впрочем, да...
...жгут костры на Крестьянской
Улица Крестьянская. Станция Перловка.
Я поехал в Москву из своей полярной глухомани, а Гриша при­ютил меня у своих родителей в Перловке. 15 минут от Ярославского вокзала. Не на знаменитые ли Петушки то направление?
Уж не знаю, по каким причинам Светлана Иосифовна прониклась ко мне кулинарным пристрастием, но потчевала меня своими постряпушками и разносолами с истребительной силой.
Это она собрала в холщовый мешочек и навязала в обратную доро­гу дальнюю с грядки помидорчики, огурчики, редисочку, лучок. И хотя у меня на обратную дорогу оставалось — на трое суток — рубль с мело­чью, я пижонски отказывался. Но она непререкаемо всучила увесис­тый сидорок. У меня все было рассчитано. Но — ровно на три дня. Рубль и мелочь я пропивал на железнодорожные чаи и хлебушек и баловал себя огурчиками и свежей овощью с грядок Гришиной мамы.
У меня было все честно.
Но перед рассчитанной станцией Иоссер, не доезжая до Инты, наш локомотив начал снижать ход, а потом и вообще остановился. Час, два. Мы стоим в голом приполярном — Коми АССР — поле. Почему? Зачем? Стоим как вкопанные. Никто ничего не объясняет. Стоим. Сколько будем стоять?
Потом слухи поползли: на ст. Иоссер взорвался состав с военным топливом. Перед нами. Могли проскочить, но рвануло раньше. Мог­ли подоспеть к взрыву... Не подоспели.
Но пути там разворотило насмерть.
Проехали мимо железнодорожные войска. Чинят.
На исходе стоячих суток я допил свой последний чай и с особым умилением умял последний румяный помидор.
И как только я закончил свою окончательную трапезу — наш со­став тронулся.
У меня не оставалось ни копейки в кармане, пустой холщовый ме­шочек и дипломная работа по Андрею Платонову в задрипанном порт­фельчике.
Но до узловой Сейды оставалось недалеко. В Сейде встречаются мос­ковский на Воркуту и встречный прицепной из Лабытнаног. Встретить салехардских знакомых здесь запросто. Деньгами я не разжился, но за­кусили мы плотно. Капитально. До родного Салехарда не просыпался.

Водка для бога
Тит водочку не просто любил. Очень любил. Частенько. Мой друг сибирский чалдон Тит Неонилович ею изредка, но нередко злоупот­реблял. И когда он, подняв граненую чарочку, и прежде чем чокнуть­ся, наклонился над бортом лодки и бережно плеснул в воду обской старицы ровно полстаканчика, я обомлел.
—  Ты что делаешь? — взревел.
—  Делюсь с богами, — лукаво успокоил меня Тит.
—  Тут что, и боги водку пьют?
—  Им нравится. Жертва богам должна быть насущно важной сна­чала для того, кто жертвует.
—  И помогает?
—  Ни разу не подводили.
...Рыбачил я как-то раз с коллегой Геной Кельчиным в его родном Шурышкарском сору. Огромнейшее летнее озеро — оно даже на кар­те России обозначено. Невероятно рыбное.
Но мы то ли припозднились, то ли обранились — обещанной бе­шеной рыбы оказалось куда меньше, чем здешних легенд. Гена — уро­женец этих мест. Он знает все. На дне Шурышкарского сора есть свой град Китеж, но явиться он может исключительно просветленной и воодушевленной личности.
Заветная бутылочка у нас, понятно, тоже имелась, и когда Гена разлил по стаканам — ни о чем меня не просил. Но когда сам плеснул из стакана в озеро, посмотрел на меня так выразительно, что у меня не возникло желания не поступить точно так же.
Должен сказать, после того, как я плеснул водочки здешним бо­гам воды — мир изменился. Он стал теплее, ближе, роднее. Это уже было не чужое пространство, а свое, родное. Намоленное.
...Ханты — урожденные и прирожденные рыбаки. Но они не уме­ют и не учатся плавать. Нередко тонут. Но и это не заставляет их учиться плавать. Это меня всегда поражало.
Образованный Гена, закончивший институт, объяснил все очень просто:
—  Так надо богам.
Если ханты не справился с водой, не хватило ему силы или ума, если он оказался слаб, оказался в воде — он сопротивляться не будет.
Слабый должен уйти.
Судьба, конечно, может вынести на берег, но сам он никогда за жизнь бороться не станет, если уж оказался в воде. Он оказался сла­бее воды, а значит — слабее жизни. Значит, не достоин ее.
Если все еще не перетонули — значит, все ещё сильнее воды. Но слабый — утонет.
И не на кого роптать.
...Я давно не виделся с Геной, встретил его на Всемирном конгрес­се финно-угорских народов, он сразу полез в свою сумку и протянул мне книжку.
—  «Конек-Горбунок». Сам перевел на хантыйский.
И добавил:
—  Дураки вы русские. У вас почему-то Иванушка — дурачок. И никто подумать не хочет: то, что он делает — по силам только очень сильному Богатырю. Может быть, Богу. А у вас Богатырь божествен­ной силы — дурачок.
Я удивился. Гена добавил:
—  Ершов явно слышал у себя в Тобольске наши остяцкие старые легенды. Весь его «Конек» — наша хантыйская космология. И еще никто не заметил: «Конек» — это песня. Она поется. Это эпос. «Или­ада». Эпос для пения.
Христианство — лукавая религия, оно не просто формирует иерар­хию и признает посредников, но человека опускает, разводит челове­ка с Богом по разным этажам.
Простодушное язычество — честное отношение к иерархии ми­роздания: оно напрямую вводит человека в круг богов. Не дураки языческие боги.

Юрий Петрович
Друзей у меня всегда было много. Ни одного.
Но... Был у меня один товарищ. Старший.
Юрий Петрович — авторитет. Он солидно старше, оголтелый ан­тисталинист. Сидел. Но это не обсуждается. Вроде за политику. Но сидел с уголовниками. В Игарке. Впрочем, это тоже не обсуждается — даже по глубокой пьяни. Иногда нечаянно проговаривается. Но тут же обрывает.
Он живет в старом большом деревянном доме. Холодном доме. С Лоной. Лона — латышка, они встретились в Игарке. Она-то за что могла сидеть? За латышский национализм? Она невероятно тол­стая, но очень ласковая и очень хорошая кухарка. Котлеты у нее домашне непревзойденные. Дома идеальный порядок. Европа. При­балтика.
Он — ведущее перо салехардской партийной газеты «Красный Се­вер», фельетонист, а у меня на радио подрабатывает политическими комментариями. Любит порассуждать о политике. Остро, но право­верно. Гонорары небольшие, но он деньги любит. Юмор в его фелье­тонах сложноватый, немножко натужный. Но убийственный. При­печатывает.
Я тогда еще не понимаю, что такое — запойный. Ну любит чело­век выпить. Пропадет на неделю, исчезает из жизни. Болеет, зна­чит. Но у него — сложная судьба. И с несправедливостью всю жизнь борется.
Невероятно интересный собеседник. Пока в штопор не вошел. Придешь к нему с бутылочкой его любимого армянского коньячка, так содержательно время пролетает.
—  Что нового, что интересного? — Он любит расспрашивать, высп­рашивать. Профессионал. Все расскажешь старшему товарищу, осо­бенно про несправедливости на службе. Если их даже вроде бы и нет, при умело поставленных вопросах всегда что-нибудь да отыщется.
—  Есть тема для фельетона?
Всегда найдется и повод посмеяться над неуклюжими современ­никами.
Так продолжается и год, и второй, и третий. И может продолжать­ся долго. Тесен круг современников в Салехарде, не так много их, сложных и интересных.
Но, наверное, мне прискучил этот бег по кругу. С молодой честно­стью зачем-то признался, что мой уважаемый комментатор тоже по кругу одних и тех же тем бегает. Надо менять. Юрий Петрович не захотел выходить из привычного образа борца.
Я как-то от него отошел. Незаметно, но отошел.
У меня начались неприятности. Меня вызвали в милицию. Ска­зали — допрос. Надо честно отвечать и подписать все листы протоко­ла. Дело касалось оплаты нашего творчества. Была такая советская закавыка — 40-60. 60 процентов гонорара надо было отписывать вся­ким рабочим корреспондентам, в руки микрофон не бравшим. Спо­ру нет, в какую-то инструкцию мы, наверное, не вписались. Но дело ведет уголовный розыск...
Сыщики смущенно мялись — но у них свои процедуры и ритуалы. Следствие ведут знатоки.
Это длилось не день-два, а несколько месяцев. Я, честно, грешил на своего шефа: зачем-то это ему понадобилось.
Но когда все нюансы выяснились, злого умысла в особо крупных размерах на семь лет каторги не обнаружилось, следователь аккурат­но со всеми предосторожностями достал из папочки с тесемками заяв­ление. Я узнал мелкий неразборчивый убористый почерк своего дру­га, вредного фельетониста. Он излагал факты точно, четко, подробно. Профессионал. На семь лет каторги предполагало. Убийственно.
—  Чем же я так его обидел?
—  От гонорара отлучил, — не мудрствуя лукаво при случае резю­мировал коллега Волков.
—  Творческий человек, — углубил Саков. — Обидеть нас, творцов, не трудно.
Мы по-прежнему жили в одном маленьком городе, но встретить­ся как-то уже не привелось.
Потом он скрылся с салехардского горизонта. Уехал в Воркуту.
Как-то и мне по делам случилось попасть в Воркуту. Авиарейс от­крылся: Салехард—Воркута. Что-то взбрело в голову: дай-ка зайду в гости к Юрию Петровичу.
Найти в маленькой Воркуте солидного газетчика труда не соста­вило.
Он живет в темном шахтерском общежитии, работает в городской газете — Олег Вильчевский его сюда пристроил. Олег недолго рабо­тал в «Красном Севере».
Лону Юрий Петрович похоронил. Она сердечница и у нее диабет.
У меня на языке крутится вопрос: зачем он это сделал? Надо ли было это делать? Что он хотел этим доказать?
Он все помнит, но разговора об этом не заводит. Только один раз у него некстати прорывается:
— Жить плохо, но на свободе все-таки лучше.
Я своего навязчивого вопроса не задаю, потому что сам на него ответил: если человек сделал, значит, так нужно. И для меня правиль­ное испытание: не нарываться и не зарываться. Слава богу, хорошо закончилось. Жена первенца ждет.
Мой визит его чем-то озадачил. Он так и не понял, зачем я прихо­дил. А я разве знаю?
Смотрю на него: он жалок и одинок. Беспросветно. Я понимаю: человек на всю жизнь — сирота.

Сауна Стрижова
Я, понятно, не завидовал, но, наверное, где-то в уголке гнездилось недоумение: вон Фред на Севере без году неделя, а уже парится в офигенной бане у управляющего комсомольским трестом. А я на Севере аж две пятилетки и не в одной ни комсомольской, ни партий­ной бане не парился. Не из куражу, а просто из любопытства и пол­ноты знаний жизни — хотелось. Честно.
Стрижов Миронова принимал. Как ровню. Нет, своя мания у него, понятно, была. Свою значимость и значительность непростой газо­вый топ-менеджер советского розлива, генерал «Надымгазпрома» очень хорошо осознавал и ценил. Но с Мироновым, может быть, не­хотя, не сразу, но смирился.
Как ровню принял.
...И это знаменитая советская сауна, партийная баня, которую так высмеивали внутренние диссиденты, в которую так стремились, но так и не попадали?
Я — в первый раз. И, ясно, в последний.
Голых девиц не будет (нет таких в штате стрижовского «Надым­газпрома»), выпивка на банном столике стоит, по советским време­нам, может быть, и роскошная — болгарский коньяк «Плиска», мол­давский «Белый аист», московская запотевшая «Столичная», но глав­ное — много чешского бутылочного пива. Настоящий темный «Пльзень».
По нынешним-то временам — смех.
И о чем, выпив и приняв самодельный душ «шарко», будут пьян­ствовать пузатые голые мужики? Только про кубометры газа, невоз­держанных паразитов-строителей, которые, конечно же, снова сры­вают сроки. Стрижов хорошо хрипит под гитару, но не в парилке же. И так всю баню — сплошной партхозактив.
Но пива — от души.

Рудольф — селькупская тайга
Ветхий снимок.
Жизнь становится страшнее, трагичнее, неуправляемее и непонят­нее, потому что ее становится все меньше. Впрочем, и у человечества ее становится чуть меньше. На чуть-чуть. А может, убывание идет в этой же прогрессии — чем неуправляемее, тем короче.
Он умер очень незаметно.
Для меня. Почему так незаметно? Сам-то он, наверняка, мучился, знал, может, болел неизлечимо. Догадывался? Очень же молодой, в пору бессмертия.
Рудольф — это фамилия.
Кстати, есть такая немецкая фамилия? Английская? Латышская? Чья? Он — Виктор Рудольф.
Как он очутился в Селькупе? Романтика забытых деревень? Слож­ности жизни? Диссидент? Явно был размышляющий человек. Пил? Не помню, чтобы он вываливался к нам в Салехард и закатывал за­гул-гулянку. Еще что-то? От чего сбегал? Но в неразмышляющем Селькупе появился размышляющий Рудольф. Даже в окружной сто­лице для интеллигенции было ясно: а Селькуп? Рудольф...
Он, наверное, преподавал историю. Собирал таежную этническую утварь, носился с идеей местного музея — великого селькупского народа.
Он заманивал меня и заманил в Селькупск на «волок». Он открыл и обнаружил уникальный деревянный волок — дюжину километров деревянных рельсов на водоразделе Турухана и Таза. На каких-то не­мыслимых вагонетках по этой деревянной колее в исподнее время таскали грузы с Таза на Турухан и, если надо, — с Турухана на Таз. Селькупский район до войны входил в состав Красноярского края. Это были местные пути сообщения.
Мы с вертолетчиками договорились, но к месту волока припозд­нились, времени полетного оставалось в обрез. По болотине надо было тащиться версты три. От всяческих треволнений Виктор еще немно­го косанул, и выскочили мы не на его классический волок, а на ка­кую-то ветошь — на гриве валялись странные бревна, вовсю оброс­шие мхом.
—  Вот они! — он обрадовался. Но даже сам с трудом определял, где же деревянные шпалы, где деревянные рельсы.
В начинающихся сумерках в этой непроходимой болотине искать что-то еще было трудно.
—  Все-таки посмотрели, — утешал он, скорее, себя. — Приобщи­лись.
Как он умирал?
И спросить не у кого...

Глаза смерти
Меня убивали. Душили. Грабили. Но на грани — могли убить. Ночью, в масках, организованно и просчитано, холодно и расчетли­во. Со сна, впотьмах, ничего не соображая, и, пожалуй, не принимая всерьез, я отчаянно сопротивлялся, метался, орал, грозился. Меня сзади душили железным прутиком. Прутом на горло. Раз. Дыхание пропало. Воздуха нет. Я бился и колотился. Я ничего не понимал. Думал: чем больше я буду сопротивляться, тем больше у меня шан­сов вырваться. Два. Меня усмиряли, буйного. Но я ничего не пони­мал. Это были грабители, а не убийцы. Темно было. Глухая летняя ночь. Глаз не видно.
В огородике на даче открыто стоял Федоров «джип, а сам Федя на втором этаже ночевал с внучкой. Им был нужен «джип», а не я. Я им мешал.
На третьей попытке удушения до меня дошло: следующее нажа­тие прутиком будет последним. Я затих.
У меня в тот день был прямой эфир «Час с губернатором», с Со­бяниным. Может быть, именно то, что он сорвется, особо и бесило меня. Машину угнали. Нас связали и обмотали скотчем. Часа два мы с Федором, как эквилибристы, распутывались из этого липкого пле­на. Приехала милиция. Но оказалось, это еще не все, и прямой эфир по-прежнему под угрозой.
К назначенному часу у меня стал пропадать голос. Я уже грубо и не­двусмысленно сипел, хрипел. С гортанью что-то произошло. Потом вы­яснится: мне там, в горле, что-то сломали, сдвинули, какой-то хрящик. Непристойно было выходить с таким голосом в эфир с самим губерна­тором. Но отступать уже некуда, только отменять. Собянин пришел на передачу. Пришлось рассказывать про ночные приключения.
—  Да вроде ничего, — поразмышлял Собянин. — Ты-то сам как?
—  Постараюсь.
—  Давай попробуем... Слушай, — подумав, добавил Собянин, — они же боялись больше, чем ты. Тот, с прутиком, с перепугу мог на­жать сильнее, со страха, с испугу, так что на волосок ты был. Грабите­ли же народ трусливый и впечатлительный. Если даже не хотели, могли — пережать.
Когда мы уже заканчивали встречу в прямом эфире, Собянин сде­лал паузу и поблагодарил меня... за мужество.
Я оторопел. Собянин — человек не сентиментальный. Я тогда не врубился, да, пожалуй, и сейчас тоже не очень врубаюсь.
Я того, который меня душил, в тот момент, если бы мог! — затоп­тал, убил, забил. Беспощадно. Это он предлагал своему застенчиво­му напарнику заколотить меня в сыром дачном подполе.
Но не в этом дело.
Там был маленький человечек.
А преступники — народ чувствительный... волнуются.
Люди хорошие. Плохих не бывает.
Может, не повезло. На плохих людей.
Я начинаю бояться, когда страшное миновало.
Их нашли. Наверное, среди них и тот, кто меня душил железным прутом. У меня нет желания увидеть его, заглянуть в глаза. Нет, не я. Аз воздам? Надо? Воздастся.

У?ё!..
У меня был друг. Нефтяной олигарх. Впрочем, олигарха из него не получилось. От него я услышал слово: уёбище. Очень философс­кое слово. Ёмкое.
Мы с ним ездили в Техас, он там закупал буровое оборудование. Скромный мужик, профессионал-нефтяник. Он один из тех, кто со­здал, может быть, самую раскрученную нефтяную компанию России. Возглавлял одного из трех китов этой фирмы. На букву «У». U.
Наверное, оставался старомодным, излишне традиционным. В новые веяния, видимо, вписался не слишком. Его сослали с богатого нефтяного Севера к нам в Тюмень, дали скромную фирмочку.
Он погиб.
Вернее так — его до сих пор не нашли. Не дошел до дому. Вот уже семь лет. Его и не ищут.
Вышел из фирмы, а до дому не дошел. Дом — в 10 минутах ходьбы. Любое событие в нашей современной жизни можно назвать его ярким словечком.
За что ни возьмись: везде — уёбище.
Я тоже иногда так характеризую явления современной мне жизни. Ипотека. Родные реформы. Перспективы. Отечественный бизнес. Продуманные министры.
И когда произношу, всегда вспоминаю его. Почему-то.
И чего-то остро жаль. Даже уйти из этой жизни...


Радио на сосне



Легкий, почти прозрачный дым костра ветерок сносит по реке, и он плывет призрачным облачком тумана над черной водой таежного Ингу-Ягуна. Ребята сидят на покатом пригорке, покрытом мягким бобриком начинающей пробиваться травы. У берега покачивается самодельный бревенчатый плотик, с которого ведут промысел мест­ные любители рыбной ловли, а женщины стирают. Издали, редко, но и сюда доносится то отдельный возглас, то глухой перестук топора, то еще какой-то звук. Это напоминает о себе палаточный городок.
Майский день жарок. Может, поэтому, может, от не прошедшей еще усталости в их движениях экономность, несуетливость. Четверо только ночью вернулись из тайги. Как следует поспали, сном устав­ших здоровых мужиков, а завтракать решили на природе, пришли сюда, на обрывистый берег Ингу-Ягуна.
Их четверо. Трое — молодые парни. Пожалуй, все годятся в сыно­вья четвертому, самому старшему, и по облику это заметно — самому опытному из них. Они провели в тайге больше недели. Вертолетом их забросили на место, где предстояло расчистить площадку под вер­тодром. Они вырубили лесной квадрат так, чтобы «воздушные стре­козы» не цепляли верхушек высоких здесь лиственниц.
Назад — сорок верст — им предстояло возвращаться пешком: конец месяца, с вертолетами — полнейший дефицит, все экипажи давно вы­летали свои саннормы. Паводок вывел из берегов спокойные таежные реки, и они слились с безбрежными здешними болотами. Четверо шли вброд, часто проваливаясь. Помогал шест, где позволяла глубина — рубили плотики. Сорок километров одолели за трое суток.
Они пили крепкий чай из воды таежной речки и явно не считали себя героями. Но во всех их несуетных движениях чувствовалась удовлетворенность, та, которая приходит от сознания хорошо выпол­ненного дела. Завтра им снова предстояло шагать в тайгу, и они, как могли, распоряжались редкими минутами продолжительного отдох­новения и покоя. Они пригласили меня к костерку, старшой протя­нул кружку с черным чаем. Кипяток из котелка обжигал губы. Я слу­шал, как они лениво перебрасывались необязательными вроде сло­вами, и, боясь спугнуть покойность их настроения, не стал расспра­шивать, кто они, какое ведомство представляют, каков их послужной список. Да и что бы прибавили эти обязательные сведения? — подумалось мне над парком заваренного на смородинном листе чая. Ведь новую стройку, где нелегко на любом участке, вершат сотни вот та­ких безымянных для меня людей, обыкновенному мужеству кото­рых поражаешься, но которые не считают себя героями.
А будило меня в этом палаточном городке, спрятавшемся в начина­ющей набирать тонкий зеленый цвет тайге, радио. Большущий алюминиевый колокол по давнишней какой-то неписаной традиции был под­вешен на самой высокой сосне, которая стояла в центре палаточных ря­дов и как бы символизировала центральную площадь. Ровно в четыре по Москве колокол оживал, в нем что-то хрипело и булькало, потом да­лекий диктор четким голосом произносил первые обязательные слова. Голос разносился звонко и как-то особенно распахнуто, не путаясь в та­ежных дебрях, а вместе с лучами раннего здешнего солнышка раздви­гая их. Потом бодро звал на зарядку известный физкультурник Нико­лай Гордеев, и от оптимизма не было никакого спасения, кроме как под­ниматься и бежать умываться к коллективному умывальнику.
Радио на сосне много значит для тех, кто живет и работает здесь постоянно: как бы далеко ни были они, в какую бы глухомань ни заби­рались. Москва спокойными голосами своих дикторов сообщает, что в стране продолжается мирная работа и что столица помнит о всех, как бы далеко они ни были. Надо пожить в таком палаточном или вагон- чиковом городке, чтобы прочувствовать всю значимость некоторых, ставших для нас заурядными, явлений, таких, как голос радио.
В звучании ли слов «магистраль», «трасса», в их ли семантике есть что-то целеустремленное, выпрямляющее, четкое. Смотришь с вер­толета, как железнодорожная насыпь рассекает тюменскую тайгу, как к Уренгою стремится неустанно вперед, и начинаешь думать, что и люди здесь должны работать особые, магистральные что ли, такие, что выбрали в жизни самые прямые пути. Но так видится с воздуха. Когда же едешь по временной автодороге, скажем, по зимнику, а это очень напоминает катание по громадной стиральной доске, то в при­ближении видишь несколько иную картину. Среди северного редко­лесья насыпь железнодорожного полотна идет не строго прямо, а как бы плавно лавирует, обтекает многочисленные болота и озерца, при­норавливается к рекам, чтобы форсировать их в самом удобном мес­те. Но среди раскиданной несобранной какой-то здешней северо-сибирской полутайги-полутундры это ровная строчка магистрали дей­ствительно выпрямляет, духовно, что ли, дисциплинирует.
Вез меня в тот раз начальник управления производственной и тех­нологической комплектации (сокращенно это называется УПТК) треста «Севертрубопроводстрой» Юрий Федорович Качук, молодой для своей хлопотной должности человек: По объемам работ и по рас­стояниям, на которые приходилось обслуживать строителей магист­ральных трубопроводов, более мощного УПТК в Тюменской облас­ти не существует. «Газик» был снабжен наимоднейшим радиотеле­фоном... Ханымей, потом разъезд Нарча-Яха, потом Пурпе, сейчас Хасырей, а дальше Тарко-Сале, Уренгой и, вероятнее всего, на этом дело не остановится — дорога повернет и налево, и направо к Сале­харду и Норильску. У отделения временной эксплуатации дороги тарифы безбожные, но все равно это дешевле авиации и объемы по­солиднее. Хозяйственники понемногу входят во вкус — они начина­ют планировать свою деятельность в расчете на дорогу, хотя в эксп­луатацию она еще не сдана, и время это еще придет не скоро.
Дорога, даже не пущенная в эксплуатацию, проложенная «на живульку», живет и работает: много всего в северном крае, но вот со вре­менем — большой дефицит. Здесь на вопрос: «когда нужно?» — отве­чают: не «завтра или сегодня», а «вчера». И эта дорога была нужна уже вчера, поэтому сегодня, сделанная начерно, она должна действовать.
От свертка на Пяку-Пур, где в тайге спрятался трассовый горо­док, проголосовав на обочине, я ехал на «Урагане». Это большая мощ­ная, но скучная машина. Две ее кабины разделены, и даже словечком с шофером не перебросишься, только и развлечений, что обозревать скудноватые окрестности в запотевшем стекле. Зато можно убедить­ся, какой напряженной жизнью живет зимник, проложенный рядом с насыпью. Вавилонское столпотворение техники! Японские «Камацу», западногерманские «Магирусы», канадские «Катарпиллеры», наши «Уралы», КРАЗы, МАЗы, «Кировцы». Разноцветная, разнома­стная эта масса торопится, спешит по своим делам. И какой водитель в этой сутолоке вспомнит, что еще годик-другой назад здесь был край хрестоматийно непуганых птиц?
«Голова укладки» — так называется работающий путеукладчик — стремится к станции Уренгой. Но сегодня на линии перерыв — из Пурпе идет новый путеукладчик, а «ветерана» отправляют в Сургут. «Ветеран» уложил полтысячи верст железнодорожных звеньев от Ульт-Ягуна, станции примыкания. Разъезд Панкит. Водителю «Ура­гана» пришлось остановить машину, вылезти из кабины и подойти к моей половинке: «Будешь сходить?».
Никакого разъезда не видно, только утрамбованную площадку, чуть приподнимающуюся над насыпью, можно принять за будущий перрон. Но на путях стоит кран, дымится труба вагона, тянутся вдоль платформы трубоукладчики. Жилым духом веет.
В теплушке, в которой селится бригада путейских грузчиков, дым­но, шумно и чадно. Устоявшийся запах плохого курева, подгоревше­го супа и мужской необихоженности. Пожалуй, этому вагону-теплуш­ке смело можно сниматься в каком-нибудь вестерне из времен граж­данской... Но, как видно, в кинозвезды эта развалюшка не торопится. Буржуйка раскалена до побелевшей красноты, парни только что за­кончили чаепитие, распарены, распустили ремни, сидят в овчинных кацавейках, накинутых прямо на голые тела. Посредине на табурет­ке пожилой мужчина в тяжелом кожаном, изрядно потрепанном по­лушубке. На лбу у него крупные капли испарины, но свой тулупчик он, кажется, скинуть забыл. Идет горячая беседа о перегоне путеук­ладчика, когда вставать, кто поедет, как в Пурпе не опростоволосить­ся, чтобы соседи из шестьсот одиннадцатого СМП себе лишнего не прихватили. Человек в полушке — старший прораб СМП-565 Борис Леонидов Федотов, старинный мой знакомец. Впрочем, северная его биография вряд ли насчитывает пятилетку, но удержавшиеся на Се­вере быстро переходят в разряд ветеранов-старожилов. У прораба тя­жело налитые, красные, с явного недосыпу глаза. «Голова укладки» только-только вошла в границы их СМП, и за последние трое суток Федотов от силы поспал часа четыре. Начало укладки — время тор­жественное, радостное, но заполошное.
—  Поеду, отосплюсь, — устало роняет Борис Леонидович, — здесь поезда медленные, больше десяти километров в час не делают. Долго будем пиликаться.
—  Ну как трасса? — гостеприимно спохватывается он. — Живая?
—  Еще как! — одобряю я.
С Борисом Леонидовичем мы познакомились в те времена, когда у местных путейцев в ходу был термин «федотовская трасса». Никаких зимников тогда, разумеется, не существовало, «голова укладки» топ­талась где-то на полпути от Когалымской к Ноябрьской, а здесь, в рай­оне Тарко-Сале, высадился десант, которому предстояло обустроить пионерное жилье. На всю федотовскую семью (жена и пара сорван­цов: пятиклассник Валера и детсадовец Женя) приходилось девять ма­лопригодных для житья метров. Жили по-студенчески — на двухэтаж­ных кроватях. Но к бабке на «Землю» дети ехать не хотели.
В распоряжение СМП на Ханымей пришли трактора — «Алтай­цы». Федотова назначили командующим группой перегона. Толя Михиенко завел свой ГТТ, три тракториста, счастливые обладатели новеньких «Алтайцев», и механик Алексей Рузанов поскидали в ку­зов свои сидорки, устроились поудобнее на спальниках — предстоя­ло выдержать четыре сотни таежных ухабов. Федотов сел рядом с Михиенко:
—  Трогай!
Сначала кряхтели, постанывали, сопели, крепко перекладывали здоровые русские слова, когда вездеход бросало из стороны в сторо­ну, подкидывало вверх или осаживало в очередную ямину. Потом при­мирились, попритерлись, попритихли, как вдруг, это уже было бли­же к вечеру, наступила мгновенная, огромная тишина.
Толя слез, полазил вокруг онемевшей машины, поковырял в мо­торе и конфузливо доложил:
—  Соляр прихватило.
Все повыскакивали, мастеровито оглядывали машину, лезли, про­веряли.
—  А ты ж, что это, летним топливом заправился? — донеслось из-под мотора.
—  А что, на базе зимний соляр есть? — огрызнулся Михиенко.
—  На аккумуляторы одна надёжа.
Попробовали запустить вездеход аккумуляторами, но запас воз­духа быстро иссяк, аккумуляторы сели.
—  Надежно сидим, — подытожил Рузанов и пошел разжигать костер.
Ночь провели у огня.
—  Отоспимся завтра, — сказал Федотов. — В одиннадцать связь. От базы мы верст сто ускакали, не больше, вертолетиком нам акку­муляторы подбросят, и поедем дальше. Сейчас не спать, глаз не смы­кать и вспоминать анекдоты подлиннее.
—  Как бы наш анекдот не затянулся, — усмехнулся будущий вла­делец «Алтайца» Володя Кондратюк, зябко передергивая узкими пле­чами — в партнеры Илье Муромцу он явно не годился.
В одиннадцать, как было условлено, база ждала их сигнала. С утра, как только засветлело, Федотов, радиолюбитель с детским стажем, возился с «эрсоэшкой». Но этот кусок остывшего металла признаков жизни не подавал. Термостаты при стоявших минус тридцати не включались, на посаженные аккумуляторы надеяться не приходи­лось. Часовая стрелка неумолимо двигалась к одиннадцати.
—  Тащите паяльники, — крикнул Федотов.
Трактористы достали из кузова паяльные лампы, направили огонь на передатчик.
—  Холодно, жарко, — шептал Федотов, пытаясь включить стан­цию. Его руки то попадали в пламя горелки, то их обжигал застыв­ший металл.
Наконец станция громко икнула, в ней что-то зашуршало, и яв­ственно, как будто рядом, прозвучал голос:
—  ...Федотова...
Снова молчание, заполнивший паузу треск и близкий явственный голос:
—  Я база. Я база. Вызываю Федотова.
Голос был недовольный. Борис Леонидович настроил аппарат на передачу. Он объяснил ситуацию, попросил побыстрее прислать ак­кумуляторы, лучше всего вертолетом.
На другом конце подумали и сказали:
—  Вертолетов сегодня не будет, постарайтесь продержаться, при­шлем первой оказией.
Федотов хотел что-то возразить, но база уже отключилась.
—  Хорошо! — только и вымолвил он.
Механик Рузанов мрачно надевал лыжи. Когда он слушал разго­вор, то по лицу было видно, что он-то на помощь базы не надеется.
—  Ты куда?
—  Поохочусь.
—  Какая может быть охота, не хватало, чтоб ты еще заблудился.
—  Я здесь. По бережку... — миролюбиво попросил Алексей.
Вернулся он быстрее, чем ожидали.
—  Собирайте амгари, ребятки, зимовье нашел. Тут, рядышком.
Действительно, всего километрах в двух от заглохшего вездехода
на берегу речушки утонула в снегу охотничья изба. На столе госте­приимно стоял чайник, на полке в закрытом брезентом ящике — суш­ки, чай, рафинад.
—  Как ждали...
Каменку жарко натопили и, попив таежного чая, через несколько минут все повально спали. Федотов даже проспал сеанс связи, наме­ченный расписанием похода на четыре часа. Но назавтра в одиннад­цать, включив отогревшуюся и потому исправно работающую стан­цию, он сообщил на базу о зимовье.
Начальник СМП как будто обрадовался:
—  Дрейфуйте, — донесся его голос. — Вертолета все равно нет — конец месяца, все саннормы повылетаны.
—  Через три дня Новый год. Нам его здесь, что ли, справлять?
—  Заготавливайте елки — что-нибудь придумаем.
Вертолет прилетел тридцатого. Пилот посадил машину на опуш­ке. Проваливаясь в снегу, к зимовью бежал бортмеханик.
—  Где здесь ваши елки?
—  А где наши аккумуляторы?
—  Какие аккумуляторы? Велено забрать вас и елки.
Новый год они отпраздновали в Тарко-Сале, но уже на следую­щий день, взяв аккумуляторы, баллоны с воздухом, запустили вто­рой ГТТ и поехали к своей нечаянной остановке. Вездеход-бедолага завелся быстро, и шеренгой, поочередно меняясь, почти точно по сле­ду этих двух ГТТ проложат стабильный зимник, но еще долго за ним закрепится титул «федотовской трассы». А зимовье и сейчас зовут федотовским. Уезжая, ребята навели порядок в гостеприимной лес­ной даче и пополнили провиантский ящик. Приключение обошлось благополучно. Правда, не особо крепкий здоровьем Володя Кондра­тюк после знаменитой этой поездки в Ханымей с недельку побюллетенил, а Гриша Кадников в самую первую ночь нечаянно прожег ва­ленки и фуфайку.
Сейчас можно подумать о том, почему молва присвоила первой пробитой зимней трассе этот почетный титул — «Федотовская». Не рузановская, не михиенковская, а именно федотовская. Если послу­шать Бориса Леонидовича, то все происходило просто, по обыденке, никаких решительных действий ему предпринимать не пришлось: неприятные сюрпризы чередовались с приятными. Но молва умеет отыскивать свои закономерности. Железнодорожная магистраль, аж к самому Северному полярному кругу протяженная, большая, не один год строится, и случаев разных, в том числе трагических, здесь было не так уж и мало. А вот у Федотова — обошлось. Поддайся он панике, сделай что-то опрометчиво — места кругом гибельные.
Я знаю, что в промежутке между первым его рейсом на Ханымей и началом укладки пути в границах СМП были у Бориса Леонидо­вича серьезные служебные неприятности. Мог он махнуть рукой, по­считав себя несправедливо обиженным, оклеветанным. Но он остал­ся, тот комок проглотив, который мы называем моральным униже­нием. От более низкой прорабской должности не отказался. Что его оставило? Здесь, в напряженном психологическом поле, где кто-то понимает его правоту, а кто-то считает наказанным справедливо? Ноша эта нравственная от ежечасности ее, повседневности тяжелей кажется. А он остался. Почему?
Федотов приехал на северную магистраль уже зрелым, сложив­шимся трассовиком. Когда молодой человек, собрав немудреные свои пожитки, для которых и в чемодане места-то с избытком, отбывает на Север, здесь все понятно и объяснимо. Вся жизнь — впереди, вся страна — рабочая площадка, все надо испытать и проверить: на что годен, на что способен. Когда же на Север едет устоявшийся рабочий человек — здесь все сразу и быстро не объяснишь. Этот уже рвет кор­ни: устроенности быта, налаженной рабочей репутации, стабильнос­ти своего положения. Выходит, что северный его порыв сильнее всех этих — и немаловажных весьма — факторов. Огромная силища зало­жена в этом притягательном позыве, если сметает естественную че­ловеческую тягу к обустроенности, житейской налаженности. Федо­тов работал в Кузбассе, монтером пути там начинал, знаменитый Абакан—Тайшет электрифицировал, а Абакан—Новокузнец рекон­струировал. Ну и что же сорвало в северо-сибирскую глушь? Навер­ное, сознание того, что годы уходят, а главная его стройка не пришла, всё стороной обходит. С его «обозом» срываться было нелегко. Но позыв этот — не прозевать свою главную стройку — оказался сильнее здравых житейских размышлений.
И вот когда здесь, на Севере, пришла пора нелегких душевных ис­пытаний, это и оставило: все проходит, остается же дело, работа. Как он мог уйти, если на его участке не легло еще ни одно звено укладки?
Для этого надо постоять на высоченном мосту через озеро Черное (вниз лучше не смотреть — жутковато), где фартовый парень Витя Давыденко, знаменитый бригадир монтеров пути из соседнего СМП, передавал тебе вроде бы символическую эстафету:
— Мы свое сделали — валяйте дальше!
Наступали бессонные сутки, когда не только не можешь, а просто забываешь поспать. А если вздремнешь часок, проснешься счастли­вым, чтобы подумать: насколько же второстепенны житейские стра­сти, если у тебя есть такое горячее дело.
Святое ли это чувство, дедами нам переданное, а может быть, вып­рямляющее свойство этого прямолинейно-четкого понятия — маги­страль?
...У своей границы, на рубеже двух автономных округов — Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого, оставила железная дорога буду­щий город с ответственным названием Ноябрьск. Там живут газови­ки Вынгапура, нефтяники Холмогор и месторождений группы «Му­равленко». На 650-километровом отрезке от Сургута до Уренгоя про­ектировщики намерены «посадить» еще два города. Для их жителей дело также найдется — Пуровскому газоносному району нет равных в стране. Техас! А на конечной станции дорога необходима тем, кто уже ведет разработку уникальных залежей газа и конденсата Урен­гоя. Уже сегодня она необходима нефтяникам, которые вышли на освоение одного из самых северных месторождений «черного золо­та» — Русского. Она заложена в перспективные расчеты Норильска. Эту дорогу ждут те, кто сегодня, может быть, и не подозревает, что завтра жизнь им подарит счастье быть первопроходцами на каком-то из многочисленных месторождений щедрого ямальского Заполярья.
Тот, кому приходилось бывать в трассовых городках, несомненно приметит одну особенность. В палаточном ли, в вагончиковом городке на самой высокой сосне или лиственнице подвешен большущий алю­миниевый колокол. Как и везде, дорога в этих суровых местах — жизнь. А строят ее те, кого будит по утрам хрипловатым голосом ра­дио на сосне.
Недавно на станции Уренгой произошло знаменательное событие. Бригадир монтеров пути 522-го строительно-монтажного поезда Ге­рой Социалистического Труда Виктор Васильевич Молозин забил в последнюю шпалу «золотой» костыль, а молодая работница зверооленеводческого совхоза «Верхне-Пуровский» Женя Пяк от имени коренных северян преподнесла знаменитому путейцу традиционные хлеб-соль.
Но, принимая символ традиционного гостеприимства, бригадир по-рабочему не удовлетворился:
— Наша дорога — дальше на Север!


А птичку жалко



На очередном писательском форуме тогдашний руководитель об­ласти Геннадий Богомяков выразился запоминающе и емко:
—  Если партия прикажет — мы босиком через болота трубопро­вод протянем. А в тундре самолет построим.
Меня тогда эта фраза восхитила: партийный «первый» умел иг­рать на романтических струнках. Это уж потом дойдет: а зачем боси­ком по болоту трубу тянуть?
Впрочем, по тем временам босые энтузиасты непременно бы на­шлись.
На романтизме и широкой натуре русского человека государствен­ная партия зарабатывала немалые дивиденды.
С умилением вспоминаю давний эпизод. Застрял на неделю — вер­толеты не летали — на тундровой поисковой буровой. Мужики под­бросили на соседний «номер», куда только что вышкомонтажники притащили новый бурстанок. И вот, когда они в блок-столовой об­мывали обильным чаепитием (сухой закон в «поле» блюли строго) свое великое дело, всплыла одна промышленная история.
Оказывается, на пути мощной тракторной колонны, тащившей бу­ровую колымагу по весенней тундре, попалось гнездо, если не соврать, кажется, гагары. Сама будущая мать сидела на яйцах. И что же тогда делает тракторовожатый? Он останавливает свой громадный громоз­дкий караван... Нет-нет, вовсе не для того, чтобы перенести гагарью кладку, а начинает маневр — вся колонна делает крюк округ гнезда.
Бригадир-вожатый сидит тут же, в блок-столовой, и допивает пя­тую кружку добротного, редкого на ту эпоху, цейлонского чая.
—  Почему гнездо-то нельзя было перенести? — допытываюсь я.
Солидный мужик тушуется, смущается, а сидящий рядом расто­ропный такелажник охотно поясняет:
—  Дак бы уже гагара на кладку не вернулась. Не принято это у них.
Я как представлю, что десяток рычащих тракторов с качающейся вышкой совершают балетные па по прокисшей весенней тундре вок­руг нежного гнездышка, меня и сейчас умиление пронимает.
—  Мы его уговаривали, уговаривали, — поясняет бойкий такелаж­ник, — но упертый же черт, ни в какую.
«Упертый черт» смущенно смотрит в кружку.
Я всему услышанному значения не придал, только потом смыс­лом проникся, вот и фамилию не записал... Тогда другие подвиги це­нились — досрочно! с ускорением! отрапортуем! А тут гнездо...
Да за такой маневр и начальство могло взгреть — хоть за перерас­ход горючего, хоть за создание опасной трудящейся ситуации. Зачем подставлять красивого работягу?
Немало накрошили, намолотили, наворочали по тайге и тундре славные первопроходцы. Правда, треск тот не всякий слышал за шу­мом фонтанов.
Но и здесь не переводились совестливые российские мужики, ко­торые — кто их этому научил? — много могли позволить себе, но гнез­до — не тронь. Птичку жалко...
Тот застенчивый тракторовожатый (а говорят, отчаянный по ра­боте матершинник) на мои настойчивые расспросы, что его застав­ляло и подвигало, кротко выдавил:
— Жалко. Жалко птичку. Тоже ведь мать...


Скрипка для Ямбурга



...Весной здесь еще и не пахнет. В апрельском Ямбурге властвует зима. Выйдешь на крутой высокий берег Обской губы — за спиной снежная суша, впереди — в снежных торосах — ледяное застывшее море. Взгляд беспомощно блуждает в серо-белой бесконечности. Под низким полярным небом вдруг охватит тоска — и на долгий, нескон­чаемый миг покажется, что в унылых этих краях другого времени года, кроме зимы, не бывает.
Недавняя пурга небрежно заштукатурила белым все, что еще выг­лядывало из сугробов. Пятидесятиградусный художник изобрета­тельно разукрасил стекла. Но в каждом вагончике, в каждой комна­тушке — в кружках, в банках, в жестянках из-под импортного компо­та — поставленные в воду веточки ветлы, лиственницы. Их не обла­мывали где-то поблизости, их бережно везли километров за сто-двести в эти негостеприимные, лишенные живого кустика места.
Символ Ямбурга я выбрал бы такой: разрисованное морозными узорами стекло, а за ним — круговерть пурги, а на этом фоне — рас­пускающаяся, набирающая живой зеленый цвет ветка: символ дома, уюта. Зеленый символ надежды. Цветущая ветка на фоне пурги.
...Чтобы добраться до Ямбурга, Надыма не миновать. Юный се­верный город — «донор» нового плацдарма освоения.
Дожидаясь вертолета-попутки, я зашел в литературное объедине­ние «Надым» к своим друзьям, которые взяли на себя культурную опе­ку новой стройплощадки, заполярного газового младенца-гиганта.
Махмуд Абдуллин, молодой режиссер художественной самодея­тельности и еще более молодой прозаик, парень кровей степных и горячих, не остудивший пыла на полярных ветрах, прямо-таки заго­релся, когда я поинтересовался, бывал ли он на Ямбурге.
—  Разве такое можно забыть? — вперился он в меня черным яст­ребиным глазом. — Вот где публика — мечта артиста. «Вертушку» нам дали ненадолго, а приперлись мы в самый обед. Столовая там маломерка, на полсотни мест, а столующихся человек четыреста. Представляешь? В восемь смен вахтуются рабочие едоки. Не ко вре­мени мы прилетели, потому что кроме этой столовой нет на Ямбур­ге другого просторного помещения. Но нас уговорили — мы захо­дим, понятное дело, извиняемся, начинаем чтение. У тех, кто за сто­лами, обед стынет, вся очередь в столовку набилась. И вот стоя — нет, ты представляешь? — стоя — полтора часа они нас слушали. Наверное, кому-то там надо было уйти по делам, нет, никто не ше­лохнулся, не кашляли, не кхекали, слушали. Слушающий рабочий класс. Представляешь!
—  Перед такой-то публикой, — съехидничал я, — лирическую хал­туру не почитаешь.
—  Конечно, — как-то автоматически махнул рукой Махмуд: мой сарказм до него не дошел, он будто снова вернулся в лирическую сто­ловую и услышал трепетное молчание своих рабочих слушателей. — Мы уж постарались аппетит не портить.
Он мотнул головой, словно стряхивая оцепенение памяти:
—  Честно. Он меня с первого шага поразил, этот Ямбург. Мы от вертолета двигаемся к вагончикам — выруливает парень, малахай на одном ухе. Я думаю, он у меня справиться хочет: мол, парни, пива не привезли? Главный же ямбургский дефицит. А он знаешь что?
—  Водку?
—  Вот все вы так нашу славную молодежь представляете. — Мах­муд глядел на меня, как на капризно-непонятливого ребенка. Он как будто берег, хранил в себе это воспоминание. — Нет. Он прямиком: слышь, говорит, парни, новые книги привезли? Слышь, парни.
—  Ну прямо сюжет для районки, — снова не удержался я.
—  Да что ты понимаешь? — вдруг разозлился Махмуд. — Это же Ямбург.
Что он вкладывал в это слово? Несомненно, гордость в нем звуча­ла, но еще и сочувственное понимание. Понимание трудностей тех людей, которые на Ямбурге оторваны от того, что столь просто в об­житых краях и так потребно, но трудноисполнимо там.
Но ведь нынешний Тюменский Север — это верные десятки подоб­ных «ямбургов», то есть небольших, наскоро обжитых плацдармов, где вскоре развернутся громкие дела, но пока так ощутима сиротливость оторванности. И буровая в тундре, и небольшой поселочек на трассе магистрального газопровода, и одинокий газовый промысел в океане тундрового безбрежья, и площадки очередной компрессорной станции — разве не ямбурги? Сотни людей, предоставленные самим себе, ото­рванные от небогатых даров северной цивилизации здешних городов, автономно ведущие каждый свое и, как правило, важное дело. Бывал я в этих крохотных трассовых, вахтовых поселочках. Ритм жизни не осо­бый, народ не рафинированный: когда дружеский, когда — грубова­тый. Но если бы Махмуд лихо разрисовал картинку: «Эй, парни, пива привезли?» — это было бы понятнее, органичнее вписалось в представ­ление о сегодняшнем размашистом северянине, который, конечно же, книги читает, но не будет бросаться под винты вертолета с вопросом: «Новые книги привезли?». А эта трогательная литературная идиллия: стынущие супы, притихшая аудитория, трепетно слушающая стихи и рассказы, а ведь не Лев Толстой перед ними выступал, не Иван Бунин.
Нет, положительно повезло Махмуду Абдуллину. А не идеализи­рует ли он первоосвоителей Ямбурга? Творческая ведь личность, фантазии... Мало ли что.
В вертолете, который вез меня на Ямбург, мы летели с габаритно­внушительным человеком. Рисуя его портрет, трудно обойтись од­ним эпитетом — он крупный, плотный, массивный и в то же время подвижный, энергичный. Не стоило большого труда определить — он человек не здешний: неявный, даже маскируемый, но европейс­кий форс в нем проступал. Однако в Ямбурге приезжий, оказывает­ся, знал больше, чем кто-нибудь из местных компетентных специа­листов: его штатная должность называлась непонятно-коротко, но исчерпывающе — гип. Мой крупный попутчик являлся одним из ве­дущих специалистов проектного института в Донецке, в том самом ЮжНИИгипрогазе, которому Москва поручила заниматься проек­том обустройства Ямбургского газового месторождения. А так как у Ямбурга все еще только предстояло, то гип — главный инженер про­екта — и мог быть главным знатоком того будущего, которое ожида­ло Ямбург. Кажется, в элегантной папочке, которую прижимал к себе плотный проектировщик, эти перспективы и расшифровывались ос­новательно полно. По, узнав о моей профессии, разговорчивый со­сед вдрызг замкнулся: к пишущим у него явная застарелая, неиско­ренимая неприязнь. Однако существует один профессиональный, наверное, не самый честный прием: прикинуться если уж не полным дурачком, то несведущим профаном, и тогда тебе начнут объяснять что к чему, и кое-что можно узнать даже от сверхнедоверчнвого гипа.
В табели о газовых рангах Ямбург занимает второе место, второе, но зато после «самого» Уренгоя. Это второе по запасам месторождение при­родного газа страны, а следовательно, и планеты. Они — соседи, эти «первый-второй», но если Уренгой только краешком переполз за Северный полярный круг, то Ямбург полностью находится в глубоком Заполярье, целиком в зоне вечной мерзлоты, и, чтобы эксплуатационникам про­биться к подземному океану «голубого огня», необходимо преодолеть капризно-коварный панцирь навечно смерзшейся земли. Как же мыс­лится освоение Ямбурга, что предлагают донецкие специалисты, кото­рые, как они не без гордости сообщают, прошли школу первого поляр­ного гиганта — месторождения Медвежьего? Эта школа должна дать весьма ощутимый эффект — только на проектном этапе сэкономлен уже миллиард рублей. Экономит, конечно, технический прогресс: на Ямбурге предусмотрено сооружение установок комплексной подготовки газа по­вышенной мощности, а это значит, что промыслов придется строить меньше. Большую экономию дадут индустриальные методы строитель­ства. Мы здесь, пожалуй, заберемся в дремучий лес технических про­блем, специальных вопросов, и, коротко упоминая об этом, хочу обра­тить внимание на помянутую цифру — миллиард. Тот сбереженный для народного хозяйства страны миллиард, который Ямбург мог бы «съесть», но, благодаря опыту проектировщиков, возросшей зрелости полярного Газпрома, не съест. Вы представляете масштаб работ, если, еще не начав обустраиваться, Ямбург уже экономит миллионы?
Здесь будет построен вахтовый город, от соседей — Надыма и Урен­гоя — подойдут две автодороги, свернула к Обской губе железнодо­рожная ветка магистрали Тюмень—Уренгой. Но это дорожное изо­билие, редкое на Севере, не зачеркнет важности естественной трассы — Оби, разлившейся у ямбургских берегов древним, как в старину его именовали, «Мангазейским» морем.
Гостиницей Ямбург не обзавелся: не до гостей, своих расселить труд­но. Поэтому приезжие норовят завязать контакты с гидростроителями самой гостеприимной здешней организации — плавстройотрядом. В от­рядном распоряжении имеется комфортабельное общежитие, по-морскому именуемое «брандвахта», на которой несколько комнат отводится командированному люду. Плавучего статуса гостиницы весной не пой­мешь, ибо брандвахта прочно впаяна в лед крохотной тундровой речки с изуверски-трудным именем Нюдимонготоёпокояха. Да и метель по­работала столь мастерски, что сушу и лед реки не отличишь.
Встречал меня на брандвахте молодцеватый, подтянутый краса­вец с благородно-седой бородкой — Гончаров Виктор Викторович. Хотя он и распоряжался делами, но тоже оказался командирован­ным — база главного трестовского инженера находится в Сургуте.
Он строитель, правда, с приставкой «гидро», но ему нравится быть флотским человеком. Он по-флотски подтянут, старается (и у него получается) вести себя как капитан: на брандвахте и встают по склян­кам, и рынду бьют. Вообще порядок отменно флотский: на брандвах­те в сапогах не ходят, только в тапочках, хотя селится здесь народ, работа которого не для белых перчаток — грязноватая. Гончаров хо­зяйски повел меня по судну: показывал ли он сушилку, жилые ком­наты, прорабку, сауну, кухню с пекарней, красный уголок с работаю­щим телевизором — постоянно в его словах звучала гордость. Закан­чивая экскурсию, он сказал:
—  На суше ни одна из ямбургских организаций таких условий не имеет.
—  Хорошо устроились! — с восхищением отметил я, помня, сколь бескомфортно прозябают ямбургские строители.
—  Красиво жить не запретишь, — усмехнулся Виктор Викторо­вич, он то ли почувствовал в моем тоне иронию, и добавил серьезно: — А разве это плохо?
Возразить нечего. Правда, в голове крутилась мысль о том, что нельзя жить хорошо, когда кругом живут неважно. Высказывать ее было кощунственно, и я промолчал.
В комнатке, где шел наш разговор, и которую, вероятно, следова­ло считать конторой, сидел невысокий усач, слесарь-монтажник Ва­лентин с вполне приличествующей фамилией — Северин.
—  Если сушу прижмет, — он словно бы прочел мои мысли, — мы на своей брандвахте весь Ямбург расселим.
—  Четыреста человек? — усомнился я.
—  Полярное братство, — улыбнулся Северин. — Потеснимся.
Я удивился емкости его слов, тому, что все на Ямбурге знают, на­сколько ненадежна здесь первичная жизнеобеспечивающая система, думают и готовы к этому.
А если бы ее не существовало, этой уютной брандвахты?
—  Слышали такое слово — прокауст? — Виктор Викторович, ве­роятно, полагал, что я ответу утвердительно, в его интонации слы­шались извинительные нотки. Я повспоминал, но честно сознался.
—  Вам можно и не знать, — улыбнулся Гончаров. — К сожалению, не знают ни этого слова, ни этого понятия те, кому положено знать.
—  Что же оно обозначает?
—  В вольном переводе — основательная предварительная подго­товка к работе в пионерно-экстремальных условиях.
Мне вспомнилась та скрытая, но ощутимая гордость, которая зву­чала в словах главинжа, когда он водил меня по брандвахте, когда вроде ненароком отмечал, что в каждой жилой каюте автономное ото­пление, и, если разморозится одна батарея, то это никак не повлияет на всю систему, что гидростроительская кухарка Анна Моисеевна вы­пекает самый вкусный хлеб Ямбурга, что брандвахта находится прак­тически рядом с рабочим местом — а это в полярных условиях вещь немаловажная. Это была авторская гордость: видимо, именно Гонча­рову принадлежала мысль собрать в Заполярье такой удобный «обоз».
—  Вы хотите сказать...
—  Что мы не выдумали ничего нового, — перебил меня коррект­ный инженер. — В Арктике не первыми появились, просто иной раз не грех обратиться к опыту предшественников.
—  Ну все-таки, — не утерпел я, — кто же автор идеи полярного Ноева ковчега?
—  Мозговая атака всего трестового аппарата, — быстро ответил Гончаров. — У нас был и сухопутный вариант, мы должны были по­явиться на Ямбурге только с материалами и около года окапываться. Но резонно решили, что тратить год на окапывание — непозволитель­ная роскошь. В речфлоте выпросили две списанные баржи и на этом металлоломе создали «Ноев» нормокомплект. Пришли сюда, в Нюдимонготоёпокояху, десятого октября, а уже через два дня начали бить шпунт, строить причальную стенку. Начали то, за чем нас сюда и при­слали — сооружаем речной промышленный порт.
—  Так кроме двух голых барж?..
—  Все, что вы здесь видите, построено на опорно-тыловой базе в Сургуте.
—  По дороге сюда топоры еще вовсю стучали, — подал голос Севе­рин. — Достраивались. Обои клеили.
—  Все, что нам предполагалось строить на берегу, установили на барже, — добавил Гончаров.
—  А как металлолом выдержал дорожку? Обская губа — почти море?
—  Валентина спросите, — посоветовал Гончаров. — Он шел за шки­пера.
—  Корпуса, конечно, не выдерживают никакой критики, — со вздо­хом признался Северин. Он умел шутить незаметно. — А им нужно было выдержать здешнюю шугу, мы ведь шли в середине октября, лед по губе шугало.
—  И как?
—  Бдительность. Три пробоины, правда, получили, до Ямбурга все же успели добежать и ремонтировались уже в здешней бухточке, на отстое.
—  Зато сейчас как ямбургские короли?
Мой вопрос завис в воздухе.
—  Чувствуете завистливые взгляды с берега?
Северин вздохнул и корректно поправил меня:
—  Здесь таких людей нет. — И повторил то, что я уже слышал: — Если что — мы здесь весь Ямбург приютим.
Поздним вечером, возвращаясь с берега, сняв унты и переобувшись в казенные теплые тапочки, я еще раз поразился уюту, который царил на брандвахте. Играли в шахматы, азартно стучали бильярдные шары, цветной телевизор четко демонстрировал эстрадную программу из Ита­лии. Слушая нелепого Челентано, можно было окончательно забыть, что находишься в необустроенном Ямбурге. Правда, брандвахта, как всякий поселок первостроителей, напоминала мужской монастырь, оди­нокое контральто поварихи звучало как сирена из другого мира.
Хочешь не хочешь, а женщины Ямбурга заслуживают особого по­вествования хотя бы потому, что из четырехсот с лишним человек их насчитывалось — штучно! — тринадцать. Еще совсем недавно въезд их в Ямбург был негласно запрещен. Полуофициальный этот запрет нарушил водитель Николай Еремин. Нет, скорее, Нина Еремина. Это она вела осаду начальства и добилась своего.
А ведь у начальства были куда как благородные козыри, на пер­вом месте, естественно, стояла забота о самих женщинах. Ну что та­кое Ямбург? Продутое, голое, неприветливое место, минимум ком­форта, отсутствие уюта. Девушки, женщины, родные наши, побере­гите свое здоровье, потерпите, пока самоотверженные мужчины со­здадут необходимые условия. Благородно? Еще как!
Но ведь есть в той же Тюменской области пункты и посевернее Ямбурга, а женщины там живут. Норильск, Певек, Магадан, Тикси? Можем мы их представить в сплошном мужском сиротстве?
Когда дело касается трассовых или вахтовых поселочков, организа­торы производства стараются обойтись минимумом женского присут­ствия, если предоставляется возможность, то и вообще «не связывают­ся с бабами». Понять их можно — дела на трассах, вахтовые проблемы быта не для хрупкого женского организма. Делать нужно много и быст­ро, не обременяя себя лишними хлопотами о создании уюта, необходи­мого женщинам. Мужская самоотверженность — это еще и мужская не­прихотливость, и всякий, кто согласился жить в вахтово-трассовых ус­ловиях, как бы изначально соглашается с тем, что комфорта ему предо­ставят по нижайшему минимуму. Женщины на такой минимум, есте­ственно, никогда не согласятся. А племя женское, как известно, беспо­койное, хлопотливое, частенько крикливое, слезливое, и вот «рыцарь»-начальник, чтобы сразу избавиться от массы проблем, решает проблему кардинально и бесповоротно, унтер-пришибеевски: «Не пущать».
Трасса, вахтовый поселок — статьи особые, режим там производ­ственно-скоростной: пришли, сделали, ушли. Может, мужская непри­хотливость в этих случаях уместна. Но Ямбург — не трассовая по­денка. Да и не «первые поры» он переживает, на третий год пошло после высадки пионерного десанта. Два года по северным тюменс­ким темпам — немало. А «женский вопрос» все еще существует. У одного их тех, кто определял ямбургское житье, поинтересовался:
—  Рыцарями здешнее начальство не назовешь?
Собеседник мой обиделся, поправил меня, уточнив, что здесь уже не тринадцать, «дамская дюжина», а семнадцать семейных женщин. Добавил, что среди трех медиков есть и акушерка.
—  Не лукавьте, Григорий Павлович, тринадцать ли, семнадцать — женщин на Ямбурге неестественно мало.
—  А вы видели, как мы с водой мучаемся? — горькая усмешка тро­нула его губы. — Водовозка ломается непредсказуемо, не всегда ус­певаем и в столовую завезти. Есть у нас емкость на тракторных са­нях, так тракторист с собой постоянно паяльную лампу возит.
—  А ее зачем?
—  Вот-вот... Да потому, что на сорокаградусном морозе, чтобы эти пять кубов воды выкачать, горловину слива приходится постоянно подогревать. На лету струя стынет.
—  Ну уж... — не поверил я.
—  Я что, сказки выдумываю? — снова обиделся мой собеседник.
—  И нельзя решить проблем с водой?
—  До водовода еще далеко: он пока в проектном состоянии. Те­перь я вам вопрос задам, можно?
—  Отчего ж?
—  Вы бы свою жену в такие условия привезли?
Я хмыкнул — действительно, ситуация не для каждой женщины: всякая ли согласиться на ежедневный героизм.
—  Все мы герои, — грустно махнул он рукой, — пока пятки к стене не пристынут.
Дело, конечно, деликатное, но разве не ясно, что, в принципе, зап­рещая, точнее даже так — не разрешая женщинам въезд в Ямбург, орга­низаторы производства хотели отодвинуть во времени проблемы по­лярного комфорта. Но, понятно, не отодвинули, а усугубили. Но не видится ли в «дамско-полярных» проблемах более глубинной подо­плеки — нежелание сразу и основательно решать проблемы человека на Ямбурге, вопросы его полнокровной высокоширотной жизни?
Если говорить в чисто экономическом ключе, государство ведет освоение богатств Тюменского Севера. Но тот, кто, выполняя госу­дарственную волю, начинает это освоение, он-то ведет ОБЖИВА­НИЕ Севера. Так почему же забывается, что перед этим голым «ОС­ВОИТЬ» всегда должно идти естественное «ОБЖИТЬ»?
Знакомый надымский поэт Альфред Гольд, вернувшийся с Ямбур­га, задал загадку.
—  Слушай, — сказал он. — Пришлось бы человечеству разрабаты­вать какие-то позарез полезные ископаемые на Луне. Как ты дума­ешь, с чего бы начали разработку?
Я заподозрил подвох, а уж коли настроен на розыгрыш, сообража­ешь неважно.
—  Да с самого элементарного, — сжалился Альфред, — с создания условий, чтобы человек мог жить и работать в безвоздушном про­странстве Луны. Правильно?
—  Естественно!
—  Почему же при случае мы красиво называем Север «новою пла­нетой», а считаем, что в этом обледенелом пространстве можно стро­ить без изначально необходимых условий?
Что возразишь. Образ емкий. Действительно, Север как незнако­мая «планета, а подход такой, будто строим пригородную дачку.
За первые годы на Ямбурге не построено ни яслей, ни одного детс­кого садика, ни школы, ни больницы. Случайно? Думаю, если бы сре­ди голосов, которые решают судьбу Ямбурга, полновесно звучали и голоса его жительниц, социальные проблемы решались куда быстрее.
В будущем все это появится, но я ведь пишу об этом и помню, что в газовой «столице» Сибири, городе-подростке Новом Уренгое, два прямо-таки убогих кинотеатрика, школы, которые торопливо лепят за летние каникулы, скучный универмаг, похожий на авиационный ангар, и тесные магазинчики, которых постыдится деревенское сель­по. А ведь именно газовики Уренгоя определяют стабильность топ­ливно-энергетической программы государства.
Мой собеседник посетовал:
—  У нас глобальные проблемы, нам скоро миллиарды кубометров газа нужно подавать, а вы пустяковые вопросы задаете.
Не о том ли речь? Разве эти миллиарды нужны за счет того, что разобщены семьи, что газовик ютится в необихоженном балке, что живет он жизнью, которую можно, наверное, назвать героической, но никак ни полноценной. А едет-то сюда народ высокой пробы.
Чего греха таить, трудно женщине на Ямбурге. Тем больше резона воспеть высоким словом неприметных героинь, которые, преодолев все­возможные преграды и «джентльменские» рогатины, вопреки полуофи­циальным запретам оказались сегодня рядом с мужьями, делят их труд­ности и как бы согревают своим присутствием неприветливый край.
В тесной комнатке Ереминых (они занимают полбалочка) мне бро­силось в глаза ведерко с прозрачными глыбками льда. Хозяйка похва­сталась — оказалось, это подарок, принес знакомый гидролог Шурик, который регулярно спускается к Обской губе, делает там промеры. Вода изо льда повкуснее снежной, ценится особо. Нина Николаевна угоща­ла меня настоем зверобоя — растопила для него несколько голубова­тых этих глыбок, был у настоя замечательно-терпкий вкус. Как я ни отказывался, заставила попробовать ее блинов, обязательно с чернич­ным вареньем. Чернику они собирали с Колей здесь, вон за теми бал­ками, если идти по руслу Нюди. Блины, конечно, пекут и в столовой, но у этих, только что со сковороды, обильно политых маслом, особо домашний вкус. Николай, показывая пример, уминал их с удоволь­ствием, а я не очень, наверное, кстати подумал, не у такого ли домаш­него стола начинается по-настоящему хорошая работа.
Слушая семейную историю, размышлял вот о чем. Рассказывая об освоении новых северных мест обширной родной державы, погрязая в проблемах производства, мы порой стесняемся говорить слово «лю­бовь». Но что же тогда влекло молодую симпатичную женщину сюда, на этот холодный, продутый всеми полярными ветрами Ямбург? Ко­нечно, конечно... Но тем, кто продумывает перспективы освоения Се­вера, тюменского или всех остальных, о любви забывать нельзя никак. Как бы банально ни звучало: «Жизнь есть жизнь», действительно, живая жизнь в конце концов побеждает любые административные дог­мы именно потому, что она — живая, а схемы — чаще всего придуманы и не охватывают всей прекрасной сложности нашей жизни. Только хорошо бы, чтоб — не в «конце концов», а сразу. С начала.
...Конечно, первым на Ямбурге появился глава семьи Николай Ере­мин. Жили они в шахтерской Горловке, но профессия у Николая уни­версальная — и для юга, и для севера. Что послужило главным сти­мулом для переезда, сказать сложно, но на месторождении Медве­жьем уже давно трудится Колина тетка Полина, работает поварихой у газовиков на промысле. Приезжая в гости, всегда агитировала пле­мянника: «что тебе, буйну хлопцу, по тылам отсиживаться? Рви к нам на Север». Молодой семье надо было решать материальные пробле­мы, так что соблазны падали на благоприятную почву. Так он здесь и оказался. Первая встреча вряд ли настроила на мажорный лад — ямбургская осень предполагала всемирный минор: беспросветная сы­рость, дождем занавешенный горизонт. Штормящая Обская губа. Наверное, если б в тот момент предложили ему билет до Горловки, Николай и минуты бы не позадумался. Сентябрь в Донбассе — золо­тая пора, а здесь... И никого близкого рядом. Но работы навалило невпроворот, заканчивалась навигация, и ереминский КрАЗ месил грязь от береговых причалов до складских площадок часов по восем­надцать в сутки. Без всяких лозунгов было понятно, что навигация здесь решает все.
Там, дома, прощаясь с женой, он обещал при первой возможности прислать вызов. Но когда обратился с просьбой к начальнику, тот без обиняков спросил:
—  А ты здесь хоть одну живую бабу видел?
—  В целом городе работы не найдется?
—  Она у тебя кто?
—  Воспитатель в детском саду.
—  А детский сад ты здесь видел?
—  Да она на любую работу согласна.
—  Нет, Коля, не велено, и забудь об этом. Тут у нас холостяков мало. В основном все семейные. — Добавил: — Но терпят же.
Так Николай и писал домой, шутил, что если бы даже очень захо­тел изменить дорогой женушке, то на Ямбурге это стопроцентно ис­ключается.
Наверное, примерно так писали своим благоверным многие из первоосвоителей Ямбурга, и жены смирялись, утешаясь тем, что стопро­центно могут полагаться на ямбургскую верность своих мужей. Нина Николаевна с таким ответом не смирилась. Женский ум изощрен, особенно тогда, когда речь идет о встрече с любимым. В Надыме-то работницы требовались, и она попросила вызов в Надым. Первый подступ был взят, она устроилась в жилищно-коммунальную конто­ру, а вскоре ее направили на новостройку, вручив печать, домовую книгу и ключи от склада. Она стала первым комендантом Ямбурга.
Нина Николаевна невысокая, полноватая, с живыми черными гла­зами. Речь ее по-хохлацки напевна и, в отличие от своего молчаливо­го мужа, поговорить любит.
—  Мы ж сначала с ним в Надыме встретились. Он постель свою привез. Я ее сутки напролет вываривала — понятно же, месяцами не меняли. А потом, когда первый раз уже с Ямбурга прилетела в на­дымскую прачечную, аж стыдно было. Меня спрашивают: «Ты отку­да, красавица, нам эти брезентовые простынки привезла?». Призна­юсь: «С Ямбурга». — «Понятно».
—  Не хватало женской руки?
—  Еще как! Мужики рукой махнули. Я здесь появилась, они хоть как-то на себя глядеть стали, охорашиваться. Знают: комендант — женщина, к обходу обязательно порядок наведут.
—  Она когда в первый раз в столовой появилась, — вставил сло­вечко молчавший Николай, — немой момент был. Ложки из рук па­дали.
—  Приятно, Нина Николаевна, поголовное внимание?
—  Ой, что вы! — выразительно замахала она руками. — Я же не звезда какая-нибудь, а тут как под обстрелом. Они, может, и не хотят, но все равно глазеют. Я понимаю, не на меня смотрят, своих вспоми­нают, все равно неловко.
—  Смелый ты, Николай, мужчина. Эдак рисковал! Ведь и отбить могли — народ здесь ушлый.
—  Я не об этом беспокоился, — спокойно ответил Еремин. — Мне же ее поселить некуда было. Жил сообща с товарищами, выгонять их некуда. Вот кто уедет, мы туда. Это уже пятый балок.
—  Затащил ты меня, Коля?.. Это меня все предупреждали, — вме­шалась Нина Николаевна, — опомнись, куда ты едешь? Другие, гля­дя на нас, начали своих жен вызывать.
Рассказывать об этой нелепо-неестественной ситуации приходится лишь потому, что в глобальнейшей государственной программе час­то самым слабым оказывается лично житейское звено. Кто же из нас свою драгоценную, единственную жизнь хочет жить вполцены, кому хочется лишать себя того, что столь легко доступно другим? Нико­лаю толстый северный рубль не компенсирует этого. Производствен­ная вахта может длиться три недели, месяц, ну два-три месяца, а ког­да вся жизнь становится такой производственной вахтой, разве мож­но и называть ее жизнью?
—  Я сначала, понятно, как мышка себя вела, — продолжает самая рисковая женщина, прима Ямбурга. — Требовать? Ишь, скажут, при­ехала — и сразу. Выгонят еще. Сейчас нас больше, мы сильнее. На­чинаем своих мужичков прижимать: вы ж мужчины, вы ж сила, да­вайте что-то делать, что-то предпринимать, организовывать. Откры­ли нам уже магазин товаров первой необходимости, а мы продукто­вый требуем. Случалось так, что поселок без хлеба оставался, мы на всю мужскую братву лепешки стряпали. Семей будет больше, и порядку больше.
Женщины есть женщины!
Конечно, ехала она к своему мужу, эта отважная женщина, реша­ли они свои личные проблемы, но вместе с первой женщиной появи­лась на Ямбурге та социальная сила, которая должна привести в гар­монию эти в общем-то не противоречащие друг другу понятия — ос­воить и обжить.
Он очень семейственный, скромный этот парень — Николай Ере­мин. Как ни трудно было, добился и привез в гости на Ямбург свою мать Марию Петровну и шестилетнего сынишку. Саньке, конечно, эта заполярная жизнь очень пришлась по вкусу: корабли в море, тяжелые машины, вертолеты снуют туда-сюда, грохот, гром, тундровые просто­ры неоглядны. Правда, сверстников — ни одного, но ведь среди взрос­лых крутиться день-деньской тоже интересно. Мария Петровна, как всякий пожилой человек, восприняла ямбургское житье-бытье скеп­тически. Сверстниц ей не нашлось: народ гораздо моложе, поговорить особо не с кем. Ударили холода, а отопление еще не включили, она сразу определилась: «Дома лучше». Начала собираться. Но смирилась с той судьбой, которую выбрали ее дети: можно и на Ямбурге жить: август стоял, ягоды пошли, грибов — хоть косой коси. Николай с друзьями на рыбалку съездил, угощал мать обским первосортом.
Мать — женщина рабочая, сказала:
—  Выбрали — живите. Если что — дом вас ждет.
Не верит еще, что для них уже дом — Ямбург.
Я, кстати сказать, заглянул в домовую книгу, которую держит ямбургская комендантша: прописано у нее еще не очень много народу. Все остальные, работающие здесь, по прописке надымчане, пангодинцы, уренгойцы. Правда, статус у Ямбурга шаткий, даже его адрес пишут странновато: «Надым-трасса-Ямбург». Но все же радует, что ямбуржцы уже есть и по прописке, и по душевной своей причастности.
У Ереминых — часы с боем. Раздался мелодичный бой, и от этого боя дохнуло домашним уютом. В гостях у Ереминых отошла душа, стало отраднее: у Ямбурга есть хозяева, которым далеко не безраз­лична его судьба. А когда государственное дело становится личным, дело только выигрывает. Без личностного, душевного сопряжения не получится государственное дело любого масштаба.
Отдадим должное самоотверженности Нины Ереминой, но ведь какой длинный шлейф разлук тянет за собой этот необихоженный Ямбург.
—  Евгений Леонидович, как вы относитесь к женщинам?
Главный инженер окинул меня недоумевающим взглядом:
—  В каком смысле? На Ямбурге?
—  Нет, вообще как вы относитесь к женщинам?
—  Я? Очень хорошо... Как можно к женщинам плохо относиться!
—  Но вы ж не случайно уточнили — «к женщинам на Ямбурге». Есть женский вопрос на Ямбурге?
—  Был, — сознался Посадский. — Считаю, что поначалу непра­вильная в этом отношении шла политика. Неуютно себя чувствовал мужской народ. Положение выправляем. Как это без женщин? — раз­вел он руками.
Он мне понравился сразу, главный инженер Дирекции по обуст­ройству Ямбургского месторождения Евгений Леонидович Посадс­кий. Дирекция — организация важная, но скорее «бумажная». «Фир­мачи», на деньгах сидят, финансовые владыки. В любом случае — кабинетные работники, знатоки ассигнований, смет, проектные доки. Вот эта «кабинетность» в облике Посадского отсутствовала напрочь. Он невысок, худощав, в меховых сапогах, почему-то сразу напомнив­ших мне петровские бахилы, шагал широко, говорил ядрено и едко. Командовал он плотниками, которые завершали строительство кон­торы Дирекции, и я поначалу даже не разобрался — прораб какой-то. Не ощущалось в нем кабинетной солидности, а чувствовалась разма­шистость человека, привыкшего командовать на вольном воздухе, общаться с людьми напрямую. И голос у него хрипловат, эдак по-северному, чувствовалось, что на северах он не первый год.
Видимо, сегодня на Ямбурге требуется не кабинетный дока-мыс­литель, а вот такой энергичный, Севером проверенный строитель. Что-то, видимо, поперву подстыло, подмерзло в механизме освоения. Такие люди, как Посадский, призваны придать новый стимул строи­тельству.
Почему ж все-таки печальные уроки нужно повторять раз за разом, на каждом новом месторождении? Что лежит в основе этой плохой усвояемости? Чье нежелание — и субъективно ли оно или, может быть, объективно? Может, тот стремительный темп, в котором живут и тру­дятся тюменские северяне, мешает прочному закреплению опыта?
Незадолго до этого встречался я с замечательным рабочим — бри­гадиром Анатолием Феоктистовичем Шевкоплясом. Он лауреат Ле­нинской премии, получил ее за внедрение на стройках Тюменского Севера прогрессивного блочно-комплектного метода. Прошел Шевкопляс насквозь все Медвежье и дальше по Уренгою. Естественно, я задал ему вопрос, который просто напрашивался: «Не мечтает ли по­коритель Медвежьего и Уренгоя вот так же пройтись по Ямбургу?».
—  Заманчиво, — ответил Шевкопляс. — Трудное месторождение, но попробовать бы хотелось.
—  Неужели труднее Медвежьего и Уренгоя?
—  Естественно. — И он сказал слова, которые мне запомнились: «Я бы туда всякого не стал пускать. Там — гвардия нужна. И не бри­гадой надо выходить, а технологическим потоком».
Темп и масштаб работ на Тюменском Севере родили новую фор­му организации строительного производства: технологический по­ток, когда в единое целое слиты и рабочий опыт, и инженерная энер­гия, когда вроде как на бригадном подряде трудятся и рабочий, и снаб­женец, и сам начальник управления. Организация дела — вот рычаг.
Теперь я понял, что меня так особо тревожило, когда я ходил по Ямбургу: вроде и винить-то было некого, все занимались делами, ре­шали проблемы. Но подход-то к этому природному гиганту на пер­вых порах оказался явно не по мерке, не по масштабу. Вроде и много здесь уже всяких организаций, но в отдельности они беспомощны, как пальцы на руке. То, что хорошо понимал бывалый бригадир Шев­копляс, кажется, еще очень слабо осознавали руководители строи­тельного главка.
Что там по мелочи ругать. Более важного и существенного нет у строителей: не существует КОНЦЕПЦИИ освоения газовых гиган­тов Заполярья.
Ясно, что если вовремя не пойдет ямбургский газ — вот тогда поле­тят головы и репутации. Но кто сегодня головой рискует за то, что не вовремя строятся даже магазины, а до клубов, больниц и спортзалов руки строителей дойдут еще через сколько-то месяцев? Кто отвечает своей профессиональной совестью за то, что у человека-первоосвоителя отнимается кусок его полноценной жизни, что духовная жизнь его искусственно делается куцей? Да, он горд, этот герой-первопроходец, от сознания того, что не кто-то другой, а он осваивает этот громад­ный Ямбург, а эта гордость — на всю жизнь. Но разве она бы уменьши­лась, если в свободное от полярного героизма время он мог бы почи­тать в библиотеке, порезвиться в гимнастическом зале, поплескаться в бассейне с обской водичкой, купить на месте приличный костюм, а не лететь за мылом в Надым? Почему на Ямбург парикмахер приезжает реже, чем Алла Пугачева в Тюмень? Полтысячи ж молодых мужиков в возрасте, когда шевелюра растет особенно пышно, быстро.
Один мой знакомый парень съехидничал:
—  Да они, наверное, думают, что мы все здесь от нашего бытового героизма облысели.
Кто за этот небритый Ямбург несет ответственность?
Хочу коротенькую справку привести: Ямбургское месторождение «распечатала» сейсморазведочная партия Леонида Кабаева. Да, того самого легендарного Кабаева, открывшего всемирно известный Са­мотлор. Легкая рука у этого сейсморазведочного «пешехода», какие гиганты походя открывает — сначала нефтяной, потом газовый! Удач­лив самый молодой среди лауреатов Ленинской премии — тюмен­цев. Как сразу зазвучал Самотлор! И как бы хотелось, чтобы — свя­занный с ним именем первооткрывателя — поднимался столь же стре­мительно и Ямбург.
Слышишь часто, что Север шаблона не терпит. Терпит. К сожале­нию, терпит. Северяне — народ терпеливый, только терпеливость эта и государству, да и людям самим явно недешево обходится.
...Над этим балочком, утонувшим в свирепом сугробе, высоко, журавлино тянется в небо стройная ажурная радиоантенна. Что-что, а вот со связью в Ямбурге надежно: накручивая телефонный диск, мож­но прямо отсюда дозвониться до Надыма, Пангод, Уренгоя, если очень нужно — до Тюмени и Москвы. Связь здесь не какая-нибудь, тропо­сферная. Да и телевизор отлично ловит сигнал — и цветной, и черно­белый. К почтовикам у жителей Ямбурга претензий много — отпра­вить перевод или посылку невозможно, для будущих городов с трас­сово-вахтовым статусом изобретен ветхозаветный метод: попутный, с оказией. Но к тем связистам, которые в числе первых установили связь Ямбурга с миром, сегодня претензий нет. Тропосфера устойчи­во связала этот полярный отшиб с живыми, большими центрами.
Эдуарда Затолочина привела на Ямбург поздняя женитьба. У жены оказалась профессия, которой применения на полярных стан­циях не найдешь, — редактор газеты. И вот позади долгие годы холо­стяцких полярных скитаний и неизбежная перспектива работать в шумном северном городе Надыме. Эдуард Николаевич зимовал на Новой Земле, на крохотном островке Виктория — на самой западной границе страны, на береговых полярных метеостанциях и, конечно, уже тяготился многолюдья, городского шума, хотя сам москвич. По­лярное отшельничество даром не дается. Попробовал устроиться на трассу, всё не городская суета. Не получилось. И тогда подвернулся Ямбург. И режим работы детного отца Затолочина вполне устраива­ет — неделя вахты в Ямбурге, неделя в Надыме. Вроде на той же по- лярке и вроде уже как «на Земле», солидно, размеренно.
Вот человек по самым арктическим северам болтался, но так и не избавился от своего московского говорка. Затрудняюсь точно объяс­нить, чем он отличается, московский диалект русского языка, но слу­шаешь человека и сразу понимаешь — столица. Слова, что ли, тянет, многозначительность какая-то в интонациях, словечки вроде непри­мечательные, но как флажки-отметинки.
—  Цивилизация здесь, — спрашиваю, — как на полярке?
В общем-то Эдуард Николаевич возмутился. Но и возмущает­ся он по-особому, очень спокойно, тон только у него становится разъясняюще-учительским и приветливая улыбка чуточку снис­ходительней.
—  Не обижайте цивилизацию полярных станций, — ответил он, как будто извиняясь за мое незнание быта полярок. — Если станцию только организуют, то вместе с метеорологическим оборудованием туда непременно везут очень тщательно подобранную библиотеку, всегда есть киноустановка и годовой запас фильмов. Сейчас, конеч­но, магнитофоны и другая стереотехника. Вы знаете, чем располага­ли полярники семьдесят лет назад на первой сибирской станции в Марра-Сале?
—  Трудно представить...
—  Их снабдили двухгодовым запасом но рациону нансеновского «Фрама». У них был кок...
—  Повар?
—  Нет, так называли портативные киноустановки, «синема для дома» — новинка тех лет, с серией веселых кинолент, граммофон с несколькими сотнями великолепных пластинок, и еще в распоряже­нии они имели скрипку, гитару и баян. Поищем на Ямбурге скрипку, думаете — найдем? Гитару — куда ни шло, может быть, и баян. А вы знаете, ведь это о многом говорит — отсутствующая скрипка. Здесь нет банальной киноустановки. Фильм показывали всего один раз в столовой — кинодокументалист какой-то приезжал, творчество свое демонстрировал, правда, звука не произошло. А на полярке все кру­тится около кают-компании.
Сравнения — не в пользу Ямбурга. А ведь деньги Гидромета ни в какое сравнение не идут со средствами Мингазпрома или Миннефтегазстроя. Может, не в деньгах дело?
Ах, не зря так ошалело летел на Махмуда Абдуллина размашис­тый парень в малахае, опережал других: «Книг не привезли?»
Огромный, трудный опыт нажит на Тюменском Севере. Извест­но, что мудрые учатся на ошибках других, а здесь ведь пройдена соб­ственная школа.
...Из любого уголка Ямбурга слышен характерный стук. Сначала резкий присвист и сразу — мощный удар. Так-ссс! Так-ссс!
Это работает копер у гидростроителей. Ребята с брандвахты бьют шпунт будущего причала.
Так-ссс! Так-ссс! Так-ссс!
Старожилы окрестили копер «полярным метрономом». А что? Действительно, с завидной четкостью он отмечает время Ямбурга. Рабочее время. Потому что он не перестает стучать ни ночью, ни даже в разгар полярой пурги. Вот и сейчас свирепеет поземка, налетевшая с ледяных просторов Обской губы. Она моментально скрыла в белой мгле разбросанные огоньки поселка, засвистела, закружила. А над этим снежным безрассудством — странно спокойное, чистое звезд­ное небо, круглая, невозмутимая луна. Бесстрастное небо как будто равнодушно одиноким глазом холодной луны обозревает дела лю­дей на свирепом северном пятачке.
Но сквозь вой, свист метели звучит, словно точки ставит, работа­ющий копер, отсчитывает рабочее время Ямбурга.
Все правильно. Только когда здесь, на Ямбурге, все же появится первая скрипка?


Симфония времени



Созидание невиданного в стране индустриально-добывающего комплекса совпало со временем, которое ретивые отечественные по­литологи намертво определили-пригвоздили «застоем», и отсвет партийного периода загнивания падает на тех, кто не барствовал в кремлевских кабинетах, а тайгой, болотами, хлябями, тундровыми топями добирался до цели, чтобы выполнить мудрые московско-партийные решения, на тех, кто организовывал здесь, на месте: в Тю­мени, Сургуте, Салехарде, Надыме на великих Самотлоре, Уренгое и Ямбурге — выполнение программ, которые позволили стране высто­ять даже в сложный период отечественной истории.
Созидатели по характеру, первооткрыватели, первозачинатели, они диссидентски не боролись с системой, не старались разрушать, а в рамках предоставляемых этой системой возможностей старались на благо великой Родины. Кто им сегодня осмелится поставить в вину, что их профессионализмом, компетентностью, деловой хваткой, пред­приимчивостью, самоотверженностью создан крупнейший в России нефтегазодобывающий комплекс? Тюменский комплекс спасал от экономического краха Советский Союз так же, как сегодня спасает барахтающуюся в волнах переходного этапа Россию. Записной скеп­тик непременно добавит, что спасал-то недееспособную систему. Но как тогда можно было разорвать родную и любимую страну и вымо­рочную марксистско-сталинскую систему?
Может, не важны их взгляды и политически ошибочные по сегод­няшним временам воззрения? Важны оставленные ими дела.
Говорят, что Виктор Иванович Муравленко умер от инфаркта пря­мо в гостиничном номере после жуткого разноса, который устроил ему правительственный чин. Остановилось, разорвалось сердце. То сердце, о котором его соратник, друг, знаменитый буровой мастер и герой Геннадий Лёвин не зря сказал:
— В каждой капле тюменский нефти — частица сердца Муравленко.
Пафосно. Но точно. Медицински конкретно.
Они не жалели других. Что верно, то верно. Но и не жалели себя.
Не жалели и их.
Пусть другие, нынешние, сделают лучше, чем они. Они сделали, как могли.
Но сделали.
Оценки соотечественников могут быть пристрастны и конъюнк­турны. Но ведь не только генсек Брежнев говорил о «настоящем под­виге в Сибири».
«Я убежден, — это убеждение итальянского писателя Вито Сансоне, — что Сибирь представляет собой одну из главных движущих сил великих преобразований, происходящих в масштабе земного шара. Сибирь — это неотъемлемая часть будущего, на свидание с ко­торой мы не должны опоздать».
Как недавно говаривалось, страна щедро наградила героев «эпо­пеи века» а может, откупилась латунными погремушками? Лауреа­ты Ленинских, Государственных премий, Герои тогдашнего социали­стического труда, орденоносцы — Ленина, Октябрьской революции. Медаль «За доблестный труд» не котировалась высоко. Впрочем, дело не в этом. У всякого времени свои заботы...
Возможно, забудутся их звания, регалии, орденомедальные «ико­ностасы» (хотя с сибирской нефти куда кучнее стригли дивиденды министерские чины, а сибирякам доставалось лишь то, что остается с барско-столичного плеча), но не забудутся их дела. Хотя бы номи­нально надлежит не забыть некоторых из них, кто вложил частицу своего сердца в создание величайшего народнохозяйственного ком­плекса. Борис Щербина, Александр Протазанов, Виктор Муравлен­ко, Геннадий Богомяков, Юрий Баталин. Далее по ранжиру — Вла­димир Курамин, Геннадий Шмаль, Семен Урусов, Александр Быст­рицкий, Алексей Барсуков, Владимир Чирсков, Владимир Тимохин, Николай Глебов, Игорь Киртбая, Петр Загваздин, Борис Дидук, Дмитрий Коротчаев, Максим Сергеев, Евгений Алтунин, Фарман Салманов, Валерий Грайфер, Валерий Первушин, Василий Подши­бякин, Владимир Юдин, Иван Нестеров, Николай Григорьев, Сер­гей Корепанов, Борис Прудаев, Анатолий Брехунцов, Иван Гиря, Юрий Водилов, Геннадий Быстров. А рабочая гвардия? Кто забудет эти золотые руки, эти самоотверженные сердца?
Американский журналист Тэд Кэллер на главной тюменской пло­щади признавался мне:
— Я не видел в мире, хотя объехал весь земной шар, таких рабо­чих. Таких рабочих не бывает. Они не только делают все сами, они всегда делают больше, чем надо. Удивительно, они не требуют за это серьезных денег. Они удовлетворяются тем, что сделали нужное стра­не. Это невиданно!
Я тогда удивился страстной филиппике восторженного коллеги, но, что скрывать, северный работяга — действительно непознанный мировой феномен.
Понятно, что кто-то с этого самоотверженного труда греб диви­денды, но сами-то работяги были искренни в порыве энтузиазма. Пожалуй, такое в отечественной истории вряд ли уже повторится. Тю­менский проект — со всех сторон — крупнейший в России XX века.
Великая Отечественная... нефтяная сибирская эпопея.
Пассионарная энергия, равная силе Ермаковой дружины, вела моих современников. И, может, не следует забывать, что не на фрон­те, а в спокойных болотах Сибири они спасали Отечество, свое нера­зумное отечество, изнасилованное ложной идеей.
В недавние времена, когда мы страстно любили строить планы (и лишь иногда реализовывали), Борис Евдокимович Щербина (держав­ный человек недюжинной воли и неуемных амбиций) опубликовал книгу — свое видение структурирования области. На ее территории должно было сложиться шесть промышленных комплексов — ТПК, как тогда это терминологически формулировалось: территориально-производственных комплексов. На долю Тюменско-Ишимского, по щербинским задумкам, приходилось развитое машиностроение, лег­кая пищевая промышленность на базе развитого местного агропрома. Тобольский ТПК становился полигоном нефтепереработки и нефте­химии. Сургутско-Нижневартовский объединял нефтедобычу и энергетику. Салехардско-Тазовскому отводилась роль основной базы газо­вой промышленности. Шаимско-Кондинскому узлу, кроме добычи нефти, предстояло стать крупным лесоперерабатывающим и лесохи­мическим центром. Виделся Щербине и Северо-Уральский комплекс: добыча угля, полиметаллов, железных руд, бокситов.
Прошли десятки лет, и сегодня смело можно проверить, как вы­полнены партийные планы, как приблизились вполне осуществимые прогнозируемые горизонты. Там, где затронуты текущие и острона­сущные нужды государства: добыча нефти и газа, планы действитель­но осуществлены. Что касается глубокой переработки и нефти, и газа, и древесины, и сельхозсырья (впрочем, как и «развитого машиностро­ения), дело далеко не ушло. К Полярному Уралу все еще подступа­емся. Сегодня же, когда вместе с жестким госпланированием утра­чивается всякое разумное планирование комплексного развития тер­ритории, реально обоснованные мечты первого партийного секрета­ря отодвигаются все дальше во времени.
Сменивший Щербину на первом партийном посту Геннадий Бо­гомяков уже на излете своей длительной и деятельной карьеры при­знался:
— Мне не хватило пяти лет.
Возможно, это вечно студенческая нехватка последней ночи пе­ред экзаменом, возможно, действительное положение экономичес­ких вещей в России.
Народнохозяйственный баланс области представляет собой, в луч­шем случае, все еще эскиз со множеством белых пятен и непрорисованных мест.
Область не структурирована как единый экономический организм, поставляет большей частью первично, частично или плохо обрабо­танное сырье, потому зависима и уязвима.
Не забудем в биографии Сибири трагической истории, когда мос­ковские стратеги от энергетики хотели затопить заполярный Тюмен­ский Север водами хранилища проектируемой Нижнеобской ГЭС. В борьбу с безумным проектом бросилось все мыслящее сословие со­граждан во главе с известным писателем Сергеем Залыгиным, кста­ти, работавшим на тюменской земле, в Салехарде, в годы войны про­стым гидрометеорологом на метеостанции «Ангальский мыс». Граж­данскую смелость проявил и тогдашний коммунистический лидер области Геннадий Богомяков. Северные территории тогда удалось отстоять от неразумного затопления, хотя рожденный в московских кабинетах глобально-межеумочный проект еще долго «икался» на развитии Ямала.
Парадокс, но когда появился еще один безумный проект — поворота сибирских рек в Среднюю Азию, бывшие сторонники круто разошлись. Г. Богомяков добросовестно, истово и долго боролся за поворот, С. За­лыгин — неистово против очередной партийной авантюры. Залыгин в запале назвал бывшего соратника «тюменским ханом». Система умела делать из умных людей верноподданных бредовых доктрин.
Необъятный сибирский простор, наверное, предполагает размах оголтелого авантюризма, что наша многострадальная область не раз испытывала на себе: безумный проект Нижнеобской ГЭС, поворот рек. Пожалуй, в этот ряд можно поставить и проект сооружения в области шестизвенного каскада нефте- и биохимических гигантов, который выложило ретивое союзное правительство Николая Рыж­кова. Идея, безусловно, благодарная, но, как многое в эпоху первона­чальной перестройки, воплощенная бездарно.
Область позарез нуждается в перерабатывающих нефтегазокомплексах. Но тогдашним правительством было заявлено, что это будут крупнейшие в мире невиданные гиганты, и ввод их намечался одно­моментно.
Экологически область, в которой сегодня несколько зон настоя­щих катастроф, обесчещена, поэтому понятно желание каждого тю­менца держаться подальше от нечистоплотного и не особо безопас­ного отечественного нефтехима. Причем в рыжковский «пакет» вклю­чили завод БВК в Нефтеюганске, да именно в то время, когда подоб­ные заводы подвергались особой критике честных экспертов.
Одним словом, граждане области сказал набору рыжковских ги­гантов решительное «нет».
Как оказалось, «нет» можно было и не говорить — у обанкротив­шегося правительства просто не оказалось денег на грандиозный за­мах. Грозила синица... Впрочем, правительство успело попутно ском­прометировать саму идею строительства комплекса нефтехимов в об­ласти. Наверное, тюменцы согласились бы на строительство одного-двух НХК, но не обязательно гигантов.
Сейчас, когда накал «зеленых» страстей забыт, хозяйственникам приходится возвращаться к опороченной идее. Развивается Тоболь­ский НХК, потихоньку строится газохимический комплекс в Новом Уренгое, не свернуты окончательно работы в Сургуте, Нижневартов­ске. Небольшие заводы по газопереработке и производству бензина действуют в Сургуте, Нижневартовске, Лянторе, Новом Уренгое, Нягани. Тюмень сама некоторое время выпускала собственный (вы­сокооктановый и невиданно экологичный) бензин. Не оставила этой мечты в Антипино.
В эпоху экономического кризиса роль Тюмени для России оста­ется ключевой. Ее доля в поставках природного газа возрастает и превышает 90%. На тюменских промыслах добывается ровно две тре­ти российской нефти. Область остается валютной палочкой-выруча­лочкой страны. Из каждых ста долларов тюменцы для России зара­батывают семьдесят. Эта доля также растет, и конкурентов по зара­батыванию валюты у тюменцев незаметно. На внешнем рынке — хо­рошо это или плохо — Россия может рассчитывать пока на единствен­ный верный шанс — Тюмень.
Высок удельный вес в российских уловах нашей речной и озер­ной рыбы — почти 15%. Лесной вклад также смотрится солидно — деловой древесины производится больше шести процентов. Замет­ны в российских сводках поставки мехов, оленьего мяса, дичи.
Наверное, можно по праву гордиться тем, что несколько фирм — самые крупные в России. Лидерами в своих отраслях являются «Уренгойгазпром», «Сургутнефтегаз», ТНК, «ТюменьавиатрансЮтэйр», «Тюменьтрансгаз», «ЛУКойл-Западная Сибирь», «Сибнефтепровод», «Сургутгазпром».



Русский характер
Сценарий телефильма



Видеоряд:
бурные семидесятые эпоха
черно-белая хроника:
ритм, энергетика времени
Самотлор, Надым, Газ-Сале
Усть-Балык.
Время, вперед!
живые кадры — герои эпохи в действии:
Виктор Муравленко
Юрий Эрвье
Фарман Салманов
Алексей Барсуков
Борис Щербина
молодой Геннадий Богомяков
молодой Юрий Баталин.

(Славянская вязь)
Титры: «Русский характер»

Москва,
классическая державная столица.
Кремль
офис «Стройтрансгаз»
рабочий кабинет табличка:
«Советник Ю. Баталин»

Кремль,
Красная площадь


фото (или живые кадры):
Михаил Горбачев
Николай Рыжков
Вадим Медведев

строители Севера
работа на трассе газопровода

Ведущий (за кадром):
— Мы его никогда не разгадаем, ни­когда не сформулируем. Потому что русский характер всегда: не только тип, но и личность. Не бывает типичных личностей, зато есть он — русский ха­рактер.
Синхрон.
Баталин: Это было на Политбюро в начале 89-го года. Рассматривались вопросы незавершенного строитель­ства. Совершенно необоснованные пре­тензии предъявлялись мне, Председате­лю Госстроя Союза. Были, конечно, и обоснованные, но очень много необос­нованных. Я пытался объяснить ситуа­цию в строительстве, самое главное — сконцентрировал внимание на мерах, которые надо предпринять. К тому вре­мени мы с Юрием Маслюковым, чле­ном Политбюро, председателем Госпла­на, внесли предложение в Правитель­ство: надо реформировать управление строительным производством. Я пытал­ся объяснить, что необходимо корен­ным образом изменить управление ин­вестиционными процессами в стране. Не понималось. Не слушали. Я говорю, а мне то Вадим Медведев, то опять сам Горбачев. Я вски­пел: в который раз объясняю одно и то же. Я Мед­ведеву: «Неужели... вы же сами экономист, по крайней мере, везде подчеркиваете, что вы эко­номист. Неужели вам не понятно то, о чем я гово­рю? Я достаточно полно объяснил, почему про­исходят негативные процессы и что надо сделать. Горбачев в конце: «Вы нас не убедили. Мы убеж­дены, что негативные процессы в стране проис­ходят из-за того, что много незавершенного стро­ительства. Это наносит огромный ущерб эконо­мике, рикошетом бьет по всей экономике».
Я вскипел. Дело не в строительном производ­стве. Огромные запасы неустановленного обору­дования. Не по вине строителей! Вот в чем дело! Строители стараются эти процессы сгладить. Но если в экономике страны происходят столь нега­тивные процессы, то прежде всего это отражает­ся на капитальном строительстве. Горбачев тоже вскипел, покраснел и пытается что-то сказать. Я руку поднял, сдерживая его: «Подождите, я ска­жу». Потом мне это припоминали. Он вскипел, покраснел, но, надо отдать должное, все-таки вы­держка у него огромная. Сдержался. Я говорю: «Капитальное строительство — надежный отряд для руководства страны. Надежный. Я не пророк, но могу сказать, что в ближайшее время строи­тельство, если будут продолжаться процессы, ко­торые происходят в экономике, рухнет». Я закон­чил. Пауза. Молчание. Он не говорит, Горбачев. Я молчу. Минуты три стоял на трибуне — полное молчание! Тишина на Политбюро. Я вижу такое дело, пошел. Пошел, сел. Молчание. Горбачев ус­покоился, поворачивается к Рыжкову:
—  У нас есть предложения Баталина с Маслю­ковым?
—  Есть.
—  Давайте рассматривайте, принимайте реше­ние по их предложениям.

Видеоряд:
строящийся Север
забастовка строите­лей в Надыме

Юрий Маслюков

крупные промыш­ленные объекты:
Уренгойская ГРЭС
Уренгойский газохимический комплекс

Уватский газохими­ческий комплекс

стройка ж/д Об­ская—Бованенково

Михаил Горбачев

Николай Рыжков

разговор в кабинете

кабинет Баталина
сувениры
памятные раритеты

крупно: Баталин
глаза
руки

Кор.: Юрий Петрович, вы человек трудного характера?
Баталин (смеется): Мои сподвижники, сорат­ники, друзья говорят — нелегкого. Вспыльчив. В связи с этим резкость, потом сожаления: вспых­нул, разгорячился понапрасну. Оказывается, можно было все решить попроще и без вспышек.
Кор.: Часто в жизни мешало?
Баталин: Сильно мешало — я бы не сказал. Мешало по отношению к людям, с которыми я мало общался. С теми, с кем общался много, не так. Они знали: я остыну, обязательно поступлю по справедливости: объективно, разумно.
Кор.: Баталина окончательно приручить невозможно?
Баталин: Нет.
Кор.: Сам по себе?
Баталин: ... я сам по себе. Я ни в чьем лагере не был. Я всегда сам по себе.
Конец синхрона.

Видеоряд:
Тюмень старые фото

дома в Тюмени, где жил Баталин
здание Главтюменнефтегазстроя,
современный вид

молодой Баталин
фото — сподвижни­ки:
Михаил Чижевский
Владимир Чирсков
Василий Кель
Игорь Шаповалов — живые кадры

телехроника тюменских строек:

ввод Самотлора, «красные стыки»:
на трассах
Надым—Пунга,
Уренгой—Ужгород
Ямал—Европа
Уренгой—Челя­бинск

строящийся Надым

начинающийся Уренгой — улица Оптимистов

Ямбург — выход

кадр: Богомяков

Ведущий (за кадром):
— В Тюмени Юрий Петрович Баталин отра­ботал немного — пятилетку.
Давно. Но кто не помнит это имя?
Если была в России «тюменская эпоха», то в числе лидеров этой эпохи и он, Юрий Петрович Баталин. Живая легенда эпохи.
Есть люди...
Как бы сказать поточнее?
Особые? Пожалуй, нет.
Особой породы?
Или — особой энергетики?
Скорее так.
Мы ощущаем в этой натуре, в этом характере — особая энергия. Бьющаяся. Ощутимая. С на­шей точки зрения, может быть, даже бешеная энергия. Бешеная, но это энергия дела. Энергия действия. Энергия созидания.
Синхрон.
Баталин: Когда работу серьезную, сложную выполнишь, тебя переполняет чувство, знаете... чувство гордости. Невероятное чувство! Суворов после выигранного крупного сражения всегда пе­ред солдатами выступал, у него любимое выраже­ние: «Восторг! Какой восторг! Мы победили! Рус­ский солдат непобедим!». Я тоже понял это чув­ство восторга, когда сложную работу выполняешь. Чувство восторга. Чувство... понимание самим свершенного, удовлетворение, что тебе удалось это сделать. У меня много строек, где я испытывал не­вероятное чувство восторга.
В молодости я был начальником участка стро­ительства ТЭЦ. Восторг я испытал, когда запус­тили в работу первую турбину. Это было в Кумертау. Большое чувство я испытал, когда запустили «Медвежье», газосборный пункт и газопровод до Урала. Случилась очень ранняя весна в 1972 году. В марте дороги рухнули. С невероятным трудом, как во время военных действий, пришлось завер­шать вывозку труб. Удалось. Мобилизовали ог­ромное количество строителей и шоферов с дру­гих строек Средней Оби. Ставили несколько смен на трубовозы. Дали технику, бульдозеры, тракто­ры, вагончики. Часть вагончиков тяжелым вер­толетом забрасывали на трассу. Через 20-30 ки­лометров, где холмистая местность почаще, ста­вили участок во главе с руководителем управле­ния. Он наделялся правом мобилизовать все, но пропустить на своем участке трубовозы. Особен­но на небольших возвышенностях, на небольших подъемчиках трубовозы останавливались, стави­лись прямо на брюхо. Чрезвычайные меры при­шлось применять. Народ с трассы побежал. Я на вертолете летал вместе с Геннадием Павловичем Богомяковым. Садились, останавливались, воз­вращали. Я делал предписания: «Поставлю воп­рос о снятии вас с работы, а может быть, и воз­буждении уголовного дела». Бегство удалось пре­кратить. С трассы лечу на вертолете, внизу у кос­тра сидят люди. Ничего не делают, труб нет. Ма­шут руками: остановись! Они знали мой верто­лет, такой светлый был. Сажусь. Они на меня на­жимают. Мы тут, не считаясь со временем, со здо­ровьем, важнейшая стройка страны. Так много сделали. А теперь все профукали. Это вы, началь­ство, не сумели сделать. Прямо меня не называ­ют. Начальство не сумело сделать. Мы приедем домой виноватыми перед своими семьями. Как перед своими друзьями будем выглядеть?.. Как же так? Я пообещал им, что мы что-нибудь пред­примем, прошу не паниковать. Хорошо у нас была диспетчерская связь организована, с громкогово­рителями в каждом вагон-городке. Я каждый ве­чер отчитывался, что за день удалось сделать, что намечаю на следующие сутки. Все, замирая ды­хание, слушали. Задавали вопросы. Я отвечал. День ото дня, час от часу стало улучшаться. В ко­нечном итоге мы к 22 апреля вывозку труб закон­чили. К маю закончили строительство. 1 мая си­дим после демонстрации — первая, кстати, демон­страция в Надыме — пришли за праздничный стол. Трубопровод на испытании, заполненный газом, ведется испытание газом. И вдруг порыв! 1 мая в обед. Всё опять по новой, с начала. Все раскисло, не проехать, не доехать. С большим тру­дом добрались до места порыва. Ликвидировали. 8 мая система «промысел-газопровод» вошла в действие.
Кор.: Юрий Петрович, что для вас тюмен­ский этап биографии?
Баталин: Самый благотворный. Самый вроде трудный и тяжелый. Но трудности, тяжести уле­тучиваются из сознания, из восприятия душев­ного. Достижения остаются и греют душу. Тюмен­ский край и тюменская эпопея — большая часть моего сердца, моей души. Мы решили вопрос ус­коренного развития газовой промышленности в 70-80-х годах. Это внесло решающий вклад в раз­витие экономики страны.
Конец синхрона.

Видеоряд:
в полете
надымская тайга,
таежная трасса
трассовый городок
репродуктор на сосне

трассовики
трассовые бригади­ры

Михаил Буянов
Анатолий Шевкопляс
Иван Мартынов
Леонид Ашихмин

работа на трассе:
сварка,
вывозка трубы

старая хроника:
первая демонстра­ция в Надыме

«красный стык» Медвежье—Центр

митинг — пошел газ Медвежь­его

домашняя плита
газовый огонек в московской квартире

жизнь:
фото из архива Баталина:
этапы жизни
красивый мужчина,
умный инженер

Ведущий (за кадром):
— Выбор судьбы.
Когда судьба тебя выбирает.
Выбор судьбы. Когда ты выбираешь, опреде­ляешь свою судьбу.
И можно ли перебороть свою предначертан­ную судьбу? Есть ли такая сила? Та, которая под­дается силе судьбы?
Слабый поверит, что нет. Сильный попробует не поверить.
Судьба щедро дарила «Ю.П.» — так его дру­жески называли соратники-современники, а сам он назвал свой роман-книгу — самые жесткие ис­пытания. Но даже этот, никогда не паникующий характер, однажды должен был вспомнить заме­чательные слова Николая Гоголя: смерть моя была уже близко.

Видеоряд:
крупно:
Баталин — долго,
проходка,
взгляд вдаль

обложка романа Ю. Баталина «Ю.П.»
страница с цитатой
из Гоголя

хроника строек

рассказывает
Баталин

крупно:
голова

в кадре:
только говорящая
голова

глаза

Синхрон.
Баталин (смех): Да, были у меня трудные вре­мена. Собираюсь в ближайшее время отмечать 75- летие. Я был абсолютно уверен, что мне до этого возраста не дожить. Думал, хотя бы шестьдесят перешагнуть. Я удивляюсь сам себе, тьфу-тьфу- тьфу, что все-таки дожил. Зимой 73-го мы строи­ли нефтепровод Усть-Балык—Альметьевск, меня назначили руководителем стойки непосредствен­но в ранге заместителя министра, потом первого заместителя министра. Я сильно остыл. Сильно остыл. Легко был одет при минус 52-53 граду­сах. Легко одет, без серьезной экипировки. Ноги... Сильно остыл! Плюс еще психические все дела, я при высокой температуре несколько месяцев ра­ботал. У меня лекарство было одно — кальцекс и баня. Оказалось, у меня образовалось злокаче­ственное заболевание крови, при котором баня совершенно не нужна, вредна. Я этим еще и усу­гублял. Такая штука получилась. Я доложил Алексею Николаевичу Косыгину, что меня сроч­но госпитализируют. Я исполнял обязанности министра и, может быть, это решающим услови­ем было. Проводил совещание вечером. Я позво­нил ему: такая ситуация — врачи требуют немед­ленной госпитализации. Перед госпитализацией собрал людей. Косыгин спрашивает:
—  Вы где?
—  Провожу совещание.
—  Подождите.
Минут через 30 снова звонит.
—  Я сейчас дал поручение Чазову, президенту Академии медицинских наук. Вы не откладывай­те, за вами сейчас приедут.
—  Да они уже во дворе стоят.
—  Вы им не противьтесь, езжайте, займутся, как следует.
Все ведущие силы медицины страны были привлечены для того, чтобы поставить меня на ноги.
Был такой первый секретарь ЦК Туркмении Гапуров, с которым я был в очень хороших отно­шениях, он мне потом рассказал, что хотели министром поставить Баталина, но он заболел. А бо­лел потому, что был ухарь, все время легко одет, форсил. Переохладился, остыл, такая штука. Ко­нечно, дело не в переохлаждении только было, а и в большом психическом перенапряжении.

Видеоряд:
рассказывающий Баталин
вспоминающий мужчина

мужчина, заглянув­ший в глаза смерти

Борис Ельцин в Тюмени

офис Госкомтруда
Титр:
Н. Рыжков — экс- премьер-министр Советского Союза.

Кор.: Злокачественное заболевание крови можно победить?
Баталин: Можно. Но не совсем. Прошло четы­ре с половиной года, и у меня снова это произош­ло. Там все сложнее. Удалили мне все лимфоуз­лы с левой стороны. Удалили селезенку. Я про­шел длительную, несколько месяцев, химиотера­пию. Тогда только-только у нас использовались новые методы. Надо сказать, оказалось удачным.
Кор.: Вот человек, заглянувший в глаза смерти. Было 50, сейчас 75. Эти годы — пода­рок от Бога?
Баталин: Да.
Кор.: Каждый день, каждый год? Живешь с другим ощущением жизни?
Баталин: Я думаю, что от Бога. Прохожу ле­чение. Один самородок дает мне курс лечения: в основном сердце. Через какое-то время у него снова появляюсь. Он очень верующий. Говорит: «Удивительное дело (анализы сделал, прочее), удивительное дело...». Он народный целитель. Удивительные результаты за короткий период. «Я думаю, что вы угодны Богу. Я буду вас дальше лечить. Вы угодны Богу».
Конец синхрона.
Ведущий (за кадром):
— Во «второй своей жизни» Юрий Петрович дважды станет министром. Сначала возглавит Гос­комтруд Союза. Потом должность главного стро­ителя страны — Госстрой Союза, куда к нему пер­вым замом сошлют опального Бориса Ельцина.
Его наградят самыми престижными медалями, в том числе Ленинской премией, изберут — не однажды — в престижные академии.
Он всегда и во всем будет оставаться строите­лем, созидателем. Он жил каждый день своей жизни, это еще Андрей Платонов сформулировал, как последний — в полный накал.

Видеоряд:
офис на Дмитровке

Титр:
В. Долгих —
член Политбюро ЦК КПСС

старые кадры:
историческое здание Тюм. обкома КПСС

Титр:
Г. Богомяков —
руководитель Тюменской области (1973-1990 гг.)

офис Главтюменнефтегазстроя

Титр:
И. Шаповалов —
ветеран
строительства

у старого Главка стоят
Михаил Буянов,
Леонид Ашихмин,
Анатолий Шевкопляс,
Игорь Шапова­лов

Москва,
уголок «Газпрома»
офис «Стойтрансгаза»

Баталин в кабинете

сертификат «Благодарность» от В. Путина

Москва,
Октябрь­ская площадь

Синхрон.
Рыжков: Юрий Петрович выдерживал все удары. Человек он весьма и весьма опытный, са­мое главное, огромнейшую школу прошел. На своей шкуре все испытал. Так получилось, что Юрия Петровича я совратил в какой-то степени, взял его из газовой отрасли, из строительства га­зопроводов в совершенно другую сферу. В Гос­комтруд. Я предложил Андропову: давайте мы возьмем не чиновника какого-то, а возьмем све­жего человека, который никогда не работал в этой сфере, но хорошо знает жизнь. Андропов согласился, попросил меня пригласить Баталина на бе­седу, и, когда он пришел, они поговорили. Я по­нял, что генеральный секретарь остался удовлет­ворен. Когда Баталин вышел, я остался, Андропов спрашивает: «Сколько ему лет?». Я назвал. «Я бы, честно говоря, не сказал, что уже столько, гораздо моложе выглядит». — «Юрий Владимирович, это его Сибирь закалила. Заморозила его там».
Конец синхрона.
Синхрон.
Долгих: В плеяде крупных руководителей, которые занимались строительством, нефтью и газом, Баталин был одним из ведущих техноло­гов, к его мнению всегда прислушивались. Юрий Петрович — один из самых квалифицированных строителей по нефтегазостроительству.
Конец синхрона.
Синхрон.
Богомяков: Это трудоголик. Человек поря­дочный, деловой. Наверное, сегодняшняя элита в руководстве страны не знает того, что в 60-е, 70-е, 80-е годы, когда каждый год возникали одна, две, три самые важнейшие стройки, самые ответ­ственные дела, которые нельзя было провалить и которые обязательно надо было двинуть, иначе не пойдет остальное дальше, Юрий Петрович все­гда был на этих боевых участках. Всегда призы­вался и всегда делал здорово.
Конец синхрона.
Синхрон.
Шаповалов: Мотор стройки Севера. При его появлении все вопросы моментально решались. Главное — обаяние его, всегда делал ставки на бри­гадиров, бригады очень большие были — до ста человек. Юрий Петрович, мы готовы с вами ехать на Ямал. Хоть в тундру, хоть на Белый остров.
Конец синхрона.
Ведущий (за кадром):
— Сегодня он что? Разошелся со временем, или время разошлось с ним?
Он слишком цельная, цельнолитная личность, чтобы реагировать на пену, на накипь времени. У него и для него первостепенны были — всегда! — страна, Родина, Россия.
Он державник — не умом, не мозгами, по кро­ви. По составу крови — государственник.
Расхожие слова: «жила бы страна родная» — для него не пустой звук.
Человек, прямо заглянувший в глаза смерти, смотрит на жизнь мудро, и даже никогда не успо­каивающееся сердце позволяет оценить эпоху своей жизни с высот вечности.
Синхрон.
Баталин: Неоднозначно я вам отвечу. Спраши­вают часто: ваше отношение к Богу. Я говорю: «Я
на пути к Богу. На пути». И вам отвечаю: я на пути к Богу.

Видеоряд:
офис «Роснефтегазстроя»

иллюстрация из романа «Ю.П.»

Ирак
Эдем

Дюрер:
«Адам и Ева»

сухое дерево

библейская яблоня
Адам
Баталин

Ева библейская фото:
жена

Баталин:
крупно

Баталин в храме

преображенный
Север:
Ямал,
строится комплекс «Бованен­ково»

Освоение продолжа­ется,
Великое Освоение

Кор.: В вашем романе я нашел очень корот­кий, но запомнившийся эпизод. Вы были в ко­мандировке в Ираке. Вас свозили на самое, мо­жет быть, историческое место планеты: к той якобы самой яблоне, где совершилось гре­хопадение человека, где Адам соблазнил Еву. Грехопадение? Вот там, в изначальной точ­ке, с которой зарождалось человечество, у вас не возникло ощущение, что человек по своей сути изначально греховен?
Баталин: У меня возникло другое чувство. Как оценивать грехопадение Адама и Евы? Грехопа­дение? Почему? Ведь дальше начал развиваться род человеческий. Как-то не стыкуется — грехо­падение и развитие человечества.
Кор.: Давно это было, командировка в Ирак?
Баталин: Лет 30 назад. Метров где-то 15 на 15 пространство, бурная зелень, яблоня, та самая, красивая ограда. Остаток дерева, уже высохший, серый, вот бывает старое дерево в лесу, уже вы­сохшее, серое, без коры...
Кор.: Красивое место? Это же рай?
Баталин: Нет, это пустыня, сухо.
Кор.: Райская жизнь, она всегда в пусты­не?
Баталин: Да, в пустыне. Кусочек райской жиз­ни. Я думаю, в целом в жизни мне повезло. Ска­зать, что я счастливый человек, это, пожалуй, слишком. Но благословение божие есть. Я думаю.
Кор.: Прожил жизнь под божьим благого­вением?
Баталин: Под божьим.
Конец синхрона.
Ведущий (за кадром):
— Судьба испытывала его на прочность: посто­янно и жестоко.
Что нужно, чтобы выдержать эти жесточайшие испытания прекрасной жизни?
Немного, в сущности.
Знать, что ты на пути к Богу.
И иметь русский характер.
Тоже — от Бога.

Плывут титры: Над фильмом работали:
                          Анатолий Омельчук — тележурналист
                          Игорь Шаповалов — консультант
                          Эдуард Улыбин — режиссер
                          Алексей Мойсов — телеоператор.


Забываемые экспедиции



Изучение, исследование огромного края — дело ученых крупного калибра, а их в истории Западной Сибири наберется немало — это та­кие авторитеты, как Иоганн Гмелин, Пьер Паллас, Герард Миллер, Александр Кастрен, Константин Носилов, Альфред Брем, Александр Гумбольдт, Фритьоф Нансен, Адольф Норденшельд, Иосиф Виггинс, Владимир Сукачев, Константин Скрябин, Александр Заварицкий, Сте­пан Макаров, Андрей Вилькицкий, Владимир Сакс, Василий Налив кин. Но тысячи забываемых, иногда и безымянных энтузиастов вно­сили свою лепту, часто скромную, но всегда существенную, ибо исто­рия — это мозаика, и лишних камушков-крох в ней не бывает.
Одним из таких незаметных, но для науки незаменимых подвиж­ников был человек, об экспедиции которого хотелось бы рассказать.
«Батманов, местный житель, производил опыты посева ячменя, опыты удались. Такие же опыты делал и Иовель, и тоже удачно. Опы­ты Батманова и Иовеля с огородными овощами также были удачны: хорошо родились картофель, репа. Батманова я встретил в поселе­нии Нори, он говорил, что садил огородные овощи и здесь, уроди­лись хорошо картофель, репа, бобы».
В начале века по берегам реки Надым стояло всего три русских зимовья, кроме Батманова и Иовеля здесь проживал еще некто Ба­лашов. Устраивались русские поселенцы на берегах северной реки основательно: две семьи из трех занялись привычным земледелием. Судя по всему, они были выходцами из южных районов Тобольской губернии.
Цитата, с которой начат этот рассказ, принадлежит перу геобота­ника, сотрудника Тобольского губернского музея Г.М. Дмитриева-Садовникова. Берега Надыма были не только малолюдны, но и непри­ветливы, сюда редко наведывались путешественники: пальцев одной руки хватит, чтобы перечислить ученых мужей, побывавших здесь, скажем, до революции. Интерес к Надыму начал проявляться только в последней четверти прошлого века. В низовьях Надыма с весьма по­верхностным визитом отметился незадачливый профессор Казанско­го университета А.И. Якобий, а в самом начале века на Надым наве­дался неутомимый патриот тобольского края А.А. Дунин-Горкавич.
Надымская экспедиция под руководством тоболяка Дмитриева-Садовникова была одной из самых основательных. Заслуга в первую очередь принадлежит самому главе этого трудного исследовательс­кого предприятия: Григорий Дмитриев-Садовников к тому времени достаточно хорошо известен в сибирских научных кругах успешны­ми исследованиями труднодоступных побережий Ваха и Полуя. К экспедиции на далекий Надым тоболяк постарался подготовиться возможно основательнее.
Тобольский губернский музей был не настолько богат, чтобы пре­доставить все, что требовалось путешественникам. Поэтому Дмитриев-Садовников рискнул потревожить провинциальный покой тоболь­ских воротил. Надо полагать, ему потребовалось немало энергии, что­бы пароходовладелец Д.И. Голев-Лебедев отдал распоряжение своим капитанам доставить экспедицию на место со всеми ее грузами бес­платно. Расщедрился и тобольский губернатор, подписавший откры­тое предписание «чинам полиции и земским об оказании содействия по экскурсии». Зимние хлопоты оказались не напрасны. Участники экспедиции — учитель-ботаник П.И. Иванков и специалист по набив­ке чучел С.С. Кузнецов — от Тобольска до Обдорска добирались в от­носительном комфорте: в каюте первого класса парохода «Отважный». В Обдорске к ним присоединился Дмитриев-Садовников. В июне уча­стники экспедиции выносили свою научную поклажу с парохода на берег у селения Хэ. Дальше им предстояло добираться на лодке до устья Надыма, чтобы подняться вверх по реке на 150 верст. На всю «экскурсию» потребовалось полтора месяца. Основные обязанности по сбору научных материалов Дмитриев-Садовников взял на себя. Он вел маршрутную съемку, делал этнографические, археологические и метеорологические записи, брал образцы почв и спилов деревьев, со­бирал насекомых и стрелял птиц для чучел. Иванцов добросовестно собирал гербарий, занимался энтомологическими исследованиями и изготовлением чучел. Зато Кузнецов оказался специалистом в несколь­ко другой области. Спиртование, которое требовалось для сохранения зоологических коллекций, он понимал своеобразно, так что руководи­телю пришлось освободить его от этой рискованной нагрузки. Зато настоящей находкой оказался «толмач», проводник из обдорских нен­цев Максим Ядопчу. Работающий уже не в первой экспедиции, расто­ропный парень помогал брать пробы грунтов, умело делал поручен­ные опыты, вообще зарекомендовал себя отменным хозяйственником. Помощь коренных жителей была постоянной и неоценимой. Много интересного рассказали исследователям Тэпты Вэла, лесной ненец (пян-хасово) Уно, обдорские жители М.О. и А.Г. Терентьевы, учитель­ница передвижной миссионерской школы в Нори С. Семяшкина.
Несмотря на весьма короткий срок и неизбежные трудности путе­шествия, исследователям удалось собрать богатый материал. Впервые было дано достаточно достоверное гидрографическое описание реки Надым от устья и приблизительно до места современного нынешнего города Надым. Отмечены особенности речного поведения (такие, как наводнения при северных ветрах), описывались крупные притоки Боль­шого Надыма. В описании края много отведено почвам и вечномерз­лым грунтам, представлена таблица регулярных метеорологических наблюдений, охарактеризован местный климат. Большой точностью отличается ботаническая, зоологическая и орнитологическая части от­чета, где полно охарактеризованы животные этого лесотундрового края, его флора. Исследователи в изобилии встречали здесь бурых медведей, диких оленей, песцов, лисиц, росомах, горностаев, бурундуков, выдр.
Экспедиции Дмитриева-Садовникова принадлежит и честь пер­вого археологического открытия на Надыме. Руководитель сам сде­лал план и описал «старое городище искусственного сооружения на сору нижнего течения реки». Были обнаружены черепки глиняной посуды, которая принадлежала явно не ненцам и остякам.
«Кто жил здесь раньше их и кому принадлежат остатки глиняной посуды, встречающейся в приобских городах, — вынужден был заме­тить Дмитриев-Садовников, — неизвестно».
23 июля экспедиция на голев-лебедевском «Отважном» отошла от Святого мыса, а уже 9 августа швартовалась в Тобольске. Итог выглядел внушительно.
Результаты маршрутной съемки, проведенной на обратном пути по Надыму, могли служить основой не только для карты, но и лоции. На ней обозначались перекаты и опасные для судоходства места, выяснены даты вскрытия и замерзания реки. Почти полторы тысячи образцов представлял гербарий, отражавший богатство надымской растительности, его мхов и лишайников. Богато представлен и жи­вотный мир: полсотни мумий птиц, сто экземпляров заспиртованных зверей и рыб (подвиг незадачливого экспериментатора Кузнецова). В Тобольский музей доставлены образцы торфяников, песчаников, вечномерзлых грунтов.
Почти восемь тысяч экземпляров насчитывала энтомологическая коллекция. Много места в багаже экспедиции, возвращавшейся с Надыма, занимали этнографические материалы: исследователи сде­лали у аборигенов почти восемь десятков приобретений, представ­лявших этнографический интерес: одежды, предметы ремесел, сот­ни снимков. Дмитриев-Садовников составил остяцко-самоедский словарь с краткой грамматикой.
Экспозиции Тобольского музея пополнились основательно. Мно­гие экспонаты, прибывшие в Тобольск в 1916 году, сохранились по сию пору.
В «Известиях ИРГО» в 1916 году вышла статья Григория Дмитриева-Садовнпкова «Река Надым». В основном это географическое описание, но нашего автора интересует все. Из этого эссе выберу один фрагмент:
«Оседлое население бедно и вымирает. Не очень давно некоторые из инородцев имели порядочные стада оленей, но сначала воровство самоедов, почитаемое как бы за обычай, и за последнее время болез­ни сильно убавили их число. Оставшихся оленей остяки уже не па­сут сами, а нанимают самоедов, присоединяющих их на лето к своим стадам, и лишь некоторые на зиму уходят с ними к верховьям реки».
Как правило, все русские путешественники — и Григорий Дмит­риев-Садовников не исключение — старались не проходить мимо за­меченных социальных язв, как могли, улучшали жизнь аборигенов. Чаще всего тщетно, но старались. Ведь их научные описания, опять же чаще всего, были единственным источником правдивой инфор­мации о бедствиях жизни на полярных окраинах.
Земной путь Григория Дмитриева-Садовникова оборвался траги­чески. В 1921 году он был расстрелян в селе Хэ на побережье Обской губы.
Обстоятельства расстрела неясны. Расстреливали отважного пу­тешественника и исследователя за былую принадлежность к партии эсеров. За такую «неправильную» принадлежность, как правило, рас­стреливали большевики. Но Дмитриев-Садовников погиб во время антибольшевистского мятежа, который советские историки называ­ют «эсеровско-кулацким». Свои? Или все-таки победившие?
В гражданской войне выбивают лучших...


Эпоха настоящих мужчин


Это была красивая эпоха. Великое время.
Человек осознает, в какое время ему выпало жить: так себе время, времячко или возвышающее время. Как осознаешь великое время? При­частностью. Вроде все буднично, обыденно, порой — скучновато. Но не заметить невозможно: в твоих буднях рождается нечто великое. Сам ве­ликим, скорее всего, не станешь, но — причастен. Вовлечен в великие времена. Мы, перебираясь в историю, выкарабкиваемся из будней.
Что великого творилось тогда? Будущее России! Да, да, без пафо­са, совершенно честно можно говорить: твои великие и невеликие современники творили будущее для России, будущее России.
Когда это будущее настало — у молодой России под ногами земля шаталась — именно как раз наше ямальское чудо погодилось стране. Правда, Москва лишний раз об этом не вспомнит, газовый Ямал не поминала (разве что могущественный «Газпром»), но и не замалчи­вала, что держится благодаря югорской нефтяной и ямальской газо­вой мощи. Если бы не главный плацдарм «Газпрома» Ямал (ведь шанс своевременно не освоить его реально существовал!), многое у осла­бевшей России получилось бы куда хуже, труднее и трагичнее. Выс­тоять стране в сложном мире — и год, и другой, и пятилетку, и еще одну, еще одну, еще... Достойно перешагнуть рубеж тысячелетия, на­чать новый век. Великая миссия Тюмени!
Это мы... Мы, грешные. Как распознать современника — велик, не велик? Пьешь с ним, скажем, хорошее чешское пиво в единственной тогда в Надыме (при деревянной гостиничке «Северной») сауне, про­сишь веничек дубовый, который привезен с далекой южной родины, и как четко разглядеть: останется ли Владислав Стрижов в истории (хотя бы «Газпрома») или не останется?
Когда что-нибудь не знаешь точно, обязательно сочиняешь лиш­нее, придумываешь, наворачиваешь, преувеличиваешь, добавляешь пафоса, делаешь обычное беспросветно загадочным. Конечно, не ска­зать, что мне, пацану-студенту в пальтеце на рыбьем меху, они, тог­дашние казенные лидеры, казались олимпийскими богами, но какой-то пиетет, замешанный на уважении, но смешанный с потомствен­ным пролетарским скепсисом, присутствовал. Какие сократы — ари­стократы и наполеоны! Свои же, деревенщина, крестьянство и не­проходимый пролетариат. Сюда, на Ямал, к нам на Север, не попада­ли высокопоставленные отпрыски и фавориты, высокопородные не­доросли и великосветские проходимцы. Отечественный мошенник жался к более теплым краям.
Всего — тогдашняя северная элита — добивалась по жизни сама, выбиваясь из нищеты, бедности, родительской малограмотности и нравственной безнадежности. И когда — каждый из них — добивался, ценил и свой путь, достигнутую вершину, и место под солнцем. И сно­ва неистово трудился, ибо потерять всегда легче, нежели приобрести.
Рыцари украшают времена. Это было время честных людей, чис­тых помыслов и, если случалось, честных боев. Как говорится, если и дрались, то по-честному, без подлянки. Время, которое пришло по­том, только подтвердило: честь и совесть для моих современников были священным понятием, а не пустым словом.
Возможно, красота эпохи проявлялась в отдельно взятом регионе и в отдельно взятое время.
Человек всегда должен верить. И если понятие Б