Последний Карфаген
Сергей Сергеевич Козлов






В книгу тюменского писателя С. С. Козлова вошла повесть «Последний Карфаген», рассказы «Отвергнутые», «Как мы вы­бирали президента», «Самый неизвестный солдат» и другие, а также дневники.













Сергей Козлов 





Последний Карфаген


Мнение автора может не совпадать

с мнением героев. Совпадение имен

и названий случайно. Главные герои

вообще не имеют имен. До сих пор.







ЧАСТЬ 1



1

Душа моя не торопилась возвращаться. Она плыла этак нехотя, «прогулочным шагом». Ей было у кого поучиться.

К примеру, в детстве я так же нехотя, кружными путями возвращался домой из школы. Блуждал по переулкам и проходным дворам, слонялся по магазинам и пустырям, глазел на прохожих, на происходящее вокруг... Считал ворон — так это называется. Это было в «золотом веке».

Да и зачем торопиться в «хрущевку», переполненную взрос­лыми, которые обязательно придумают тебе еще более иди­отское занятие, нежели неторопливое и с их точки зрения бес­полезное созерцание окружающего мира. Им уже тогда было некогда лазить по чердакам предназначенных для сноса домов, листать там старые пожелтевшие журналы и таким образом путешествовать в прошлом. Им вообще редко приходилось ог­лядываться назад. Они то коммунизм строили, то перевыпол­няли план на дачных участках, то сопереживали Штирлицу или положению в Никарагуа. Да и зачем оглядываться в «золо­том веке», если новый день не сулит очередного светопрестав­ления? Не оглядывались, не оглядывались, да так и остались в одночасье без прошлого. И я вместе с ними. И каждый стал видеть и объяснять прошлое не таким, какое оно было на самом деле, а таким, какое он видел из дня нынешнего или наоборот - не видел и объяснял вслепую. Так, недолго мудрствуя, большинство людей стали называть «золотой век» ржа­вым.

А я уже тогда не хотел торопиться вместе с ними в эфемер­ное светлое будущее. Мне и в прошлом света хватало. Поэтому не торопился возвращаться домой, да и вообще не торопился...

Вот и душа моя не спешила вернуться в мое бренное тело. Витала себе, присматривалась к новому для нее миру. Там внизу была все та же суета: вспотевшая бригада врачей реа­нимации пичкала мое тело инъекциями и электрическими раз­рядами, не подозревая об отсутствии в нем главной субстан­ции, составляющей сознание и смысл существования. О, как они заблуждались, эти люди в белых халатах, пытаясь вер­нуть мою душу обратно! Считая, что спасают меня...

Спасаются совсем по-другому.

Так как душа не могла считать ворон, она считала ангелов. А может, попросту занималась душевным ротозейством. Опреде­лить ее состояние, не владея новыми мыслительными катего­риями, я не мог. Во всяком случае, плохо и тоскливо ей не было. Правда, и не было обещанных в различной, прижизнен­но прочитанной литературе туннелей и слепящих вспышек. Зато ощущалось присутствие поблизости чего-то огромного, всеобъ­емлющего, точно оно наблюдало за мной одновременно со сто­роны и изнутри меня. А душа глазела во все стороны и даже в прошлое. Я же успел удивиться, исходя из своих «потусторон­них» знаний, тому, что душа «просматривала фильм» с эпизо­дами из прожитой жизни. Это ж по рассказам очевидцев про­исходит во время умирания, а я, судя по всему, возвращался. А тут на кровавый пейзаж в реанимации накладываются про­гулки из детства. Вот только одно меня огорчило: в этих не­связных картинках я понимал, что я - это я, но не более того. Я не помнил, как это я называется, как не помнил и всех остальных, это я окружающих. Тем более их лица были неуло­вимы, неразличимы, словно размыты. Поэтому, еще не вер­нувшись в тело, я успел огорчиться из-за необратимых процес­сов, происшедших в моем временно умершем мозге. Сколько минут меня не было?

- Восемь минут! — это выдохнул склонившийся над моим телом доктор, стянув с лица марлевую маску. — Еще бы минута, и я бы бросил этим заниматься. Крепкий парень, — он дружески похлопал мое тело по щеке, — можешь улыбаться...

Нет, улыбаться я не хотел, да и не мог, ибо душа моя владела охладевшим телом так же, как и оно могло бы вла­деть зарытым на двухметровую глубину гробом. Первое, что смогло почувствовать мое тело, называлось сердцем. Оно буд­то вынырнуло из глубокой, затопленной затхлой водой пропа­сти. Из омута какого-то. И рвануло с места, брезгливо стряхи­вая с себя болотную тину. А душа вынуждена была признать свое медицинское поражение.

— Будешь жить в двадцать первом веке, — сообщил все тот же доктор моему обессиленному телу.

—  А сейчас какой? — хотел спросить я, ибо полное отсут­ствие каких бы то ни было координат даже в этом плоском пространстве окончательно сбивало с толку мое просыпающе­еся сознание.

Спросить у меня, разумеется, не получилось, тем более пожелать своего возвращения не в какой-либо пронумерован­ный век, а в «золотой». Опять же говорить о «золотом веке» с потерявшими прошлое было бесполезно. Спросить же хоте­лось о многом, но по мере соединения души с телом на зре­ние, которым обладала душа в свободном полете, навалива­лась, налипала темнота, которая в конце концов стала абсо­лютной.

Сначала в ней не было ничего, кроме разноцветных клякс, наплывающих одна на другую. И были они так навязчивы, что раздражали даже спящее сознание. Потом стала звучать музы­ка. Тоже сама по себе. Сначала это была классика в исполнении симфонического оркестра, и, скорее всего, автором ее был мой собственный мозг, который из-за своей невостребованности начал действовать автономно. Но потом к процессу исполнения подключилась память, и звучать стали знакомые пьесы. При­чем в каком-то эклектичном жанровом и стилевом разнообра­зии. То Моцарт, то Бородин, то Pink Floyd, то King Crimson, то Мусоргский, то гимн Союза Советских Социалистических Республик, и тогда казалось: вот-вот по радио начнут переда­вать новости великих свершений, нужно будет открывать гла­за и собираться в школу под уверенный и глубоко убежденный  в своей правоте голос диктора. Но по радио темноты ничего не передавали. И чувство этого обманутого ожидания было пер­вым признаком просыпающегося во мне разума.

И я уже тогда пытался найти в нем обрывки хоть каких-то воспоминаний. Мозг исподволь подсказывал мне, что раз я по­бывал на том свете, значит, мне есть чего бояться, есть о чем сожалеть, может быть, есть кого искать и любить на этом. Но в памяти образовался глубокий, пожалуй, бездонный провал. Настолько глубокий, что я даже не мог переживать об отсут­ствии «привязок на местности». Напротив, отсутствие ориен­тиров и каких бы то ни было желаний и переживаний порож­дало во мне чувство равнодушия и свободы, наплевательского отношения к течению времени, ближайшей координатой кото­рого стал для меня произнесенный доктором двадцать первый век. Да и нужны ли координаты плавающему во мраке созна­нию?

Но в каком-то из промежутков времени, заполненном толь­ко темнотой и неконтролируемым исполнением музыки, вдруг наступил рассвет. Солнечным лучом, пробившимся в окно па­латы, куда я был перемещен из кафельно-непробиваемой реа­нимации, он коснулся моих почти сросшихся век. И уж не знаю, какие он мог пробудить рецепторы на их поверхности, но осоз­нание наступившего рассвета таким же въедливым лучом про­буравило мой мозг, заставив жмуриться даже с закрытыми глазами.

Придется быть банальным, но иначе охватившее меня со­стояние не опишешь: наступило утро новой жизни.


2

— Какие параметры?

— Двадцать восемь...

— Что — двадцать восемь?

— А что — какие параметры?!

— Тише, кажется, жмурик проснулся...

Два мужских голоса пробились в мое сознание следом за лучом, и пока при попытке открыть глаза я чуть не ослеп, к ним добавился еще один старческий: 

—  Уймитесь вы, балаболы, надо сестру позвать, человек с того света возвращается.

Возвращение, надо сказать, было наполнено не только го­лосами, но и специфическими больничными запахами, кото­рые ничего, кроме раздражения и желания убежать куда гла­за глядят, не вызывали. Уж не знаю, каким было мое первое рождение, но второе как-то не особенно меня обрадовало. Куда- то делся разбудивший меня солнечный луч, а постепенно про­являющееся перед глазами пространство стала заполнять пас­мурная серость, которая, как оказалось, царила за больнич­ным окном.

Не знаю, какой женщине принесло радость мое первое рождение? Но всю унылую картину моего второго появления на этом свете скрасила именно женщина. Она проявилась, как и все остальное, но только ярче, и запах ее пробился дунове­нием теплого ветра через все мертворожденные больничные запахи. Копна белых, чуть вьющихся волос бархатом пронес­лась по моему лицу, руки поправили подушку под моей голо­вой, а огромные голубые глаза извинились за весь этот не­удачный мир.

— Простите, колпак сорвался, — так она объяснила чудес­ное, целительное явление своих волос на моем лице.

—  Не помню, как зовут меня, но очень хочу знать, как зовут вас? — флиртовать у меня не получилось, ибо, по мое­му мнению, флиртовать хриплым шепотом малопривлекательно.

—  О! Не успел ожить, а уже клинья подбивает! — ответил вместо нее один из мужских голосов.

—  Рита... Меня зовут Рита... Я сегодня дежурю... Сейчас принесу вам немного воды, может, бульона. Одними капельни­цами сыт не будешь.

—  Рита, — повторил я, начиная учиться говорить, — рядом с Маргаритой должен быть Мастер. Или наоборот... — вспом­нил я одну из прожитых жизней.

—  Дело там не в Мастере, а в Воланде, — включился слева от меня старческий голос. — Дьявольская книга, а еще сын священника писал.

—  Воланд? Мне больше по духу Роланд, - наверное, так я возразил.

Между тем прекрасная девушка по имени Рита удалилась. В палате сразу посерело.

—  Роланд? Роланд, Сид, кто там еще? Миф о благородном рыцарстве... Чушь! Им до Александра Невского как мне до стопроцентного зрения! — возмутился чему-то старческий го­лос.

Я не без труда повернул голову, чтобы увидеть собеседни­ка. Это был старик с реденькой, но довольно длинной бородой. Нос, как говорят, картошкой, лицо в оспинах, глаза в потолок. Он словно с потолком и разговаривал. В полосатой пижаме, укрыт по пояс больничным байковым одеялом. И на этом одея­ле чуть подрагивают пожелтевшие от труда и времени руки.

Пока я изучал его, в палату вошла еще одна женщина. И сразу направилась именно к нему. Маленькая сухая старушка с необычайно живыми глазами села на край его кровати. В ру­ках она сжимала сетку, которую принесла из «золотого века». Кажется, тогда их называли авоськами. Смешно смотрелись на ее жиденьких ножках огромные больничные шлепанцы, в ко­торых вместе с едва угадывающимися ногами утопали вязаные шерстяные носки. Вдруг я четко и ясно увидел всю их стари­ковскую жизнь.

В маленькой двухкомнатной квартирке стоит огромный цвет­ной телевизор, который не работает уже сто лет, и отремон­тировать его не на что. В углу напротив, в небольшой кадуш­ке грустит уставший от стариковской заботы фикус. Тут же на полу лежит на коврике черно-белая неторопливая кошка, ко­торую обязательно зовут Маркизой. В центре комнаты стоит видавший веселые компании обеденный стол. А у стены, на­против телевизора — двуспальная железная кровать. Пружины в ней давно уже не скрипят, но едва стонут, а в толстых железных трубах у изголовья хранится любовный шепот. Где- то за перегородкой угадывается маленькая, небогатая, но ак­куратная кухонька...

—  Ты покормила Маркизу? — неожиданно раздраженно спросил верную супругу старик.

—  Ну конечно, Коля. Рыбу в новом коммерческом гастроно­ме покупала и варила.

—  А сама чего ела? 

—  Так то же самое! Вот и тебе фруктов принесла.

—  Я эти бананьи есть не буду! Пусть гориллы в зоопарке их едят! Говорил же тебе, Нина, не носи! Чего опять продала? Небось книги?

—  Упаси бог, Коленька, ты же сам их в коробки упаковал и липкой лентой заклеил. Помнишь, когда полки продали? Я с тех пор только газеты бесплатных объявлений читаю...

Мне вдруг стало очень грустно слушать их, я с еще боль­шей яркостью и унылыми подробностями увидел всю их ны­нешнюю и будущую жизнь. Увидел, как через полгода умрет старик, и бабулька все же распакует коробки с книгами, что­бы продать их хитроватому очкарику, а на полученные деньги более-менее достойно похоронить своего мужа. А еще через полгода некому и не на что будет похоронить ее саму. Даже не пригодится купленная рядом с могилой мужа земля. Где-то за городом есть место, где зарывают всех бездомных и безрод­ных... И я бы помог им хоть чем-то, если бы знал, как это сделать. Но и сам я получался в этом мире странным гостем.

Я отвел от них свой медленный взгляд и посмотрел напро­тив. Там стояли еще четыре кровати. Две крайние из них пу­стовали, а на двух других лежали двое крупнотелых мужчин, тихо, но азартно игравших в карты. У обоих были одинаково перебинтованы головы, и оба полушепотом ругали друг друга так, будто всю жизнь были заклятыми врагами. И все же после недолгого наблюдения за их игрой становилось ясно, что это два близких друга, готовые плечом к плечу пройти огонь, воду и отказаться от медных труб на собственных похоронах, если их заменит все тот же одобрительный мат со стороны таких же друзей.

—  Чего вылупился, лунатик? — один из них заметил мое любопытство, а я заметил, что он считает себя главным и не только в их компании.

—  Простите, я просто пытаюсь осмотреться в этом мире, — извинился я.

—  А чего в нем осматриваться?! Наливай да пей! Все сразу ясно станет! — и оба они громко захохотали.

—  Ты вообще откуда выпал, в натуре? — спросил второй.

—  Трудно сказать, - попытался я честно ответить, — единственное, что я помню, это «золотой век».

—  Ну тогда понятно, почему рядом с тобой три килограмма тротила рвануло, — понимающе ухмыльнулся первый и тут же обратился ко второму: — Слышь, Родя, он в золоте купал­ся да на мину нарвался.

Роде положено было в этом месте хохотнуть, и он не за­медлил сделать это. Объяснять им отличие «золотого века» от кучи презренного металла было бесполезно, и я в свою оче­редь не стал больше ничего говорить, пытаясь повернуться к недалекому окну. Очень странным мне показалось другое об­стоятельство: если старика и старушку я видел как бы на­сквозь, то от этих любая попытка проникнуть во внутреннее содержание, любой взгляд отскакивали. Глядя в окно, я понял, что это связано с особым агрессивным настроем, который вы­ступает впереди них и принят ими для более удобного обще­ния с окружающим миром. А это означало, что мир, в котором я проснулся, далеко не дружелюбный. Они продолжали иг­рать, но осадок от моего взгляда, вероятно, не давал им покоя.

—  Саня, по-моему, он в обидки ушел, — заметил второй мою задумчивость.

И было непонятно, то ли он хоть на йоту испугался, что они чем-то обидели меня, то ли мне не положено обижаться, так как обидеться в свою очередь могут они. Но именно эта его фраза вдруг нарисовала мне новую картину.

Тот, которого звали Родей и который в их внутриклановых отношениях был, судя по всему, рангом чуть ниже, очень лю­бил младшую сестру. Он забирал ее иногда у родителей-алко- голиков, чтобы погулять с ней по магазинам и покупал ей все, что она попросит. Покупал с жутким остервенением, букваль­но навязывал ей подарки, прекрасно зная, что если не на следующий день, опасаясь его угроз, то через неделю-две родители все равно пропьют их. Потом он любил подвозить на своем автомобиле сестренку к школе, где она посредственно училась, провожать ее до самых дверей, чтобы все потенци­альные обидчики видели, что за нее есть кому заступиться. А в своей собственной компании, состоявшей из гогочущих бри­тых голов, он почему-то стеснялся своих чувств к младшей сестре. 

—  Да пусть грузится, — прервал мои видения Саня, - док­тор же сказал, что все равно у него чердак поведет. Помнишь в прошлом году Лёнчика? Тот меньше пяти минут на том све­те был, а все равно у него кукушка съехала.

—  Он теперь в церковь каждый день ходит, — грустно под­твердил Родя.

—  Пусть ходит, может, он за братву молится. Теперь уж какой из него боец... Да и работа нынче поизмельчала. Во, блин! Ты меня опять на пять баксов нагрел!

Повторное присутствие Риты сопровождалось запахом жид­кого куриного бульона. Она ненамного подняла, подбила мою подушку, но ее волосы, тщательно заправленные под меди­цинский колпак, уже не скользнули по моему лицу.

Она кормила меня с ложечки, а я смотрел в ее глаза. Какая-то была в них грустная, но одновременно нежная ус­талость. Прямо-таки извечная какая-то. Будто она родилась с ней или получила по наследству. И несла ее, как и при­вычную заботу о больных и страждущих, и ничего за это, кроме маленькой зарплаты и признательности своих подо­печных, не получала. Прошли через ее мир два мужчины, и за ними она ухаживала, как за детьми малыми, но им было мало тихого семейного уюта, накрахмаленных руба­шек и преданной нежности жены. Сначала красота и строй­ность Риты ослепляли их, но красота эта была скромной, неприметной, напоказ не выставляемой. Не любила она шум­ных вечеров в богемных компаниях, фуршетов и презента­ций. Но умела раскрываться ночью...

Рита смутилась и опустила глаза. Стала выискивать что-то в пиале с жидким куриным бульоном.

Но я все же еще некоторое время продолжал читать ее жизнь, ее боль, через которую стальной нитью тянулось оди­ночество с нанизанным на нее природным терпением. И где-то в начале этой нити была черная дыра, как во Вселенной, на­зываемая по-другому бездетностью.

А вот я не мог оценить своего одиночества. Не было у меня к тому ни чувств, ни понятий, утраченных где-то в иных мирах. Может быть, поэтому я особенно остро ощущал чужую боль или проблески радости, или душа, побывав обнаженной, теперь могла независимо от моей воли какой-то своей частью покидать мой разум и прикасаться к другим душам, читать их. Или я всегда умел это?

_Дома_уютно_и_тихо._Однокомнатная_норка_в_центре_горо­да._Что_я_могу_сегодня_сделать?_То_же_самое,_что_и_вчера:_включить_любимый_ноктюрн_Шопена,_включить_дурацкий_се­риал,_включить_микроволновку_и_разогреть_вчерашний_ужин..._Включить_и_выключиться_самой._Выключиться_из_этой_ти­шины,_из_этой_рутины,_из_этого_постоянно_наступающего_завтра,_которое_такое_же,_как_сегодня,_которое_такое_же,_как_вчера,_которое_никакое..._

Этого она не думает специально, это просто рефрен. Это ржавой иглой сто лет назад вбито в подсознание. Если я не разучился на том свете понимать в женщинах, она удивитель­но красива, но...

_Может,_позвонить_Олегу?_Он,_конечно,_приедет._«Мне_иногда_хочется_твоей_тихой_нежности»._Иногда..._Три_года_вместе,_штамп_в_паспорте,_чтобы_заслужить_иногда._«Ты_не_старе­ешь,_Рита,_я_вот_со_своим_деньгозарабатыванием..._Кстати,_тебе_нужны_деньги?_Ну_да!_Ты_у_нас_бессребреница._Тебе_вооб­ще_никогда_ничего_не_было_нужно._Ни_подарков,_ни_отдыха_на_море..._Тяжело_с_тобой,_никогда_не_знаешь,_что_у_тебя_на_уме._Живи_ты_проще,_и_мужики_к_тебе_потянутся»._

_Потянутся!_Только_свистни._

_«Олег,_можно_я_тебя_спрошу?»_—_«Конечно,_милая»._«А_твоя_Инга,_она_что,_все_что-нибудь_от_тебя_требует?_Каж­дый_день_что-нибудь_новое?»_—_«Нет,_конечно,_но_она_под­вижная,_современная_такая,_пробивная..._Да_вот_и_Стасик_в_нее_пошел._Ты_почему_спрашиваешь?_Ах_да..._Сравниваешь._Понимаешь,_ты_будто_из_другого_времени,_словно_где-то_в_семидесятых_застряла,_когда_десятый_класс_закончила._Уже_столько_всего_изменилось,_а_ты_каждое_утро_просыпаешься,_смотришь_в_окно,_и_по-прежнему_видишь_павильон_«Овощи_-_фрукты»,_хотя_там_уже_лет_десять_как_«Hewlett_Packard»_написано_неоновыми_буквами_и_мощные_стеклянные_вит­рины._Ты_проходишь_мимо_них_на_работу,_но_ничего_за_ними_не_видишь._Ты_не_рвешься_в_магазины_моды,_тебе_не_нужно_деликатесов...»_«А_зачем?»_—_«Вот_я_и_говорю,_инопланетянка_ты._Таскаешь_утки_из-под_хануриков_за_три_рубля_в_час._А_войди_ты_в_какой-нибудь_престижный_салон_в_эта­кой_мини-юбке_или_пусть_в_вечернем_платье,_мужики_в_обморок_попадают._У_них_же_множественный_оргазм_при­ключится!»_—_«Зачем_в_салон?_Зачем_такие_мужики?..»_

— Какие параметры?

— Семьдесят пять долларов, Саня. Извини, ты мне семьде­сят пять баксов только что продул.

— Ну ты, Родя...


3

Ходить я начал через неделю, когда Саня проиграл Роде уже тысячу триста долларов. Я так ничего и не вспомнил, хотя убедился, что память у меня не совсем выбелена. Там сохранились все книги, которые я прочитал в прошлой жизни. Определялось это чрезвычайно просто. Рита приносила мне что-нибудь из своей домашней библиотеки, я открывал кни­гу и сразу представлял себя в образе главного героя. Причем так реально и детально, что от некоторых писательских на­воротов, когда они своего любимца из огня да в полымя бро­сают, у меня холодело в сердце. Сразу становилось понятно, что сами-то инженеры человеческих душ никогда на такие подвиги не решатся.

Рите из-за меня, когда она шла на дежурство, приходи­лось нести тяжелую сумку, доверху наполненную книгами и какой-нибудь домашней стряпней. Говорить со мной об авто­рах и названиях было бесполезно, я беспомощно разводил руками. Для того чтобы вспомнить, мне нужно было рас­крыть книгу. А вот через ее кулинарное искусство я понял, что являюсь страшным гурманом. Соседи по палате не оби­жались, что она подкармливает только меня и проявляет обо мне особенную заботу. Не обижались, потому что пони­мали, что больше обо мне заботиться некому. Этого не по­нимал только я.

В тихий час я не ложился спать (видимо, выспался в реанимации), а выходил на улицу. Из этого корпуса больни­цы было два выхода - один (парадный) в больничный парк, другой (черный) в маленький внутренний дворик, где среди чахлых кленов и каких-то болезненных тополей ютилась бе­седка. Там и сидел я без особого смысла и цели, заучивая наизусть вырезанные перочинными ножами и украденными скальпелями, а то и просто лезвиями автографы. Больные, желающие увековечить себя на облупленном брусе, не ску­пились на анкетные данные. А может, таким образом они просто убивали время. Были здесь и пожелания, и замеча­ния к докторам, и даже неумелые стихи, принадлежащие чаще всего перу (точнее, ножу) подростков.

_                                                                    _Ане_из_ 7_-й_палаты_

_Мне_без_тебя_будет_грустно_
_Даже_снова_хочу_заболеть_
_Чтобы_в_мире_мне_не_было_пусто_
_Чтобы_рядом_с_тобой_умереть_

И сразу я видел пятнадцатилетнюю девочку, которая смот­рит из окна в этот больничный дворик. Смотрит, как худоща­вый паренек в спортивной шапочке «увековечивает» ее и себя. Ей перед выпиской он напишет записку с признанием, в ней же попросит прочитать там-то и там-то его стих. Пообещает встретить ее, когда она выпишется. Но не встретит. Да и было- то между ними несколько взглядов в столовой да разговор ни о чем в больничном коридоре. Нет! Было еще! Ночью он про­крался в ее палату. Прокрался босиком, чтобы не шаркать огромными больничными тапками, мимо спящей на посту де­журной сестры, мимо ординаторской, где пил кофе дежурный врач. Тенью скользнул за дверь, не дыша, подошел к ее крова­ти, и все это ради того, чтобы притулиться на краю. Потом он долго держал ее руку в своей руке, и ему казалось, что это самое главное, самое важное, что вообще может произойти с ним. И, конечно, ему казалось, что она самая лучшая из всех самых лучших. А она сначала делала вид, что не проснулась, но потом все-таки открыла глаза. И они смотрели друг на друга так долго, пока одна из храпящих вокруг теток не проснулась и не задала громко вопрос: «А чего это ты тут, хлопец, дела­ешь? »

Я видел историю каждой надписи, каждого инициала и с каждым днем все больше понимал, что не имею собственной истории. Это не пугало меня, как темнота не может напугать слепого. Но как слепой, который знает, что за пеленой мрака все равно есть яркая и многогранная жизнь, так и я знал, что глухая стена моего беспамятства заслонила собой целую жизнь. Впрочем, когда выбирать не из чего, то и не стоит об этом думать. Я и не думал. Но, видимо, в этом мире существовали общепринятые, хотя нигде и не записанные правила, которым все и вся подчинялись. А я вынужден был разучивать их заново. И сталкиваясь с ними, приходилось-таки ломать голову над тем, как быть и как жить дальше.

Как-то, проходя мимо ординаторской, я услышал разговор докторов. Говорили, судя по всему, обо мне. Самих докторов я не видел, но голоса...

— Ну что будем делать с нашим безымянным-беспамятным? Мы можем его еще неделю продержать, это будет уже пре­дел нашему состраданию, как ни погано это звучит...

— Мне кажется, им увлеклась наша Ритуля.

— И что? Вы хотите предложить ей забрать его к себе домой? Каким образом вы это сделаете?

— Да нет, Андрей Савич, это я так, от безысходности. Чест­но говоря, даже не представляю, как быть дальше. На наши объявления по телевидению и радио никто не откликнулся. Мне тоже трудно представить себе, как мы выставим в насту­пающую осень человека без имени, без памяти...

— Говорят, в кармане у него была немалая по нашим вре­менам сумма денег, — добавился третий, женский голос. — Ты­сяч, я слышала, шесть или семь. Первое время он может даже в гостинице...

— Удивительно, что его карманы еще в приемном не обчи­стили.

— Это если б небольшая сумма, обязательно, а большую... Да и сами знаете, с теми, которых взрывают, боятся связы­ваться даже те, которые их взрывают.

— Так или иначе, деньги в сейфе у главного, а он еще может нашему лунатику счет выставить за оказанные услуги...

— Коммерческий мужик...

— А я бы тоже выставила! Этот ваш лунатик небось милли­онами при памяти ворочал!

Мужской голос вдруг заговорил на повышенных тонах:

— Валентина Ивановна! Это в первую очередь наш больной! Мы тоже ничего о нем не знаем! Кстати, милиция им вовсе не интересуется. Его лицо у них нигде не проходит. Они появи­лись только раз, когда он был в коме. Задали дюжину вопросов ни о чем.

—  Понятно, им зачем висяк! Нераскрытое дело, коих сейчас больше, чем мусорных баков на улицах. В каждом баке по бомбе.

—  И все равно: хватит на него церебролизин переводить! — вспыхнул обидой на всех и вся женский голос. — Мы ветеранам и то выделить не можем!

Так я понял, что, не успев толком родиться во второй раз, я уже стал кому-то обузой. И больше всего я вдруг испугался стать обузой для Риты. Я понял также, что у меня есть какие- то деньги, которые могут забрать за то, что напичкали мое тело сначала электричеством, затем медикаментами, а еще кормили и меняли постель... Получалось, что у меня нет ниче­го, кроме текущего где-то мимо времени.

В тот день я впервые вышел на улицу через парадный вы­ход. За ним открылся просторный парк, где чинно прогулива­лись выздоравливающие, читали газеты и книги на скамейках, встречались с родственниками. Время от времени подъезжали к приемному отделению «неотложки». Парк был окружен чугун­ной литой оградой, за которой скользил нескончаемый поток автомобилей и автобусов. Прямо у выхода из парка находилась автобусная остановка, а напротив нее через дорогу ресторан с помпезным названием «Ренессанс». Улица пестрела разнород­ной рекламой, призывающей со щитов, плакатов, бортов ав­тобусов, транспарантов «попробовать», «поверить», «прове­рить», «отведать», «взять», «сберечь»... И так уж заботилась о потребителях, что от одного взгляда на подобное многообра­зие мне стало тошно, голова закружилась, ибо внутри этих вывесок и надписей, ярких фотографий и рисунков была толь­ко пустота. Ничего, кроме всепоглощающего мрака. Чьи-ни­будь вырезанные на перилах беседки инициалы мне говорили больше. К тому же я не мог извлечь из памяти ничего подобно­го. Разве что «Народ и партия едины!» или «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». В чем заключались ум, честь и совесть этой эпохи, я не знал, а откровенно об этом нигде не было написано. Видимо, кто-то наверху стал скромнее, или, во всяком случае, скрытнее.

В палату я вернулся со страшной головной болью и слезами на глазах. Слезы текли и от увиденной пестроты, и от боли. Впервые за долгое время (а дней я не считал и календарем не интересовался) я лег днем в постель и тут же уснул.

Мне снились какие-то жуткие полуживые механизмы. По­луживые в том смысле, что они будто бы обладали человечес­ким разумом и даже походили на людей, но лишены были души. Именно той, которая сейчас металась в моем неспящем сердце, требуя какого-то определения, равновесия, требуя выхода или входа, и которая сама себя скрутила так, что я проснулся от собственного всхлипа и слез, размочивших сомк­нутые недолгим, но глубоким сном веки. И я спрятал лицо в подушку, чтобы не тревожить никого своим горем, которого не мог осознать. Почему-то вспомнились уходящие из палаты Саня и Родя, чинно пожавшие мне руку, оставившие нам с дедом фрукты и несколько банок икры, положившие на тум­бочку конверт с деньгами для Риты, и подумалось вдруг, что в них, невзирая на их бросающуюся с первого взгляда агрессив­ность, человеческого больше, чем во мне. Их за порогом боль­ницы ждали... И там было их время! Я же мог помнить только две вспышки: первую, отделившую от меня жизнь прошлую, и вторую, вернувшую меня в никуда. А за больничной оградой роился мириадами огней совершенно чужой город, и квадрил­лионы звезд скользили по ночному осеннему небу, как назло, не скрытому в эту ночь тучами. Огромный, давящий своими равнодушными выпуклостями мир, и я — ничтожная крупица его, имеющая временным пристанищем больничную кровать. Уже под утро, свыкаясь с невыносимой, казалось бы, тоской, я на­зову это состояние осознанием одиночества. Полного и беспрос­ветного. Попытаюсь научиться относиться к этому философски, но это будет всего лишь жалкая потуга оставаться уж если никем, то хотя бы мужчиной. Я просто загоню всю эту слезную массу в глубь самого себя, отвлекаясь придумыванием соб­ственного имени и получая немалое удовольствие от того, что никто не делает этого за меня. Глядя на подобное состояние со стороны, я подберу массу определений, которые никакие взры­вы из моей головы не выбили: дозревающий циник, философ­ствующий бомж, обиженный на все герой не нашего времени, идиот перед... Идиот! Наивный идиот! По башке стукнутый! Даже не знающий, сколько ему лет! Иван, не помнящий род­ства!

Во все примеренные мною модели поведения не укладыва­лась только Рита.


4

Утром, после традиционного «геркулесового» завтрака, не дождавшись положенных (а может, уже и неположенных) про­цедур, я направился в кабинет главного врача. В приемной мою застиранную пижаму и торчащую из нее бритую наголо голову с огромным шрамом смерила недовольным взглядом секретар­ша и, не выясняя целей визита, велела подождать в коридоре, пока кончится планерка. И все же спросила:

— Ваша фамилия, больной?

— Не знаю, — честно ответил я, но она не растерялась.

— Тогда из какой вы палаты?

Главный врач оказался невысоким человеком с довольно при­ветливым лицом. Голова его, остриженная под ёжик, напоми­нала глобус. Из-за морей и океанов седины. Усталые серые глаза только скользнули по мне, словно я намозолил их ежед­невными появлениями, и вернулись к бумагам, разложенным неровными пачками на столе.

— Знаю я вашу историю и знал, что вы придете. Обживае­тесь? Простите, не представляю, как к вам обращаться, — он снова поднял на меня взгляд, — да вы присаживайтесь. Я как раз о вас сегодня вспоминал. К сожалению, мне не удалось ничего и никого не удалось найти, кто мог бы пролить свет на вашу личность. Может, вы вообще не из нашего города? Слава Богу, телевидение и газеты разместили информацию о вас бес­платно. Это им вроде как сенсация. Но тщетно. М-да...

— Мне, наверное, пора выписываться? - спросил я.

— М-да, — задумался он, углубляясь в бумаги, будто там можно было прочитать, что делать со мной дальше. — Вы не переживайте, — он тоже умел читать мысли, — мы не возьмем с вас денег, вам они еще ой как понадобятся! Все, что при вас было, у меня в сейфе. Семь тысяч триста сорок восемь рублей. М-да... У нас средняя зарплата врача тысячу двести.

—  Я не против заплатить, если этой суммы хватит.

—  Ну что вы! Если б знать, что вы какой-то крупный пред­приниматель, финансовый магнат или еще кто-нибудь в этом роде, я бы, конечно, даже настаивал. Но в вашем случае... Разберитесь сначала с собой. Ну а если выяснится, что вы та­кой и есть, то, думаю, вы и сами не откажетесь помочь обла­стной больнице.

—  Разумеется, — поторопился заверить я, будто за моей спиной стоял огромный сейф, доверху набитый кредитными билетами.

—  Странно, что при вас не было никаких документов. Ника­ких! Записная книжка, между прочим, в кожаном переплете, дорогая очень, но без единой записи. Вы словно собирались жизнь с нуля начинать. Уж не знаю, принадлежала ли вам машина, которая взорвалась в трех метрах от вас, но ключей от нее в ваших карманах не оказалось. Да они, честно говоря, вряд ли понадобились бы. Там только пятно на асфальте оста­лось. Вы, кстати, выжили именно благодаря силе этого чудо­вищного взрыва. Вас швырнуло метров за двадцать. Свидетели рассказали. Так вот, ключей от машины в ваших карманах не было, но вот эта связка... — он открыл квадратный, крашенный серой краской сейфик за своей спиной, в котором, судя по всему, лежали в основном редкие медикаменты. - Два ключа от английских замков, а один - то ли от почтового ящика, то ли от камеры хранения...

На стол передо мной легли три ключа на кольце, записная книжка, красивая импортная ручка, часы, бумажник и какой- то странный браслет — цепочка и бляшка, на которой была выгравирована стрела. Стрела, и больше ничего.

— Браслет бронзовый, — заметил мой взгляд доктор, — был у вас на руке. Может, он что-нибудь и значит, а может, просто так. Вам, похоже, он ничего не сказал. А вот ручка оказалась самым интересным из того, что при вас нашли. Это не просто ручка. Точнее, с одной стороны она действительно шариковая ручка, только вот стержень у нее очень короткий. А вот с другой стороны — это мини-пистолет. Сделано под мелкокали­берный патрон. Ювелирная работа.

Я пожал плечами. Откуда я мог знать, зачем мне нужна была в прошлой жизни такая штуковина.

—  Удивительно, что следователи не удосужились внима­тельно ее осмотреть. Вы уж извините, но патрон, который в ней находился, я изъял. Мало ли что. Хотя... Неизвестно, а точнее, вполне возможно, что вас снова попытаются взорвать или застрелить. Наверное, он вам нужен. — И он достал из ящика стола золотистый патрон с серым навершием пули и вставил его внутрь ручки. — Пружина, как я понял, взводится вот этим плавающим держателем. Спуск производится им же. Достаточно только большим пальцем чуть отвести его в сторо­ну. Да, ювелирная работа.

Я снова пожал плечами. На миг мне показалось, что эта огнестрельная система мне известна. Но только показалось и только на миг.

—  Да, кстати, меня зовут Владимир Степанович. Вот, на всякий пожарный, моя визитная карточка. Если я еще чем- либо смогу помочь... Дай Бог, моя профессиональная помощь вам не понадобится.

—  Извините, — услышал я за спиной и оглянулся. В дверь заглянула голова, и я тут же узнал ее. Это был врач, который несколько недель назад возвращал меня к жизни. — Владимир Степанович, я по поводу... О! Знакомые лица!

—  Мне кажется, я должен поблагодарить вас, доктор, — сказал я.

—  Ха-ха! А вам-то откуда знать?! — искренне удивился он. — Вы ведь не при памяти были.

—  Оттуда, — я многозначительно показал на потолок.

—  Забавно, — признал он, — как-нибудь расскажете, жуть как люблю эти истории о клиническом небытии! Расскажете?

—  Расскажу.

—  Ваша одежда, сами понимаете, пришла в негодность. Бли­зость взрыва, кровь... - голос главного врача повернул меня в другую сторону. — Рядом с клиникой есть неплохой магазин мужской одежды. Там все импортное. Дорого, но вы пока еще можете себе позволить. Пижама, — он улыбнулся, — делает из вас аспиранта-туберкулезника. Вы можете взять все ваши вещи. Да, и не торопитесь покидать наши пенаты. Не торопитесь. Вам следует осмотреться. Походите по городу, но возвращай­тесь в палату. Мы еще понаблюдаем вас некоторое время. В этом есть взаимный резон. Три - пять дней погоды не сделают.

— Я думал, я занимаю чье-то место...

—  Мы все занимаем чье-то место. А в этот момент кто-то занимает наше место. Так что не торопитесь.


5

В магазине «Евромода» я обратился к молоденькой продав­щице с просьбой помочь мне купить одежду. С сомнением огля­дев мой пижамный вид, она спросила:

—  Для начала надо знать, какую сумму вы готовы потра­тить?

—  Главврач больницы, - кивнул я за окно, — сказал, что я смогу у вас одеться. И мне понадобится ваша помощь. Мне ка­жется, я ничего не понимаю в современной моде.

Процедура приобретения достойного вида оказалась не толь­ко дорогостоящей (хотя, что я в этом понимал?), но и мутор­ной. Я даже потерял счет времени. Наконец я был одет по ее вкусу.

—  Ну вот, из вас получился элегантный новый русский, — подвела итог девушка.

—  А что, есть старые русские? — искренне удивился я.

—  Есть, но они не позволяют себе тратить столько денег за один раз.

За один раз оказалось — пять тысяч восемьсот тридцать два рубля. Это была стоимость кремовой сорочки, брюк, бежевого пиджака, лаковых коричневых туфель, серебристого галстука и длинного темно-серого плаща. Отбивая чек, я поймал себя на мысли, что пытаюсь вычислить оставшуюся сумму. Около по­лутора тысяч рублей.

—  А цветы где-нибудь поблизости можно купить? — спро­сил я.

-  Через дорогу, у ресторана есть киоск. Там цветы кругло­суточно.

Этому обстоятельству я удивился больше всего остального. В «золотом веке» цветы ночью можно было «приобрести» толь­ко на газоне близ какого-нибудь административного здания, а рассчитаться штрафом или потревоженной совестью в зависи­мости от наличия поблизости стражей порядка.

В цветочном киоске, пораженный обилием и свежестью бу­кетов, я потратил еще сто рублей, без всякого сожаления отдав их за три темно-красных розы и несколько веточек зеле­ни. Продавщица — девушка очень похожая на ту, что помогала мне покупать костюм, услужливо завернула мой букет в спе­циальную оберточную бумагу, окончательно поразив мой ра­зум степенью сервиса. Может, подумал я, «золотой век» про­должается, но тут же был наказан за такое отступничество.

На выходе из павильона из-за своей неуместной задумчиво­сти я с ходу налетел на здоровенного парня в кожаном плаще, очень похожего на моих бывших соседей по палате. Разумеет­ся, я вежливо извинился, но он словно и не слышал.

— Ты чё, олень долбанный, шары залил?! - гаркнул он, толкнув меня в грудь со страшной силой, которая вернула меня к прилавку и заставила на него присесть.

Переваривая и осмысливая его замысловатое, по моему мне­нию, оскорбление, я пролепетал что-то типа: «Извините, но я, кажется, извинился...».

— Да ты в жопу себе забей свои извинения, чё шары-то вылупил, тебя не учили давно?! — и руки его вновь оказались подозрительно близко к моей груди.

Какой-то предохранитель щелкнул в моей раненой голове. Он словно отключил все ненужное, а включил, наоборот, не­что неконтролируемое. Руки мои мгновенно отложили букет в сторону и метнулись навстречу его рукам. В какую-то долю секунды я опасно повернулся к нему спиной, рука его ладонью вверх легла мне на плечо, я вытянул ее вперед до локтя и с силой потянул вниз. Дикий его крик заглушил хруст выворачи­ваемого локтевого сустава. Последнее, что я запомнил в эти минуты, это испуганное лицо девушки и собственный локоть, ударяющий в горло и без того сломленному противнику. Схватив свой букет, я бросился к выходу, оставив кожаный плащ хватать воздух пухлыми губами и биться бритой, как и у меня, головой об кафельный пол. Только на миг в моем сознании вспых­нуло знание чего-то забытого. Вспыхнуло, заставив больно вздрогнуть сердце. Но тут же погасло, предоставив возникшую внутреннюю пустоту тошнотворному чувству страха.

В больницу я вбежал, распугав и охранников и администра­торов, с парадного входа. Быстро переоделся под лестницей в гардеробе. Облачился в больничную пижаму, сложив новую одеж­ду в яркий полиэтиленовый пакет. Наверное, я смотрелся по- идиотски в полосатой пижаме с букетом и пакетом, да и что у меня было на лице? Медсестры, спускавшиеся по лестнице мне навстречу, провожали меня удивленными или сочувству­ющими взглядами. А мне ничего не оставалось, как вбежать в палату, бросить букет на тумбочку и, сев на кровать, зажму­рить глаза, обхватив голову руками. Я не чувствовал ничего, кроме животного страха. Может быть, какой-нибудь психоана­литик назвал бы этот страх мистическим, сродни тому, кото­рый испытывает первобытный человек, попав в горнило циви­лизации. Мне же о своих ощущениях даже думать было невоз­можно. Единственное, чего я хотел, это заснуть в позе эмбрио­на в полной тишине и темноте, чтобы никто меня не трогал. За время этого долгого сна я придумал бы, где мне хочется про­снуться. Чуть позже, немного успокоившись, я стал испыты­вать не только страх, но и стыд. Подумалось: «Я, похоже, не в ладах с этим миром», — хотелось бы знать, как с этим было до второго рождения? Все вокруг было чужим...

Впервые за эти несколько недель я пошел в небольшой холл в конце коридора, где больные и свободный от работы медпер­сонал смотрели ежедневно некончающийся латиноамериканс­кий фильм. И только несколько пожилых мужчин скрупулезно впитывали новости утром, днем и вечером, вполголоса обсуж­дая последние события. Черно-белый телевизор, сохранивший­ся здесь со времен «золотого века», работал исправно, хотя, кажется, его не выключали круглые сутки.

Я сел в свободное кресло и тоже растворился в потоке информации. Два диктора наперебой, но очень четко озвучива­ли стрельбу из полевых орудий на Кавказе. Я с ужасом увидел, как рушатся от точных попаданий артиллерии и авиации дома, как грузят в вертолеты раненых русских солдат... Но больше, наверное, меня поразило равнодушие дикторов. Они рассказы­вали об этом так, словно они сами ежедневно палили из пушек по жилым домам, оперировали в полевых госпиталях или пе­ресчитывали «груз 200». И так они устали от повседневной ра­боты, так им это все надоело, что только ежемесячный оклад заставляет их напрягать звенящие пружины своих металличес­ких голосов. Мол, работа такая, фига ли тут поделаешь? Впро­чем, такими же голосами минутой позже они рассказывали о присуждении какой-то премии деятелю культуры. И менялся только заученный угол скрытой улыбки.

Из стариковских разговоров я извлек и другую сопутствую­щую информацию. Оказывается, в наших солдат стрелять мож­но, а им стрелять нельзя. Им запрещают также и наступать. А еще русских солдат нынче продают в рабство сами команди­ры... Я переспросил...

— Да не, не все, конечно, но находятся ублюдки. А матери потом деньги собирают, чтобы сыновей выкупить. А то и меня­ют их на чеченских бандитов...

Нет, видимо, не только у меня был конфликт с этим време­нем. Мне даже показалось, что я вообще попал в какой-то невообразимый театр абсурда, может, и не существующий в реальности. Много же понаписано беллетристики по поводу блуждания по несуществующим мирам. И так уж они близки к реальным, что ничтоже сумняшеся читатель заглатывает эти модели в свое сознание, и даже если воспринимает не как реальность, то хотя бы как достойное ее отражение. В своем же случае я криво и печально ухмыльнулся: вот он, конфликт главного героя с окружающей действительностью, создавай пси­хологические типы, громозди фабулу и подавай читателю в неостывшем виде.

С притупляющей все остальные мысли яркостью и болью вдруг обозначился один из навязчивых вопросов, мучивших меня с тех пор, как я подслушал разговор в ординаторской: что я делал в этом мире совсем недавно? Как я был к нему приспо­соблен? Но даже маломальское напряжение памяти в том на­правлении вызывало у меня невыносимую головную боль. Когда она начиналась, оставалось только зажмурить глаза и ждать. Ждать апогея — обжигающего голову изнутри цунами, ждать, когда оно вновь отступит на необозримую мыслью глубину, затихнет там до поры до времени.

Рита застала меня у окна нашей палаты, в котором я пы­тался увидеть свое прошлое. Она подошла неслышно и тихо спросила, как дела, я же ответил что-то невразумительное и поторопился вручить ей букет. Получилось как-то скомкано, глуповато. Я будто выполнил наскучившую повседневную обя­занность. Все это повергло меня в смущение и растерянность. Она же приняла цветы с благодарностью, что-то хотела сказать, но тоже растерялась. Как это ни странно, но имен­но полная безответных вопросов ситуация перевела нас на ты.

—  Значит, ты собираешься уходить? — спросила она. - Но куда?

—  Не знаю, в конце концов я откуда-то пришел.

—  Мне будет тебя не хватать...

—  У тебя убавится забот... Я не хочу быть обузой. Что-то подсказывает мне, что кроме собственной беспомощности я тас­каю за собой объемный багаж всяческих напастей и опасностей.

Некоторое время она молчала и тоже искала за окном что- то давно уже потерянное, забытое. Улыбнулась и взяла меня за руку:

—  Давай отпразднуем начало твоей самостоятельной жизни. Вроде как второе совершеннолетие. Я приглашаю тебя на рыб­ный пирог к себе домой.

—  А если придет Олег? - сглупил я.

Рита же, по всей видимости, стала копаться в своей памя­ти, пытаясь вспомнить, когда она рассказала мне о своем быв­шем муже. Не найдя ответа для себя, она нашла вопрос для меня:

—  Это серьезно тебя беспокоит?

— Я просто не знаю, беспокоит ли это тебя.

—  Я тоже не знаю.

Чего же я ждал от этого вечера? Чего ждала Рита от меня? Мы оба не знали. Нам просто не хотелось расставаться. Слиш­ком простое «просто» для объяснения необъяснимого...




6

Где и когда я читал, что каждое имя несет в себе скрытый код, чуть ли не космическую информацию, предопределяю­щую судьбу и характер человека? Не зря на Руси добрые люди не отягощали себя ответственностью, выбирая имена младенцам. Они просто заглядывали в святцы, а то и вовсе доверяли выбор имени священнику. Наверное, поэтому игра именами не самое лучшее или, правильнее сказать, не самое безопасное занятие.

Рита играла именами. Она придумывала их для меня, ког­да мы лежали в сладкой истоме в ее маленькой квартирке на полутораспалке, знававшей еще целомудренную нежность «золотого века». Женщина рядом со мной была прекрасна и беспечна, она жила только этим мгновением, растягивая и смакуя его. Она играла им так же, как играла именами. Ее мало беспокоили наступающее утро и предстоящий нелег­кий рабочий день. И я невольно вслед за ней пустился по течению этой безбрежной реки. Мне даже было интересно представлять себя тем или иным человеком, соответственно выбранному Ритой имени. Я с блаженной улыбкой выдумы­вал себя этаким заматеревшим муженьком, менял голоса, отвечая на ее воркованье, и за какие-то два-три часа сме­нил полсотни имен: Сергей, Эдик, Иванушка, Василий, Егор (он же Георгий), Тимофей, Стас, Андрей и даже импорт­ный Анри (над ним мы вместе хохотнули)... Уже набрасывая видавший виды пеньюар, который, кстати, не скрывал, а, наоборот, подчеркивал красоту ее тела, она наконец опре­делилась и стала называть меня Алексеем.

-  Мне в детстве очень нравилась эта песня: «Стоит над горою Алеша...» Я даже во сне видела этого сероглазого парня в гимнастерке с развевающейся за спиной плащ-палаткой. У него было доброе открытое лицо с правильными чертами. Он смотрел куда-то вдаль. Нет-нет, вовсе не врагов высматривал, он в будущее смотрел. Однажды я нарисовала его. В школе был конкурс. Мы рисовали плакаты. За мир во всем мире боролись. И я нарисовала Алешу. Мой рисунок второе место занял.

—  А почему второе?

—  Я же подписала рисунок; «Стоит над горою Алеша». А горы-то у меня и не было. Он у меня на холме небольшом стоял. Я все понять не могла; почему он над горой стоит, не на горе, а над горой. И оружие нарисовать забыла. А, мо­жет, и не забыла, не укладывалось у меня в голове, как можно за мир бороться и оружие в руках держать.

—  А по-другому, как показывает практика, и нельзя. Как увидят, что ты меч в сторону отложил, сразу со всех сто­рон набегут...

—  Знаю-знаю... Почему-то мне меч и хотелось нарисовать. Как символ. Но не хотелось повторять многие памятники и плакаты. Вот и стоял он у меня с пустыми руками на холме и смотрел вдаль. А там только облака до самого горизонта. Вот за них-то мне второе место и дали. Сказали — надо было тучи нарисовать. Сгущающиеся...

—  Сгущающиеся?

—  Угу.

—  И я, по-твоему, похож на этого Алешу?

—  Это, конечно, покажется смешным. Но именно у моего Алеши было твое лицо. Я его с твоим лицом представляла. Смешно?

—  Нет. Удивительно.

—  Удивительно другое: я этот рисунок долго берегла. Гра­моты всякие пионерско-комсомольские в коробке хранила, фотографии, и рисунок этот вместе с ними лежал. А когда ушел Олег, я все вещи перебирала, приборку делала, и его там не оказалось. А месяца через два ты появился, словно с рисунка сошел.

—  А солдат у тебя такой же стриженый был?

—  Такой же. Но он был с именем.

Мы позавтракали гренками и кофе. Я решил проводить Риту на работу, потому как делать мне все равно было нечего. После этого я намеревался побродить по городу, наде­ясь, что какой-либо пейзаж, улица или еще что-нибудь раз­будят мою память.

Город встретил нас сырой серостью. От вчерашней золотой осени осталась только намокшая листва на черном ас­фальте. Стылый борей обрушивался на улицы, срывая с туч последние капли, что удержались там ночью. Холода и не­уюта добавляли в пейзаж даже неопрятные машины и авто­бусы, сплошь заляпанные липким слоем грязи. Да и у людей на лицах была такая озабоченность, будто через час-полто- ра начнется светопреставление. Наверное, мы с Ритой не вписывались в эту картину. Своими загадочными улыбками и продолжающейся словесной игрой мы заставили обратить на себя внимание всех, кто находился на остановке. И если бы я был толкователем человеческих взглядов, то прочитал бы их так: неужели в этом мире, в этот пасмурный день воз­можно так откровенно сиять чувствами?

Несколько снежных хлопьев — авангард зимы — рухнули в отливающие бензиновой радугой лужи. Будто в черные дыры. Но именно исчезнувший в грязной воде снег заставил меня вдруг задуматься о том, что за последние две тысячи лет в этом мире мало что изменилось. Разве что машин и упорядоченного в коробки камня добавилось. Думая так, я имел в виду всю природу, за исключением человеческой. Эта природа, как и моя собственная, оставалась для меня про­стой детской загадкой, которая тем не менее не имеет раци­онального, близкого к научному решения.

Зачем-то мне хотелось спросить:

—  Рита, а почему ты не пошла в медицинский институт?

—  Я два курса окончила... И ушла. Сама ушла. Потом еще в институт культуры поступала и тоже бросила.

—  Почему?

—  Мне тогда показалось, что высшее образование — это такая система, попадая в которую человек должен постоян­но доказывать, что он не дурак. Что у него есть определен­ные умственные способности. И получается, что он не учит­ся уверенно и размеренно, а ежедневно опасается, что его посчитают непригодным состоять в категории умных людей. И потом с молодым специалистом происходит то же самое. За ним неустанно следят те, кто прошел все это раньше. И он опять вынужден доказывать, что он на что-то способен. Дедовщина какая-то. И никакого творчества.

—  А в нынешней твоей работе какое творчество?

— Не знаю. Я просто на своем месте. А вот интересно, у тебя какое образование?

— Пока никакого. Даже житейский опыт отсутствует, — криво ухмыльнулся я.

—  Ничего. Ты уже без пяти минут Алексей, — снова по­вторила она понравившееся ей имя, и в небо унесся какой- то одному ему понятный код. А вернулся оттуда с расшиф­ровкой.

—  Алексей Васильевич! — стоявшая поодаль женщина, видимо, только и ждала, когда мне присвоят какое-нибудь имя.

Я не был уверен, что она обращается ко мне, но все же повернулся в ее сторону. На всякий случай.

—  Алексей Васильевич, куда же вы пропали? - повтори­ла она, тревожно глядя мне в глаза.

Между тем угловым зрением я уловил, как напряглась при этом Рита. Этим же зрением в долю секунды я прочитал в ней растерянность, смирение с будто бы уже свершив­шейся потерей случайно приобретенного...

—  Вы же обещали заехать ко мне. После вечера в «Интер­росе». На следующий день я ждала вас.

Что я мог сказать? Я решил слушать все, что она ска­жет. Я не узнавал этой женщины. Ничего не мелькнуло в моей стершейся памяти. Она просто грузилась заново.

—  Может, я не вовремя? — усомнилась она. — Два месяца прошло...

Я наморщил лоб. Наступило время раскрывать карты, ина­че она войдет в подъезжающий автобус и я потеряю ниточ­ку, за которую есть шанс зацепиться.

—  Понимаете, — начал я, — со мной произошел несчаст­ный случай — травма, я потерял память. Потерял имя. Поте­рял, пожалуй, все, кроме внешности. Сейчас я впервые ус­лышал свое имя за довольно долгий промежуток времени. И если для вас не составит труда, я хотел бы услышать все, что вы обо мне знаете.

Я даже не берусь описать то, что происходило в моей душе в эти мгновения. Маленький смерч, который заставил содрогнуться сердце и горячей волной ударил в голову. Она же некоторое время медлила с ответом, будто сомневалась, стоит ли со мной разговаривать вообще.

—  Не так уж много... Может, мы отойдем? — чего-то она испугалась, это я почувствовал.

И снова угловым зрением уловил, как прыгнула на под­ножку подошедшего автобуса Рита. Через несколько секунд двери за ней закрылись, и я за это время не успел даже выбрать: броситься вслед за будущим или выслушивать про­шлое. «Во всяком случае, — подумал я, — Риту найти не­сложно». Но кто стоял передо мной?

_Что_это_с_ним?_Он_и_тогда_показался_мне_каким-то_подозрительным._Его_представил_Болотов,_сказал,_что_он_поможет,_даже_если_потребуется_защита._Ах,_Саша,_если_бы_ты_был_жив!_Сколько_же_можно_шарахаться_из_сторо­ны_в_сторону,_от_каждой_тени..._А_у_этого_лицо_благород­ного_убийцы._Может,_он_действительно_ничего_не_помнит?_Ну_и_хорошо._Особенно_хорошо,_если_он_потерял_адрес._Видок-то_болезненный..._Пил,_небось..._И_что_дальше?_

—  И что дальше? — повторил я вслед за ее мыслью, и ее передернуло, как от электрического разряда.

—  Я тут подумала, что вы вряд ли теперь сможете мне помочь, особенно после своей травмы...

—  Вы зря меня опасаетесь. Я если и не безвреден, как младенец, то не менее нуждаюсь в уходе и помощи, неже­ли новорожденный. Расскажите мне обо мне. Если же вам не хочется делиться своей бедой... Во второй, получается, раз. Я не настаиваю.

Полминуты она читала меня, чтобы подороже продать свое доверие. А я уже знал, что ее мужа Сашу убили из-за ка­ких-то документов. С этого момента прошло более полугода. Но какое отношение ко всему этому имел я?

_Болотов_как_в_воду_канул._Никто_больше_не_приходит._Дернул_меня_черт_окликнуть_этого_странного_мужика._

—  Нас с вами познакомили в компании «Интеррос», она занимается оптовыми поставками товаров из-за рубежа. Вер­ховодит ей некто Мовшензон. Богатая и темная личность. Я была знакома с некоторыми работниками этой компании, мой муж с ними вел какие-то дела. И потом ему в руки попали эти проклятые документы. С этого все и началось. Саша? Якобы несчастный случай, но я точно знаю, что его убили.

—  А кто этот Болотов, который нас познакомил? И где он сейчас?

—  Он тогда работал в отделе по борьбе с организованной преступностью. Был юбилейный вечер, десятилетие, по-мое­му, «Интерроса». Он подвел меня к вам и сказал: «Вот, Алек­сей Васильевич, большой специалист по всяким тайнам. Он может помочь...»

—  А что, оперативники нынче ходят на праздники компа­ний с сомнительной репутацией?

—  Сейчас у всех, кто имеет большие деньги, сомнитель­ная репутация, а Болотов, говорят, мог запросто поручкать- ся с каким-нибудь криминальным авторитетом сегодня, а зав­тра надеть на него наручники.

—  Ничего я в этом мире не понимаю...

—  Я тоже...

—  И где этот Болотов сейчас?

—  Я слышала, он уехал месяца три назад в командировку на Кавказ и до сих пор не вернулся.

—  Странно все это...

— Вы действительно ничего не помните?

—  Настолько, что даже не помню, как меня взорвали. Говорят, люди помнят какие-то вспышки, а потом темнота. А я, знаете, помню, что было на том свете, а вот на этом будто заново живу.

—  И тот свет есть? И Саша мой...

—  Есть. И муки совести есть. Я уже в больничной палате читал жития святых и другую духовную литературу, мне приносили. Там есть описания того, как больно и страшно грешникам смотреть на ангелов, на святых. От них исходит такое сияние, что глазам больно. У меня было немножко не так. Свет действительно был, но не яркий, а какой-то абсолютно чистый. Так вот, мне почему-то очень стыдно было поднять на него глаза. Не больно, а именно стыдно. Как будто я самый последний грешник. А может, так оно и есть...

Даже не знаю, зачем я пустился в такие откровенности. Но заметил, что теперь мне принадлежит какое-никакое, но хоть маленькое доверие этой женщины.

Наверное, ей было чуть меньше сорока, но выглядела она старше. Было заметно, что последнее время она следит за собой без всякого старания. Даже помада нанесена неров­но. Уголки глаз иссечены мелкими морщинами, а сами глаза выплаканы до белизны. Когда-то были зелеными. Теперь толь­ко в глубине сохранился их природный цвет. Из-под берета некрасиво выбилась прядь крашеных волос. Более печально выглядели руки, которые она порой подносила к лицу, что­бы поправить непослушную прядь. На среднем и указатель­ном пальце прижилось желтое никотиновое пятно. Такое бывает только у заядлых курильщиков, да и то от «Примы» или «Дуката» какого-нибудь.

—  Меня зовут Ирина... Андреевна... Но теперь это не­важно.

—  Мне, напротив, важно все. Хотя, если честно, чем боль­ше я знакомлюсь с этим миром, тем меньше мне хочется о нем знать.

—  У меня было такое же чувство омерзения ко всему окружающему после смерти Саши, но потом я как-то ран­ним летним утром, пяти еще не было, вышла на улицу. И душа все равно запела. В раннее небо рванулась. Даже по­верилось вдруг, что Саша где-то рядом. Но это, пожалуй, качественно другие ощущения, не похожие на ваши.

—  Но очень близкие... А фамилию мою Болотов не назы­вал? Может, еще какие привязки были?

—  Нет, фамилию точно не называл. Он еще оговорился, что вы якобы прошли огонь, воду и медные трубы.

—  Да уж, до медных труб мне оставалось совсем чуть- чуть. Жутко ненавижу похоронные оркестры. Покойникам и то наверняка тошно.

—  Постойте! Я вспомнила вот что: я обратила внимание на ваш странный браслет. Стрелу на нем заметила и спросила о ней у Болотова. Может, в шутку, а может, и всерьез он сказал, что вы относитесь к высокочтимой касте стрелков.

—  Стрелков?

—  Да, и больше ничего. Разве что наш с вами разговор. Потягивая шампанское у фуршетного стола, вы пообещали зайти ко мне, чтобы ознакомится с тем, что у меня осталось от Саши. Мол, все уладим, и если есть какие-то зацепки, отследим. Это все, — закончила она и показала, что намере­на ехать по своим делам на подъезжающем автобусе.

—  Спасибо, — что мне еще оставалось?

Уже сделав несколько шагов, она остановилась. Огляну­лась, внимательно посмотрела на меня и раскрыла свою су­мочку.

—  Тогда вам достаточно было взглянуть один раз на этот листок с моим адресом, чтобы его запомнить. Во всяком слу­чае вы сами так сказали. Этот листок с тех пор я ношу с собой. Просто руки не доходили выбросить. Не знаю почему, но я вам поверила. Возьмите. Хуже мне уже не будет.

«Будет», — подумал я, но сам для себя подобный жесто­кий вывод обосновать не мог. Взял протянутый мне вырван­ный из блокнота листок с адресом Ирины Андреевны Земс­ковой и остался стоять на остановке с еще большим количе­ством вопросов в голове, нежели до встречи с этой несчаст­ной женщиной.

В доказательство тому, что все проходит и в то же вре­мя ничего не меняется, крупными хлопьями пошел снег. Ста­ло зябко и одиноко. Подняв воротник, я двинулся куда гла­за глядят.


7

Вечером Рита показательно не спрашивала меня, как я про­вел день. За ужином я рассказал ей весь разговор с Ириной Андреевной, и она заметно успокоилась. Наш дуумвират при­шел к выводу, что следом за именем потянется фамилия и все к ней прилагающееся. Хотя мы обоюдно (каждый по-своему) опасались новых данных: она переживала, что вместе с име­нем вернется и тот, кто хотел взорвать меня, но я почему-то сомневался, что взрыв относился именно ко мне. Мог ведь я оказаться там случайно. Маловероятно, но мог. Я опасался, что знание своего прошлого разлучит меня с Ритой. Появится ка­кая-нибудь тетка, называемая супругой, родственники и про­чая, и прочая... И будет долгий и нудный разбор событий и отношений с людьми, которые для меня в настоящем ничего не значили. Наверное, подло было так думать о тех, кто, воз­можно, не спал ночей, разыскивая меня по моргам и больни­цам. Но ведь не нашли!

Худшие опасения Риты подтвердила моя «выходка» (как она ее назвала) во время совместного (тихого семейного) просмот­ра телепередач. Первыми на очереди были новости. После пе­рекачки международной и внутренней напряженки в квартиры и без того затравленных россиян телевидение показало арсе­нал оружия, обнаруженный доблестными рубоповцами где-то в Екатеринбурге. Камера любовно скользила по лежащим ряд­ком стволам, а я вдруг начал комментировать:

-  Пистолет «Тип 64», редкая штука, китайский подарок разведчикам и диверсантам, предназначен для бесшумной и бес­пламенной стрельбы... О! А вон тот АКМ и не АКМ вовсе. Это дешевка албанская. Минут пять боя и можно выкидывать. Как и китайские. Ха! Конструкция Евгения Драгунова — девятимил­лиметровый «Кедр». А вот уже серьезная штука: В-94, с двух километров в бэтээре дырку делает. С такой винтовкой... — и с непонятным самому себе восторгом посмотрел на Риту.

-  Так вы, значит, Алексей Васильевич, стрелок, - грустно и задумчиво сказала она, пытаясь заглянуть мне в душу.

Я смутился. Мне и самому было непонятно, откуда у меня подробные знания стрелкового оружия. Таких книг мне Рита не приносила. Как бы она на меня посмотрела, если бы знала, что ко всему сказанному я могу добавить мельчайшие подроб­ности вплоть до начальной скорости пули, конструкторских недоработок и предпочтительных вариантов применения.

— Вот что мы сейчас сделаем, — хитро прищурилась она, — я возьму пару энциклопедий и буду наугад открывать в них страницы и читать начало статьи.

— Зачем?

—  Я хочу знать, в чем ты еще дока!

—  Может, не стоит искать прошлое, если оно само тебя находит? — вслух подумал я.

—  Ага, найдет тебя какой-нибудь тип... Шестьдесят четы­ре... Бесшумный и беспламенный, - и сняла с полки несколько внушительных томов. — Я думаю, эта твоя внутренняя реакция даст о себе знать.

-  И чего мы добьемся?

-  По крайней мере мы сможем определить, в каких сферах человеческих знаний ты вращался. Может, и профессия твоя обозначится, — и не оставляя мне возможности возражать, открыла первую книгу, ткнув пальцем наугад, — Ватерлоо!

—  Деревушка в Бельгии, — отвечал я, практически не думая, где-то в памяти раскрывалась нужная ячейка, — около нее са­модовольный Веллингтон навалял самовлюбленному Наполеону. Ну это у них так заведено. Сначала русские делают всю самую тяжелую работу, а потом прибегают, приплывают, десантиру­ются хитромордые англосаксы и вампирами присасываются к нашей победе. В Арденнах в сорок пятом несколько недоукомп­лектованных гитлеровских дивизий чуть им шею не свернули. Если бы Сталин не дал команду начать Висло-Одерскую опера­цию на неделю раньше, тяжко бы им пришлось. А уже через три месяца Черчилль без зазрения совести писал Рузвельту, что надо им поторопиться со взятием Берлина, а то русские посчитают себя главными в общей победе. Да куда уж ихним Веллингтонам до наших Суворовых и Жуковых. Четыре года десятимиллионная армия всяческих союзников внимательно на­блюдала, как русские и немцы режут друг друга со страшной силой. А они в Африке бананы сбивали с пальм. Да от Роммеля бегали. А потом, как водится, к разделу пирога поспели...

—  Ты что-то имеешь против наших союзников? — наигран­но-серьезно спросила Рита.

—  У России есть только два союзника — это ее армия и флот. Александр Третий сказал.

—  Ну ты даешь! Ну хватит воевать, давай еще что-нибудь попробуем. Во! Совсем из другой оперы: технеций.

—  Химический элемент. По-моему, искусственного проис­хождения и радиоактивный.

—  Точно! А ну-ка на этой же странице - терция!

—  Музыкальный интервал. Сколько там полутонов и тонов, не помню. Есть еще секунда, кварта, квинта, секста, октава...

—  Стоп, стоп, стоп! Все это слишком просто. По крайней мере для тебя, — снова одним движением перелистнула толщу страниц. — Теургия!.. Сама не знаю, что это такое.

—  Греческое слово. Если понимать буквально, искусство об­щения с высшими силами. С Богом. Соловьев и Флоренский счи­тали теургию основой любой человеческой деятельности. Осо­бенно творчества. Иван Ильин тоже считал, что человек твор­ческий как бы прислушивается к тому, что ему нашептывает небо. И все окружающие должны предоставлять такую воз­можность художнику, чтобы всем миром не прослушать что- нибудь важное для судеб мира. А вот православная церковь этот путь богопознания и богообщения не признает. Оно и вер­но, что может быть правильнее пути покаяния и молитвы. Это я уже в твоих книгах вычитал. Творчество? Его, если я пра­вильно понял, можно положить на алтарь, а можно бросить в геенну.

—  Жуть, — определила свое отношение к моим познаниям Рита, но бросать энциклопедическое гадание не собиралась и открыла англо-русский словарь. - Do you speak English[1 - — Ты говоришь по-английски?]?

—  The Motherland ordered me to speak the language of the most probable opponent. However, I don’t know if I do it correct[2 - — Родина приказала мне говорить на языке наиболее вероятного про­тивника. Не знаю, правда, как это у меня получается...]...

—  Sorry, я в этом еще хуже понимаю, думала, ты вообще не бельмеса... 

— I thought so too. It happened itself. It seems to me that I have read a legend about Robin Hood in the original. And something else... With the large pathos I can tell now: to be or not to be! The baby-son has come to the father and asked: What is good and what is bad[3 - — Я тоже думал. Само собой получилось. Мне кажется, что я когда-то читал легенду о Робин Гуде в подлиннике. И еще что-то... С солидным пафо­сом я теперь могу сказать: быть или не быть! Крошка-сын пришел к отцу и спросила кроха: что такое хорошо и что такое плохо?]?

— Я все равно очень мало поняла.

— Я тоже.

— Может, на немецком попробовать? А еще я латынь чуть- чуть знаю...

— Похоже, что латынь я тоже чуть-чуть знаю. Когда ты о ней упомянула, в моей голове промчалась дюжина крылатых выражений на латыни.

— Будем продолжать обследование?

— Стоит ли, доктор? По-моему, диагноз ясен: полная амне­зия, де жа вю и эклектичный набор знаний. Пора принимать микстуры!

-  И что вы предпочитаете? — Рита так игриво улыбну­лась, что мое сердце подпрыгнуло как на реанимационном столе.

-  A little piece of tenderness[4 - — Немного нежности... (Вольный перевод)]... — это она поняла без перевода.


8

Несколько дней я пребывал в эйфории общения с Ритой. Самыми счастливыми были утро и вечер.

Наступающий день перестал пугать своей неизвестностью, каждое утро я просыпался рядом с умопомрачительной красо­ты женщиной, и мне, честно говоря, было абсолютно напле­вать на весь окружающий мир со всеми его дурацкими про­блемами, которые он сам себе наживал от собственного же идиотизма. Мне было наплевать на этот мир, но он, как выяс­нилось, вовсе не собирался оставлять в покое меня.

В эти дни мы с Ритой без всяких энциклопедий выяснили, что помимо всего прочего я еще владею некоторыми кулинар­ными способностями. Дело в том, что я взял себе за обязан­ность готовить ужин и умудрялся без «пищеварительных» ру­ководств и рецептов создавать экзотические шедевры русско- африканской кухни. Так, во всяком случае, мы решили назы­вать мое кулинарное творчество, обильно сдобренное припра­вами всех времен и народов, которые я покупал в ближайшем маркете. Там же приобретались продукты, там же окружаю­щий мир вновь напомнил мне обо мне.

Прошло дней пять после нашей встречи с Ириной Андреев­ной Земсковой. Пять дней, которые «потрясли» мой мир. Тиши­ной и покоем, взаимной заботой и нежностью. Я понял, что жить стоит хотя бы потому, что в мире случается любовь. Но кроме нее...

Мне нравилось бродить в стеклянном кубе ультрасовремен­ного гастронома, нутро которого было сплошь забито всевоз­можной снедью, собранной, обработанной и упакованной во всех частях света. Налицо был золотой век торговли и обжорства. Не для всех, конечно. Например, мои деньги в этом магазине растаяли уже на третий день, превратившись в горстку смеш­ной мелочи. Прозорливая Рита отвалила на мои кулинарные способности часть своих сбережений и даже дала пластиковую карточку, предоставленную ей сердобольным Олегом. Вот и по­лучалось, часов до четырех я бродил по магазинам, а к шести вечера уже накрывал на стол.

Как будто заново я перепробовал десятки вин и крепких напитков. И во второй раз мое прошлое положило мне руку на плечо именно у винных рядов, когда я вопрошал к Дионису с просьбой помочь в выборе, пожирая глазами бутылочное изо­билие.

-  А я думал, ты уехал, на дно лег.

Оглянувшись, я увидел за своей спиной мужчину средних лет в длинном черном плаще и лаковых штиблетах. Лицо у него было как у чекистов из «золотого века». Стертая вне­шность - так это называется. Неприятный испытующий взгляд пытался высверлить в моих глазах пару отверстий.

-  Неужто пить начал? — спросил он.

—  А я разве не пил? — вопросом на вопрос ответил я.

—  На моей памяти никто из вашего брата не пил.

—  Из какого брата? К сожалению, с моей памятью есть проблемы. Я даже не имею представления, с кем имею честь говорить, — теперь я уже был спокоен, встреча с Земсковой натолкнула меня на мысль, что у меня может быть двойное, а может, и тройное прошлое. Нужно просто относиться к нему настороженно.

—  Чести тут никакой и ни у кого нет. Давно нет. Я — Двад­цать Седьмой, а ты был Тринадцатым...

—  Почему был?

Двадцать Седьмой исподлобья глянул на недалекую видео­камеру под потолком:

—  Пойдем-ка лучше на улицу, тут неподалеку есть ново­стройка, народу и лишних глаз поменьше.

Словно загипнотизированный, я двинулся за ним вслед. Он же по дороге к безлюдной стройке ни разу не оглянулся. И так это у него здорово получалось — шагать впереди, что мне самому показалось, что еще минуту назад я вовсе не разгова­ривал с ним, мы абсолютно посторонние люди. Но кто сказал, что это не так? И уже когда мы стояли на первом этаже какого-то будущего банка, больше похожего сейчас на одну из развалин Сталинграда в сорок третьем году, я снова и снова безуспешно пытался проникнуть за пелену его бесцветных глаз, что-нибудь прочитать в них. Так, как это получалось у меня с другими. С этим Двадцать Седьмым ничего не выходило. Я ви­дел замысловато смешанные формулы, состоящие из цифр, латинских и кириллических букв, непонятных символов и зна­ков. Все это было очень похоже на инопланетный код, и толь­ко изредка он перемежался отдельными словами и междомети­ями, что, впрочем, абсолютно не придавало ему смысла. И если бы не связная и вполне логичная речь Двадцать Седьмого, я бы принял его за зомби. Но, скорее, код этот был его соб­ственной защитой от таких взломщиков, как я. Кроме того, к своей радости, я заметил, что у него есть какие-никакие эмо­ции. Во всяком случае черный юмор ему был присущ.

—  Ну вот, на этой великой стройке побеждающего капита­лизма и поговорить можно.

— Так почему же этот Тринадцатый, который я, уже был?

— Вышел в тираж. Подставили. Или сам подставился. Что-то у нас последнее время не то происходит. Удивительно, что тебя еще в больнице не завоздушили.

— Значит, я — Тринадцатый, ты — Двадцать Седьмой, а имена у нас есть?

— Сколько угодно.

— А можно попроще? Можно хоть что-то толком объяс­нить?

— Понимаешь, дружище, я бы с удовольствием, но, боюсь, я и сам последнее время ни хрена не понимаю. Где-то у нас короткое замыкание произошло. Может, в штабе. Тебя когда рванули, тишина настала, как на кладбище. И даже эпитафий нам не оставили. У меня вот деньги скоро кончатся, а тут ни инструкций, ни команд, вообще ни хрена! Вот я и решил на тебя выйти. Думал, раз ты живой, значит, знаешь что- нибудь. А ты у нас, оказывается, живой труп, и тоже без эпитафии...

— Какой штаб? Чем мы занимались? Мы что — военные?

— Вроде того. Вот ведь, блин, не зря от Тринадцатого номе­ра все шарахались. Не повезло тебе. Но рассказать я тебе ничего не могу. Без команды. Не подумай только, что боюсь, правила такие. Вот что, давай здесь же встречу назначим дня через три? Может, ветер переменится. В это же время. Согла­сен?

— А что мне остается...

— Черт! Неужели тебе напрочь память отшибло?

— Как чистый лист.

Двадцать Седьмой посмотрел на меня с нескрываемым со­чувствием, как на напарника. Именно в этот момент я поверил, что он не живая машина, а обычный или не совсем обычный, но все же человек, которому ничто человеческое не чуждо. Прощаясь, он протянул мне руку, и я увидел выскользнувший из-под белоснежного манжета такой же, как у меня, бронзо­вый браслет. Но не успел разглядеть гравировку. Там точно была не стрела.

-  Тринадцать... Двадцать семь... А сколько вообще? — на­последок спросил я.

—  Когда-то было тридцать три. А теперь не знаю. Черномо­ра спрашивать надо.

—  Это что? Как в сказке Пушкина?

—  Похоже. А ты что, сказки Пушкина помнишь? — в глазах его выстрелило недоверие.

—  Помню. Я помню все, что когда-либо читал. Во всяком случае, из художественной литературы.

— Ну будь здоров, читатель, лучше бы ты помнил номера, с которыми ты в последний раз работал, — махнул он рукой и исчез в проеме забора, оставив меня с еще большим количе­ством вопросов, которые некому было задать.

После его ухода осталось чувство связи с каким-то страш­ным, спрятанным в самые мрачные подземелья миром. Ваш номер тринадцать, Алексей Васильевич. _Где-то_вздуется_бур­ливо_Окиян,_подымет_вой,_Хлынет_на_берег_пустой,_Расплеснет­ся_в_шумном_беге,_И_очутятся_на_бреге,_В_чешуе,_как_жар_горя,_Тридцать_три_богатыря,_Все_красавцы_молодые,_Великаны_уда­лые,_Все_равны,_как_на_подбор,_С_ними_дядька_Черномор._ Оста­лось найти царевну-лебедь, или, может, Рита согласится? Ах, Маргарита Ивановна, не соблаговолите ли...


9

_По_парапету,_идущему_вокруг_казармы,_мы_крадемся_к_от­крытому_окну_строевой_части._Невысоко..._Второй_этаж..._Но_мы_прижимаемся_к_стене,_лишь_бы_никто_снизу_не_увидел._С_другой_стороны_здания_на_плацу_звучит_оркестр,_начинает­ся_праздничное_построение._Все_курсанты_и_офицеры_в_пара­дной_форме._Первое_мая..._

_— _Никита,_я_все-таки_маленько_боюсь..._

_— _Высоты?_

_— _He-а..._То,_что_мы_на_праздничное_построение_не_пошли..._

_— _Скажем,_что_у_нас_животы_прихватило._Съели_чего-ни­будь_не_то._

_Сколько_нам_лет?_На_нас_красные_погоны_с_буквами_«СВУ»._Суворовцы?_

_Мы_подбираемся_к_окну_строевой_части,_неуклюже_перева­ливаемся_внутрь,_чуть_не_перевернув_стол_прапорщика_Каши_ры. _Ночью_он_готовил_списки_на_благодарность_и_поощрение_к_праздничному_построению,_пил_самогон,_а_значит,_как_всегда,_забыл_запереть_заветные_ящички_с_личными_делами._Ради_них_мы_и_крадемся_сюда._

_Если_Никита_—_это_я,_то_вместе_со_мной_вляпался_в_эту_авантюру_мой_дружок_Ванька_Болотов._«Любопытство_—_это_грех»,_—_говорила_Ванина_бабушка_—_единственный_человек,_ко­торого_он_помнил_из_своего_глубокого_детства._Мы_крались_к_этому_окну_ради_того,_чтобы_заглянуть_в_папки_с_собствен­ными_личными_делами._По_училищу_прокатился_слушок:_из_сирот_будут_набирать_роту_специального_назначения_да_еще_отправят_в_какое-то_засекреченное_высшее_училище,_где_гото­вят_то_ли_разведчиков,_то_ли_контрразведчиков,_то_ли_космонавтов._Мы_с_Ванькой_в_категорию_сирот_попадали..._

Но даже во сне я никак не мог совместить смутные воспо­минания из «золотого века» и свое пребывание в суворовском военном училище. Как я туда попал с печальным статусом «си­рота»? Задал я себе этот вопрос во сне, и хотя в том же сне юноша по имени Никита искал ответ на другой вопрос, пере­бирая документы в ведомстве прапорщика Каширы, он отве­тил и на мой.

_Личные_дела,_разложенные_в_алфавитном_порядке,_хранились_в_специальном_сейфе,_из_которого_выдвигались_длинные_ящички,_плотно_забитые_папками._Мы_с_Ваней_одновременно_потяну­лись_к_литере_«Б»_и_быстро_нашли_интересующее:_Бесогонов_Никита_Васильевич_и_Болотов_Иван_Алексеевич._На_обеих_пап­ках_карандашом_каллиграфическим_почерком_была_сделана_по­метка_«спецчасть»._Вот_про_эту_спецчасть_и_хотелось_нам_хоть_пару_слов_вычитать._Но_про_спецчасть_там_ничего_не_было._Зато_было_другое._И_на_это_другое_вместо_двух_предполагае­мых_минут_мы_потратили_пятнадцать,_а_может,_и_двадцать._

_Кроме_аттестационных_листов_с_оценками,_медицинских_справок_и_заключений,_кроме_обычных_характеристик,_мы_на­шли_в_этих_папках_«специальное_приложение»,_отпечатанное_на_плотной_желтой_бумаге_и_вложенное_в_отдельный_конверт_с_меткой_«ДСП»._Для_служебного_пользования,_стало_быть._Ре­шили_одним_глазком_глянуть,_чего_еще_там_про_нас_написано._А_смотреть_пришлось_во_все_четыре._

_«Болотов_Иван_Алексеевич_1965_г._р.,_русский,_отец_—_Болотов_Алексей_Иванович,_майор_МВД,_погиб_при_исполнении_служебных_обязанностей;_мать_—_Болотова_(Чистякова)_Варвара_Василь­евна,_врач,_погибла_вместе_с_мужем;_бабушка_ — _Болотова_Алев­тина_Сергеевна,_умерла_в_1975_г.;_сестра_ — _Болотова_Марина_Алексеевна,_скончалась_от_менингококковой_инфекции_в_1973_г.»._

_Чуть_ниже:_«псих._травма:_убийство_родителей_произош­ло_на_глазах_ребенка._В_одного_из_нападавших_он_успел_кинуть_камень._Сам_получил_ранение...»_Так_вот_о_чем_Ванька_все_время_отмалчивался!_

_Получалось,_что_я_читаю_в_его_папке,_а_он_в_моей._

_«...Рекомендуется_использование_сложившейся_ситуации_в_сочетании_с_воспитательным_моментом_при_переводе_в_спе­циальную_часть._Обостренное_чувство_справедливости,_помно­женное_на_скрытое_желание_мести,_несомненно,_даст_положи­тельный_эффект...»._

_Я_только_начал_читать_свое_личное_дело:_«...В_момент_смерти_родителей_находился_в_салоне_того_же_автомобиля._Полковник_Бесогонов_успел_протянуть_сыну_табельный_«ПМ»,_из_которого_тот_сделал_три_выстрела_по_убегавшим_пре­ступникам._Один_из_нападавших_был_убит_тремя_пулями._Проведенное_расследование_установило...»._Я_не_успел_прочи­тать,_что_установило_проведенное_кем-то_расследование,_по­тому_что_мы_услышали_в_коридоре_шаги._Не_раздумывая,_я_сунул_папку_обратно_и_выскочил_за_окно_на_парапет,_по_кото­рому_направился_к_пожарной_лестнице._Почему_промедлил_Ваня,_я_так_и_не_узнал,_а_он,_застигнутый_врасплох_начальником_строевой_части_капитаном_Георгиевским,_мне_об_этом_ничего_не_рассказал..._

И все. Кроме боли в этом сне ничего больше не оставалось. Я вдруг вспомнил, как мешали мне целиться слезы. Мешали целиться и дышать. Ненависть, страх, боль, слезы, кровь... Волосы матери разметались на переднем сиденье старенькой «Победы»...

— Что случилось? - растолкала меня Рита. — Ты плачешь во сне!

— Ничего... Плохой сон. Прости, если напугал тебя.

— Ты что-то вспомнил?

-  Не знаю, мне кажется, я теперь знаю, что мои родители погибли. Был ли еще кто-то в моей семье, не знаю. И, мне кажется, я знаю, кто такой Болотов.

-  Сон?

-  Вроде сон, а может, это острова памяти проявляются. Наверное, меня все-таки зовут не Алексей, хотя утверждать не берусь.

-  Тогда пусть пока будет Алексей. Ты не против?

-  Нет...

— У тебя до сих пор слезы в глазах стоят.

-  А где им еще быть? Я же не знаю, сентиментальный я или нет? Мой номер тринадцать...

— Зачем прикреплять себя к несчастливому числу?

— Числа в наших судьбах абсолютно ни при чем! От них не зависит сумма удач или полоса невезения. Все зависит от того, что сам человек вкладывает в смысл той или иной цифры. Не­сомненно, они несут в себе некий код информации, но знаковая часть этого кода определяется отношением самого человека. И если он не суеверный, она просто-напросто может быть нейт­ральной. Никакой. Равной нулю! Та же цифра тринадцать — чем она тебя, например, пугает? Этакой демонической силой, которую вложило в нее все тоже человечество? А ты посмот­ри на проблему с другой стороны. Сколько учеников было у Христа?

— Двенадцать?

— А если вместе с Христом — сколько получится?

— Тринад... Действительно! А шестьсот шестьдесят шесть?

-  Ну что нам теперь из порядка чисел шестьсот шестьдесят шесть вычеркнуть? Тут еще проще: древние иудеи кодирова­ли цифрами буквы своего алфавита и каббалистические зна­ния. Иоанн Богослов, разумеется, знал всю эту систему. Так что данная цифра может быть именем антихриста, может быть ка­кой-то фразой. Скорее всего — в ней скрыто имя. Но цифра могла быть любой другой. И какой знак будут ставить на челе всем желающим продавать и покупать во время царствования антихриста, не знаю, но уж точно не три откровенных шес­терки. Слишком они шокируют человечество. Всех, кроме от­кровенных сатанистов.

-  Еще одна область знаний, к которой ты имеешь отноше­ние?

-  Боюсь, самое поверхностное. Давай попробуем уснуть. Прости, мне до сих пор не по себе...

— _Приказ_для_вас_—_это_большая_жирная_точка!_После_нее_могут_следовать_только_три_возможных_продолжения:_а)_ис­полнение_приказа,_б)_безукоризненное_исполнение_приказа,_в)_не­исполнение_приказа_в_связи_с_тем,_что_вы_уже_отсутствуете_как_мыслящая_и_действующая_субстанция_на_этом_свете._Так_вот:_мы_здесь_с_вами_работаем,_чтобы_свести_до_минимума_возможность_пункта_«в»._—_Седой_полковник_подошел_к_каждо­му_и_каждому_заглянул_в_глаза._И_взгляд_этот_был_похож_на_зонд,_опускающийся_до_самого_дна_души._ — Я _хочу,_чтобы_у_вас_не_было_иллюзий_о_благородной_подоплеке_нашей_работы._Вы_не_чистильщики._Чтобы_убрать_всю_грязь,_потребуется_целая_армия._А_обычная_армия_для_этого_не_годится._Ее_саму_недур­но_было_бы_прочистить._Вы_ — _удерживающие._Образно_это_можно_выразить_следующим_образом._Мир_висит_над_пропас­тью._У_нас_нет_сил_и_средств,_чтобы_перестроить_всю_гору_и_переместить_его_на_ровную_площадку._Это_под_силу_только_Господу_Богу._Но_до_определенного_времени_мы_можем_подкла-_дыватъ_камни,_подсыпать_песок_или_наоборот_убирать_не­нужное,_дабы_он_еще_повисел_столько,_сколько_опять_же_угодно_будет_Господу_Богу._Вы_не_элитное_подразделение,_которое_гор­дится_своими_знаменами_и_шевронами._Вы_—_ассенизаторы._Мусорщики._Но_главное_—_вы_удерживающие._У_каждого_из_вас_зло_этого_мира_отобрало_близких,_и_кому,_как_не_вам,_рассчи­таться_с_ним_по_его_же_правилам._Помните?_«Кто_с_мечом_к_нам_придет,_тот_от_меча_и_погибнет!»_И_еще_хочу,_чтобы_у_вас_не_было_иллюзий_по_поводу_суперсовременной_техники._Кое-_чем_мы,_конечно,_располагаем,_но_байки_о_подглядывающих_спут­никах,_о_детекторах,_читающих_мысли,_оставьте_фантастам_и_сочинителям_детективов._Ваша_главная_сила_ — _ваши_мозги,_ваше_тело,_помноженные_на_слаженность_работы_группы,_вы­полняющей_задание._И_еще..._У_вас_не_должно_быть_жалости_к_врагам._Даже_если_они_вырядятся_в_овечью_шкуру._Враг,_кото­рого_вы_не_уничтожили,_останется_врагом_—_это_раз,_и_обяза­тельно_попытается_уничтожить_вас_ — _это_два,_и_будет_делать_это_уже_ с _учетом_того,_что_он_знает_о_вас_—_это_три._Поэтому_с_сегодняшнего_дня_вы_расстаетесь_с_именами,_фами­лиями,_званиями_и_прочей_шелухой..._Все_эти_причиндалы_ос­танутся_здесь_на_базе,_а_там_—_в_миру_ — _у_вас_будут_десятки,_сотни_имен,_профессий_и_званий._Помните,_я_рассказывал_вам_про_древних,_которые_скрывали_свои_настоящие_имена_не_только_от_врагов,_но_и_от_соседей._Так,_на_всякий_случай._Номера_же_определит_жребий..._


10

Через два дня я снова пришел на стройку. Минута в минуту. Двадцать Седьмой был уже там и, увидев меня, заулыбался.

— Я кое-что выяснил для тебя. Тут недалеко есть кафе сред­него масштаба, мы там сможем спокойно посидеть, выпить кофе или еще чего-нибудь покрепче.

Не знаю, чем кафе среднего масштаба отличается от кафе большого масштаба, но мы оказались в довольно просторном зале. Сели в углу за пластиковый столик. В полумрачном зале было не людно, под потолком тлели какие-то ультрасовре­менные лампы, наполнявшие внутреннюю атмосферу туман­ным розовым светом. Из вмонтированных в стены динамиков звучала ненавязчивая электронная музыка. В центре зала два мужика закусывали водку пиццей и очень оживленно, как это принято в России, дискутировали на политические темы. В противоположном от нас углу миловалась за бутылкой шам­панского любовная пара. Равнодушная ко всему на свете офи­циантка приняла наш заказ, и уже через пару минут на нашем столе появился коньяк, салаты и та же пицца с грибами.

-  Зови меня Игорь, - предупредил Двадцать Седьмой и, подмигнув, разлил коньяк в одноразовые стаканы.

-  А меня покуда Алексеем зовут, - ответно подмигнул я.

-  Ну, тогда за знакомство...

Мы выпили и, пока неторопливо пробовали салаты, вы­нуждены были слушать горячий спор из центра зала.

-  Да что твои кислопузые американцы?! Какая, к хренам, у них демократия, если они пукнуть в ее сторону боятся! Зна­ют, ежели пукнут, то весь их сероводородный протест может в газовой камере закончиться! Вот она, демократия! — горя­чился бородатый мужик внушительных размеров, небрежно расплескивая по стаканам очередную порцию. — Их демокра­тия заключается в том, что мы сейчас с тобой, раздавив полкилограмма на двоих, можем охаивать собственную страну, а какой-нибудь сиэнэнщик услужливо микрофон приставит и ко ртам нашим, и к задницам, чтобы чего-нибудь важного не пропустить из гласа народного. Но скажи мы чего-либо про их Америку, о-о-о-о!.. Давай полыхнем! — быстро выпил и, не заку­сив, продолжил развивать свою мысль: — Ты тут же станешь врагом этой самой демократии. Ты там, Коля, в своей газетенке совсем протух. Оно и понятно, главный редактор с фамилией Гольдберг может только подпевать всей этой бесовской свис­топляске!

—  Тише... Тише... Что вокруг подумают?.. — испугался тот, которого звали Колей.

—  Хрен там — подумают, разучились уже думать, благода­ря твоим Гольдбергам. Демократия?! Дерьмо на лопате! Два жителя Техаса начали собирать подписи о присоединении от­воеванного некогда штата обратно к Мексике. Безобидно так — подписи. Чуешь?

— Ну?

—  Гну! Одному пожизненно, другого от электрического сту­ла запитали, чтоб не ерзал задницей, где не положено. Демок­ратия? Ась? Не слышу восторга справедливого правового об­щества!

—  Это правда?

— Такая же, как то, что мы с тобой сейчас еще полкило­грамма возьмем. «Столичной»?

—  Угу.

—  Факт общеизвестный, и твой Гольдберг небось о нем зна­ет, но так как на стул посадили не еврея, а вонючего латино­са, для него этого как бы и не случилось. Не было. Потому как настоящая демократия — она выборочна. Для кого-то есть, а кому-то хрен с перцем! А у нас подписи уже давно с «калаша- ми» собирают, но это называется правом наций на самоопреде­ление. Самооперденение! Блин! Полыхнем?

—  Ну, такого сейчас на любом углу наслушаешься, — ухмыльнулся моему вниманию Игорь - Двадцать Седьмой.

—  Да нет, дядька откровенно лупит.

— Откровенно — значит, ему терять нечего. Окромя своих цепей, как учил нас незабвенный классик.

—  Мне вроде тоже нечего.

—  Подожди, Леша. Если б мы были сейчас на нашей подмос­ковной базе, а не на нефтяных куличках, ты бы, наверное, не так говорил.

—  Там что — база отдыха?

—  И отдыха тоже. Родной дом. Ну, я тебе сколько смогу, постараюсь подробно рассказать. Похоже, что в этом городе мы с тобой только вдвоем остались. Стало быть, и мне тоже терять нечего.

—  А сколько нас было?

—  Здесь? Здесь как минимум шестеро. С тобой двое, и со мной... Где-то прошла утечка. Может быть, даже сверху. Сей­час за деньги даже сверхсекретную информашку купить можно. Честь и совесть нельзя, но они, как выяснилось, не у каждого есть. Тебя вот взорвали, а напарников твоих вообще днем с огнем не сыскать. Может, уже закатали где-нибудь в асфальт, в болоте утопили, и никто, кроме нас с тобой, искать не бу­дет!

Чувство опасности резким холодком пронеслось по моей спи­не. Игорь говорил об этом так спокойно, что неотвратимая жуть кусками льда поселилась в голове и в сердце, не оставляя ни малейшей надежды на возможность противодействия ей.

—  А твои напарники?

—  Мои погибли в банальной перестрелке. Я сам видел. И тоже, думаю, подставили нас.

— Да что же это за война в мирное время?

—  Когда хоть оно мирным-то было? — Игорь протянул мне замусоленную газету «Труд». - Прочитай сначала вот это, — и указал на статью на второй странице, которая называлась «На кого нацелена «Белая стрела»?».

«Мы уже привыкли к стрельбе на улицах. Мы привыкли к криминальным разборкам. До сих пор мы знали, что органы МВД и ФСБ едва успевают фиксировать все эти события и вяло комментировать их в средствах массовой информации. Говорить о каком-то серьезном противодействии разгулу пре­ступности с их стороны в данный момент не приходится. Но вот совершенно недавно в редакции нескольких ведущих жур­налов и газет поступила анонимная информация, что еще с советских времен существует сформированное на базе КГБ специальное подразделение «Белая стрела», по сравнению с которым спецподразделение «Альфа» — это батальон ново­бранцев. В задачи «Белой стрелы» входит в буквальном смыс­ле отстрел зарвавшихся авторитетов, коррумпированных чи­новников, а также сбор информации по всей стране и за рубе­жом. Агенты «Белой стрелы» не только имитируют крими­нальные разборки, но и сами провоцируют их, подбрасывая соответствующую информацию тому или иному «крестному отцу». Техническому оснащению «Белой стрелы» могут поза­видовать герои фантастических голливудских боевиков. Кроме того, в информации указывается, что бойцы этого подразделе­ния не имеют имен и фамилий, пользуются неограниченным доверием своего начальства, имеют по нескольку паспортов...»

— Это?..

—  Читай, читай. Это, — кивнул Игорь.

«В пресс-службе ФСБ на запрос нашей газеты ответили од­нозначно: такого подразделения нет и никогда не было.

Вполне может быть, что новых «неуловимых мстителей» породила народная молва. Наши корреспонденты провели опрос среди населения и выяснили, что большинство граждан (67%) в целом положительно относятся к идее существования такого подразделения и даже одобрили бы его деятельность. Еще 18% считают существование «Белой стрелы» невозможным. И толь­ко 15% выразили опасения по поводу того, что такая боевая организация может служить не только интересам народа и го­сударства, а вполне может выйти из-под контроля, чтобы вы­полнять «специальные заказы». Общественное мнение в этом случае отражает надежду на существование хотя бы тайной справедливости. В наше время нетрудно представить себе эта­ких ушедших в катакомбы бравых парней, карающих распоя­савшееся зло. Но остается главный вопрос: на кого нацелена «Белая стрела»?»

На мой немой вопрос Игорь показал мне запястье, на котором болтался такой же, как у меня, браслет. В первый раз я заметил точно: на нем была не стрела, а надпись на латыни: пес nulla пес omnis.

—  Не все стрелы мимо? — так я перевел. — Что это значит?

— Стрелу Черномор мог доверить только такому снайперу, как ты. Любил дед почудить. Например, у Тридцать Второго надпись non sufficit una.

— Только одного не хватает. Это опять о тридцати трех?

—  Не стоит искать в этом особого значения. Я и такую у одного читал: cuique suum reddit, что-то о том, что каждому возвращается свое. У Первого, например, на старославянском было написано «Мономах».

-  А какое отношение к нам имеет Владимир Мономах?

-  Никакого, кроме того, что он воин. Мономах — с греческо­го «единоборец». Я же говорю, чудачил дед.

—  А не делают эти бляшки нас приметными?

—  Да, но это единственная возможность информации, кото­рую можно снять с трупа...

-  Вместо солдатской бляхи?

-  Типа того.

—  Поэтому я тебе и толкую: не ищи особого значения в символах и словах на этих браслетах. Я, например, технарь, а у меня тут вовсе не «через тернии к звездам» написано. На них еще кодированная информация.

— Это на бронзе-то?

—  А что? Надо было каждому дискету в карман сунуть? С секретными файлами? Подобную лабуду сейчас любой хакер как спичечный коробок взломает.

—  Что мы делали здесь? — из тысячи вопросов моего «рас­ширенного» знания о себе выплыл почему-то именно этот.

— Про себя-то я знаю. Но правил ты, конечно, не помнишь. Задание одной группы для другой такая же тайна, как для всего остального мира. Но так как обстоятельства чрезвычай­ные, про себя я тебе немного расскажу. Я тут маячки заядлым нефтяникам ставил. Два братка — рукопашники меня прикры­вали. Из наружки ребята. Ну и еще у них работа была. На ней и погорели...

— И часто мы горим?

—  Вместе с тобой третий раз за десять лет, — веско отве­тил Игорь, и я услышал в его голосе гордость за свою работу. Странно, но она передалась и мне.

—  Слушай, я тут живу у одной прекрасной женщины, но получается, что последнее время вишу у нее на шее. В финан­совом смысле...

—  Тьфу! — стукнул себя ладонью по лбу Игорь. — А я сам недодумал! Возьми пару тысяч на первое время. Если в Москву поедем, я тебя еще профинансирую.

—  Я потом верну.

Он посмотрел на меня с нескрываемым укором:

—  Мы не даем друг другу взаймы, мы просто даем все, что нужно...

— Я не знал, — смутился я.

—  Забыл, — поправил он.

Из кафе мы уходили по очереди, словно повстречавшиеся случайно давнишние знакомцы. Игорь взял адрес Риты и по­обещал появиться в ближайшее время. Попросил меня пока не высовываться. И ушел, подмигнув мне, как и в начале разгово­ра. А я еще некоторое время мог слушать уже буксующую речь бородатого дядьки.

—  У нас теперь не Россия. У нас Хазарский каганат! Нравит­ся тебе это, Коля, или нет, но так оно и есть. Москва — Сар- кел, Ельцин — дурак! Да не оглядывайся! Не подаст он на нас в суд за оскорбление чести и достоинства, их у него давно уж нет, а может, и отродясь не было! Помяни мое слово, он еще и уйдет красиво! На рельсы-то уж точно не ляжет, но как толь­ко найдет гаранта для гаранта конституции, чтобы спокойную маразматическую его старость не беспокоили, так и слиняет. И еще все мы возрыдаем от сочувствия к его мудрому шагу. Но я-то, Коля, о тебе пекусь! Ты-то себе какое место в этом Хазарском каганате определил? Словоблудием принародным заниматься? За тридцать сребреников? Уверяю тебя, это все те же Иудины деньги в рост пошли. С того времени столько накопилось, что теперь эти же деньги нашему правительству в долг дают да таким, как ты, журналюгам зарплату платят, чтоб складнее тявкали: «Распни его! Распни!»

—  Ну ты уж загнул, Вася... Жить-то как-то надо...

—  Пресмыкаться, а не жить! Жить или не жить — вот в чем вопрос? А для проституток вопрос с кем жить не ва­жен, важно, чтобы платили!

—  Пьем-то на мои! — обозлился наконец Коля.

И тут бородатый Вася вдруг повернулся в мою сторону и протрубил:

—  Слышь, мужик, ты славянин?! Дай полтинник взаймы, а то от иудиной водки изжога невмочь! Или ты тоже на Хазарс­кий каганат работаешь?

Из оставленных Игорем денег я выделил на нужды дискус­сионных возлияний требуемый полтинник, заслужив от Васи: «Спасибо, брат», и вышел на улицу с мыслью о том, кому же я действительно служу? Или служил?


11

Утро... Раз в сезон у каждого человека бывает такое утро. У каждого, кто смотрит не только себе под ноги, но и на небо. Еще вчера покрылись льдом лужи, крупные хлопья снега и редкие градины сбивали с деревьев последнюю листву, и ске­леты старых тополей и кленов вмерзали в серый стылый пей­заж, готовый обновиться девственной белизной. Еще вчера про­мозглый порывистый ветер бросался на прохожих, на непри­вычные трехцветные флаги над государственными учреждени­ями, хлопал дверями подъездов и швырял во все стороны гор­сти дождя и колких снежинок. И было непонятно: то ли это последний вздох лета, бешенство осени или первый удар зимы. Было грустно и неуютно.

И вот наступило это утро. Оно наступило раньше, чем про­снулись усталые от пасмурной погоды дворники, оно подкра­лось к спящему городу и опустилось на него ворохом пушистых звезд, укрыв новорожденной галактикой неприбранность улиц и печальную наготу парков. Невидимый художник на скорую руку на каждом окне сделал наброски сказочных лесов и засне­женных полей. А огромные хлопья падали и падали, нарушая своим нежным маршем установившуюся вдруг непривычную тишину.

Я вышел на балкон, и неописуемый восторг охватил мою душу. Это был первый снег в моей второй жизни. Смешно зву­чит, так же, как непонятны мне были слезы, которые вдруг сами по себе потекли по моим щекам. И сердце!.. Сердце вдруг наполнилось сладкой болью красоты, да проснулось в нем не­угасимое знание чего-то вечного. Вспомнилось что-то далекое и давно забытое, хранящееся в самых закутках памяти, что-то из «золотого века», из такого же заснеженного детства. Навер­ное, лишь с той разницей, что в детстве такое утро рождает мысли и мечты о большой и полной свершений жизни, а сегод­ня веяло уединенным покоем и умиротворением.

Еще вчера я был подавлен разговором с Игорем, вечером я отпаивал чаем замерзшую и уставшую Риту, а в программе «Время» вновь говорили о войне на Кавказе, о твердости пре­мьер-министра, о решительности генералов и героизме рос­сийских солдат... Где-то за океаном, но в то же время под самым боком брюзжала своим вечным недовольством к России всезнающая Америка. Все это летело в распухающий низкими тучами эфир наступающей ночи. И близость Апокалипсиса была настолько ощутимой, что со спокойным смирением в душе можно было дотронуться сознанием до катастрофического бы­тия, чтобы услышать гулкие залпы в горах, увидеть, как всплы­вает вперемешку с минами дохлая рыба в Адриатическом море, самом чистом море планеты, загаженном теперь американски­ми бомбардировщиками, услышать, как в отместку за взрывы на сербской земле Господь встряхивает землю Турции, посы­лает ураганы в Европу и на счастливое Атлантическое побере­жье Западного полушария. Но сегодняшним утром все это ос­талось в каком-то далеком вчера. Вся наша суета, все наши устремления, все наше масштабное строительство, весь наш пышущий ядовитым зловонием прогресс, — все вдруг стало незначительным и преходящим. Нежное снежное утро вновь напомнило живущим о промысле Божьем, о вечной красоте, о том, что душа может и должна радоваться и рваться в небо, где и полагается ей быть. И кто знает, может, не один я пла­кал в это утро от непонятного мне осознания собственного бы­тия, от обычной, казалось бы, радости видеть первый снегопад и волшебное перевоплощение усталого и суетящегося мира.

Но всегда найдется кто-то, кто ничего не знает и не хочет знать о вечности, кто не увидит шедевра природы и развеет вокруг вас легкое облачко мистического созерцания какой-ни­будь глупой бытовой потребностью. И если Рита неслышно сто­яла за моей спиной, и я чувствовал, что ей передается мое настроение, что она дышит в такт со мной, то рука соседки, нажавшая кнопку дверного звонка, внесла в установившуюся гармонию жуткий диссонанс, отозвавшийся испугом безвестно­сти в наших душах.

—  Ритуля, там тебя по телефону с работы!.. — и рассверли­ла меня глазами. С таким любопытством даже на музейные экспонаты не смотрят. Что с нее взять? Она живет этим под­глядыванием за чужими мирами, ей будет о чем почесать язык с такими же, как она, утонувшими в обсуждении цен на про­дукты и тряпье, в утирании слез над высосанными из латино­американских пальцев сериалами.

—  Я быстро, — Рита прищемила наглый взгляд, хлопнув дверью, а я в это время закрыл балконную, мысленно попро­щавшись с чудным утром на долгие времена.

Вернувшись, Рита стала стремительно одеваться.

—  Там в реанимации сестра заболела, нужно подменить, — с легкостью рассталась с положенным после дежурства выходным.

Я остался один на один со вчерашними мыслями о своем статусе в Хазарском каганате. Но ненадолго. В дверь снова по­звонили.

На пороге стоял Игорь. Прострелив взглядом видимое с по­рога пространство квартиры, он без приглашения шагнул за порог, приглушенным голосом спросил:

—  Ушла?

—  Только что.

—  Собирайся.

—  Куда?

—  По пути узнаешь... Поторопись. Воды можно?

Игорь, как оказалось, приехал на довольно потрепанной «тойоте». Но потрепанность ее оказалось чисто внешней. Рабо­тала она тихо и летела по городу так, что мне приходилось жмуриться на перекрестках и во время лавирования в потоках. К моему удивлению, проехав по кругу несколько кварталов, мы вернулись в тот же район и остановились возле кафе, где недавно проходила наша встреча.

— Снова сюда? — спросил я.

— Пункт номер один, — он не был расположен к подробным объяснениям, - здесь нас ждет человек, которого мы будем называть связным. Своеобразный агент влияния и просто хоро­ший мужик. Зовут его Василий Иванович, как Чапаева.

Смутное предчувствие охватило меня, и я совсем не уди­вился, когда мы сели за столик того самого Васи, который митинговал тут за братьев славян с неким журналистом Колей. Смерив меня взглядом, мохнатый бородач небрежно достал из кармана полтинник и положил на стол передо мной:

— Должок. Благодарствуем.

— Да я не за этим, — смутился я.

— Ну точно — русский! — довольно хмыкнул он. — Это толь­ко русские легко дают в долг, а потом стесняются получить по счетам. Будто не свое берут. Странный мы все-таки народ. Все кого-то обидеть боимся. Я вот тут намедни размышлял и при­шел к такому выводу по поводу эволюции. Эволюция все-таки была! Да-с! Но эволюция божественная, а не естественно-при­родная или как ее там? Бог, возможно, сначала эксперименти­ровал с обезьянами. Потом уж стал по образу и подобию... Но так как дело для него было новым, он сначала сделал всякие так называемые нами древние народы: шумеров, иудеев, егип­тян... Ну а те, искушенные врагом рода человеческого, стали строить вавилонские башни, нарушать заветы, обижать друг друга. Поэтому Бог продолжал искать и творить не только по образу и подобию, но и по содержанию. Сотворил всяких там англосаксов, китайцев, индейцев... Неплохие, конечно, люди, но... Однажды у него получились русские. Эти, как появились, так сразу показали, что они и самые смиренные, и самые набожные. Они и родились от века с идеей помочь кому-ни­будь, спасти весь мир... Вот с тех пор и помогают всем, спаса­ют — мессианствуют, значит. А все остальные не могут вру­биться в их природную доброту и принимают ее за военную хитрость. А если и начинают понимать, то еще больше ненави­дят. Это, знаете, братцы, как в школе, двоечники ненавидят отличников. Группируются против отличников и даже бьют их. Те сначала, как люди благородные и воспитанные, терпят, а потом оказывается, что они не только отличники по матема­тике, физике, чистописанию и прочим фундаментальным на­укам, но и по боевой подготовке!..

—  Во загнул, Василь Ваныч! - не выдержал наконец-то Игорь. — Мы вообще-то по делу.

—  А я что, не по делу? — прищурился Василий Иванович.

Я, оказывается, заслушался ресторанного балагура. Уж не

знаю, почему, но в его словах я вдруг почувствовал вкус прав­ды. Рассуждать с такой легкостью об актах творения я бы не стал, но отношение к русскому мессианству в мире именно такое. Хотя откуда мне знать? Генетическая память или море начитанного нахлынуло?

—  По делу нам надо вот что, — продолжил Игорь, — ты сказал мне, что раньше видел этого парня, — он кивнул на меня.

—  Конечно, видел, он же мне полтинник одолжил.

—  Я серьезно.

—  А я? Он и в прошлый раз мне полтинник занял.

—  Где? Когда? У меня полный провал памяти, точнее, ее полное отсутствие, — поторопился объяснить я.

—  Знаю, знаю, — отмахнулся от меня Василий Иванович, как от назойливой мухи, — месяца два назад, в этом же кафе. Ты сам назвал пароль, сам подсел, но разговаривал со мной твой напарник. Скорее всего, из какого-нибудь отдела инфор­мации или наружки. Он наводил справки об «Интерросе» и о Копченом.

—  Про «Интеррос» я уже слышал. Даже, если верить оче­видцам, бывал там. А кто такой Копченый?

—  Вор в законе, — Василий Иванович сообщил об этом так, будто речь шла о рядовом инженере с ближайшего неработа­ющего завода. — Но я, честно говоря, об их связях ничего не слышал.

—  А что, мой напарник нащупывал связь?

—  Похоже, так.

—  Чем занимается «Интеррос»?

—  Чем еще у нас можно заниматься? Сидит на нефтяных и газовых трубах, подмял под себя груду бензоколонок, понаст­роил кучу престижных магазинов и третьесортных забегаловок, короче, всем, от чего руки в зелени.

—  А что этот Мовшензон?

—  Ничего. Фамилия сама за себя говорит. Внешне интеллигент­ный, умный человек. Как полагается, слегка картавит. Играет этакого благородного богатея, любит презентации и интервью, в которых довольно толково, с его точки зрения, рассуждает, как ему обустроить Россию. Короче — полный комплект. В со­ветские времена был обычным проектировщиком нефтегазово­го научно-исследовательского института. Но во многие москов­ские кабинеты двери ногой открывал. Особенно если за ними сидели люди с аналогичными фамилиями. Содержит четверть депутатов областной Думы и пару придурков в Государствен­ной. Владеет одной из областных газет и рекламным агентством. Собственности за границей, что у меня воздуха карманах. По­этому, ребятки, лучше вам самим спрашивать, что вас инте­ресует. А то сводка длинной получится. Одной поллитрой не обойдемся.

Неожиданно беседу нашу прервали два чумазых мальца в замызганных, ободранных местами до ватина болоньевых курт­ках. Лет им было семь - девять.

—  Дяденьки, дайте на хлебушек деткам без будущего, — в голос поканючили они, вытянув землистые ладошки.

Василий Иванович смерил их недобрым взглядом:

—  Чё ж вы без будущего-то живете? Кто вас такому на­учил?

— В газете вычитали, — с готовностью сообщил тот, кото­рый был по виду старше и несколько наглее.

—  Ага, значит, читать умеете?

—  Да мы даже в школу ходим, когда попрошайничать не надо, а закурить дадите? — втирался в доверие старший.

—  Профукали свое будущее, — сурово, но будто самому себе заметил Василий Иванович.

Мальчишки после такого приговора на всякий случай от­ступили подальше. Но Василий Иванович, а следом и мы дос­тали мелочь, у кого какая была, и положили на край стола. Мигом она исчезла в кармане старшенького. Снова они отпрыг­нули на почтительное расстояние, и старшенький повторил:

—  А закурить?

— А по заднице? — нарочито злобно зыркнул на них Васи­лий Иванович, и они затопали к выходу. При этом старшенький недовольно что-то бурчал. Мол, обидели мужика, закурить не дали. Василий Иванович проводил их туманным взглядом и оп­ределил: а ведь правда — ни пионерского прошлого, ни буржу­азного будущего. Мягче нар вряд ли что попробуют.

-  Никак привыкнуть не могу к людям на помойках и к маль­цам вот таким с протянутыми ладошками, — признался я. — Вроде как я у них украл чего.

-  Не совестись, - успокоил Игорь, - некоторых родители специально в нищенок рядят, чтоб заработать, некоторые так родителям-алкашам на опохмелку собирают. Ты тут при чем?

-  Все мы тут при чем, - Василий Иванович ловко скрутил пробку с горлышка «Столичной» и плеснул каждому в стакан. - За тех, кто еще при чем! — объявил он довольно странный тост, но мы возражать не стали, потому как чувствовалась в его словах сердечная справедливость.

Дальше беседа пошла будто бы ни о чем. Василий Ивано­вич, опрокидывая стакан за стаканом, не хмелел, а только суровел лицом, и рассказывал нам о раскладе областных и городских демократических сил. Получалось, что власть в горо­де принадлежит нескольким даже не кланам, а направлениям: высшим чиновникам областного масштаба, довольно крупной группировке азербайджанцев, захватившей все рынки и опто­вые базы, нескольким бизнесменам высокого полета, среди ко­торых Мовшензон относился к заоблачно-московским, паре све­жих авторитетов и одному еще доперестроечному вору в зако­не по кличке Копченый. Прочие силы, партии и движения в зачет не шли, потому как ничего, кроме свободы слова, за собой не имели. Отдельной строкой выделялись ФСБ и УВД, которые, успевая соревновательно поддевать друг друга, зани­мали выжидательно-подбирательную позицию. То есть знали все и обо всех, но, исходя из новых демократических подходов к следственным органам, активные действия предпринимали только тогда, когда «клиенты» подставлялись настолько, что не взять их в оборот было все равно что подойти к окошечку кассы, где выдают зарплату, выстояв длинную очередь, и веж­ливо от нее отказаться. Все мало-мальски сильные люди тянулись к нефте- и газопроводам, подкладывали под свои разжи­ревшие попки системы бензоколонок, скупали недвижимость и отсылали прибыль по отработанным зеленым каналам за бу­гор. На Севере, где добывали черное и голубое золото, им потихоньку эти трубы перекрывали местные умельцы, но все ниточки так или иначе тянулись в первопрестольную. Там осуществлялся высший принцип демократии: от каждого по ясаку, каждому по потребностям, уровень которых определя­ет место на крайне разветвленной иерархической лестнице. В этом демократическом ликбезе я начал теряться, как в выс­шей математике, поэтому задал, пожалуй, самый дурацкий вопрос современности:

— Что такое демократия?

Игорь и Василий Иванович посмотрели на меня, как на бла­женного. Но Василий Иванович все же ответил. Коротко и без дальнейших разъяснений:

— Демократия — это свобода... Свобода резать и быть заре­занным.

Более нужный вопрос задал Игорь:

— Как думаешь, Василь Ваныч, чего ребята хотели в этом «Интерросе» разнюхать?

— Думаю, связи с Кавказом.

— А Копченый здесь при чем?

— Они тут повоевали чуть-чуть. Видимо, решили подпи­сать перемирие для ведения более важных и прибыльных дел.

— А что, Василий Иваныч, ты можешь о Маргарите Ива­новне Калязиной сказать?

Меня передернуло. Выходит, Игорь копал во всех на­правлениях.

— Толком ничего сказать не могу. В больнице она работает аж с тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Первые му­жья — коммерсанты средней руки. Связи у них мелкие, выше города не прыгают. А вот через ее руки много подстреленных братков прошло. Опять же о прямых контактах у меня ника­ких данных нет. Баба как баба. Красивая очень. Так что у Алек­сея губа не дура...

— Ну вы это... — состроил я обиженного, — в нижнем-то белье не копайтесь.

—  Извини, — отмахнулся Игорь, — сейчас всякая мелочь важна. Будь ты обычным среднестатистическим граждани­ном, никому бы и в голову не пришло копаться в твоей крова­ти. А ты — стрелок. И сидишь ты не в окопе, а на нейтраль­ной полосе, и лупят в тебя со всех калибров с обеих сторон. Так что, извини.

—  Наверное, ты прав, — признал я, — просто я не могу привыкнуть...

—  Да я тоже...

—  Давайте полыхнем, ребята, за тех, кто на нейтральной полосе, — плеснул в стаканы Василий Иванович и хитро улыб­нулся в бороду.

Трудно было из-за этой бороды понять, сколько ему лет. Над заросшим его лицом ярко сияли вечно смазанные алкого­лем синие глаза. Синие, резкие и с каким-то тайнознанием в ультрамариновой глубине. Стоило ему задержать на мне взгляд, и мне начинало казаться, что я столкнулся глазами с самим Посейдоном этакого древнерусского образца.

—  Да, скифы мы, - подмигнул он мне, прочитав мои мысли.

Я же в нем, как и в Игоре, не мог увидеть ничего, кроме

суровой погруженности в какую-то изнурительную и напря­женную работу, не приносящую никаких дивидендов, кроме седых волос в бороду.

—  Надо ехать в Подмосковье, — решил Игорь.

—  На базу? — спросил я.

—  Да... Хотя на связь мне выйти не удалось.

—  У тебя была связь?

—  В том-то и дело, что была... А ты, Василий Иванович, пока пригляди здесь. Только в «Интеррос», пожалуйста, без нас со своими неофитами не суйся.

—  Что за неофиты? — удивился я.

— Да Василий Иванович решил под старость лет в револю­ционных вождей поиграть. Набрал себе сосунков и муштрует их...

—  Эти сосунки, между прочим, и для вас информацию собирали, а если понадобится, они и партизанами станут. - Василий Иванович от обиды выпил без компании. — Вы-то, профессионалы хреновы, приезжаете на все готовенькое, пульнули и в кусты, а мы тут живем.

— Ну не кипятись, Василий Иванович, куда уж тебе без ординарцев-то...

—  То-то, — согласился не обижаться Василий Иванович и теперь уже налил всем. Бутылка как раз опорожнилась. Поче­му-то подумалось, что выпитая им в одиночестве рюмка была точно просчитана, а глаз у него был наметан на разлив подоб­ных жидкостей, как лазерный прицел.

—  Ты, Василий Ваныч, справь, пожалуйста, Алексею Ва­сильевичу паспорт за пару дней, а то в самолет не пустят. Сможешь?

—  Смогу. Фамилию-то русскую писать?

—  Да какая разница, — улыбнулся Игорь, поднимаясь из-за стола.


12

Когда вечером я сказал Рите, что, возможно, мне придется ненадолго уехать, она не удивилась. Только тень озабоченнос­ти скользнула по лицу. Но что-то с ней было не так. Посетова­ла тихо: вроде бы положено собирать вещи, а собирать нечего. Но откопала на антресолях довольно приличный кейс и вручи­ла мне.

—  Умывальные принадлежности и полотенце положить хва­тит, - и села у телевизора.

—  Я еще не завтра еду, может, послезавтра, может, поз­же, — голос у меня дрогнул, — а ты завтра снова на дежурство?

—  Нет.

—  Выходной?

—  Меня уволили.

— То есть как — уволили? Тебя? За что? Этот ваш глав­врач, Владимир Степанович, вроде неплохой мужик. За что?

—  Владимир Степанович — хороший врач и по нынешним временам толковый руководитель. Он как раз тут ни при чем. Он вроде как спасает меня.

—  От кого спасает?

—  В реанимации умер мужчина с множественными огне­стрельными ранениями. Дежурная бригада ничего не могла сделать. Там одна пуля у самого сердца, другая в печени, третья в черепе... Шансов — ноль. Но довезли его еще живым. Зна­чит, врачи виноваты. А он из каких-то суперкрутых.

— Бред... — я действительно не мог понять, почему после смертельного ранения следует увольнять медиков, — тебя одну уволили?

— Нет, всю бригаду.

— Полный бред.

— Нас, может быть, когда все уляжется, еще возьмут об­ратно. Бандиты уже звонили главному, угрожали, даже счет выставили...

— Теперь врачи за всех убитых бандитов несут ответствен­ность?

— Не знаю, — Рита вдруг заплакала.

Просто по ее лицу потекли слезы. Ни рыданий, ни всхли­пов, просто потекли слезы. И от этого я почувствовал себя самым беспомощным мужчиной на свете. Мне даже не пришло в голову театрально сжать кулаки и поиграть желваками. Вот, мол, я какой герой, вот я как переживаю. Наверное, больше часа мы просто сидели молча. Я подумал о том, что можно было бы забрать Риту с собой, подальше от всех этих коматоз- ников с пистолетами. Подальше от затхлых больничных запа­хов. Но как на это посмотрит Игорь? Я хоть и Тринадцатый, а он всего лишь Двадцать Седьмой, но на данный момент он был для меня Первым.

В конце концов я просто взял ее на руки и унес в постель. Она свернулась калачиком, и оставалось только укрыть ее пледом. Сам же остался сидеть рядом на краю. Мне казалось, о чем-то думаю, но, пожалуй, только казалось. Я опять силился что-то вспомнить. И проблески памяти всплыли все той же волной боли, заставившей меня зажмуриться до полного мрака и сжать челюсти до треска в ушах.

_Панкратический_прицел,_как_намагниченный,_невидимым_взгля­дом_следовал_за_целью._Я_был_его_продолжением._Невидимый_луч_взгляда_через_миллионы_нервных_окончаний_соединялся_с_указательным_пальцем,_замершим_на_курке._Бесшумный_«Вин­торез»_давал_мне_всего_пару_минут_преимущества,_если_меня_засекут._Четыреста_метров_—_это_не_два_километра,_если_под_рукой_В-94._

_Цель_вела_себя_непринужденно..._

_Внешне_благородный_чернявый_джентльмен_в_элегантном_костюме_и_лаковых_узконосых_туфлях._Цепкие_карие_глаза_над_орлиным_носом,_пышные_усы_и_белозубая_улыбка_под_ними._Рядом_два_обленившихся_от_собственной_значимости_тело­хранителя_ — _явно_родственники._Какие-нибудь_внучатые_пле­мянники._Мустафа_Джафаров_собственной_персоной._Владелец_двух_рынков,_четырех_оптовых_баз,_многих_мини-_и_супермар­кетов._На_нем_«всего»_пять_трупов._Убрал_славянских_конку­рентов._Вообще-то_таких,_как_Джафаров,_не_трогают,_потому_как_убирать_их_все_равно_что_отмахиваться_от_гнуса_в_тай­ге._Убьешь_одного,_на_его_место_сядет_сотня._Но_Мустафа_зарвался._Обычный_бизнес,_игра_в_маленького_хана_ему_наскучи­ла,_и_Мустафа_решил_освоить_торговлю_живым_товаром._На­чал_с_поставки_проституток_в_Турцию,_а_потом_стал_прода­вать_детей._Девочек_от_10_до_14_лет..._Объявления_в_газетах_об_исчезновении_подростков_и_горе_родителей_только_забавля­ли_его._Сам_же_слыл_заботливым_отцом._Работал_чисто._Каж­дую_новую_жертву_вычислял_и_отслеживал_не_меньше_месяца,_следы_заметал_мастерски._И_даже_если_б_его_взяли,_вряд_ли_удалось_бы_доказать_его_причастность._Сам_он_девочек_не_трогал,_хотя_и_очень_ему_хотелось._А_может,_и..._

_Дыхание_—_ноль._Указательный_поплыл_нежно._«Винторез»_глухо_пукнул,_выплюнув_смерть._Мустафа,_беседуя_с_каким-то_из_своих_нукеров,_как_раз_поворачивал_голову,_но_до_конца_повер­нул_только_ее_половину._Любоваться_падением_безмозглого_тела_было_некогда,_и_хотя_инструкция_строго-настрого_запрещала_отстрел_сопровождающих_целей_без_боевой_надобности_(ко­торая_подразумевала,_что_стрелка_засекли),_я_всадил_в_задницу_одному_из_телохранителей_такую_же_специальную_пулю_и_откатился_от_чердачного_окна_с_полным_осознанием_того,_что_когда_он_сядет,_сидеть_ему_не_придется._Каламбур_мне_этот_понравился,_и,_наверное,_я_улыбался,_как_идиот,_спускаясь_с_чердака_в_подъезд._Страховщик_подмигнул_моей_улыбке,_и_открыл_дверь_специально_приготовленной_для_вре­менной_базировки_квартиры._

Что я испытывал?

Я каждый раз думал об этом. Ничего я не испытывал. Про­сто делал свою работу. После первого выстрела ощущение «палача» притупилось. Да и бывало, когда Черномор показы­вал документы на цель, перечисляя ее «заслуги», хотелось выбросить все снайперские винтовки, наплевать на предосто­рожности и умение быть невидимым и неслышимым, а просто схватить старый добрый АК-47, чтобы косить во все стороны от бедра не только цель, но и всех ее приближенных. Поэто­му, после знакомства с документами, Черномор обычно «ма­риновал» нас в мертвой зоне, заставляя заниматься всякой фиг­ней: играть в теннис, смотреть грустные мелодрамы, зани­маться огородничеством... Да чего он только ни придумывал, чтобы голова исполнителя окончательно остыла. Аксиому Дзер­жинского о холодной голове, горячем сердце и чистых руках он повторял постоянно. С головой и сердцем все у нас было в порядке, а вот руки после работы мы тщательно мыли. Милое дело было сходить в сауну.

Я смог вспомнить только серые внимательные глаза Чер­номора. И фамилию его — Черноморец. Точно, генерал-майор Черноморец Сергей Андреевич. Больше пока ничего...

Это был не сон, а какая-то болевая форма наваждения. Я уже не сомневался, что в прошлой жизни мне приходилось стрелять в людей. Правильнее, наверное, будет сказать «от­стреливать». Как бы это цинично ни звучало. И делал я это спокойно и уверенно. В целях установления высшей справед­ливости. Но кто позволил мне говорить пулями от имени выс­шей справедливости? Смог ли бы я сделать это сейчас?

Тихонько я вышел из квартиры и спустился на улицу. Сел на лавочку у подъезда.

Ночь сыпала в свою черноту белые снежные хлопья. Го­род спал, как психически нездоровый человек, который ме­чется и кричит во сне: то тут, то там проносились автомо­били, доносились сирены милицейских патрулей, пьяные голоса на соседних улицах, гулко разносился стук вагонных колес, словно железная дорога находилась за ближайшим углом, в каждом доме горела дюжина окон, а за одним из них надрывалась от ревности популярная певица... По-мое­му, в «золотом веке» города спали крепче.

И в то же время ночь по-прежнему окутывала отдельно взятые миры бархатным одиночеством. Время казалось оста­новленным или, может, неспешно падающим вместе со сне­гом. А над головой и не пропасть космоса вовсе, а старое ват­ное одеяло, из которого сыплется... Снег.

—  Не, я бы тоже посидел, но Васька велел в ларек сбегать, но, блин, я и пошел. Уходил, никого еще здесь не было! — рядом со мной на скамейку плюхнулся поддатый парень с по­лиэтиленовым кульком, в котором однозначно позвякивало. Что он хотел сказать? Похоже, он сам не знал. Ему нужна была аудитория. Такая ночь каждого трогает по-своему.

Я ничего не ответил.

—  Анька там еще, — продолжил он, будто мне были понят­ны и важны все его дела и проблемы, все, что сейчас там происходит за одним из неспящих окон, — Васька щас с ней... Но... Блин... А меня послал... В ларек.

Он явно ждал от меня горячего взаимопонимания. Но мне было тошно от его пьяной и навязчивой простоты. Он влез в мое вселенское одиночество, как незваный гость в чистую квар­тиру, да еще и в грязной обуви.

—  А мы с Анькой переглянулись, понимаешь?! — его вопрос прозвучал с угрозой, которая означала, что если я чего-то не понимаю, то автоматически становлюсь его врагом. Я кашля­нул, и он, видимо, принял это как понимание и одобрение. — Знаешь, как это у мужика с бабой бывает, переглянулись - и все ясно! А Васька влез, сука. Он, блин, думает, если он при деньгах, ему и поперек никто не станет. Анька-то поддалась, ей деваться некуда.

—  А квартира чья? — я сам от себя этого вопроса не ожидал.

—  Анькина. Ну ты понимаешь? Мы же с ней переглянулись. Я ж, блин, всю ее бы щас взял!.. Там еще хачик один отрубил­ся в соседней комнате, дружок Васькин. Васька со всякими чурками теперь дружбу водит. На базах у них затоваривается. Он и привел его Аньку подставить. Да тот со второй поллит­ровки в аут ушел. Так ему, черножопому, и надо. Ну...

— Ну, — согласился я.

—  Так, может, накатишь? — он полез в пакет за бутылкой.

—  Нет.

—  Брезгуешь?

—  Нет. Сердце болит.

—  Во, блин! А мне туда идти неохота. Васька небось щас Нюрку-то подминает, а тут я с пузырями.

—  Так вы же переглянулись?

—  Я и говорю...

—  Значит, надо идти и забирать свою Аньку, а Ваську по­просить отвалить и хачика ему на плечо взвалить, — отрубил я.

—  Ты че?! Васька же братан! — он вылупился на меня, как на инопланетянина.

—  Тогда какого хрена ты мне жалуешься?! — аналогично вылупился на него я.

—  А чё?! — насторожился он.

Новое знание новой жизни подсказало мне, что сейчас это­му подпитому молодцу захочется набить морду мне, а не ка­кому-то братану Ваське. Выяснять с ним отношения в мои пла­ны не входило. Точнее, у меня не было планов. Я просто встал и ушел в подъезд. Собеседник мой пробурчал мне вслед что-то матерное, а я всерьез задумался: является ли он типичным россиянином, и если нет, то каков процентный состав подоб­ных людей без будущего, да, пожалуй, и без прошлого. Хотя мне ли его судить? Я и сам вроде как без прошлого. А уж насчет будущего...

Рита разбудила меня нежным поцелуем. За все время на­шего совместного бытия это случилось в первый раз. До сих пор внутри меня ровно в шесть утра срабатывал будиль­ник, и я вставал раньше Риты, успевая к ее пробуждению принять душ, разогреть чайник и приготовить бутерброды. Сегодня все произошло наоборот. Удивительно, но, несмот­ря на вчерашние неприятности, у Риты было светлое и не­жное настроение. Это позволило мне сделать вывод о том, что любящая женщина в ней сильнее всего остального.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я выходил из ванной.

—  Игорь?

—  Алексей?

—  Ты готов?

—  К чему?

—  Самолет в одиннадцать тридцать.

—  Я лечу не один.

—  Рита?

— Да.

—  Предупреждать надо. Придется покупать еще один билет. Тебе обязательно нужно втягивать ее в наши дела?

—  Другого выхода нет. Потом все объясню.

—  Правило номер один: или человек до конца с нами, либо его нет. Мы не на прогулку едем. Извини...

—  Еще неизвестно, где она будет в большей безопасности.

—  Не нравится мне все это, но чувствую, мое мнение ни­чего уже не изменит.

—  Мое тоже.

— Встречаемся через час в аэропорту.

—  Мы куда-то едем? — догадалась Рита, наливая чай.

—  Похоже на то.


13

Не знаю, как мне леталось в прошлой жизни, но во время посадки я понял, что оглох. Летать на том свете было сплош­ным удовольствием. А плюхнуться из-под низких туч в Домоде­дово оказалось удовольствием сомнительным, особенно если обогатить его скрипом крыльев отслужившего все мыслимые сроки «ТУ-154». Казалось, он вот-вот рассыплется.

Дабы прийти в себя, мне потребовалось больше двух ча­сов, которые мы потратили на то, чтобы, не заезжая в столи­цу, добраться до базы. Игорь прямо в аэропорту взял со сто­янки видавшую виды «Волгу», но движок, как и в «тойоте», оказался на все сто.

Свернув с шоссе, мы углублялись в далеко не дачную зону. Во-первых, ехали по подмороженной грунтовке, ши­рины которой едва хватало для одной машины, во-вторых, лес вокруг был корявый и больной. Хилые березки и осины торчали во все стороны, словно были слепыми и не знали, где находится небо. Лишенные листвы, они вообще походи­ли на развороченный артобстрелом частокол.

По мере углубления в этот лес из злой или печальной сказки Игорь суровел лицом.

—  В чем дело? — спросил я.

—  Ни одного заслона, не нравится мне это.

—  Здесь что, летом болото? — кивнул я на обочину.

—  Ага, — подтвердил Игорь и резко затормозил. — Все, дальше пойдем пешком, очень мне это не нравится. Как мини­мум три поста должно было быть. Нас же никто не остановил.

—  Чем это чревато?

—  Не знаю, но, похоже, пока мы прохлаждались в Сибири, здесь произошло что-то из ряда вон выходящее. Я не удив­люсь, если вместо базы мы увидим одну большую воронку или... Или вообще ничего не увидим.

Он обошел машину и стал рыться в багажнике. Затем, как будто так и полагается, из какого-то тайника извлек два пис­толета системы Стечкина.

—  На всякий случай, — подмигнул мне.

Рита, глядя на его приготовления, молчала, стараясь сде­лать вид, что ее ничто не удивляет, хоть гаубицу на дорогу выкатывай.

Воронки на месте базового лагеря не оказалось. Первое, что бросилось в глаза, — это полоса препятствий. Казалось, вот-вот прозвучит сигнал, и по ней задорно ринутся бойцы, а чуть в стороне будет самозабвенно щелкать секундомером стар­шина. Но щелкнул только предохранитель на пистолете Иго­ря. Я повторил его движение. Тишину над лагерем нарушало поскрипывание неглубокого снега под нашими ногами, да бла­жил неугомонный ворон, облюбовавший вышку, с которой ког­да-то бравые спецназовцы слетали вниз по канату. У ворона, похоже, был вмонтирован таймер, и он сипло каркал через каждые 10 секунд, нагнетая в неуютный пейзаж холодной пу­стоты и вселенского одиночества. С моей точки зрения, на этом поле не хватало только ломаных копий, ржавеющих мечей, конских и человеческих скелетов. И можно снимать фильм. «О, поле, поле, кто тебя усеял?..»

Игорь вел нас краем полосы препятствий на ее противопо­ложную сторону, где человек знающий мог бы увидеть разва­лины огневого городка. В окопах уснули останки движущихся мишеней, никто не торопился собрать гильзы, за каждую из которых в старые добрые времена надо было отчитываться. А может, просто сдавали их как цветмет?

У самой кромки леса обнаружились два больших холма, в одном из которых обозначился облагороженный бетоном вход. Внутри меня еле уловимым движением царапнулась память. Я точно был здесь раньше. Был здесь довольно долго. Более того, невзирая на нынешнее запустение, я точно знал, что любил здесь быть.

За массивными стальными дверями оказался лифт, который не работал. Понажимав безуспешно какие-то кнопки, Игорь сделал заключение:

— Похоже, даже питание отключили.

— Автономное есть? — спросил я.

— Есть, но мы его сейчас не запустим. Придется воспользо­ваться аварийной лестницей. — Он открыл люк в полу, под которым обозначился глубокий черный квадрат с лестницей, ведущей до люка следующего уровня.

— Очень похоже на интерьер компьютерной игры, — заме­тила Рита. — У нас в регистратуре мужики в различные стре­лялки резались. Там такие же казематы...

-  Здесь совсем не казематы, — возразил Игорь и, зажав в зубах маленький фонарь, начал опускаться вниз. — А вообще женщины здесь только в погонах бывали... - проворчал из тем­ноты.

Я последовал за ним. За мной — Рита. Взяв ее с собой, я вовсе не думал, что мы будем играть в казаки-разбойники.

Мы прошли насквозь два уровня. На третьем подземном эта­же Игорь щелкнул рычагом на стене и отодвинул часть стены, оказавшейся дверью, за которой обозначился довольной длин­ный коридор.

-  Может, все же работает? — Игорь отжал один из трех выключателей на стене, и тут же на потолке загорелись свет­ло-фиолетовые продолговатые лампы.

— Автономное? — усомнился я.

-  Аккумуляторы, часа на четыре хватит. Надеюсь, нам боль­ше не понадобится.

Коридор представлял собой ряд дверей с обеих сторон, на которых были прикреплены банальные квартирные таблички. «1», «3», «10», «13»... У тринадцатого номера я замер. Я ничего не вспомнил, но просто понял, что это именно моя дверь. За ней находилась когда-то моя настоящая жизнь. Когда-то... По­тому что, открыв ее, я увидел в полумраке аварийного осве­щения только мертвую мебель. Откидную кровать без белья, стол без ящиков, абсолютно пустые антресоли, и только поно­шенные кроссовки в углу позволяли думать о том, что здесь действительно кто-то когда-то жил... Все остальное заботли­во переместилось в область тайн, недомолвок или просто было стерто вместе с моей памятью.

Игорю за своей двадцать седьмой дверью потребовалось зна­чительно меньше времени, чтобы оценить ситуацию. Он тихо появился за моей спиной, отстранив стоявшую в дверном про­еме Риту.

—  Помчались отсюда, что-то здесь не так. Совсем не так, — он был серьезно озадачен. — Даже тайники пусты. Я надеялся найти хотя бы журнал дежурного, но все вычищено, будто здесь санитарная команда поработала. Поехали отсюда...

— Куда? — сам себя спросил я.

— Здесь неподалеку есть деревня, заедем, я попытаюсь там навести справки.

— Есть у кого?

—  Да, свои люди.

Тем же путем мы выбрались наверх. Свежий морозный воз­дух заставил слезиться глаза. Тишину по-прежнему нарушал заведенный ворон. На душе было тоскливо, как у того солдата, который вернулся на пепелище родного дома.

Деревня оказалась всего в пяти-шести километрах от базы. Три десятка серых невзрачных домиков, та же подмороженная грунтовка, застиранный дождями флаг над сельсоветом, зак­рытые амбарными замками и треснутыми ставнями магазины с надписями из «золотого века»: «сельмаг» и «промтовары»... Без­глазый трактор «Беларусь» со спущенными колесами около руин вероятного коровника и вполне еще живой «уазик»-таб- летка у дома напротив. К нему и двинулся Игорь.

— Хороший знак, — буркнул он и постучал в окно дома, рядом с которым дремала машина.

Дернулась цветастая занавеска, и уже через полминуты от­крылась калитка. В проеме стояла крепкая высокая женщина, которая, увидев Игоря, всплеснула руками:

— Двадцать Седьмой?! Живой!..

— И не один, Варвара Кузьмовна, — подтвердил Игорь.

— Тринадцатый?! — разглядела она меня и чего-то испуга­лась. — Свят! Свят! Свят! Про него-то точно знаю, что его взорвали! Заходите же быстрее, у меня пироги с картошкой горячие, чай да и водочки, если хотите, налью. Девушка с вами?

— С нами, — подтвердил Игорь и уверенно пошел следом за причитающей Варварой Кузьмовной.

В доме было небогато, но чисто. Особенно сияли свежевы­крашенные полы. С божницы сурово смотрели на гостей иконы...

_Когда-то_Варенька_Верхотурцева_работала_на_ферме._И_с_ней_еще_два_десятка_веселых_девчонок._И_не_мнились_им_покры­тые_лоском_заморские_страны,_утыканные_небоскребами_горо­да,_сникерсы,_а_тем_более_тампаксы..._А_хватало_для_души_окружающего_простора,_теплого_молочного_тумана_июльским_утром,_когда_голышом_да_с_радостным_визгом_бросались_они_в_воды_чистого_тихого_пруда_на_околице._Да_ходили_всем_гуртом_по_грибы_и_ягоды,_судачили_о_деревенских_мужиках_и_все_ждали_очередную_серию_«Хождения_по_мукам»._Во_всей_деревне_полю­бился_именно_этот_фильм._

_Но_потом_перестали_вдруг_выдавать_небольшую_зарплату,_продало_начальство_потихоньку_колхозное_стадо,_трактора_и_другая_техника_разъехалась_по_дворам_подсуетившихся_му­жиков,_а_у_девчонок_не_осталось_ничего,_кроме_никчемных_в_хо­зяйстве_ваучеров_и_спивающихся_от_безделья_и_собственной_слабости_мужиков._Половина_деревенских_подалась_в_город_да_там_и_сгинула._И_совсем_бы_беспросветно_было_жить,_если_б_в_один_из_серых_дней_не_приехали_в_деревню_военные._Позвали_Варвару_кормить_солдатиков._Ее_да_подругу_—_Ольгу_Ивановну._Чудно,_правда,_было_не_называть_своих_подопечных_по_именам,_а_только_по_номерам._И_сколько_ж_всяких_бумаг_об_этой_тайной_кухне_подписать_пришлось..._Но_любила_она_этих_военных_и_по_номерам_и_плакала,_не_скрываясь,_если_какой-нибудь_из_номе­ров_не_возвращался_или_задерживался_с_задания._

Причитая обо всем на свете, Варвара Кузьмовна накрывала на стол. Еще теплые пирожки, самовар, заварник, накрытый по старинке куклой в цветастом сарафане, хрустальные на­перстки и бутылка водки. И, конечно, всё, что на огороде рас­тет.

—  Что с базой-то? — спросил наконец Игорь.

—  В одночасье приказ пришел: базу закрыть, отряд расфор­мировать, половине ребят предложили в Чечню поехать. Но­вые паспорта всем дали...

—  А нам? — не выдержал я.

—  Не гони, — одернул Игорь.

—  Я сухпай им готовила. Еще удивилась, что Васильич меня не гонит, он как бы не в себе был. Вот я и слышала, когда Черноморец всех оставшихся построил и четко и ясно сказал, мол, жить им спокойно все равно не дадут. Ни при каком режиме, ни при каком строе, кроме того, при котором интере­сы страны и ее народа будут совпадать с интересами прави­тельства. А сейчас, мол, им живые чистильщики поперек гор­ла. Ведь все ждали, новый президент будет, утрясется все. Не дождались... Короче, за ними машины должны были в среду прийти, а они рано поутру в понедельник снялись. Я ж не спрашивала куда, понимала. Черноморец только напоследок сказал, чтоб я всю утварь и остатки провианта себе забрала, а если спросят, плечами пожимала. «Повоюем еще», — сказал. Но никто ко мне не явился. Правда, цельных три вертолета прилетали. Сама видела. Суетились там вояки в камуфляже, с автоматами суетились...

—  Хорошо, что не заминировали, — дошло до меня.

—  Не очень, — откликнулся Игорь, — мину-то я бы нашел, а вот мини-камеру... Возможно, срисовали нас, уходить надо. Не дай Бог на голову Кузьмовны грозу вызвать.

—  Да чего уж с меня спрашивать? — всплеснула руками Кузьмовна. — Поешьте, милые, а уж потом думайте... Какой с меня спрос, с поварихи-то? Рядовая Верхотурцева! — и засме­ялась. — Я ж вас живыми видеть уже не чаяла.

—  А Тринадцатый у нас оттуда и вернулся, — Игорь кивнул на потолок.

—  Ой-ой! Как же так?

—  Взорвать его, Варвара Кузьмовна, как ты и сказала, точно хотели. Память вот теперь отказала.

—  Ой, матушки...

—  Да не переживай, живой — и то хорошо. А помнить нам лучше поменьше. Для здоровья вредно много помнить.

Женщина понимающе закивала.

Я между тем налегал на пирожки с картошкой. И такой у них был домашний вкус, ни с чем не сравнимый. Размерен­ность, покой, уют и то самое деревенское утро таяли у меня на языке. Вроде и не было у меня никогда дома, а если и был, то, может, в другой жизни, но возникшее чувство было мне знакомо. Никуда не хотелось уходить из этого нехитрого уюта, где немного пахло сырым деревом и свежевыстиранным бель­ем. А в окне узнаваемо серел унылый, но вечный деревенский пейзаж. Он действительно был ближе к звездной вечности, чем сияющие неоновой рекламой шумные улицы городов. Почему? Объяснить, наверное, можно, но проще просто чувствовать и знать. Знать без чьих-либо разъяснений с самого рождения.

—  Куда? — спросил я у Игоря, когда мы снова оказались в кабине «Волги».

—  Честно говоря, теперь уже и я не знаю. Но здесь оста­ваться нельзя. Да и незачем.

Рита, которая все это время молчала, робко предложила:

—  Может, поедем к моей тетке, в Москву?

—  В Москву — это сразу в Лефортово, — возразил Игорь. — Чему-чему, а Москве я и в добрые годы не верил. Денег у нас хоть до Сиднея хватит. Мой личный тайничок не нашли...

—  Ехать куда-то не проблема, но ради чего ехать? — оза­дачился я. — Я думал, что смогу найти на базе ответ для этого, — и протянул Игорю связку ключей.

Он осмотрел ее без особого интереса:

— Это может быть что угодно: ключи от явочной квартиры, ключи от квартиры любовницы, вот только маленький, пожа­луй, может содержать за своей дверцей нечто интересное. Во всяком случае, у меня подобного ничего не было. Личные ячей­ки на базе не запирались. Не было такой необходимости. Зна­чит, этот ключик связан только с тобой. Правда, найти дверцу к нему много сложнее, чем открыть китайский ларец без тако­го ключа.

—  Мы едем? — спросила Рита, которую, похоже, затронули легковесные рассуждения Игоря о возможной любовнице и сво­бодном посещении жилья таковой. Тем более что в другом кар­мане у меня были ключи от квартиры Риты...

—  Есть еще один вариант, — наморщил лоб Двадцать Седь­мой, — тропический... Поедем к Немому в Сочи, — и врубил зажигание.

—  Немой?

—  Наш человек.

—  У них там что, такое же подразделение имеется?

—  У нас оно, судя по всему, имелось, а у них и не было. Мы туда, если была необходимость, ездили. А Немой — человек- амфибия, одиночка-самоучка, неуловимый мститель...

—  А какое отношение он имеет к нам?

—  Неисповедимы пути Господни. Он вышел на ту же цель, что и наши ребята. Хочешь верь, хочешь нет, у них даже залп одновременный получился. Одного авторитета обнуляли. Ну наши и заинтересовались, что за фирма конкурирующая. Вычислили его, взяли по-тихому, он Двадцать Третьему даже челюсть при задержании свернул, а Двадцать Шестому фингал под глаз успел поставить.

—  Крутой дядя...

—  Да уж...

—  А почему — Немой?

—  Он натурально немой, органы речи у него отсутствуют.

— От рождения?

—  Ага, от рождения криминального капитализма. Он не толь­ко немой, но, как и мы, в списках не числится. В списках живых. Без вести пропавший.

На заднем сиденье от наших разговоров поежилась и заби­лась в угол Рита. Игорь заметил это в зеркало и недовольно покачал головой: присутствие Риты его беспокоило и даже раздражало. Он закончил разговор ёмко, но так же жестоко:

—  У него убили жену и двух детей. На его глазах. А чтобы он при этом не орал, залили ему в рот соляную кислоту. Думали, он и так умрет, а он выжил. Выжил, чтобы до конца жизни мстить. Крепкий мужик оказался. Сначала замочил всех банди­тов, которым был должен, а потом вошел во вкус, начал делать всех подряд. А внешне не скажешь — худой, невысокий, взгляд чуть печальный. В свободное «от работы» время рас­тит в своем саду груши, яблоки, огородничает ну и, разумеет­ся, молчит. Соседи его уважают.

—  Зачем нам к нему? — спросил я.

—  Отсидимся, оглядимся, отдохнем. Наши ребята к нему ча­сто ездят. У него свой дом на Мамайке. В Сочи ему удобно работать, братва там часто всероссийские стрелки забивает. Ну часть из них там и остается. Мы ему не мешаем, а он нам часто оказывает услуги.

— Как Василий Иванович в Тюмени?

Игорь с недоверием посмотрел на отражение Риты в зерка­ле и довольно прохладно заметил:

—  Имена хороших людей вслух не произносят.

—  Извини.

—  Бог простит. От Сочи опять же до Чечни недалеко. Мо­жет, Немой что-нибудь о наших и знает. Черкнет пару строк. Немногословный он. Я у него как-то спросил, сколько ему лет. И знаешь, что он отписал?

—  Ну?

—  Вторую жизнь живу.

—  Да я вроде тоже.


14

В Армавире Рита затосковала и стала робко проситься до­мой.

—  До побережья рукой подать. Там хоть сейчас и не пляж­ный сезон, но все равно дышится легче, — попытался подбод­рить ее Игорь.

—  Приедем — позвонишь, узнаешь, может, улеглось все в вашей реанимации. Недельку отдохнешь, и, если не захочешь остаться, мы посадим тебя на самолет.

—  А ты? — она виновато смотрела на меня в зеркало. — Неужели тебе нельзя просто жить? Для этого у тебя есть все...

—  Даже поддельный паспорт, — вставил Игорь.

—  Ты не навоевался? — словно не слышала его слов.

—  Не знаю, — смутился я, — точнее, не помню. Но что-то заставляет меня идти дальше.

—  В тех, кто стреляет, всегда и обязательно тоже кто-то стреляет, — голос у Риты надломился и поплыл, вот-вот за­плачет.

—  Мы как раз те, кто стреляет во вторую очередь, — заме­тил Игорь.

Некоторое время все молчали. Игорь смотрел на дорогу. По­чти трое суток он бессменно сидел за рулем. Как выяснилось, водитель я был (или стал) неважнецкий. Рита смотрела в окно. Я тоже.

—  Если хотите, я обоих вас в Адлере посажу на самолет. Действительно, стоит ли лезть в свое прошлое, если оттуда пахнет порохом и оно периодически взрывается?.. А будущее гарантирует относительный покой рядом с прекрасной любя­щей женщиной.

—  А чем лучше прошлое, которое может выстрелить без предупреждения? Может ли быть наградой за любовь прекрас­ной женщине ее присутствие в эпицентре взрыва, даже если она находится в неведении о такой громкой и яркой перспекти­ве? — по-другому я своего выбора объяснить не мог.

—  Самое неприятное во всем этом: мы не знаем, кому дос­тались документы из штаба. Вывез ли их Черноморец? Где еще могли находиться наши досье? Как их используют? Мо­жет, мы уже объявлены во всероссийский розыск как отъяв­ленные душегубы? — такое резюме сделал Двадцать Седьмой.

—  А кто мы, если не ду..? — возразил я вопросом гуманного с некоторых пор человека.

Игорь резко оборвал меня словами Черноморца:

—  Мы даже не чистильщики, мы - удерживающие. Были...

Полдня после этого разговора мы молчали. Разговорились

только к вечеру. Я живо интересовался позднеосенним субтро­пическим пейзажем. Игорь рассказал мне, когда и при каких обстоятельствах здесь выпадает снег. О скользких горных доро­гах. Об уловителях на обочине. Заговорила и Рита.

—  Может, стоит уехать не только отсюда или откуда-то еще? Может, стоит вообще отсюда уехать? Уехать из этой страны? — наверное, это был ее последний козырь.

—  Понимаете, Маргарита Ивановна, — просветительским холодным тоном начал отвечать Игорь, — я не помню свою маму, но мне никогда не пришло бы в голову называть ее «эта женщина». Единственное, что я помню и знаю из не очень-то радужного детства, как вы изволили выразиться, «эта страна». Больше у меня ни хрена нет. Ничего, кроме ее чуть печаль­ных, малоухоженных просторов. И ничего в жизни мне не дос­тавляло такого удовольствия, как видеть и любить «эту стра­ну». Может, меня и воспитали так, но я считаю, что я воспи­тан правильнее, чем безродные, пусть и очень умные ублюд­ки, которые не способны ни защищать, ни любить, ни пони­мать «эту страну», потому что не умеют понимать ничего, кроме своей задницы. Да они и женщину по-настоящему лю­бить не способны, а только из собственных эгоистических ин­тересов. Да и защитить они ее тоже не смогут. И родная мать им нужна только как гарант их законного происхождения и безбедного существования до определенного момента разви­тия! Простите...

— А у вас есть женщина? — робко спросила Рита.

— Нет и, наверное, не было. Сразу оговорюсь, наша работа здесь ни при чем. Ребят, которые нашли себе семейное счас­тье, легко переводили на другую работу, где они были так же полезны. Трудно сосчитать, сколько добрых солдат они вырас­тили. А вообще-то через два года я должен был пойти на пен­сию...

— Неужели?

— Угу, и я бы очень хотел, чтобы у меня был домик, подоб­ный тому, в который мы сейчас едем.


15

Двухэтажный домик был построен из серых крупных бло­ков, венчала его красная черепичная крыша. Он находился в глубине просторного сада и был малозаметен среди десятков подобных, внешне не очень шикарных домов в этом районе. Где-то в километре ниже по-осеннему бурчало море, а здесь было тихо. Улочки с названиями Анапская или Донская мало привлекали отдыхающих. Сюда они заходили только для того, чтобы купить у хозяев дешевые фрукты и овощи. Но сейчас был уже не сезон. Вынужденный летаргический сон окутал ку­рортную зону. Кое-где в заскучавших, посеревших садах бро­дили с граблями люди, собирая в кучи мусор и жухлую листву. Удивительно, снегом здесь не пахло, но из-за стылой влажно­сти казалось, что на Черноморском побережье значительно холодней, чем там, где землю уже сковывали первые морозы.

Миновав калитку, мы по выложенной плиткой тропинке подошли к двери. Игорь нажал на кнопку звонка. Довольно дол­гое время ответом на наше вторжение была тишина. Минуты через три дверь открыл невысокий седой мужчина в клетчатой рубахе и джинсах. Он молча и невыразительно кивнул Игорю, затем мне, чуть прищурился на Риту и жестом пригласил нас войти.

—  Привет, Андрей Викторович, — уже в прихожей озвучил приветствие Игорь, и я впервые услышал, как зовут Немого. — Это Тринадцатый, у него память отшибло, — кивнул он на меня.

Немой посмотрел вопросительно: «Где? Когда? Как?».

—  На том свете, — пояснил Двадцать Седьмой.

Избавившись от обуви, мы оказались на просторной кухне,

где Андрей Викторович в считанные минуты сварганил чай, бутерброды и достал большую бутыль домашнего вина. Когда все разместились за столом, Игорь попросил хозяина:

—  Ты бы взял записульку какую, поговорить надо.

Андрей Викторович взял лист бумаги и огрызок карандаша.

Именно этот карандаш заставил в очередной раз вздрогнуть мою память. Особенно то, как держал его в руках Немой. Я вдруг отчетливо вспомнил, что именно так держал подобный огрызок карандаша мой отец, работая с бумагами. Я увидел его, сидящего за столом, погруженного в какие-то одному ему понятные размышления и отчеты, задумчиво покусывающего незаточенный конец карандаша.

Я внимательно посмотрел на хозяина дома, но не смог про­никнуть сквозь туманную, чуть печальную пелену взгляда его серых, точнее уже почти бесцветных глаз.

_Там_не_было_отчаяния,_но_там_была_густая_пустота,_начи­нающаяся_и_кончающаяся_в_бесконечности._Там_уже_не_было_тревожащих_этого_человека_образов,_зато_на_дне_этой_бесконечной_пустоты_лежала_усталость._В_глубине_же_этой_уста­лости_можно_было_прочитать_ожидание._Ожидание_того,_что_кто-то_оборвет_эту_бесконечную_нить_пустоты._И_ожидание_было_помножено_на_равнодушие_к_собственной_смерти,_а_смерть_выступала_избавлением._

Если отчаяние — смертный грех, то как тогда назвать отча­янного человека? Грешником? Но мы-то понимаем под этим безумие храбрости. И как быть с тем, что данное безумие храбрости направлено на борьбу со злом. Тут, конечно, впору дать слово многочисленным знатокам права, которые основа­тельно докажут, что человек, уничтожающий преступников без суда, сам преступник. Но Андрею Викторовичу на этих за­щитников прав человека давно было наплевать. Он между тем писал ответ Игорю на один из поставленных вопросов: _«Был_только_Черноморец,_пожил_неделю,_сказал,_что_делу_конец,_ушли_врассыпную._Куда_поедет_дальше,_не_сообщил._Что_на_базе?»_

— Нет больше базы, Немой. Думали, дотянем до нового президента, пригодимся. Хрен там!

Немой понимающе кивнул. Карандаш вывел новый вопрос: _«Что_собираетесь_делать?»_

— Можно мы у тебя перекантуемся несколько дней? Отси­димся. Да и просто отдохнуть не мешает. У тебя у самого-то срочных дел нету? — хитро прищурился Двадцать Седьмой.

_«Нет._Сезон_закончился._Сад_к_зиме_готовлю._Живите,_сколько_понадобится._Но_меня,_по-моему,_срисовали»._

— Как?

_«Люди_странные_приходили._Прикид,_как_у_банкиров,_маши­ны_тоже,_разговоры_с_двойным_дном._Работу_предлагали._В_общество_какое-то_вступить»._

—_А_ ты?

_«Я_ж_немой,_хрена_ли_я_им_скажу._Отмолчался._Вином_угос­тил._Обещали_еще_раз_навестить._Дали_время_подумать»._

—_А_ ты говоришь — не сезон, — задумался Игорь. — Где мог засветиться?

Немой пожал плечами.

— Полагаю, они тебя за киллера приняли. Значит, все же где-то засветился. Может, так же, как и с нашими. Тут и нас срисуют. Надо Риту все же отправить... — Двадцать Седьмой посмотрел на меня с вопросом.

Я в свою очередь посмотрел на Риту.

—  А я, наоборот, передумала, — огорошила нас она. — Хотя бы несколько дней я хотела бы побыть с вами. Не думаю, что моя личность будет кому-нибудь интересна. А мне хотелось бы взглянуть на море зимой. Никогда не видела.

Андрей Викторович черкнул еще пару слов: _«Ваши_комна­ты_наверху,_девушке_—_окна_в_сад,_вам_—_на_дорогу._Располагай­тесь»._ Похоже, он не хотел присутствовать при выяснении от­ношений и под видом хозяйственной надобности вышел в сад. Но никакого выяснения не произошло, Игорь только вздохнул и махнул рукой: играйте по вашим новым правилам, мне ста­новится все равно.

Комнаты оказались светлыми и просторными. Будто и были приготовлены на случай превращения дома в гостиницу. В каж­дой комнате — двуспальная кровать, небольшой телевизор, холодильник. Кроме того, на втором этаже оказалось целых две ванные комнаты. Так что при всей внешней невзрачности этого дома, внутри он оказался куда богаче и уютнее. Судя по всему, Немой имел на это средства. Вот только из какой жиз­ни: из прошлой или из нынешней? Естественно, спрашивать его об этом никому бы не пришло на ум.

Сначала Рита захотела поселиться в отдельной комнате, лю­безно предложенной Андреем Викторовичем, но несколько ми­нут спустя вместе с сумкой появилась в моей.

—  Ты знаешь, одна я уже набылась, — интересно вырази­лась, — можно, я побуду с тобой. Потеснишься?

—  Угу, — обрадовано кивнул я.


16

Две машины подъехали к воротам три дня спустя. Два чер­ных лаковых «лексуса», из которых вышли такие же лаковые господа в сопровождении четырех мордоворотов, одетых в ло­щеные костюмчики, напоминавших в связи с этим банальных ресторанных вышибал. Те и другие держали себя так, будто прибыли на международный симпозиум. Один из телохраните­лей предупредительно нажал звонок на воротах, но Немой уже и так шел открывать.

Мы втроем наблюдали из окна, как Андрей Викторович открыл дверь и направился к дому, словно за его спиной оста­лась пустота. Гости, нисколько не смутившись, двинулись за ним вслед. Разместил он их в той же кухне, что и нас в первый день. Двое нукеров остались у входа. Водители в машинах. Двое вошли с хозяевами. Немой налил всем четверым домашнего вина, причем в первую очередь подал бокалы охранникам, поставил на горелку чайник. Телохранители вопросительно посмотрели на хозяев, и, вероятно, получив одобрение, отпили по глотку. Всю эту картину мы наблюдали уже сквозь проем лестничного пролета. Хозяев при этом не было видно.

—  У вас, мы слышали, гости? — заговорил въедливый, как зубная бормашина, но от природы язвительно вежливый голос.

Естественно, Немой промолчал. Тогда вопрос задал другой, не менее неприятный голос, но уже баритон, хотя и без ядо­вито-слащавого оттенка.

—  Может быть, они спустятся к нам? Мы же не из проку­ратуры и не собираемся вести расследование по поводу их участия в незаконных вооруженных формированиях.

Игорь после этих слов поморщился и прошептал:

—  Срисовали...

Между тем баритон продолжал:

—  Мы прибыли сюда с Симоном Давидовичем, чтобы сде­лать вам и вашим друзьям несколько выгодных предложений.

—  Нам пора познакомиться с этими джентльменами, пойдем вниз, — позвал Двадцать Седьмой, — в прятки с ними играть бесполезно.

—  Послушаем, чего хотят, — согласился я и кивнул Рите. — А ты останься.

Она пожала плечами.

Сидящие в мягких креслах люди оказались не такими уж и лощеными, как показалось, когда мы их рассматривали из окна. Разве что — костюмы и обувь. У щуплого Симона Давидовича на лице были красные пятна, похожие на следы псориаза, волосы прилизаны, но возникало ощущение, что он не мыл голову уже пару недель, отчего на плечах красовались целые сугробы перхоти. Примечательным был его небольшой, совсем не семитский носик, над которым тренированной добротой го­рели карие глазки. Второй больше походил на легализовавше­гося авторитета, который теперь является каким-нибудь на­чальником финансового отдела областной администрации, ре­гулярно отчисляя за свою спокойную безбедную жизнь опреде­ленные суммы братве из государственного или муниципаль­ного бюджета. Этот хоть не старался казаться добрым и вни­мательным. Он привык чувствовать себя хозяином положения и всячески старался продемонстрировать это. Огромная, слегка выступающая вперед челюсть придавала каждому его слову нужный вес. Зато я представил себе движение этих пищедро- бильных жерновов, когда он нервничал. В такие моменты вме­сте с увесистыми словами изо рта его должны клочьями ле­теть слюни. Кроме того, глаза его венчали огромные надбров­ные дуги, определяющие его недалеких неандертальских пред­ков. Короче, до Аполлона ребятам было чуть меньше, чем Бобу Марли.

Зато разговаривали они так, будто мы пришли на прием к психотерапевтам.

—  Уважаемые мои, — нежно обратился к нам Симон Дави­дович, — мы многое о вас знаем, несмотря на крайнюю засек­реченность вашего постсоветского предприятия. И, уравнивая шансы нашей беседы, мы, разумеется, расскажем о себе. Вас, конечно, интересует источник утечки информации, но пусть вас это не беспокоит, потому как дальше нас она не утекла. А поделился с нами государственными тайнами сам президент. Последнее время ему все сложнее держать ситуацию под кон­тролем. Возраст, болезни...

—  И маразм... Всенародно избранный... — вставил Игорь.

— Как вам будет угодно. Оставим кремлевского старца. Нам важнее определить наши собственные отношения, чем отноше­ние к нему. — Симон Давидович добыл из золотого портсигара сигарету, к нему тут же подскочил с упредительной зажигал­кой охранник.

Андрей Викторович, откровенно поморщившись, достал из серванта пепельницу и поставил ее перед гостем.

— Так вот, — продолжил Симон Давидович после аппетит­ной затяжки, — мы относимся к категории людей, которые, простите за термин, коллекционируют профессионалов во мно­гих видах деятельности. У нас душа кровью обливается, когда мы видим их не при деле. Сразу опережу ваши вопросы: не­сколько человек из вашего отряда уже дали согласие на рабо­ту с нами. Мы дали им работу и высокие оклады, а они полу­чили покровительство и защиту на самом высоком уровне. А главное — они легализовались. У них появились имена, настоя­щие дома, и они могут обзавестись семьями. Андрея Викторо­вича в этом случае мы считаем самородком, этаким любите­лем, который дорос до вершин мастерства.

— Ну а что у вас придумано на случай нашего отказа? — напрямую спросил я.

—  Ничего, — нежно улыбнулся Симон Давидович, — не хо­тите, не надо. Нет ничего хуже, чем просто купленные, а не идейные слуги. Мы просто оставим вас один на один с этим жестоким миром. Вот, например, Андрею Викторовичу оста­лось совсем немного, чтобы его вычислили...

—  Вот только не знаем, кто будет первым, братва или РУБОП, — едко хохотнул второй, но тут же осекся, обожен- ный ледяным взглядом Симона Давидовича.

—  Не надо, Леня, нельзя так разговаривать с людьми, кото­рым не знакомо чувство страха, это тебе не кислопузые ком­мерсанты.

На какой-то момент Леня стушевался, я в это время смотрел на него.

_Последнее_время_Леня_думал_только_о_девятнадцатилет­ней_Яне,_которую_увез_в_свой_особняк_прямо_с_подиума._Он_не_то_чтобы_отошел_от_дел,_он_просто_смотрел_на_все_вокруг_сквозь_легкий_туман_поздней_любви._Стоило_ему_вспомнить_их_ночное_сумасшествие,_доводящее_его_то_до_звериной_страсти,_то_до_незнакомой_с_детства_отеческой_нежности,_и_у_него_начинала_кружиться_голова._

_Вот_и_сейчас,_поняв,_что_встрял_невпопад,_Леня_мысленно_отмахнулся_от_своего_заумного_партнера_и_ярко_представил_себе,_как_сегодня_утром_Яна_голышом_сидела_на_его_груди_и,_накручивая_на_пальцы_нежные_русые_локоны,_мечтала_о_том,_как_они_уедут_на_какой-нибудь_островок,_подальше_от_этой_умирающей,_но_вечно_ждущей_перемен_страны._И_Леня_бук­вально_стоял_на_краю_обрыва,_готовый_бросить_все_дела,_пе­рестать_чувствовать_себя_вершителем_судеб_и_броситься_с_этой_длинноногой_синеглазой_феей_в_свободный_полет._И_даже_не_верилось,_что_нынче_ему_стукнет_сорок_пять._Он_ощущал_себя,_как_минимум,_тридцатилетним._Но_игра,_в_которую_он_играл_последние_двадцать_лет,_была_похожа_на_употребле­ние_сильного_наркотика._Каждый_день_он_просыпался_с_мыс­лью,_что_пора_лечь_на_дно,_всех_денег_не_заработаешь,_назна­чал_себе_сроки_эвакуации_на_предусмотренные_и_хорошо_обес­печенные_запасные_аэродромы,_но_каждым_новым_утром_от­кладывал_этот_шаг_по_принципу:_ну_еще_чуть-чуть._

— _Того,_что_у_тебя_есть,_тебе_хватит_до_конца_жизни?_—_спросила_как-то_фея._

— _На_пять,_—_прокрутив_движимое_и_недвижимое,_ответил_Леонид_Васильевич._

— _Чего_на_пять?_ — _поняла,_но_не_поверила_Яна._

— _Жизней,_—_нахмурился_он._

— _Тогда_зачем_тебе_еще?_

— _Все_берут_и_я_тоже,_—_сказал_и_сам_понял,_каким_идиотиз­мом_отдает_эта_фраза._

—  И за какие идеи мы должны стать слугами? — Игорь с легкой иронией смотрел на Симона Давидовича.

—  Прозвучит это банально, — посерьезнел Симон Давидо­вич, - но главной для нас является идея свободы. На ней стро­ится все, из нее вытекает все. Свобода личности, свобода пред­принимательства, свобода совести...

—  Конституция? - опередил Игорь.

—  Не совсем, — поморщился Симон Давидович. — Скорее, речь идет о мировом устройстве, нежели об отдельно взятой стране, ну и, разумеется, о каждом отдельно взятом индиви­дууме. Вот, например, ваш сослуживец — Никита Васильевич Бесогонов...

Тело мое прошила молния. Он утверждал то, в чем я еще сомневался, как в недавно приснившемся.

—  Совсем недавно он был абсолютно свободен. У него не было даже имени, хотя вы к этому и привыкшие, но у него не было и памяти, не было никаких заскорузлых обяза­тельств перед этим миром, кроме одного ~ жить и радо­ваться. У вас, Игорь Иванович _(я_посмотрел_на_Игоря,_он_незаметно_кивнул:_да,_мол,_это_тоже_мое_настоящее_имя),_сейчас тоже нет никаких обязательств. И вытекает это ут­верждение из того, что вас просто выбросили, даже не обеспечив пенсионного пособия. Разве достойно такое госу­дарство таких верных солдат, как вы? Оно и обычных-то периодически предает.

—  Не следует путать государство и правительство, - воз­разил Игорь.

—  Не стоит сопоставлять термины, милейший. История рас­полагает массой примеров, позволяющих утверждать, что лю­бое государство, выражаемое в тот или иной период своего существования тем или иным правительством, рассматривает своих граждан, а тем более солдат, как винтики, которыми легко можно пожертвовать ради общего благосостояния всего механизма. Винтики взаимозаменяемы. Главное, чтобы резьба совпадала. А уж моральная сторона дела легко облекается в рамки необходимости или жертвенности исходя из конкретной ситуации.

—  Вы можете предложить что-то лучше?

— Об этом и речь! — оживился Симон Давидович. — Мы за верность платим верностью. При этом наша верность подкреп­ляется массой гарантий и завидным материальным обеспечени­ем. У нас нет ничего похожего на государство, потому что мы уже давно выше его.

—  Насколько давно?

—  Чуть меньше, чем существует цивилизация, — глаза Си­мона Давидовича напряженно сузились, проникая в наше впе­чатление.

—  А нам, соответственно, отводится очередная роль чис­тильщиков? — в моих глазах он точно ничего не прочитал, кроме этого вопроса.

—  Да что вы, — аж взмахнул обеими руками Симон Давидо­вич, - мы, конечно, не брезгуем такими методами, но они являются крайними. Для того чтобы убивать, существуют убий­цы, в вашем случае мы говорим о солдатах.

—  У вас что, есть армия?

—  В самом прямом и полном смысле этого слова.

—  Наемники?

— Солдаты, которым в отличие от обычной армии платят. О которых заботятся и которых не выбрасывают на помойку истории.

— И где ваша армия выполняет боевые задачи?

— Везде. Я же сказал, что мы выше государства. При этом роль ее не менее благородна, нежели у тех, которые якобы стоят на страже родины, она защищает идею.

—  Сколько мы стоим? — спросил Игорь.

—  Три тысячи долларов в месяц каждый, плюс обмундиро­вание, высококалорийное питание и месячный отпуск в любой точке земного шара.

Игорь присвистнул.

—  Больше, чем в иностранном легионе.

—  А то?! — включился Леня.

—  Мы согласны, — вдруг решил за всех Игорь.

—  Так сразу? — хитро прищурился Симон Давидович.

—  А что, есть альтернатива? — спокойно выдержал его взгляд Двадцать Седьмой.

Нам с Немым ничего не оставалось, как только сохранять каменные выражения на своих лицах.

—  Верность за верность, — напомнил Симон Давидович, — за предательство, сами понимаете... Даже больше, чем смерть. Смерти, вы, насколько я имею представление, боитесь мень­ше, чем все остальные граждане этой усталой страны. Прав­да, Никита Васильевич? — он попытался мне искренне улыб­нуться.

—  За то время, пока я Там был, я не успел определить, боюсь я этого или нет. Совсем, знаете ли, другие впечатле­ния, — парировал я.

Какое-то время он не отводил глаз, и мне пришлось вы­держать этот всезнающий взгляд. Я не мог прочитать его, а он, надеюсь, не мог прочитать меня.

Он молча протянул каждому из нас визитки, в которых, кроме адреса, было указано заранее назначенное время.

—  Только не дурите, братаны, — почти вежливо предупре­дил Леня.

Когда они удалились за ворота, Игорь ответил на наш не­заданный вопрос своим вопросом:

—  Что лучше, братцы, танец на минном поле или присут­ствие во вражеском штабе?

Андрей Викторович снова взялся за карандаш. _«У_меня_есть_такой_же_тихий_домик_под_Краснодаром»,_—_ написал он.

—  Мы даже до него не доедем, — ответил Двадцать Седь­мой.

—  Будем играть в разведчиков? — то ли спросил, то ли уже согласился я.

—  М-да... В разведчиков, у которых нет базы, нет легенды и которые даже не знают, против кого воюют.

_«От_них_за_версту_тянет_новым_мировым_порядком»,_—_написал Немой.

—  Ты что-то об этом знаешь, Андрей Викторович?

_«В_прошлой_жизни_я_был_историком_и_даже_защитил_кан­дидатскую._Я_изучал_тайные_общества._Похоже,_мы_имеем_дело_с_ребятами,_которые_очень_серьезно_играют_именно_в_эти_игры»._

—  Как же тебя в бизнес-то угораздило?

_«Так_же,_как_и_всех,_кому_на_хлеб_с_маслом_не_хватало»._

Сверху между тем спустилась Рита.

—  Никита? Никита Васильевич? — внимательно посмотрела она на меня. — Скажи мне, Никита Васильевич, когда в нашей стране закончится первоначальное накопление-ограбление и начнется нормальная мирная жизнь?

_«Никогда!_ — вдруг написал Немой и, немного подумав, до­бавил: — _Эта_страна_с_1917_года_не_наша»._ Спорить с этим утверждением никто не стал. Лишь Игорь, подержав листок в руках, добавил:

—  Знаете, Маргарита Ивановна, когда-то давным-давно на северном побережье Африки был процветающий город Карфа­ген. И был он настолько процветающий, что не давал покоя великому Риму. Один из римских полководцев, выступая на заседании сената, каждую свою речь, какого бы вопроса она ни касалась, заканчивал фразой: «Карфаген должен быть разру­шен». И в конце концов он был разрушен в результате не­скольких Пунических войн. Его развалины - всемирный исто­рический памятник... Мне иногда кажется, что наша страна — это и есть последний Карфаген, который с самого начала свое­го существования не дает покоя всем соседям. Российская им­перия - единственная, созданная не на крови, народы, насе­лявшие ее необъятные просторы, не притеснялись так, как это было, к примеру, в Римской империи или, возьмем побли­же, в Британской. Жаль, нет с нами Василия Ивановича, он бы лучше рассказал. Короче, просто представьте себе, как на за­седании генерального штаба НАТО, ЕЭС, МВФ, а может, даже и ООН какой-нибудь дядя в белой сорочке и шикарном фраке, глядя на остатки Российской империи, скрипит зубами и вся­кий раз с новой интонацией произносит: «Карфаген должен быть разрушен»...






Часть 2



1

Нас разделили. Этого следовало ожидать. Игорь предполагал такой исход еще в тот памятный вечер. Для подобного случая он разработал систему выхода на связь. Единственным связующим звеном оставался адрес Риты. Меня, как он и рассчитывал, отправили обратно, в Сибирь. «В ссылку», — пошутил он. Отправили и будто бы забыли. Кончился ноябрь, затем декабрь, затем аванс, выданный вежливо-предупредительным Симоном Давидовичем, с которым у нас состоялась еще одна встреча в гостинице «Жемчужная». Оделив нас приличными пачками долларов в качестве аванса, он под бурчащий аккомпанемент Лени выдал каждому инструкции, определил место назначения и пожелал от души отдохнуть.

Так мы с Ритой вернулись в заснеженный край. В заснежен­ный рай. В разнеженный рай.

За два месяца я прочитал гору литературы, включая энцик­лопедии и справочные издания, восполняя пробелы в памяти. Два месяца я выходил на улицу только ради двухчасовой про­гулки и для того, чтобы встретить Риту, когда она возвраща­лась с работы. Слава Богу, в больнице уже через неделю пос­ле нашего отъезда все улеглось. Бандиты даже принесли изви­нения и выплатили всем пострадавшим работникам компенса­цию за нанесенный моральный ущерб. Погорячились, мол. По­нятное дело, кто ж их стреляные и резаные дырки латать будет, если после каждого летального случая медиков отстре­ливать и увольнять. Погорячились...

Два месяца не происходило ничего, кроме нежности и на­ших тихих разговоров. Мы не ходили в театры и кино, мы вообще закрылись в нашем маленьком мирке, позволяя нена­долго вторгаться в нашу спальню только обезумевшему от на­селявших его параноиков телевизору. Два месяца не было вес­тей от Игоря и Немого. Два раза за два эти месяца я в условлен­ные с Игорем даты - 27 ноября и 27 декабря ходил на запасную явку. Но Василий Иванович отрицательно качал головой. К нему я не приближался, дав понять, что живу под колпаком. Он смотрел на меня и сквозь меня понимающе печально, попивая неизменную «Столичную». Точно так Штирлиц смотрел на свою жену в немецком кабаке в одно из мгновений весны. А я выпи­вал бокал вина и уходил ни с чем.

В последний день года шел мягкий пушистый снег. Он валил с близкого неба огромными хлопьями, сквозь махровую пелену которых едва крались автобусы, троллейбусы и автомобили. Прохожие, точно ожившие снеговики, торопились сделать пос­ледние праздничные покупки, торопились домой и в гости, и торопливость эта выглядела смешно. Город населяли снежные люди. Еще смешнее выглядели бродячие собаки. Они даже не пытались отряхнуться от облепившей их снежной массы и не­много печальные дежурили у ярких витрин магазинов. Так, почти у каждого магазина появился «памятник четвероногому другу», а то и целой стае. Рядом с ними деловито и преданно, равнодушно и безнадежно взирали на более удачливых граж­дан нищие, поминутно вытряхивая из своих плошек для мело­чи маленькие сугробы. Снегоуборочные машины вкупе с много­численными самосвалами наглядно демонстрировали окружаю­щим, что такое сизифов труд. Снег валил так, будто в небес­ной канцелярии решили выдать осадками тринадцатую зарпла­ту за все тысячелетие. А может, там решили отделить белой заснеженной страницей одну главу от другой, разделить эпохи?

Обыватели между тем весело и серьезно спорили у при­лавков, можно ли считать двухтысячный год началом нового тысячелетия. По математическим правилам первым годом нового века следовало считать две тысячи первый, но 2000-й был округлее и даже внешне (в написании) выглядел куда привлекательнее. Некоторые ссылались на восточные тра­диции, где решили считать именно этот год началом нового тысячелетия, прагматики отмахивались и настаивали на своем. Но в интонациях и тех и других чувствовалось ожидание нового времени. Хотя никто из них точно не мог сформули­ровать, чем и как должна быть выражена эта новизна, ни­кто из них даже не мог определить, чего именно они желают для себя и своих близких. Они словно боялись желать чего- то лучшего или научились не надеяться на обещания завт­рашнего дня. Не стало бы хуже, читалось в их глазах.

В моих глазах читался огромный вопрос. Я был далек от общепланетарных проблем, пытаясь решить одну маленькую — купить новогодний подарок для Риты. На улице в глазах мельтешило от снега, в магазинах — от человеческой суеты, обильного выбора и разнобоя цен. По истечении третьего часа поисков чего-нибудь из ряда вон выходящего мои глаза пере­стали различать даже сами ряды: ювелирные изделия слива­лись с праздничной мишурой, разновеликие Деды Морозы с улыбающимися драконами, Снегурочки с продавщицами...

Чтобы передохнуть и отвлечься, я остановился у книжного прилавка в одном из супермаркетов. Я и раньше останавливал­ся, с иронией рассматривая яркие обложки, с которых смотре­ли на меня супермены, благородные бандиты и различные мон­стры. Все эти серии я соединил для себя в одну, назвав ее «Слепоглухонемой против всех». Если бы все герои этих стре­мительных романов существовали или были бы хоть чуть-чуть реальны, то на российских улицах давно бы царила показа­тельная для всего мира справедливость, и почти на каждом доме красовались бы бронзовые барельефы удивительных ге­роев. Надписи для них можно без купюр взять из любой анно­тации на этих красочных изданиях: «оперуполномоченный имя­рек вступил в единоборство с мафией... и победил», «бывший спецназовец имярек, участник всех локальных войн, в одиноч­ку отомстил за смерть друга и разгромил бандитские кланы», «прокурор имярек, теряя близких и друзей, выстоял в борьбе с коррупцией...». Бросилась в глаза «Желтая стрела» Пелевина, и в голове пронеслась масса «безобразов» (так я окрестил пер­сонажи постмодернизма). Но чапаевскую пустоту я все же оси­лил, что-то в ней было, значит, Пелевин не совсем пуст. И вдруг рядом с «Желтой стрелой» более мелким шрифтом всплы­ла белая. «Белая стрела» — личные убийцы Сталина» — так называлась брошюрка, на которой кроме названия была фото­графия человека в камуфляжной форме и маске с прорезями для глаз. В руках у него почему-то был автомат ППШ. Я от­крыл первые страницы...

_«...Сталин_несколько_раз_пытался_покончить_с_Тито,_но_даже_его_сверхсекретное_подразделение_не_справилось_с_зада­чей._Заминированная_яхта_не_взорвалась,_яд_не_дошел_до_адресата...»_ Пролистнул еще несколько страниц. _«Потери_после_опе­раций_в_Корее,_Египте,_Вьетнаме,_Германии_восполнялись_за_счет_рекрутирования_курсантов_суворовских_и_военных_училищ._Отбор_производился_тщательно._Предпочтение_отдавалось_сиротам._С_помощью_специальных_методик_под_наблюдением_психиатров_производилось_стирание_памяти._Особенно_для_тех,_кто_не_обладал_собственной_легендой._Для_таких_подоб­ные_легенды_легко_сочинялись_по_простому_принципу:_родите­ли_погибли_от_рук_врагов_народа,_преступников_и_т._п.,_затем_им_предоставлялась_возможность_якобы_при_случайном_сте­чении_обстоятельств_ознакомиться_со_своим_досье,_дальше_следовало_скрупулезное_воспитание_мстителя,_воплощения_сверхсправедливости._При_подготовке_каждой_операции_огром­ное_значение_уделялось_моральному_аспекту...»_ Меня передер­нуло, это заметила продавщица. Она с усмешкой пальнула по мне своими пустыми, но красивыми глазками, спросила, беру ли я эту книжку, а я вдруг посмотрел на нее как на серьезного собеседника.

— Вранье, — я брезгливо отбросил книгу.

-  Не нравится - не покупайте, — скуксилась девица, и я даже почувствовал, как я ей противен. В этот момент она ду­мала, что работать в предновогодний вечер западло, а таких, как я, умников, нужно содержать в дурдомах или заставлять подметать улицы.

—  Я могу и улицы подметать, но ваш прилавок заполнен враньем.

На секунду в ее легковесной головке промелькнуло подо­бие мысли об экстрасенсорных способностях, но оно тут же было вытеснено волной разнокалиберных ругательств, сказала же она совсем другое, заученное до автоматизма: «Я позову охранника».

Я внимательно посмотрел в ее глаза. Без осуждения. Зря, наверное. Искра пренебрежения вдруг сменилась в них неприт­ворным смущением. Так стесняются многословных нахрапистых интеллигентов деревенские девушки. Пролепетала куда-то в пол: «Извините». Добавила еще что-то об усталости, о том, что никак не хотела меня обидеть.

—  Я тоже, — и пошел уже совсем без цели. 

—  С наступающим... — прозвучало в след.

В сердце вдруг шевельнулся непонятный комок сентимен­тальности. Аж слезы навернулись. И все оттого, что за пару минут у книжного прилавка я понял, что никогда и ничего не смогу доказать или объяснить этому миру, этим новоиспечен­ным продавщицам и этим снующим покупателям. Может быть, в формуле «товар — деньги — товар» вся суть, в том, что мир разделился на продавцов и покупателей, в том, что они пери­одически меняются местами, в том, что жизнь стала растяну­тым на несколько десятилетий актом приобретения... Надо было вернуться и купить брошюрку, ведь даже на фамилию автора не удосужился взглянуть. Зато представил, как падкие на сен­сации обыватели мусолят страницы «правдивой» книжонки, на­прочь лишающей ее главных персонажей собственной личнос­ти, прошлого, настоящего и, разумеется, будущего. Журнали­сты, потирающие руки, сделают из «Белой стрелы» ток-шоу или показательный процесс на телевидении, правительство в очередной раз покается... И откажется от своих солдат. Выхо­дит, прав был Симон Давидович?

Ведь нескольких прочитанных строк хватило, чтобы понять

— очередное разоблачение выверено детально и точно, у под­судимых нет ни единого шанса, а присяжные в лице похожих на продавщицу девулек и прочих покупателей вынесут утеши­тельный вердикт: служить Родине — западло, и занимаются этим либо безумные маньяки, либо обманутые служаки. В этот момент я понял, что именно остатки взорванной памяти не позволяли мне хотя бы на миг поверить в это. Про меня скажут

—  продукт психологической обработки...

И никому ничего не доказать, потому что любые доказа­тельства с нашей стороны все равно что инопланетные иерог­лифы. Мир, похоже, верит только кассовым чекам.

Немного успокоившись и купив букет цветов для Риты, я все же вернулся к книжному прилавку. Но брошюры уже не было. Узнав меня, продавщица поторопилась сообщить:

—  А эту книгу уже купили... Вон тот мужчина в полушубке и кроличьей шапке!

Я почему-то не удивился, увидев у соседнего прилавка Василия Ивановича. Он, видимо, давно наблюдал за мной и сра­зу откликнулся на мой взгляд. Обязательные двести граммов «Столичной» блистали в его глазах предвкушением победы на любом фронте, куда бы ни закинула его судьба. Он едва за­метно подмигнул мне: мол, не дрейфь, читали мы всю эту галиматью, а в запасе всегда должен быть «наш ответ Чембер­лену».

Стало ясно, что появился он здесь не случайно. Ничего не оставалось, как только воспользоваться ситуацией. Я подошел к нему, чувствуя на себе любопытный взгляд продавщицы.

—  Простите, вы только что купили книгу, может, уступи­те ее мне? Она крайне важна для меня...

Василий Иванович посмотрел на меня лукаво, как на про­стачка, как, наверное, смотрел деревенский колдун на кузнеца Вакулу, и ответил почти по-гоголевски:

—  Зачем тому черта искать, у кого он за плечами?

И пошел, как будто и разговора никакого не было. Но через пару шагов оглянулся:

—  А читать вредно, мужик, поумнеть можно. А от ума горе случается...

Во всей этой эзоповщине я услышал главное. Кто-то сидит у меня на хвосте. Чтобы сосредоточиться, я снова подошел к книжному прилавку. Полистал пару бестселлеров в ярких об­ложках. Наверное, меня когда-то учили определять за собой «хвост» и толково избавляться от него. С другой стороны, сей­час в этом не было необходимости, если за мной шли люди Симона Давидовича, то это само собой разумеющееся. И все же я решил попробовать оторваться, чтоб не повадно было...

Выйдя на улицу, я быстрым шагом направился к автобусной остановке. Вошел в заднюю дверь первого подошедшего авто­буса. В салоне было довольно тесно. Поминутно извиняясь и держа букет над головой, я двинулся к двери передней. Между тем желающие уехать трамбовались на обеих площадках. Я едва успел выпрыгнуть в переднюю дверь, прежде чем авто­бус тронулся с места. Повторить мой трюк никому не удалось. Значит, мой сопровождающий либо проедет одну остановку, либо он вообще не садился в этот автобус. 


2

—  Знаешь, на кого ты похожа? — спросил я Риту, которая заворачивалась в полотенце, выходя после душа из ванной.

—  Ну? — улыбнулась она.

—  На Венеру, выходящую из моря... Боттичелли, по-мое­му... Только ты лучше...

—  Неужели?

—  Ага. Та несколько, с моей точки зрения, полновата.

—  А ты помнишь эту картину?

—  Помню. Ты же знаешь, я не помню подробностей только собственной жизни и того, что произошло за последние пят­надцать лет в нашей стране. Но благодаря краткому курсу Иго­ря и Василия Ивановича кое-что уже знаю.

И в этот момент в дверь позвонили. Рита юркнула обратно в ванную, а я открыл дверь. На пороге стоял невзрачный мужи­чок в запотевших очках. Он тут же снял их и начал протирать носовым платком.

—  Как вы лихо меня!.. — сказал он вместо «здравствуйте».

—  Кого, как лихо? — осведомился я.

—  Ах да! — передо мной стоял типичный рассеянный интел­лигент из разряда «себе на уме». - Я за вами часа три по магазинам болтался, а вы так лихо в автобусе! Сразу видно, что вас этому специально учили.

—  Чему? — нахмурился я.

—  Да вы не волнуйтесь, я по делу!

—  По-моему, волнуетесь вы.

—  Ну конечно, волнуюсь. Я в первый раз. Мне такое задание дали. А у вас еще, говорят, какие-то способности есть. Экстра­сенсорные.

—  Кто говорит? — я уже догадывался, но продолжал иг­рать полное непонимание, тем более что про свои способности я и сам ничего не знал.

—  Симон Давидович...

—  С этого надо было начинать. Входите. А что, в следующем году нельзя было начать работу?

—  Вы ж понимаете, мне сказали — я делаю. 

— Понимаю. Чай? Коньяк?

— Не откажусь, и лучше все вместе. Меня зовут Максим Валерьянович.

— Веско... — определил я.

— А вас?

— Тринадцатый, — вдруг резанул я. — Не Людовик, конечно...

— Да-да... Я знаю... Никита Васильевич...

Без поношенного серого пальто Максим Валерьянович ка­зался еще более жалким и смущенным. Прилизанные, давно не мытые волосы, сально отсвечивали, огромные очки в не­модной уже роговой оправе и непривычно маленькие карие глазки под ними. Двухдневная щетина на округлом, слегка оп­лывшем лице. Неказистый пиджачок поверх свитера — после­дний элемент шикарной некогда «тройки». В общем Максим Ва­лерьянович выглядел довольно неопрятно. К тому же вслед за ним в нашу квартирку просочился кисловатый запах неопрятной холостяцкой жизни.

Рита, как тень, проскочила на кухню.

Максим Валерьянович посчитал нужным в течение пяти ми­нут изложить важнейшие этапы своей жизни, хотя я и так без труда видел все, что произошло с ним за последние два десят­ка лет. Рита поставила на журнальный столик поднос с конья­ком, чаем и бутербродами. Это еще больше подхлестнуло Мак­сима Валерьяновича к разговору на житейские темы. Он гово­рил о своей работе сначала в хозяйственном отделе райкома партии, затем о том, как успешно он руководил базой облпот­ребсоюза. Ему хотелось быть значимым. Но с его же слов выхо­дило, что таковым он никогда не был и всегда боялся сделать шаг в сторону от чужой, постоянно довлевшей над ним воли.

— А Симон Давидович меня спас! — прихлебывал Максим Валерьянович. — Я бы сейчас не сидел здесь, и три мои дочень­ки были бы сиротинками!

Я не считал нужным задавать наводящие вопросы, потому как такие люди и без них выкладывают все неинтересно, затя­нуто и подробно, а останавливать их бесполезно: перестанут говорить об этом, начнут о чем-то другом.

— Бандиты! Настоящие бандиты! Понимаете? (Приходится кивать.) Все хотели под себя подмять! Угрожали. Даже однажды свозили меня на кладбище, заставили на окраине могилу рыть якобы для себя. Но я не испугался. Точнее, испугался, конечно, но виду не подал. Пытать хотели... А потом приехал Симон Давидович, и одного его слова стало достаточно, чтобы они забились в свои жуткие норы! Я с удовольствием вошел в ассоциацию Симона Давидовича. Там сосредоточены ведущие предприятия всей страны! Ему никто не смеет диктовать. А какой он обходительный человек!..

—  В смысле — обходит всех? — не удержался я.

—  И в этом тоже, — ничуть не обиделся Максим Валерьяно­вич.

—  А зачем вы следили за мной?

—  Простите, Никита Васильевич, это личная инициатива. Мне хотелось посмотреть на вас со стороны.

—  И что вам удалось разглядеть... Со стороны?

—  А у вас, кстати, не очень уверенная походка! — аж обра­довался Максим Валерьянович.

—  Согласен, но на то есть веские причины. Я однажды на мину наступил.

—  М-да-да!.. — запричитал гость. — Мне немного сказали, что вы участвовали в каких-то войнах, что вы ветеран всего и вся. Афганистан? Чечня?

—  Чуть ближе и чуть глубже...

—  Понимаю, — будто действительно понял.

Нужно было направить разговор в деловое русло.

—  Насколько я понимаю, вы пришли не с пустыми рука­ми? — спросил я.

—  Конечно, конечно! — Максим Валерьянович полез во внут­ренний карман пиджака и с подозрением посмотрел на Риту, которая колдовала на кухне.

—  Не беспокойтесь, ей не до нас, — упредил я его конспи­рацию.

—  Понимаю, — опять что-то понял Максим Валерьянович.

В большом конверте, невесть как уместившемся в кармане,

оказалось досье. Построено оно было по законам жанра. Снай- перу рисовали образ врага. Убедительно и красноречиво... Но что-то у меня в голове по этому поводу не срасталось.

_Мовшензон_Владимир_Яковлевич,_1948_г._р._Место_рождения_г._Тернополь._Создатель,_владелец_и_генеральный_дирек­тор_холдинга_«Интеррос»_(1992)._В_холдинг_входят_9_неф­тегазодобывающих_объединений,_три_коммерческих_банка,_пять_автотранспортных_предприятий,_завод_«Нефтемаш»,_две_коммерческих_радиостанции,_туристическое_агентство_«Мир»,_газета_«Сибирский_курьер»..._

Максим Валерьянович внимательно отслеживал мою реак­цию. Но я читал так, как читал бы аннотацию к какому-нибудь лекарству. Никак не мог найти статью «противопоказания». Зато показания были написаны художественно и даже снабжены фотодокументами.

_...присваивая_значительную_часть_общенародного_богат­ства,_Владимир_Яковлевич_не_считался_с_конкурентами_и_не_особенно_выбирал_способы_их_устранения..._

_...Холдингом_было_создано_значительное_лобби_в_областной_Думе,_налажены_связи_с_криминальными_структурами,_кото­рые_умело_использовались_для_борьбы_со_всеми,_кто_стоял_на_дороге..._

_...На_совести_В._Я._Мовшензона_убийства_как_минимум_ше­сти_крупных_коммерсантов,_но_недостаток_улик_не_позволял_завести_на_фигуранта_уголовное_дело._Постоянное_наблюдение_прокуратуры,_РУБОПа_и_ФСБ_тоже_не_дали_существенных_результатов..._

_...Устранив_А._А._Земскова,_директора_крупнейшего_агент­ства_недвижимости,_холдинг_освоил_и_получил_возможность..._

Почему-то вспомнились прокуренные пальцы и печальный взгляд Ирины Андреевны.

_Агенты_специального_подразделения_«Белая_стрела»_не_спра­вились_с_поставленной_задачей_и_были_уничтожены_наняты­ми_холдингом_бандитами._Таким_образом,_В._Я._Мовшензон_ос­тался_как_бы_в_стороне..._

Я, не торопясь, рассматривал сканированные и выведенные на специальный лист фотографии. В основном на них были те, кого, если верить этим бумагам, уничтожил щупленький куд­рявый дядя на фотографии с первой страницы. Он смотрел на меня из «золотого века» взглядом советского инженера, гордо несущего на своей груди значок престижного технического вуза. Казалось, только что, перед тем, как сфотографироваться, он выступил с бравурным докладом перед коллегами из НИИ, а фотографию не грех повесить на Доску почета. Правда, на дру­гих фотографиях были тоже приличные люди. Тот же Земс­ков... Молодой, рано поседевший, волевое лицо. Такие перед трудностями не пасуют. Моей фотографии здесь не было. Не было фотографий напарников.

Я понял, что не срасталось у меня в голове.

—  Странно, — сказал я Максиму Валерьяновичу, — что-то не верится, что еврей Симон Давидович хочет убрать еврея Владимира Яковлевича.

—  Вы что — антисемит?! — не на шутку испугался Максим Валерьянович, даже чашка в руке загуляла.

—  Разве может человек, конспектировавший Маркса, быть антисемитом?

—  Да-да... — поспешно согласился бывший директор базы.

—  Но это действительно не очень-то укладывается в го­лове.

—  Во всяком народе есть хорошие и плохие люди.

— Знакомый штамп. Аксиома для всех межнациональных кон­фликтов. Значит, Владимир Яковлевич — плохой человек.

—  Разве вы не видите? — Максим Валерьянович со значе­нием кивнул на досье.

—  Вижу, и, похоже, у меня с ним даже личные счеты име­ются.

— Вот аванс, — появился плотный конверт из другого кар­мана, — а вот — инструкции, работа завтра...

—  Что, первого января?!

—  Самый удобный случай! В «Интерросе» банкет. Первого января Мовшензону пришла идея создания холдинга.

Видимо, посчитав, что прекрасно справился со своей зада­чей, Максим Валерьянович торопливо выпил еще одну рюмку коньяка и начал собираться. В глазах у него читалось желание поскорее расстаться с опасным человеком и оказаться в своей тихой квартирке, которую ему выделила от пятикомнатных апартаментов после развода жена. Мне тоже очень хотелось, чтобы он поскорее ушел и унес с собой свой нестираный запах, но также сильно хотелось напоследок испортить ему новогод­нее настроение, как только что это проделал он сам. 

—  Ваша жена сегодня, как вы и предполагаете, будет встре­чать Новый год с вашим бывшим подчиненным. А он подарит вашим дочерям подарки...

Максим Валерьянович посмотрел на меня сквозь огромные линзы так, будто через минуту испепелит меня своим правдо­носным взглядом.

—  Зря вы так, Никита Васильевич, смеяться над чужим го­рем нельзя...

—  А разносить под Новый год заказы на убийство порядочно, честно и достойно всякого подражания, - передразнил его я. — Вы не боитесь, что мне может не понравиться то, что вы довольно долго имели честь лицезреть мою непримечательную внешность?

Максим Валерьянович судорожно сглотнул.

— Симон Давидович сказал, что вы немного не в себе, по­этому я не буду обращать внимания на ваши колкости. Он ска­зал, что вы состоите на службе. Так же, как и я! — подчеркнул он. — Будьте здоровы!..

—  Постараюсь. И вам того же...

—  Вот и прекрасно, — опять заулыбался и засеменил вниз по лестнице. — Кстати, — раздалось уже этажом ниже, — посмотрите сегодня новогоднее обращение президента, я слы­шал - будет редкое шоу...

—  Он что, научился говорить?


3

Что ни говори, а вечер был испорчен. Запах Максима Вале­рьяновича не покинул нашу «хрущевку» даже через час после его ухода, и даже духи Риты не могли вытеснить этот прелый телесно-тряпичный дух окончательно.

Пока Рита накрывала на стол, я изучил содержимое обоих конвертов. Аванс составлял пять тысяч долларов, к которым я, кстати, никак не мог привыкнуть. В другом конверте лежала схема с указанием времени. Исходя из полученных инструкций, в 21.00 я должен был оказаться на чердаке напротив конфе­ренц-зала холдинга «Интеррос», а в 21.30 произвести выстрел. Господин Мовшензон в этот момент как раз будет зачитывать обращение к своим ближайшим соратникам и сотрудникам. Под нами будет восемь этажей и автобусная остановка в цен­тре города, между нами будет одна из центральных улиц, путь отхода один — черная лестница и задние дворы бывших проектных институтов. Потаек и запасных выходов не пре­дусмотрено. На изучение абсолютно незнакомой мне амери­канской винтовки М-82-А1 отводилось всего полчаса. Закра­лось подозрение: на хрена винтовка с прицельной дальностью почти два километра, когда работа на сто метров? Ведь рабо­тодателям было абсолютно ясно, что в новогоднюю ночь я не пойду осматривать место работы, хотя кто-то именно сейчас или чуть позже принесет туда «орудие производства»... Пона­деялись на мой профессионализм? И что я буду делать на чердаке с этой полутораметровой американской бандурой, когда можно было обойтись родным «винторезом»? И главный воп­рос: должен ли я стрелять? Что будет, если я не выполню эту работу? Закажут меня или попробуют «воспитать»? Вопросов было больше, а ответ был в единственном числе: Рита...

А на что я рассчитывал? Что мне доверят стоять в почет­ном карауле на международных симпозиумах? Выполнять за­дания в джунглях Амазонки или во время очередной бури в стакане? А потом появится лаковая брошюрка с названием «Ста­линский киллер на службе транснациональной олигархии». Никогда бы не подумал, что Владимир Яковлевич не вписыва­ется в их понятия о свободе, рыночной экономике и прочих прелестях современной цивилизации. Или, может, он нарушил какие-то внутренние табу? Урвал чуть больше, чем положе­но? Интересно, какую цель предложили Немому? И что дела­ет Игорь, если он не стрелок?

Вопросы эти никак не вязались со вкусом салата «Нежность», который мы начали есть молча, даже не открыв шампанское. Вспомнив о шипучем вине, я аккуратно, намеренно без празд­ничных выстрелов извлек из горлышка пробку.

—  Ты будешь делать то, что они сказали? — это единственное, о чем спросила Рита после явления Максима Валерьяновича.

—  У меня нет выбора.

—  Выбор всегда есть. Мы могли бы бросить все и уехать туда, где нас никто не найдет. 

—  Во-первых, такого места на Земле нет, во-вторых, даже если нам удастся хорошо спрятаться, первые пять лет мы бу­дем жить с оглядкой, потом расслабимся, забудем об опаснос­ти, и она даст о себе знать в самый неподходящий момент. Закон жанра. Ну и в-третьих, я стрелок, а не запуганный ла­вочник. Единственное, чего я боюсь, потерять тебя.

—  Я тоже.

—  Что-нибудь придумаем. Ты права - выход всегда есть, только убегать через черный ход не всегда лучший вариант. Пожуем — увидим!

—  Странно, мне почему-то рядом с тобой нестрашно. Но сейчас мне обидно — ты ничего не сказал о моем вечернем платье.

Потом мы выпили за наше здоровье, за то, чтобы никогда не расставаться, и долго целовались. Телевизор накачивал пуб­лику праздничным настроением, захлебывался дурацкими пе­сенками, известные личности сыпали пожеланиями, тоже ду­рацкими, снег за окном тоже сыпал, но уже скромнее, чем несколько часов назад. Теперь он падал так, будто каждой сне­жинке выдали отдельный парашют. Из-за этого складывалось впечатление, что не только мы, грешные, прислушиваемся к вехам времени, но и вся природа. Или небо, как огромный отражатель, улавливает наши настроения, и когда они совпа­дают, когда мы излучаем и чувствуем в унисон, они становятся понятны небу, и оно прислушивается. Вдруг мы решили стать лучше и чище, и не стоит регулярными снегопадами и нерегу­лярными наводнениями напоминать нам о Всемирном потопе.

Без пяти двенадцать, как заведено было еще в «золотом веке», все глазки телевизора выпучились в главное кремлевс­кое кресло. Важный теледяденька включил записанную несколь­кими часами ранее кассету.

Литое еще в обкомах КПСС, оплывшее лицо старалось выглядеть значительным, торжественным и печальным. Речь о труднейшем десятилетии демократических реформ изысками не отличалась. Интересно, была ли договоренность с имидж­мейкерами о скупой президентской слезе? Простодушные ру­саки на этом месте должны были зарыдать за праздничными столами, поверить всенародно избранному, что сердце его было с каждым из них. Но как он ни старался причислить себя к страдальцам, на заднем плане его мысли чувствовалось глав­ное: будущий пенсионер российского значения хочет получить индульгенцию не только от своего преемника, но и от всего обманутого и разоренного народа. Видимо, учитывая опыт от­тертого им самим предшественника, на охранные грамоты ЦРУ и прочих структур нового мирового порядка президент не очень-то рассчитывал. Да и помнил еще с ВПШ, что такое русский бунт...

— А Путин вроде ничего, — заметила Рита.

—  Да, пока ничего, в полном объеме смысла этого слова. И может, он так и останется полным ничего в русской истории. Его ведь этот благословил, — я кивнул на экран, — а такое «благословение» приравнивается к печати проклятия. Долго от­мываться придется. По заторможенности речи этот, кстати, уже давно переплюнул Брежнева. Того-то я хорошо помню. Но зна­ешь, Брежнев не вызывал во мне такого омерзения, разве что ироническую улыбку, да пара анекдотов всегда на память приходила... А от этого злобной пустотой сквозит...

— Да ну их... Зачем ты так близко к сердцу принимаешь? У нас в стране теперь каждый день нештатная ситуация.

—  Да уж, теория перманентного стресса для целого народа. Меня другое беспокоит: гость-то наш, Максим Валерьянович, похоже, знал про эту эпохальную речь.

—  И что?

— Про такие повороты сюжета только сценаристы и ре­жиссеры знают. Выходит, милейший Симон Давидович если не сам кино снимает, то и не простой статист.

—  Никита, куранты уже минут пять как отбили, а мы тут...

— Наливаю! Да!.. В этом платье ты дашь сто очков вперед киношным pretty women.

— А без него?..

—  А без него — двести... Нет, миллион...


4

Наверное, это нужно было сделать днем. Прийти на этот бетонный чердак и толком осмотреться. Я же провалялся до полудня в кровати, потом медленно раскачивался, словно ждал команды отбой в последнюю минуту. Но за полтора часа до работы я все же пришел на место. Поднимался девять этажей по запасной пожарной лестнице. Кто-то заблаговременно от­крыл вход на нее со двора. Пока что все было так, как и обещали инструкции и приложенный к ним план-чертеж. Вен­тиляционные и вытяжные системы находились в точно опре­деленных местах, два пожарных щита, емкость с водой, какие- то ящики с пожелтевшими папками, несколько окон-бойниц по периметру, мусор и окурки, как полагается...

В ящиках с папками я нашел довольно емкий пластмассовый кофр, в котором дремала М-82, а также сборный станок на двух сошках. Два полных магазина с патронами «Браунинг» и телескопический прицел. Оружие вызывало уважение, но для выполнения подобной задачи больше бы сгодилась бесшумная L-96-A1. Видимо, до таких редких экземпляров у заказчиков руки еще не дошли. Или, наоборот, экземпляр, которого я должен был устранить, не заслуживал большего. Не помню, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, но совершенно непонятно, как умудрились поссориться Симон Да­видович с Давидом Самуиловичем. Меня не оставляло чувство, что все, кроме меня, в этой партии играют мечеными картами. Но другого выхода у меня не было. Оставалось традиционно надеяться на русский авось.

Я готовил оружие, как, наверное, художник готовит свои краски, устанавливает мольберт, смешивает все компоненты. Я выбирал позицию для стрельбы, как пейзажист. Только он ждет тучку или лучик солнца для передачи самого сокровенно­го вздоха природы, а я жду оптимальной траектории полета пули. Я даже несколько раз приноровился, на полувыдохе по­глаживая указательным пальцем курок. Между тем в оптике четко вырисовывался зал заседаний, который уверенно запол­няли лощеные гости с бокалами и бутербродами в руках. Где- то рядом был фуршетный зал. Люди беседовали, неторопливо рассаживались. На сцене высилась трибуна, оставшаяся в на­следство еще с советских времен, на которой сохранился отпе­чаток венчавшего ее лобную часть герба СССР. Сейчас это ме­сто было обильно замазано лаком, но очертания герба упрямо  напоминали о себе из-под густого невыразительно блестящего слоя. Нет, не так-то просто отмазаться от «золотого века». Сколько решений партии было озвучено с этой трибуны? Сколь­ко правды и сколько лжи? Лак на ней должен был изойти трещинами от наивных и ложных аплодисментов. Может, в ут­робе ее до сих пор раздается неслышный человеческому уху шепот: «У царя Мидаса ослиные уши»... М-да, в советские времена в этот зал с бокалом вина и надкусанным бутербродом мог войти только законченный псих. Очень захотелось постре­лять именно по этим элегантным бокалам.

За пять минут до означенного времени я загнал патрон в патронник. Зал уже наполнился. Сцена засияла, трибуну вы­хватил прожектор. Задник сцены поздравлял всех с Новым го­дом, желая при этом только материального благополучия и процветания. «Не по-русски как-то», — подумал я. Подчиняясь какому-то машинальному желанию, я встал, вытянул руки к небу и глубоко вздохнул. Это было специальное упражнение. Краткий и своеобразный аутотренинг, восстановление дыхания. Так же машинально, уж совсем не знаю зачем, я поплевал на правый указательный палец, как рыбак на червя, и только после этого снова лег «за станок».

В перекрестье прицела обозначился человечек. Очень тще­душным оказался господин Мовшензон: яйцевидная, слегка кур­чавая головенка торчала из дорогого костюма, на воротнике которого в оптический прицел четко просматривалось жирное пятно. Узел модного галстука едва скрывает несвежий ворот сорочки. Чуть красноватое, с напускным туманом потусторон­ней отвлеченности лицо раскрывало рот куда-то в сторону от микрофона. Словно говорило само с собой... И этот неряшли­вый человечек владеет огромным холдингом и астрономически­ми счетами в различных банках? Чем же он так прогневал Симона Давидовича? И что будет со мной, если сейчас в этой немытой с прошлого года голове не появится лишнее отвер­стие? Судя по приложенному к заказу досье, он сам заказывал ни в чем неповинных людей. Как, впрочем, скорее всего, и Симон Давидович. Интересный момент: как только я прочитал досье, строчки ровного шрифта растаяли бесследно. Понятно, что произошло это в связи с некой химической реакцией, обусловленной воздействием света. Видимо, Симон Давидович не хотел оставлять никаких следов. М-да... Времени на подобные размышления у меня не было. Вдруг Давид Самуилович решит быть кратким!

Именно в момент нажатия на курок я вместе с хлопком выстрела услышал за спиной окрик:

—  Не двигаться! Руки медленно за голову!

Спектакль продолжался.

Может быть, и хорошо, что я не увидел результатов «сво­ей работы».

Было бы наивно думать, что меня наняли полноправным бойцом. Но больше почему-то верилось, что после выполне­ния одного или нескольких заданий меня тоже возьмут в пере­крестье прицела. Арест в голове вообще не укладывался. Только вот голос за спиной показался мне знакомым. Не искушая судь­бу, я аккуратно сложил руки замком на затылке. Через секун­ду кто-то уверенно проверил содержимое моих карманов и одежды.

—  Медленно поднимайся на колени, руки опусти за спину, — скомандовал тот же знакомый голос.

Я выполнил приказ, и тут же за моей спиной застегнулись наручники. На душе стало так тошно, как бывает только в минуты отчетливо понимаемой безысходности. Всё! Капец! И даже не хотелось думать, кто меня подставил: Симон Давидо­вич или дурно пахнущий Максим Валерьянович.

—  Никита? — мое имя прозвучало так же неуверенно, как я произносил его внутри себя сам, привыкая к нему.

Я поднял глаза на нынешнего владельца моей судьбы, и сердце у меня оторвалось... Передо мной стоял Ваня Болотов. Я узнал его сразу. Даже увидел в нескольких ипостасях. Сиюми­нутного, в кожаной, не по сезону куртке, в хэбэшке с погона­ми суворовского училища...

—  Ваня? — так же неуверенно сказал я.

За спиной его топтались напарники. Один с пистолетом, дру­гой с АКМСом.

—  Ты же погиб? — то ли спросил, то ли утвердил Болотов.

—  А ты в Чечне? — продолжил я в том же духе.

—  Был, — согласился он. 

—  И я был, — подтвердил я.

Понимание происходящего включилось у Ивана значитель­но раньше, чем у меня, движения стали резкими, голос уве­ренным.

—  Дергать отсюда надо! Быстро. Ребята, снимите с него брас­леты, потом все объясню. Все в машину. Только очень быстро.

Оперативники хоть и смотрели на происходящее с недове­рием, но лишних вопросов не задавали. Ванины приказы ис­полнялись быстро и четко. Уже через минуту я стирал отпе­чатки пальцев с винтовки специальным раствором. Но Иван меня остановил:

—  Не сейчас, возьми эту пукалку с собой. Знаю, знаю, что это не принято, но сейчас сделаем исключение... Для всего!


5

Мы сидели в видавшей виды «Волге» и пили коньяк. В маши­не Иван представил мне своих напарников. Оба они были в спортивных шапочках, у обоих были скуластые, не в меру серьезные лица, но на поверку оперативники оказались ребя­тами веселыми и разговорчивыми. На первый взгляд, друг от друга они отличались только куртками и тем, что один был темнее. Слева от меня на заднем сиденье оказался темный Лёва, а справа - более светлый и более разговорчивый Славик. За рулем был Володя, который ждал нас в обнимку с «Макаро­вым» на выходе с черной лестницы. Из всей ситуации я быстро сделал вывод, что Болотов в этой бригаде старший, и подчи­ненные лишних вопросов ему не задают. По крайней мере, пока о главном не заговорил сам Болотов, они довольно весело обсуждали последний футбольный матч, а Славик даже успел вставить пару анекдотов. Все происходящее меньше всего по­ходило на возвращение группы захвата с места преступления. В итоге «Волга» приткнулась в сугроб на берегу реки в про­мышленном районе, Иван достал из «бардачка» коньяк и пласт­массовые стаканы.

—  Со свиданьицем, — разлил он.

Только после первой он спросил:

—  Как ты туда попал?

Я вопросительно посмотрел на его товарищей, и он утвер­дительно кивнул.

— Это моя команда, — успокоил, — мы вместе уже пять лет. Я думал, ты Леву помнишь. Он со мной на мовшензоновс- кой презентации был.

— А теперь на похороны сходит, - хохотнул Славик.

— Я тебя вспомнил, когда увидел, — начал я.

Рассказа моего без прилагательных и с необходимыми со­кращениями хватило до дна «Белого аиста». Разумеется, гово­ря об отряде, я просто произносил слово «спецподразделение». Зато свои больничные мытарства описал подробно и даже с прилагательными, причастными и деепричастными оборотами. Оперативники вопросов по ходу рассказа не задавали. Можно было только заметить, что в глазах Левы и Славы появилась тень уважения ко мне. Видимо, из банального киллера в их сознании я все же превратился в солдата... Которого свои ос­тавили на чужой территории, и теперь он не знает, в какую сторону стрелять.

— Я давно говорю, — вставил в конце моего повествования Славик, — мочить их всех надо без суда и следствия. А мы тут версии строим, вещдоки на помойках собираем.

— Ты новости вчера смотрел? — спросил Иван.

— Нет.

— В Подмосковье одному коммерсанту дом подожгли. Так вот, его самого дома не было, жена спаслась, а сгорели две дочки. Обеим пяти лет еще не было...

— Я ж не про всех! Я не поджигать предлагаю, а отстрели­вать... Когда уже все ясно...

— Все ясно бывает только в морге, — отрезал Болотов.

— А кто навел вас? - задал я наконец свой вопрос.

— В том-то и дело, что ничего определенного мы об этом сказать не можем. Был телефонный звонок, явно измененный голос, за двадцать секунд разговора нам назвали место, время и мишень. Мы просто решили проверить. Выходит, Никита, тебя решили сдать.

— Что теперь?

— Ничего, мы опоздали. Взяли только ствол. По телефону Лёва отвечал. 

—  Спросят с нас, почему засаду ранее не сделали, — засом­невался в версии Болотова Лёва.

—  Сколько у нас таких звонков в неделю? — озадачил его Иван. — Если по каждому из них делать засаду или высылать группу захвата, то даже с улиц придется дэпээсников снять. Одно знаю точно, Никиту надо куда-то спрятать. Раз не выш­ло у них «по закону», они все равно...

—  У меня еще Рита, — сказал я.

—  И Риту тоже.

Было заметно, что Болотов сам сомневается в этих скорос­пелых решениях. Уже через пару кварталов он, видимо, взве­сил все возможные варианты и выдал окончательный.

—  Так, стоп! По-моему, мы начинаем играть по нашим пра­вилам, а играть следует по нотам, которые нам предлагает противник. Иначе вместо веселой песенки или Лунной сонаты будет полная какофония.

—  Что ещё? — спросил я, уже догадываясь, какой новый расклад появился в голове бывалого опера.

—  Это элементарно, Ватсон, — ухмыльнулся он, — если тебя сдали, значит, ты должен сидеть в СИЗО, и значит, все идет по их мудреному плану. Если ты нужен, тебя вытаскива­ют, если не нужен, убирают, но если ты не в СИЗО, значит, ты точно не тот товар, который они хотели купить. Вполне возможно, что ты не только выполнил задание, но и подверга­ешься проверке. Ты когда-нибудь бывал в российских следствен­ных изоляторах?

—  Нет.

—  Предлагаю бесплатную экзотическую экскурсию.

—  А Рита? — усомнился я.

—  Вот Риту мы постараемся вывести из этой шахматной партии. Дама должна быть в дамках...

—  Это уже из шашек, — буркнул Лёва.

—  Какая на хрен разница?! Главное, вовремя стукнуть оппо­нента доской по голове. Володя, притормози... Какие у нас шансы обеспечить безопасность Никиты в СИЗО?

—  У меня там два однокашника, вместе учились в школе милиции, — ответил Слава. 

—  Им можно доверять?

—  Абсолютно, один попал в охранники после месячного за­поя, второй при задержании преступника несанкционированно применил оружие. Оба законченные психи, но равнодушные к деньгам честные ребята. Если сказать им, что этого солдата предали его генералы, можно считать, что они загрызут за него любого.

— Устраивает, — определил Иван, — плюс твой личный контроль.

—  Разумеется, — подмигнул мне Славик.

—  Так что, Володя, кати в управление, там мы со Славой и Никитой приступим к заполнению необходимых сопроводитель­ных документов, а ты, Лева, поедешь с Володей за Ритой. Пусть возьмет командировочный набор, и везите ее в Леуши. На нашу дачу.

—  Дачу? — удивился я.

—  Да, Славику от родителей остался домик в деревне, мы там уик-энды проводим. Рыбачим, грибки собираем, там у нас неофициальный штаб. При случае увидишь.

Я внимательно посмотрел на Славика. За внешней его улыб- чивостью скрывалась легко прочитываемая груда бытовых про­блем. Вечером он вернется в свою малосемейку, кинет на сково­родку очередную банку тушенки, подумает, что надо спус­титься вниз к телефону-автомату, чтобы позвонить жене, с которой уже год находится в разводе, но вспомнит, что опять не купил телефонную карту... А главное, сказать ей нечего, потому что ничего за год не изменилось. Генералом он не стал, работу не сменил и менять не думает.

Лёве проще: он живет с родителями, его девушка еще живет тем ожиданием сказочных стран и счастливой семей­ной жизни, которое сопутствует каждой романтической паре, а пока довольствуется свиданиями два-три раза в неделю. Пока что она боготворит Лёву и тает от его обходительности. А Лёва перед каждым свиданием занимает у родителей деньги на букет роз... 


6

—  Номер люкс! Роскошь! Для особо важных персон! - рас­крыл передо мной дверь камеры широкоплечий низкорослый офицер внутренних войск. — Ужин подадут в апартаменты.

Я кривенько улыбнулся. Он еще некоторое время постоял в дверях, озираясь, все ли в порядке. Наверное, все было в порядке: клозет и умывальник в углу, видавший виды стол, как и больничная беседка, испещренный надписями и рисунка­ми, откидные нары, прикрученная к полу табуретка, которую я по незнанию попытался сдвинуть...

—  Я ж говорю, для особо важных персон, — упредил он мой вопрос. — Меня, кстати, Лёха зовут, а про тебя Слава пару слов замолвил, так что не тушуйся, всё будет чики-чики. Ур- каганов к тебе не пустим, гулять тоже будешь отдельно, так что отдыхай, снайпер... — Он резанул меня неожиданно ува­жительным взглядом усталых глаз, сплошь изрезанных крас­ными прожилками, потом, подумав, вытащил из кармана га­лифе плоскую двухсотграммовую бутылку водки и поставил на стол: — С новосельем! Меня сменит Толян, тоже наш человек.

Похоже, уходить ему не хотелось, или не ладилось задать какой-то вопрос.

—  Слышь, парень, стрелять-то часто доводилось?

— Говорят, часто...

—  Говорят?..

Пришлось с некоторыми исключениями рассказать ему ис­торию потери памяти. При этом он не удержался, принес ста­каны, даже не закрыв за собой дверь камеры. Битая эмалиро­ванная кружка чем-то его не устраивала. Из другого кармана галифе он достал кусок черного хлеба и сало, завернутое в салфетку. Всем своим видом он показывал, что ему глубоко наплевать на правила и на вышестоящее начальство, и после первой чекушки в ход смело пошла вторая. Моя история его достаточно впечатлила, чтобы рассказать собственную. Хотя я и так знал ее.

Алексея Лебедева отстранили от оперативной работы за пьян­ство. В России каждый третий мужик — запойный алкоголик, уверенно утверждал он, а я не возражал. И у каждого есть или бывает свой повод впасть в запой. Был он и у старшего лейтенанта МВД Лебедева.

С тех пор, как разрешили везде и всюду таскать с собой оружие в связи с повсеместным и беспредельным разгулом кри­минала, Лёха с табельным оружием не расставался. Но писто­лет — вовсе не панацея от возможного нападения. И нападения бывают разные. Старшего лейтенанта Лебедева оглушили тя­желым металлическим предметом по голове при входе в подъезд собственного дома. А все потому, считал он, что у горе-реформаторов на проведение всяческих презентаций деньги есть, а вот лампочку в подъезде ввернуть не на что. Он уж сам собирался, да все руки не доходили, а тут вот и ноги не дош­ли... Даже до первого этажа. Все произошло прямо в предбан­нике. Поживой бандитов стали старые наручные часы, бумаж­ник с суммой, которой хватит на две пачки сигарет, служеб­ное удостоверение и табельное оружие. А самого Лёху помес­тили в нейрохирургию, где он уже на третий день разузнал место хранения спирта служебного назначения, за что и был выдворен с позором: долечиваться в домашние условия. Доле­чиваться он решил по тому же рецепту. После трех недель усиленного «лечения» Лебедев остался без больничного, зато с взысканием за халатное отношение к хранению и ношению ору­жия, а затем и с записью в трудовой книжке. Разумеется, он поклялся найти своих обидчиков, сто раз прокручивал в вооб­ражении варианты мести с постоянно усугубляющимся сюже­том кровавой расправы. Но город проглотил их безвозвратно, и вполне вероятно, что табельный пистолет старшего лейтенан­та Лебедева сейчас совсем в других руках и даже в другом населенном пункте. По оперативным данным, из него еще не стреляли. Во всяком случае, в человека. Но от этого Лебедеву не легче. Спасибо сердобольному начальству, совсем без рабо­ты не оставили.

— Может, они, голубчики, как раз ко мне и пожалуют. Я уж тут их встречу, как дорогих гостей. — Но глаза его уже не сверкали мстительной жестокостью, пьяная усталость от всего на свете, и ничего больше в них не было.

Он ушел от меня после второй бутылки, предусмотритель­но забрав стаканы и пустые ёмкости.

— Доза и норма, — произнес он какое-то одному ему понят­ное заклинание. — Утром Толик тебя проведает, я ему скажу...

Оставшись один в камере, я вовсе не был раздавлен одино­чеством и ограниченным пространством, наоборот, впервые за долгое время я почувствовал свободу. Свободу от суеты, от необходимости принимать ежеминутные решения, хотя бы вре­менную свободу от мира, который за этими стенами своими громоздкими жерновами перетирал тысячи людских судеб. При этом люди даже не замечали, что, запустив этот огромный механизм, они уже мало могли повлиять на его работу. В ка­кой-то момент человечество не заметило, что он стал самодо­статочным и теперь существует отдельно от них. Вместе с ними он существует в том смысле, что у людей сложилась иллюзия, что трубы заводов дымят по их прогрессивному желанию, а законы, в том числе юридические, действуют по их написанию. В действительности же народы летят в этот механизм, как в паровозную топку, а он поглощает отработанный материал двух­метровыми ртами где под траурные марши и залпы, а где и в полной тишине... На какой-то лопасти этого механизма лежал сейчас и я, чувствуя его смертельную работу, но не испыты­вал дикого ужаса, как кролик перед удавом, а только внут­реннюю отстраненность и полную апатию. На все воля Божья, решил я, и от этого мне было легче, чем тем, кто пытается барахтаться, будучи в самом жерле беспощадного водоворота.

Некоторое время я думал о том, солдат я или убийца, но так и не пришел ни к какому заключению. Не смог я также определить, где проходит умозрительная линия фронта, и сам для себя поместил ее на небе. Происходящее на земле больше походило не на Армагеддон, а на Содом. Белое перемешалось с черным. При этом на черном местами виднелись белые пятна очагов обороны, то же было и с белым. Кажется, это Борхес определил шкуру ягуара письменами Бога?..

Потом я снова попытался проводить эксперименты с памя­тью, но закончились они так же печально, как и ранее. Голову чуть не разорвало от боли, а душу от несоответствия внешне­го и внутреннего. Боль в конце концов столкнула меня в ту же пропасть, куда провалилась память. Полет сквозь густую тьму назывался коротким, но глубоким сном.

Разбудил меня металлический звук открываемой двери. Я открыл глаза, надеясь лицезреть обещанного Алексеем Лебе­девым Толика, но первым вошел в камеру не он. Человека этого я теперь узнал бы и с закрытыми глазами. По запаху.

Максим Валерьянович неуверенно вошел в камеру, осмот­релся. Был он явно с глубокого похмелья: лицо и глаза крас­ные, а опухшие веки делали его похожим на рыбу-телескоп.

—  Да-с, Никита Васильевич... — потянул, было, на себя та­бурет, чтобы присесть, — намертво приделано.

Я ухмыльнулся.

—  Вы пока ничего не говорите, — с опаской заговорил он, - пожалуйста, сначала выслушайте меня. Я представляю, что вы сейчас думаете...

А я думал, что Максим Валерьянович в сущности несчаст­ный и мелкий человек. Что ему сейчас страшнее, чем мне. В нем даже прочитать было нечего, кроме груды опасений и перечня заданий. Поэтому я молчал, не скрывая иронической усмешки, которая, по всей видимости, очень его насторажи­вала.

—  Уверяю вас, Никита Васильевич, все будет хорошо. Пре­красная работа. Похороны завтра. Вы там оказались случай­но! — он сделал многозначительный акцент на последней фразе, перешел на шепот. — На стволе нет никаких отпечатков. Про­фессионально... К обеду будет лучший адвокат, но, думаю, до этого дело даже не дойдет. В ближайшее время вы сможете выйти, но придется уехать. Возможно, даже из страны. Это вас не пугает?

—  У меня здесь никого нет! — в свою очередь подчеркнул я.

— Ну это, знаете, чувство родины, — смутился Максим Ва­лерьянович.

—  Оно вам знакомо? — искренне удивился я.

—  Это философский вопрос, — совершенно серьезно начал рассуждать бывший завбазой.

Я ждал, что он упомянет в какой-нибудь связи имя Симона Давидовича, но пришлось выслушивать его долгие рассужде­ния о проблеме маленького человека на этой огромной планете. О пресловутых общечеловеческих ценностях, о том, как труд­но чувствовать себя гражданином мира... Если б вновь не по явился Толик, мне пришлось бы демонстративно уснуть. Все это время в голове моей вертелся единственный вопрос: на­сколько искренне он исповедует весь этот идиотизм? Но в камеру вновь вошел Толик. Он слушать всю эту ахинею был не намерен.

— Дяденька, — ехидно обратился он к Максиму Валерьяно­вичу, — жильцу завтракать пора, вы ж сами цельный пакет снеди притаранили.

— Ах, да-да, — спохватился Максим Валерьянович, — я чуть не забыл, зафилософствовался, знаете ли...

— Знаем, знаем, — буркнул Толик, выкладывая на стол яр­кую бутылку заморского коньяка, фрукты, мясо в вакуумной оболочке, минеральную воду, еще что-то...

— Это сухпай от мирового правительства? — спросил я.

-  Как вам будет угодно, — пожал плечами Максим Валерь­янович и показался мне еще более жалким, чем в день первой встречи.

Толик разлил в те же стаканы, которые приносил вчера Лебедев, добавив к ним третий, раскладной из своего кармана. Я с удивлением посмотрел на этого пластмассового монстра из «золотого века».

— Хорошо, что кружка к столу не прикручена, — попытал­ся пошутить Максим Валерьянович, увидев как бы лишнюю эмалированную емкость, которая абсолютно не вписывалась в экспромт-натюрморт на тюремном столе.

-  Хорошо, что небо голубое, а не красное, - хмыкнул Толик, выпив из своего стакана.

— Резонно, — согласился Максим Валерьянович и продол­жил уже по делу, — так мы можем рассчитывать, что с на­шим человеком все будет в порядке?

— Можете, — заверил Толик.

— Мы очень скоро...

— Придете за ним, — уже раздраженно прищурился охран­ник на Максима Валерьяновича.

— М-да... — кивнул Максим Валерьянович и как-то быстро оказался у двери. — Если можно, я в следующий раз принесу арестованному сотовый телефон?

— Вообще-то не положено, но если притащишь своевременную абонентскую плату за переговоры, никаких проблем.

—  Хорошо, хорошо, — закивал завбазой, закрывая дверь с той стороны.

Когда она закрылась, Толик сменил гнев на милость и по­смотрел на меня, улыбаясь:

—  От него пахнет дохлой конторской крысой... И еще... Как бы это сказать... Как будто он свою одежду в собственном поту стирает. Сальный какой-то...

—  А я всё никак не мог подобрать название для своих ощу­щений.

—  Тогда давай перебьем запах, стрелок, — подмигнул То­лик, наливая по второй.


7

От обеда — жидкого перлового супа со сладкой картошкой — я отказался после первой ложки. Да и не горячий он был.

—  Знаю, знаю, — ухмыльнулся Толик, — будто не из столо­вой, а из морга.

От такого сравнения пропало желание не только обеда, но и тюремного ужина. Спасибо Максиму Валерьяновичу, из его полиэтиленового пакета еще можно было достать кое-какую снедь, и ее было вполне достаточно, чтобы обойтись не толь­ко без перлового супа, но и без кислой капусты с куском сала, из которого «аппетитно» торчала щетина.

После обеда я вознамерился, было, вздремнуть, тем более что у Толика была и другая работа, кроме как вызнавать у меня, где и в кого я стрелял и что при этом испытывал. Воп­росы его не были обусловлены простым и наглым любопыт­ством, потому что ему хотелось примерить мои ощущения на себя. Его же история в отличие от моей читалась легко и понятно...

_«Вихри_враждебные_веют_над_нами»,_—_напевали_в_шутку._Количество_этих_вихрей_росло,_сбивая_с_привычного_ритма_работы._«Вихрь-антитеррор»._Где_уж_там_вихрь?!_Так,_сквоз­няк._Улов,_конечно,_бывает,_но_каждую_иномарку_все_равно_не_выпотрошишь._Сержантик-салага,_нет_чтоб_автомат_на_боку_держать,_за_спину_закинул._Взял_документики_и_пошел_вокруг_джипа_с_умным_видом_гулять._А_надо_заставить_мордатого_мальчика_за_рулем_выйти_и_немного_нараскоряку_постоять._В_багажник_вообще_только_с_напарником_заглядывать_следует._

— _Эй,_Оленин!_Фига_ли_стоишь?!_Иди_досматривай!_—_совсем_расслабились_пацаны._

_И_тут_джип_взревел_всеми_своими_котлами,_дал_сначала_назад,_выворачивая_руль,_а_вперед_не_успел..._Рука,_не_дожидаясь_никаких_сигналов_от_мозга,_выдернула_«Макаров»_из_кобуры._Сержантик_качнулся_в_сторону,_лицо_удивленное,_джип-то_вок­руг_него_резиной_засвистел..._Значит,_не_хотел_сбивать?.._Но_эта_мысль_пришла_позже,_чем_палец_нажал_на_курок._Окровав­ленная_голова_водителя_ткнулась_в_лобовое_стекло,_нога,_видимо,_сыграла_на_педаль_тормоза._Джип_качнулся_носом_и_заглох._Только_в_этот_момент_сержантик_передернул_затвор_авто­мата..._

_«Следовало_стрелять_по_колесам»,_ — _скажет_начальник_РОВД,_а_за_ним_повторят_все_возможные_начальники_и_судья._Писто­лет_и_граната,_найденные_в_салоне_под_сиденьем,_роль_аргумен­тов_не_сыграют._Ладно,_хоть_сержантик_там,_на_расследова­нии,_не_растерялся..._

Дверь камеры проскрежетала ту же песню, Толик пустил ко мне нового гостя. Это был седоватый толстяк с аккуратно подстриженной бородкой, цепкими серыми глазами и малень­кими холеными ручками, одну из которых он протянул мне:

— Петерс Денис Карлович, адвокат. А вы — Никита Василь­евич, — опередил и определил.

По-хозяйски осмотревшись в камере, сел на прикрученную к полу табуретку. Достал из кейса какие-то бумаги и сотовый телефон, который передал мне.

—  Абонентская плата внесена вперед. Часа через два вам позвонят, а мы пока открыжим с вами кое-какие формальнос­ти. Прямых улик против вас нет, вопрос о залоге почти решен, необходимо, чтобы вы подписали кое-какие бумаги.

—  Вы так любого душегуба вызволить можете? — не удер­жался я, хотя благоразумие подсказывало, что лучше всего мне молчать и делать то, что скажет этот пахнущий дорогим одеколоном, уверенный в себе толстяк.

—  Нет, не любого, - без какого-либо смущения ответил  Денис Карлович. - И давайте каждый выполнять свою работу, а не заниматься дешевым морализмом, хорошо?

-  Согласен.

-  Ну и чудненько. Вот я тут открыжил карандашом, распи­шитесь. Можете, конечно, предварительно прочитать, но уве­ряю вас, документы — комар носа не подточит. Потом еще дадите подписку о невыезде. Это тоже, знаете ли, формаль­ность. Кстати, оперативники, которые вас незаконно задержа­ли, удивительно добропорядочные и сговорчивые люди...

Мне показалось, по лицу его скользнула тень недоверия. Без сомнения, он съел на подобных делах целую свору собак и мог легко почувствовать даже едва заметную фальшь. Неуже­ли Болотов и его ребята дали Денису Карловичу повод? На всякий случай я решил доигрывать за них.

-  И сколько нынче стоит добропорядочность и сговорчи­вость?

Адвокат театрально поморщился.

-  Мы же договорились! Если вам очень хочется делать хо­рошую мину при плохой игре, когда я вытащу вас отсюда, обратитесь на телевидение. Выступите там с речью о корруп­ции, продажности милиции и чиновников. Вас с удовольствием послушают. Они, между прочим, уже дали сообщение, что в городе было совершено очередное заказное убийство, а доб­лестная милиция вместо киллера задержала душевнобольного человека, у которого, к тому же полная амнезия...

— Душевнобольной — это я?..

— А то?.. У нас тут не цивилизованный мир, под залог не выпускают, если ты не знаешь, куда его следует вносить. Так что нравится вам или нет, но придется побыть в некотором смысле сумасшедшим. Этаким тихо помешанным, не представ­ляющим опасности для общества. Общество очень любит со­страдать таким, как вы. Опять же все медицинские документы в наличии и в полном порядке. Главный врач областной больни­цы просил передать вам привет, если вы, конечно, его пом­ните.

-  Владимир Степанович?

— Он самый. Кстати, его основной специальностью является психиатрия. Так что, если будут проблемы, всегда пожалуйста. 

-  Издеваетесь?

— А вы? Со своими наводящими вопросами? С мордоворота­ми, знаете ли, приятнее работать. Придешь в камеру, а они с порога: «Братан, как я тебя долго ждал!». И такие обходитель­ные, такие вежливые.

— Ну так, — хохотнул я, — им же справку о дебильности не нужно добывать, там и так все ясно.

— Хорошая шутка, — согласился Денис Карлович. — Ну-с, значит, так. До завтра вам еще придется побыть здесь, пока я все подготовлю. У вас теперь есть телефон, вот мой номер, — и протянул мне визитку.

Буквально через несколько минут после его ухода теле­фонная трубка спела тему из сороковой симфонии Моцарта. Пришлось некоторое время покрутить ее в руках, чтобы сооб­разить, на какую из кнопок нажимать. Не дождавшись моего «алло», телефон заговорил со мной официальным звонким жен­ским голосом.

— Никита Васильевич, завтра вам следует подойти в наш офис по адресу: Гастелло, двадцать пять. Это на первом этаже. Получите проездные документы...

-  Я куда-то еду?

— Вы меня спрашиваете?

— Извините.

— Постарайтесь до семнадцати ноль-ноль зайти.

— Хорошо.

-  Спасибо, до свидания.

События начинали раскручиваться в этом замкнутом про­странстве не хуже, чем на какой-нибудь фондовой бирже. Сле­дующим гостем оказался Лёва.

Он вошел, приложив указательный палец к губам: мол, не болтай лишнего. Начал задавать какие-то вопросы о том, поче­му я оказался рядом с местом преступления, и сам же отвечал на них, зачитывая справки об амнезии или историю болезни, из которой выяснялось, что я вследствие посттравматического синдрома вообще не ориентируюсь в пространстве и времени. Затем Лева как бы сменил тематику, началась новая вереница: не видел ли я кого-нибудь, не слышал ли подозрительных хлопков, не столкнулся ли с кем-нибудь, кто спускался бы по черной лестнице проектного института, потому как взяли меня именно там, в то время, когда я справлял малую нужду. Сыпя прямыми и наводящими вопросами, на которые я что-то не­вразумительное мычал в ответ, Лёва развернул передо мной сложенную вчетверо бумагу. Это была записка от Болотова:

—  _Никита._Похоже,_всё_идёт_по_плану._По_их_плану._Тебя_выцарапают._Тут_какая-то_огромная_машина_работает._Знай_одно:_главное_вовремя_из_нее_выпрыгнуть,_иначе_и_тебя_пере­трет._Ты_уж,_наверное,_и_сам_понимаешь,_что_твое_дело_пешкой_ходить._Ума_не_приложу,_что_будет_дальше._Но_если_б_тебя_хотели_убрать,_то_уже_убрали_бы._Значит,_у_тебя_какая-то_еще_роль_или_что-то_от_тебя_зависит._Ломай_память,_Ники­та._Что-то_еще_есть._И_прости:_вышла_одна_неувязка_—_Риту_мы_не_нашли._Ни_на_работе,_ни_дома._Выставили_наружку,_бу­дем_ждать._Ты_в_ней_уверен?_За_этот_вопрос_тоже_прости._Звони_мне_по_домашнему_телефону,_но_только_не_пользуйся_при_этом_подарком._Если_что_нужно,_черкни_и_отправь_с_Лё­вой._Держись,_Иван._

Лёва положил передо мной ручку, и я торопливо набросал:

—  _Ваня,_найди_Риту._До_сих_пор_у_меня_не_было_поводов_ей_не_верить._Из_всего,_что_у_меня_есть,_я_не_знаю_только_назначе­ния_ключей._Один_от_накладного_замка_и_еще_от_какого-то_типа_абонентского_ящика._Возьмите_их_из_моих_личных_ве­щей,_изъятых_при_досмотре._Попробуйте_порыть_в_этом_на­правлении._Никита._

Лёва сунул записку в карман. Извинился за доставленные неудобства и, подмигнув, вышел из камеры. Сердце у меня стало куда-то проваливаться. Отсутствие Риты наводило на жуткие мысли. Получалось, что, кроме нее, мне не за что было в этом мире цепляться. Во всяком случае, я так думал, я убедил себя в этом. Была, конечно, привязанность к Ивану, к Игорю, даже к Немому. Но когда-то в меня вживили убежде­ние, что потеря друга в бою — это потеря части самого себя. А себя жалеть нельзя. В случае с Ритой речь шла о тех, кого мы сами делаем своей частью и внутренне несем за них ответ­ственность. Как бы это угловато ни звучало, но такие потери считать боевыми нельзя.

Я не стал метаться по камере. Десятки сомнений в правильности происходящего ринулись терзать мои разум и душу, холодок недоверия ко всем и вся пронесся сквозь ворох неве­селых мыслей. И все та же безысходность была всему отве­том. Та же, с которой началась моя вторая жизнь в больнице. Может быть, та же, которой закончилась первая. От такой безысходности вопреки представлениям не хочется выть на луну, хочется либо уйти в дальний угол, в темноту одиноче­ства, чтобы не видеть никого, либо стрелять длинными очере­дями по врагам, которых еще надо найти. Мне вдруг подума­лось об американских фильмах, дюжину которых я успел по­смотреть благодаря вынужденному отдыху. Почти все они были боевиками. Главные герои в них тоже попадали в чрезвычай­но сложные обстоятельства, но все-таки расправлялись с ко­варными врагами и выходили победителями. Но вот что инте­ресно: правдивость сюжетов подчеркивалась реками крови. Это гибли друзья, сослуживцы и родственники харизматических героев. И я поймал себя на жуткой мысли о том, что их не успеваешь пожалеть. Их не жалко! В погоне за сюжетом, за действиями главного героя абсолютно не придаешь значения тому, что вокруг уже навалены горы трупов, и герой идет по ним к очаровательному хеппи-энду, чтобы стать неуязвимым победителем. А если с Ритой что-нибудь...

Трубка, лежащая на столе, снова пропиликала Моцарта.

—  Все в порядке? — это был незабываемый предупреди­тельно-вежливый голос Симона Давидовича. — Только не назы­вайте меня по имени! — предупредил он.

—  А я думал, вы ничего не боитесь, — в этот момент я сказал то, что думал.

—  Ничего не боятся только сумасшедшие...

—  И мертвые, — поторопился добавить я.

—  Мертвые боятся забвения, — философски рассудил Симон Давидович.

—  Значит, я из тех, кто ничего не боится. Благодаря вам, я уже и сумасшедший, и с забвением у меня тоже все в порядке.

—  Именно с этим мы надеемся в ближайшем будущем ра­зобраться. Я думаю, вы не будете возражать, если вашей па­мятью займутся ведущие врачи мира?

— Я думал, моя память нужна только мне. 

—  Может быть, и так. Но вы добросовестным трудом заслу­жили хороший отдых. Возможно, там, где вы будете отдыхать, вам и придется выполнить еще одно задание, но об этом пока говорить не стоит. Главное, выполните инструкции, которые вам сегодня сообщили. Даже если сейчас вас еще терзают ка­кие-либо сомнения на наш счет, очень скоро, Никита Василье­вич, вы сможете убедиться, что мы не только слов, но и людей на ветер не бросаем. Вы, кстати, высококвалифициро­ванный специалист...


8

Как-то всё просто получалось. Для кого в этой стране были написаны законы? Кого можно арестовывать, а кого нельзя? За украденный рубль человек мается по зонам несколько лет, укравший миллионы отмахивается от прокуроров, как от ко­маров. Убийцы свободно разгуливают по улицам городов. В том числе и я... Было похоже, что неписаные законы действовали вернее и надежнее, чем законы писаные. Словно все в одноча­сье приняли какие-то жесткие правила игры. Кому-то они по­зволяли сказочно обогащаться, кому-то выживать, кому-то лезть в политику, кому-то спиваться и умирать от наркотиков. Взять каждого в отдельности, и он выскажет ту или иную долю недовольства как писаными, так и неписаными законами, но уже через минуту будет как заговоренный играть по прави­лам, покрикивая на партнеров, а то и постреливая в их сторо­ну, чтоб не нарушали тех самых правил. Спящее царство. Кому и в какое место его нужно поцеловать, чтобы в одно прекрас­ное утро все проснулись подобревшими и немного озадачен­ными: что мы делали все это время?

Денис Карлович появился ранним утром, когда в решетча­тое окно камеры резаными лучами прорвалось мороженое ян­варское солнце. Наблюдать за ними было огромным удоволь­ствием. Лишенные ослепительной поддержки снега, они были розовыми, а внутри пучка света происходила какая-то мини- галактическая жизнь, сталкивались и клубились туманы, ми­риадами миров перемещались звездочки пыли.

—  Красиво, — определил моё любованье адвокат, - но у нас нет времени для естественнонаучных наблюдений в усло­виях СИЗО. Нас ждут великие свершения, как говорил Остап Бендер.

—  Полный рот золотых зубов и бассейн кефира, — добавил я.

—  Ого, а мне говорили, что у вас полный провал памяти!

—  Книги помню, а многие и заново перечитал. В больнице.

В камеру заглянула краснолицая голова Лёхи Лебедева:

—  Оп-с, — сказала она, — если вам тут, братва, понрави­лось, я скажу майору, чтоб не ждал вас на выходе. А вообще- то погодите, на коня нужно принять.

Он пулей метнулся к столу и достал из кармана знакомую плоскую бутылочку. В его руках она напоминала аналог нераз­менной монеты — этакая невыпиваемая емкость. Денис Карло­вич откровенно поморщился, но Лебедев, видимо, на него и не рассчитывал. Отпив из горла, он протянул чекушку мне:

—  Причастись, братан, может, больше не свидимся.

—  Да уж, лучше бы не надо, — улыбнулся я и отпил пару глотков.

Денис Карлович осуждающе покачал головой.

—  Пока в этой стране пьют с утра, благополучия ей не видать, — сказал он.

—  Главное, детей делать на трезвую голову, а то из них потом адвокаты вырастают, — огрызнулся Лёха.

—  Между прочим, — задержался в дверях Денис Карлович, — Ленин был адвокат, Горбачев - юрист.

—  Во-во! А я о чем?! — полетело нам вслед.

—  Что с них спрашивать, если у них президенты в нетрез­вом виде немецкими оркестрами дирижируют, — бурчал адво­кат сквозь тюремные коридоры.

—  А что, и такое было? - спросил я.

—  И не такое было.

Процедура выхода на свет божий не заняла много времени. Я, не глядя, расписался в нескольких бумагах, сгреб в охапку свои вещи, подметив, что среди них нет не только связки ключей, но и документов. Потом мы прошли через довольно просторный двор, через КПП и наконец вышли на свободу. Пе­терса поджидала за воротами иномарка, но меня он предупре­дил сразу: 

—  Простите, Никита Васильевич, у меня дела, подвезти не смогу, — хитро как-то глянул при этом. Мол, моя работа сде­лана, а ты как знаешь.

Я сухо поблагодарил его, он так же сухо заметил, что за такие деньги всегда пожалуйста. Его безлицый водитель пере­дал ему через открытое стекло плотный конверт. А он вручил его мне.

—  Гонорар. Ваш.

На удивление, в конверте оказались не доллары, а другая валюта. Разбираться с ее достоинством и географической при­надлежностью было некогда, и я, не глядя, сунул конверт в карман. Адвокат опять недовольно покачал головой и, уже ус­троившись на переднем сиденье, протянул мне в окно сторуб­левую купюру:

—  Это вам на такси. Здесь полно частников. Справа автобус­ная остановка. Только руку подымите... — и умчался по своим многочисленным и не очень чистым делам.

Такси действительно долго ловить не пришлось. Я даже не успел вскинуть руку, как у самых ног притормозил потрёпан­ный «жигуленок». Только наклонившись к дверце, я увидел за рулем Болотова.

—  Прыгай быстрее, мужик, полтинник — и едем, куда ска­жешь, — веко у него едва заметно дернулось, как самый ба­нальный намек на конспирацию.

Снова он заговорил, отъехав метров триста:

—  Вот теперь и поболтать можно, у этой старушки все жучки вместе с кузовом заржавели, а дальнобойные микрофо­ны на тебя ставить слишком жирно. Как дела, братан?

—  Слушай, Вань, я все никак не могу понять, бандиты бра­таны, менты братаны, а остальные кто?

—  Электорат, — хохотнул Болотов. — Ну так как дела?

— У меня голова кружится от обилия внимания к моей пер­соне. Кстати, паспорт не вы взяли?

—  Нет, только ключи. Значит, готовься в дальние страны.

—  В смысле?

— Ну если у освобождаемого под подписку о невыезде не­кие сверхъестественные силы позаимствовали паспорт, зна­чит, скоро его отправят за бугор поправлять здоровье. 

—  И деньги... Вот...

—  Шиллинги австрийские. Страна — перевалочный пункт.

—  Что с Ритой?

—  Никита, мы аккуратно проверяли, дома чисто, никаких намеков на хоть какую-то долю насилия. Думаю, твои хозяева готовят тебе сюрприз. Пока не пори горячку...

—  А с ключами?

—  Роем. Вот только бы знать где... У тебя по этому поводу никаких соображений?

—  Тут не соображения, а память требуется. А с нею у меня — сам знаешь.

—  Да уж, вредная тетка, профурсетка!

—  Куда тебя?

—  Сам знаешь.

—  Думал, может, новую вводную дали.

—  До пяти вечера время еще есть. Вот только боюсь там встретить одного дурно пахнущего человека. Кстати, прощу­пай его. Зовут Максим Валерьянович, бывший завбазой. Рабо­тает на некого Симона Давидовича, который знает слово «сим- сим», и все двери, включая тюремные, по его приказу откры­ваются. Думаю, он и кремлевские кабинеты ногой открывает. Больше ничего добавить не могу. Найти бы еще Двадцать Седь­мого... Куда они его отправили? И Немого.

—  Что за Немой?

—  Достойный стрелок. Чистильщик по призванию. Жил в Сочи, на Мамайке. Проверь... Зовут Андрей Викторович. Но он, как и я, в списках живых не числится.

—  Хорошо. Хотя в твоих кроссвордах даже квадратиков для букв не предусмотрено. Полная темнота.

—  С Симоном Давидовичем еще Леня приходил. Типичный браток, но, вероятно, из легализовавшихся...

—  Ого, ты уже и в этих делах рубишь?!

—  Тут хочешь — не хочешь... А еще попробуй узнать что- нибудь о человеке по фамилии Черноморец. Он может нахо­диться где-нибудь в горячей точке в качестве эксперта или командира какого-либо спецподразделения.

—  Отоларинголог?

—  Что? 

—  Это те, которые душманские уши, как трофеи, собира­ют. Вялят и, как ожерелье, носят. Беспредельщики.

—  И такие есть?

—  Ну кто-то уши, а кто-то головы режет...

—  Это даже и не война, это мясорубка какая-то.

—  Сейчас на каждой улице мясорубка и мусорница. Ты вот что, Никита, будешь мне звонить, но где бы ты ни находился, звони только с телефона-автомата.

— ?..

—  Ты, похоже, под таким колпаком, что и лабораторным крысам не снилось.

—  Знаешь, где я чувствовал себя лучше всего за последнее время?

— ?..

— По дороге на тот свет.

— Видимо, Никит, у тебя еще здесь дела имеются.


9

Вопреки моим опасениям в квартире Риты меня не ожидал Максим Валерьянович. Действительно, как и говорил Болотов, там была полная тишина и чистота. Словно хозяйка успела сделать уборку перед праздником. Никаких записок и знаков я не нашел. Зато сердце саднило, и почему-то по-детски хоте­лось заплакать. От таких ощущений я прикусил себе губу.

В холодильнике нашлось несколько яиц и полпачки масла, мне удалось поджарить яичницу. Сварил себе кофе и с полной апатией к пище и ко всему, что может произойти, начал есть. Следовало хоть как-то обдумать свои дальнейшие действия, но получалось, что мне остается только реагировать на возни­кающие обстоятельства. А они не заставляли себя ждать. Види­мо, где-то в книге судеб чересчур торопливо листали страни­цы. Не прошло и пяти минут, как в дверь позвонили. Я шел открывать ее с полной уверенностью увидеть на пороге Мак­сима Валерьяновича, но земля оказалась еще круглее, чем я думал. На пороге с ехидными улыбками стояли Саня и Родя.

— Привет, братан, — развязно поздоровался Саня, а Родя немного смущенно кивнул. 

—  Можно войти?

—  Валяйте, — освободил я проход.

С порога они двинулись на кухню, словно бывали здесь уже не раз. По-хозяйски отодвинули сковороду с яичницей, и стали извлекать из пакетов продукты в ярких упаковках, вытащили также пару бутылок водки «Смирнов».

—  Ты не менжуйся, братан, — позвал меня Родя, — мы по делу.

—  Реально, — подтвердил Саня, — завалить тебя пришли. Вот такое, братан, плановое задание.

Он сказал это так, как будто он убивает людей ежедневно согласно полученной разнарядке, а со мной они сделают это по-дружески. Не больно.

Правда, я давно уже знал, что за напускной жестокостью и внешней атрибутикой прожженных уркаганов скрываются со­всем другие люди.

—  А это, — кивнул я на стол, — чтобы сразу помянуть?

—  Йо-хо-хо! Да ты Петросян! — Саня от души расхохотался. — Да нет, брат, мы, если б хотели, тебя еще в подъезде накрючили, так что дыши глубже...

—  Садись, выпьем, — пригласил Родя, который уже похо­зяйничал, нарезал, налил, открыл банки и даже насадил на три вилки по огурцу.

—  У нас что, праздник? — спросил я, усаживаясь.

—  Без базара, твой день рождения. По нашим подсчетам, уже третий. — Саня высоко поднял стопку. — Ну, за именинника.

Мы выпили, неторопливо закусили, братки при этом от­кровенно на меня косились. Только спустя минут пять Саня вновь начал говорить.

—  А ты мастер, беспамятный. Мовшензону дырку по цирку­лю сделал. Он, блин, даже фотогеничным стал. Я у ментов на фотке видел. В газетенке-то нашей городской статья о нем вышла. «Смерть на боевом посту» называется. Во, блин, до чего демок­ратия докатилась. Зато тебя отмазали, будто ты в ООН рабо­таешь, — он налил еще по одной.

Выпили молча, снова долго закусывали, обмениваясь много­значительными взглядами. Все это действо называлось просто: мы хозяева любой обстановки. Саня начал говорить о том, что, судя по всему, за мной очень крутые люди, раз меня не от­правили на очную ставку с Мовшензоном, я же решил подыг­рать им своей ущербностью.

—  Я больной человек, — очень печально сказал я.

Они даже жевать перестали. С минуту висела мертвая ти­шина. Но стоило им переглянуться, как по кухне раскатился гулкий хохот. Аж до кашля.

— В натуре, — с трудом успокаиваясь, продолжил Саня, - больной человек. Замочил клиента и ничего не помнит! — на них снова напал приступ хохота.

Мне же ничего не оставалось, как только ждать истинной сути разговора. К этому моменту я уже не сомневался, что они действительно имели заказ на мою персону.

—  Давно работаешь? - спросил уже серьезно Родя.

—  Давно, — не стал ломаться я.

—  А я думал, ты из тех, у кого моральные соображения и муки совести.

—  Не без этого.

— Ну и как ты потом с этим живешь? — прищурился Саня.

— Легко, — в духе братков ответил я, — как в выходной после рабочей недели.

— Круто, — признал Родя.

-  Ну вот что, братан, — наконец-то перешел к делу Саня, — ты хоть понимаешь, что важного человека поторопил?

-  Мусор убрал. Если б он гайки на заводе тачал, хлеб сеял, я бы ни за какие деньги в такого стрелять не стал. А такого говна не жалко, — какой-то неуправляемый гнев охватил меня. — Испоганили страну! Демократия?! Для них демократия, а для остальных дерьмократия — нищета и рабство.

— Да ты - Маркс! — опять ощерился Саня.

— Не, - возразил Родя, — у него какая-то другая фило­софия.

—  Чего? — изумился познаниям товарища Саня.

—  Я говорю, он по-другому разводит.

—  Короче неважно, — отмахнулся Саня, у которого от ум­ных мыслей начинала болеть голова. — Важно, что... — мысль забуксовала, и он налил всем по рюмке. — Накатим за... Свет­лое будущее... Во!

Уже отфыркавшись после очередной порции водки, Саня изрядно подобрел и обратился ко мне почти по-семейному:

-  Ты пойми, брат, ты нам чем-то приглянулся, а Копченый тебя сделать велел. Ну и сам прикинь, с твоей крышей тоже дела водить не хочется. Тебя ж из СИЗО чуть ли не с оркест­ром вывели. Короче, палево у нас. Если тебя не завалим, нам кранты от своих, если завалим, вообще хрен знает, чего ждать. Мы в полных непонятках. Тем более что ты нам симпатичен. По-человечьи... Понимаешь? — он с искренней надеждой на по­нимание заглянул мне в глаза.

— Понимаю, — благодарно ответил я.

— Ну а коли так, то позвони наверх, — он ткнул пальцем в потолок, — пусть там за нас подумают. Нам отпуск нужен! Мы тут с Родей прикинули — штук по двадцать зеленью у нас есть, чтобы на дно лечь. Короче, ты перебазарь, чтобы мы без проблем на пенсию ушли. А то, может, нам и из подъезда вый­ти не дадут.

— А то и Копченый уже своих санитаров послал, — тихо добавил Родя.

— Телефон у тебя есть? — начал напирать Саня.

-  Вот, - я достал из кармана куртки трубку.

-  Ну, я ж говорю - крутизна! Это даже не сотовый, это спутниковый! Из любых джунглей в Нью-Йорк позвонить можно.

-  Зачем в Нью-Йорк? - не понял я.

-  Да хоть в Урюпинск! — занервничал, рассматривая труб­ку, Саня.

-  Тут красивая девушка жила. Уехала куда-то. Ей случайно билеты не Копченый купил? — наступила моя очередь зада­вать вопросы.

— Нет, братан. Мы бы об этом по любому узнали.

Саня не врал. Значит, оставался только Симон Давидович. Или... Сама Рита.

-  Так ты позвонишь?

— Позвоню, только не сейчас. Велено на связь не выходить. Но у меня для вас есть хорошее место. Поедете в Сочи.

— В Сочи?

— Да, там есть очень уютный дом, в нем сейчас никто не живет. Вилла в натуральную величину. Так что отдохнете, оттянетесь. Если вдруг вернется хозяин, скажете — от меня. Но ответа от него не ждите, с расспросами не приставайте, он немой. И зовут его тоже Немой.

— Погонялово?

— Это у урок погонялово, а у него — профессиональное.

— Псевдоним, — вставил Родя, и Саня посмотрел на него с явной тревогой, точно зная, что в нынешней жизни лишний ум доставляет одни неприятности.

— Он что, тоже киллер? — откровенно спросил Саня.

— Вроде того. Но правильнее будет сказать — охотник. По­этому о своих заслугах лучше не упоминайте.

— Тоже философ? — это уже опять Родя.

— Хуже, практик... Как только я смогу, сам на вас выйду. Без работы не останетесь.

— Да ты уж замолви за нас там.

— Стопудово, — вспомнил я где-то услышанное. — Ствол у вас есть?

— Вот, «Стечкин» и еще «ТТ», оба незамаранные.

-  Дайте мне «Стечкин», а «ТТ» спрячьте где-нибудь, дабы никого не нервировать. Уезжайте прямо сейчас, я напишу ад­рес в Сочи, а вы мне — адрес Копченого.

— Ты не сдурел? Или тебе точно мозги взрывом покуро- чило?

-  Нет, просто у меня до обеда есть свободное время. Да и какое вам дело? Вас курорт ждет.

— Зимой... — ухмыльнулся Саня.

-  А можно, я с собой сестру возьму? - спросил вдруг Родя.

В глазах у него при этом появилась безысходная тоска.

-  Ей тут все равно не жить... - вздохнул и безнадежно махнул рукой, мол, знаю, что зря прошу.

-  Возьми... Только береги ее. Не забудь о школе. Думаю, искать вас никто не будет. По крайней мере, пару месяцев. У них тут свои дела будут.

— Спасибо, брат, — Родя не решился протянуть мне руку, но благодарил от чистого сердца.

-  У вас два часа, чтобы исчезнуть из города. Сейчас, как на параде, вывалитесь из подъезда, я подстрахую. Если что, прыгайте в машину и по газам, со всякими, как вы тут плели, санитарами я сам разберусь...

- Ты, главное, не забудь про нас, у тебя ж память-то... — совершенно серьезно попросил Саня уже на выходе.


10

Видимо, Сане и Роде доверяли, никто их не ждал, хвоста за ними тоже не было.

Дав им обещанную фору, я двинулся по указанному Саней адресу. Нужную улицу пришлось искать долго и нудно. Она ухабилась на окраине, в районе, который назывался Шанхаем. Названный дом, разумеется, выделялся среди покосившихся домишек своей добротностью и кирпичностью, но в общем был без особых изысков. В одно из окон был выставлен динамик музыкального центра, из которого надсадно рыдал какой-то певец криминальной романтики. Современную «Мурку» сопро­вождали плаксивые электрогитары и синтезатор. Вход во двор охраняли массивные железные ворота, выкрашенные в вызы­вающе ярко-красный цвет. Пробовать открывать калитку я не стал, а сразу вошел в соседний двор, где ее вообще не было. Двухметровая кирпичная стена без колючей проволоки и про­чих неприятностей не оказалась серьезным препятствием. Сна­чала я только заглянул в «веселый» двор, подтянувшись на руках. Танцев там не было, но и охраны тоже. Вероятно, хозя­ева ни на секунду не допускали возможности появления незва­ных гостей. Тем более в обнимку со «Стечкиным». Или, может, именно сегодня у них был день всеобщего «расслабона».

Пройдя невзрачный предбанник, закиданный окурками и за­ставленный пустыми бутылками всех встречающихся на плане­те форм и объемов, я шагнул в прихожую. Из комнаты впереди по курсу также неслась музыка. Теперь уже пел женский го­лос, клявший на чем свет стоит позорных ментов и свою долю. На словах «полюбила уркагана» я шагнул в комнату.

Двое полуголых, покрытых татуировками мужчин сиде­ли за журнальным столиком и играли в нарды. На столике, кроме игральной доски, стояла бутылка водки и две стопки, на диване у стены, как маловажная деталь интерьера, валялся АКМС. К нему и дернулся тот, который сидел ко мне спиной. «Стечкин» гулко плюнул ему в затылок и помог ему долететь до дивана, но уже мертвым.

—  Оп-па... — без тени испуга сказал второй, — в доме му­сор, а вынести некому.

—  Не мусор, а мусорщик, — поправил я.

—  Какая половая разница? — ухмыльнулся тот, кого весь город называл Копченым.

А называли его так потому, что лицо его, шею и часть торса «украшали» коричневые жутковатые ожоги. Здоровая кожа была густо разрисована диковинными и банальными татуиров­ками. Во взгляде его читалась полнейшая вседозволенность и пренебрежение к любым жизненным обстоятельствам. Кроме этого, в нем угадывалась тупая ненависть ко всему, что пере­чит его планам. Такого пугать все равно что на стену лаять. Его следовало застрелить без промедления и сразу же ухо­дить, но что-то удерживало мой палец на курке. Он понял, что я тоже не испытываю страха.

—  Водки хряпнешь?

— Не думаю, — ответил я и сел напротив.

—  Мочить меня пришел?

—  Да ты и так по уши мокрый.

—  Копченый, — без тени иронии поправил он.

—  Кто меня заказал? Мовшензон? — задал я свой вопрос.

—  Так это в первый раз было, когда тебе ведро тротила в машину заначили. А сегодня я пацанов послал. Думал, все рав­но когда-нибудь объявишься, раз Мовшензона пригрел. Выхо­дит, не ошибался. Наводка на тебя с Москвы пришла... Свои, видать, сдали...

—  Свои — не сдают.

—  И то верно... Так чего ты хочешь? Уберешь меня - уже завтра в этом кресле другой сидеть будет. И, один хер, все будет по-старому. Свято место пусто не бывает.

—  К данному месту эта пословица не подходит.

—  Умничаешь?

—  He-а, родился таким.

—  А я думал таких, как ты, в инкубаторе делают. Из проби­рок. По специальному плану партии и правительства. Сперму у лучших ментов за премию покупают. И заворачивают после рождения в красное знамя вместо пеленок.

—  Разозлить хочешь? Ты-то небось тоже не сразу на тю­ремной параше родился.

Копченый заметно ерзанул, но сохранил самообладание.

—  Ах, бля, мы святые, — театрально изумился он, ерничая под юродивого, — мы в народ стреляем, если только папа при­кажет. Вот такие, как ты, в тридцать седьмом народ и валили.

—  Не такие, — без эмоций возразил я, — а такие, как ты. Это вы за деньги убиваете.

—  А вы, бля, за идею?!

—  Мы — на войне. Враг не только снаружи, но и внутри бывает. Ты ж пенициллин пьешь или колешь, если у тебя в организме микробы балуются.

—  Да ты, в натуре, грамотный! Но только знай, фраер, мои пацаны тебя не валили! Только на подстраховку ходили. Мов- шензон тебя чеченам заказывал. У него основные дела с ними. А тем душманам действительно по фигу, кого валить, лишь бы гонорар ломился. Им хоть мусульманин, хоть папа римский.

— А зачем сегодня людей послал?

—  Потому как безопасны только мертвые. Думал, после Мов- шензона моя очередь. Пархатый-то неуязвимым считался. Его паханы ой как высоко трутся. Ну что ж, валяй, стреляй... Ствол- то я вижу наш... Выходит, прибрал моих ребят.

—  Защищался, — кивнул я и собрался уходить.

Копченый едва заметно напрягся, но у меня уже были со­всем иные планы, чем отстреливать смотрящих.

—  Никак передумал? - не поверил он.

—  Я же на войне. Военнопленных не расстреливают...

Что-то давно забытое, не чуждое ни одному человеку, по­хожее на скупую тень благодарности мелькнуло в его едких глазах. Уходя, я даже не удосужился разрядить автомат. Я точ­но знал, что стрелять мне в спину он не станет.

—  Слышь, — глухо, откуда-то из самой глубины выдавил Копченый вслед, — можешь считать, что в этом городе у тебя выписана страховка, во всяком случае, пока я жив. Да, и бабу твою мы не трогали, ее на лаковом лимузине увезли... В аэропорт.

Теперь уже я оглянулся и посмотрел на него с максимально возможным в подобной ситуации чувством благодарности. Но Копченый уже снова окаменел в своем прежнем отношении к окружающему миру, словно не было никакого разговора, а у дивана не расплескались мозги его товарища. Этот человек иг­рал свою тяжелую роль, как робот, сбои в программе не до­пускались. В жестокости его было столько же натурализма, сколько и уверенности в абсолютной правильности выбранного поведения.

Уже через минуту я забыл о нем и даже об индульгенции, которую получил. Следовало порыться в самом себе. Убив че­ловека, кем бы он ни был, я не испытал ни удовольствия, ни отвращения. Совесть даже не шевельнулась. Дорогу перебежа­ла черная кошка, и я вдруг с ужасом понял, что застрелить этот призрак суеверий для меня сложнее. Кошку мне было жалко! Выходит, во мне тоже своя программа. Программа, ко­торая не стерлась вместе с памятью.

На Гастелло двадцать пять, в двухэтажном особняке с чу­гунными литыми воротами меня встретила смазливая длинно­ногая девулька — символ офисов, противовес канцелярским тет­кам «золотого века», сидевшим под вымпелами «ударник ком­мунистического труда». Вымуштрованная вежливость ее текла на меня негромким щебетанием и объяснениями, где и когда я должен буду сесть на самолет, где смогут продлить визу, как меня встретят, что делать, если не встретят...

—  По-немецки что-нибудь знаете?

—  Знаю: Гитлер капут...

—  Хорошо, — будто это действительно было хорошо и яв­лялось немецким «с добрым утром». — Хотя мне сказали, что вы знаете несколько языков. Вот, кстати, ваш паспорт... Выле­таете завтра, так что Рождество встретите в Вене.

—  У них Рождество двадцать пятого декабря, а православ­ные праздники там не в чести.

—  Зря вы так думаете, там, рядом с российским посоль­ством, есть православный храм святителя Николая. Очень кра­сивый.

—  Вы там были?

—  Ой, я много где была. Руководителем группы почти всю Европу объездила, а в Азии Таиланд и Непал посетила. 

—  Повезло.

—  Теперь каждый может в любую страну съездить.

—  Вы это бабушкам скажите, которые на углу сигаретами торгуют, чтобы на хлеб заработать.

Девушка смутилась, а мне стало не по себе. Она относилась к типу людей, которые не желают никому ни горя, ни радос­ти, живут по течению, просто подстраиваясь под время. Гро­моздить для нее политинформацию — все равно что доказы­вать пигмею, что он росточком не вышел.

—  Я не хотел вас обидеть, — пришлось признаться и отсту­пить.

—  Я знаю, — на этот раз ее улыбка была настоящей, а не заученно-располагающей. - Счастливо вам отдохнуть.

—  Спасибо, постараюсь...

Такси ловить не пришлось. Опять же еще до взмаха руки у моих ног затормозила знакомая «Волга». За рулем, на сей раз, сидел Лева, который не скрывал своего нервного состояния. Похоже, из-за меня у него сорвалось свидание.

—  За каким чертом ты, Никита Васильевич, к Копченому в гости ходил? Ты ж нам всю работу с ног на уши поставишь...

— За ним и ходил. Вы что, ведете меня?

—  Это ты нас за нос водишь, а мы, как дураки, только мусор убирать успеваем. Шеф велел тебя домой отвезти и про­сил больше не высовываться. Так ты уж сделай это, родной. А то мне из-за тебя всю ночь у подъезда снежинки считать. Про­хладно, а бензина не густо. Замерзну смертью храбрых на бое­вом посту, а моя невеста замуж за толстого генерала выйдет.

—  Езжай на свидание, Лева, я тебе торжественно обещаю, что больше никуда не высунусь. Вот только завези меня в супермаркет, что рядом с Ритиным домом. Я чего-нибудь на ужин куплю.


11

Человек с небольшой карточкой в руках, на которой было написано маркером Besogonov, встретил меня на выходе из зоны таможенного контроля. Я подошел к нему и молча пока­зал свой паспорт, он так же молча взял у меня сумку, кивнул в сторону выхода и двинулся вперед. Я даже не успел рас­смотреть огромный аэропорт, изобилующий многочисленными кафе, магазинчиками, автоматами для продажи сигарет, пор­ционной пищи и питья... Обилие языков и рас говорило о со­зданном здесь искусственном вавилонском столпотворении, за которым очень внимательно следили подчеркнуто серьезные полицейские со смешной, часто моргающей собакой. По пути до машины я начал медленно осознавать, что попал совсем в иной мир. Пятичасовой перелет еще свистел в ушах, но глаза уже поедали новые впечатления и краски, да что-то произош­ло с обонянием. Готов поспорить хоть с кем: воздух там дру­гой, там по-другому пахнет. Или это у нас другие запахи? Не зря ж помнится: _...Здесь_русский_дух,_здесь_Русью_пахнет..._Европа в целом пахла хаотичным шевеленьем всего и вся, обилием, вжатым, вдавленным в прокрустово ложе, а в част­ности копченым мясом и кофе...

Вена встретила непривычным в январе дождем и реденькой зеленой травкой на ухоженных газонах. Свинцовое и какое-то узкое небо, будто втиснутое в заранее определенные границы. Серая, хоть и ультраевропейская столица почему-то больше всего напомнила Свердловск «золотого века». Из этой аналогии выби­вались только архитектурные витиеватости, многочисленные колонны и пилястры, грустные с грязными разводами памятни­ки, среди которых блеснул золоченой каской памятник советс­кому солдату. В этой связи подумалось о немцах с благодарнос­тью. За памятником ухаживали. Не в пример нашим бывшим союзникам-славянам, которые рушили эти памятники на корню, из кожи вон лезли, чтобы угодить дядюшке Сэму. Видать, нам на роду написано: если интегрироваться сюда, то только на тан­ках. Чтобы оставлять их потом здесь на постаментах в качестве напоминания, а уходить, как всегда, ни с чем.

Из помпезного центра мы вдруг въехали в действительную копию советских промышленных городов-гигантов. Вероятно, я слишком откровенно наморщил лоб, всматриваясь в удивительно знакомые панельные дома. Водитель наконец-то произнес пер­вые слова на чистом русском языке.

-  Рабочий район. Никита Хрущев отсюда копировал.

—  Неужели даже на это у самого ума не хватило? 

—  Где уж этому кукурузнику. Он только на сталинских костях танцевать мог да каблуками трибуны околачивать. Не смотри, что здесь серовато. Объемы поменьше, но сервис не хуже. Да и цены тоже...

—  Что у нас сегодня получает австрийский пролетарий?

—  Две-три штуки зелеными... Если, конечно, он природный немец и работает на заводе, а не подметальщиком в баре.

И снова замолчал, будто разговора и не было. Я тоже не настроен был отвлекаться на разговоры, предпочитая глазеть на городские пейзажи. Но я зря рассчитывал на долгое катание по европейской столице, уже через пару минут мы притормо­зили у небольшого отеля с абсолютно не немецким названием «Квебек». Водитель предупредительно занес сумку в неболь­шой холл и, не попрощавшись, исчез. Сияющий дрессирован­ной вежливостью юноша за стойкой администратора чего-то защебетал на немецком. Поэтому пришлось обозначить для него слабые, но возможные лингвистические ориентиры:

—  Why your hotel is so identified? Was it built for Canadians only?

—  I am not sure. I worked here for last three months. But we have guests from all over the world here.

—  I’ll probably stay in «Quebec». My surname is Бесогонов.

—  Let me see... Your staying here is paid. A woman expects you in room number two hundred and six. She has already lived there for two days.

—  I hope she is that certain woman...

—  Can I help you with your luggage, sir?

—  Сам дотащу, не барин. Thanks, I will do this itself[5 - (Почти английский)—  Почему ваш отель так называется? Он построен специально для канадцев?—  Точно не знаю, я работаю здесь только три месяца. Но у нас бывают гости со всего мира.—  Возможно, и я остановлюсь в «Квебеке». Моя фамилия Бесогонов.—  Я гляну... Ваше пребывание здесь оплачено. Вас ждет женщина в ком­нате номер 206. Она живет здесь последние два дня.—  Надеюсь, это именно та женщина.—  Могу я помочь вам с багажом?—  Спасибо, не стоит. ].

На второй этаж я буквально взлетел вслед за выскакиваю­щим из груди сердцем. У дверей 206-го номера ненадолго за­мер, она была не заперта. Шагнул в маленькую прихожую, и далее взору моему открылась довольно просторная комната с двуспальной кроватью и беззаботно спящей на ней Ритой.

Некоторое время стоял молча и смотрел на нее. На секунду подумал, что я не прочь бы сейчас побывать в ее сне, если, конечно, он ей снится. Но читать чужие мысли было значи­тельно проще, чем сны. По выражению лица спящего можно только догадаться, хороший или плохой сон ему видится. Так или иначе, Рита почувствовала мое присутствие раньше, чем я это понял: не открывая глаз, улыбнулась и тихо спросила:

—  Ты приехал?

—  Наверное, — ответил я.

—  Если не уверен, то раздевайся и прыгай под одеяло, проверим...


12

После обеда в небольшом кафе на Фаворитенштрассе мы двинулись пешком в сторону центра. За два дня Рита научилась неплохо ориентироваться в пересечении многочисленных улиц, трамвайных и автобусных остановках, броских рекламах, обе­щающих половинные скидки. Через некоторое время я понял, что главными отправными точками ей служили как раз вывес­ки магазинов, при этом она довольно точно «предсказывала», какая из них будет видна через квартал или два. В первый же день она купила себе короткий ультрасовременный красный плащ, великолепно гармонировавший с ее светлыми, чуть вью­щимися волосами и топкими голубыми глазами. На ногах ее красовались такие же красные полусапожки. А то, что было между сапожками и подолом плаща, вызывало нескрываемый и даже чуть наглый интерес у видавших виды европейцев. Мы же ни на кого не обращали внимания, дурачились на ходу: мололи всякую чушь, смешивая русские, английские и немец­кие слова, придумывая новые, подолгу стояли у витрин, часто заходили в переполненные кафе, чтобы выпить по чашке аро­матного венского кофе и погреться. Ноль по Цельсию, если и не холодно, то промозгло и сыровато. Вообще у нас сложи­лось впечатление, что немцы целыми днями сидят в этих разнокалиберных кафе, неторопливо потягивая кофе или кофе с коньяком, неспешно поедают бисквиты и тешат друг друга ничего не значащими (во всяком случае, для нас) разговорами.

Признаться, уже на подходе к центральной площади Стефанплац с нацеленными в небо темно-серыми шпилями готического собора я вспомнил про телефоны-автоматы. Про­сто наткнулся на один из них.

-  Отсюда можно позвонить в Россию? — оглянулся я на Риту.

—  Можно, конечно. Там даже справочники лежат с кода­ми городов. Просто нужна целая груда мелочи или телефон­ная карта. Но я сама никому не звонила. Заприметила, как это делают другие. Кстати, русских здесь полно.

—  Значит, нужно наменять монет.

Загрузив мелочью ближайший автомат, я набрал номер мобильного телефона Ивана. Соединение произошло за ка­кие-то секунды, а голос его зазвучал так, будто он теснится рядом со мной в будке.

-  Не представляйся, — опередил он, — я понял, что это ты. Твой завбазой ведет себя тихо, передвигает суммы, по­лучает товары, все чисто. Об Андрее Викторовиче тишина. А вот Двадцать Седьмого твоего недавно выкупили...

—  Да он вроде не продается...

-  Его у чехов купили... После какой-то очередной мало­удачной операции спецподразделений. Ты только не психуй. Он без ног. Сейчас в госпитале в Ставрополе.

—  Успокойся. Мы проведаем. У тебя еще свои дела есть. Причем чем дальше, тем интереснее. Я с ключами к хороше­му эксперту из моих бывших подопечных ходил. Очень высо­кого класса профессионал. Он все на свете открыть может, а на ключи и замки у него феноменальная память — энцик­лопедия. Так вот, он на квартирные ключи плечами пожал, а вот маленький... Короче, у тебя с деньгами как?

-  Да пока хватает. 

-  Командировку моему Славику оплатишь?

-  Куда?

-  К тебе. Он ключик привезет. Дверца, к которой этот ключик подходит, у тебя под боком.

-  Не понял.

-  По телефону не буду. На билеты Славику всем отде­лом скидываемся, а гостиница и питание с тебя.

-  А я думал, у меня медовый месяц.

-  Боюсь, ложку дегтя не мы тебе готовим.

-  Н-но...

-  Давай по телефону не будем. Назови твой отель, Сла­вик тебя сам найдет, рейс говорить по телефону не буду.

-  «Квебек», это на...

-  Не надо, найдет. Рита с тобой?

-  Да, подмигивает, пора, мол, в кафе...

-  Ну-ну...

-  У тебя что, и на нее что-то есть?

-  В том-то и дело, что нет. А этого я больше всего не люблю. Ну, бывай!

— Буду.

Автомат благородно высыпал мне пару оставшихся шил­лингов. Европа честно сдавала сдачу. Европа понимала толь­ко денежные знаки, Европа измерялась только денежными знаками и уровнем благополучия, Европа понимала только тех, у кого эти знаки были. Чтобы понять это, мне потребо­валось полдня.

-  Может, снова выпьем кофе, здесь, в центре, так вкус­но пахнет, — улыбнулась Рита.

-  Я предпочел бы что-нибудь покрепче.

-  Плохие новости?

-  С тех пор, как я родился второй раз, единственной хорошей новостью была ты. Поэтому пойдем пить их дей­ствительно обалденный кофе с их отвратительным шнап­сом...

-  Тогда лучше коньяк.

-  Вот это правильная идея...

Полбутылки коньяка вперемешку с новостями от Болото­ва заскочили в меня, точно стакан холодной воды в жаркий день. Очаровательная официантка профессиональным уг­ловым зрением усекла мое излишнее для этих мест рвение. Она оказалась полячкой, говорящей на русском языке, и потому вежливо осведомилась:

—  Вы не желаете немного закусывать?

—  Немного закусывать? — хохотнул я. — Немного закусы­вать не грех. Ну порежьте там лимончик, можно сыр тол­стыми ломтиками, какую-нибудь бюргерскую ветчину...

—  Може, желаете домашние колбаски? Наше фирмен­ное блюдо. Очень вкусно.

—  Давай, милая, и колбаски, да замени мне этот напер­сток на нормальный бокал, и давай, на всякий случай, еще одну бутылочку этого коньяка...

—  Никита... — это было то ли предупреждение, то ли возражение со стороны Риты.

Я подмигнул ей: мол, не дрейфь, и не по стольку пили... Правда, наверное, в какой-нибудь другой жизни. И когда кончилась первая бутылка коньяка, сам себе я не казался даже мало-мальски пьяным. Зато окружающие стали ка­заться в зависимости от их внешности либо чрезмерно при­влекательными и добродушными, либо омерзительно оттал­кивающими. С одной стороны за соседним столиком сидела пожилая немецкая пара, обоим лет по семьдесят с гаком, они, как люди, неторопливо убивающие оставшуюся им бес­печную вечность, так же беспечно и неторопливо пили свой кофе и, не скрывая любопытства, посматривали в нашу сто­рону. Обменивались какими-то фразами. Мне они показа­лись добрыми и привлекательными. Совсем другие впечат­ления вызывал у меня столик с другой стороны, где, поры­кивая и шумно гогоча, распивала пиво троица молодых пар­ней в кожаных куртках. Иногда они тоже посматривали в мою сторону с нескрываемой иронией и с таким же интере­сом на Риту. Вот уж ей-то было явно не по себе. Пришлось сказать что-то в свое оправдание.

—  Игорю оторвало ноги... Или оторвали... Или отстрели­ли... Он в госпитале... — больше я ничего добавить не мог, но добавил. - Не знаю уж, без чего лучше — без памяти или без ног. 

—  Налей и мне, — устало попросила Рита.

Я не помню, как съел колбаски, но помню, что они дей­ствительно оказались вкусными. На половине второй бутылки коньяка инстинкт самосохранения начал включать тормоз­ную систему, я заказал двойной кофе, что было выполнено незамедлительно. Зато стала отказывать другая тормозная система. Милая пожилая пара что-то вежливо посоветовала мне на немецком, а может, просто спросила, откуда я та­кой взялся, и я, стараясь быть предельно корректным, на­сколько в таких случаях позволяет плохо управляемый язык, заговорщическим тоном сообщил им, что я приехал из «грейт Рашша», на что они умиленно закивали головами и к моему слову «грейт» добавили зачем-то «биг» и «гросс».

-  Come back in USSR! - бессознательно, но весьма бра­во выпалил я, хотя, наверное, хотел сказать что-нибудь типа «I was born in USSR», дабы еще более подчеркнуть величие моей Родины. Да уж, наша пьяная гордость так же неодолима, как трезвая критика собственной страны на каж­дом углу и под каждой пальмой.

Если у стариков моя бравада не вызывала ничего, кроме улыбки и даже каких-то одобрительных фраз, что-то они даже пытались сказать про русских солдат, что-то доброе, что помнят, вероятно, с войны, то за соседним столом пив­ной гогот стал громче, гуще и наглее. Милая польская офи­циантка пыталась помочь мне, меняя салфетки, шептала про­сительно и жалобно, чтоб я не «обращать внимания» _(отку­да-то_прибалтийский_акцент_у_нее_пробился,_от_волнения,_пожалуй,_до_этого_говорила_чище)_ на тот столик, где сидят байкеры. Я вдруг без всяких языковых барьеров прочитал ее, как давно у меня не получалось...

_Матка_Бозка,_этот_русский_точно_станет_сегодня_ми­шенью._Хорошо,_что_это_еще_не_албанцы..._Когда_же_кон­чатся_в_старой_доброй_Вене_все_эти_мафии..._Одна_другой_хуже:_русская,_китайская,_албанская..._Байкерам_наплевать,_кому_разбить_об_голову_пустые_бутылки..._Может,_пред­ложить_ему_вызвать_такси..._Уносил_бы_ноги..._Надо_шеп­нуть_его_девушке,_что_ему_могут_переломать_ребра..._Что_Вена_последние_три_года_совсем_не_спокойная..._Немцы_бьют_турков_и_негров..._Те_бьют_немцев..._Русским_на_все_напле­вать..._Албанцы_скоро_всех_отравят_наркотиками_и_снаб­дят_оружием..._Жаль,_что_он_не_знает,_что_это_не_австрий­цы,_а_боши..._Может,_ему_еще_налить,_он_забудется..._Хоро­шо,_что_он_не_понимает_по-немецки..._

-  Зато понимаю по-польски...

-  Откуда вам знать?! - ее как током дернуло.

-  Не переживай, милая, доблестные тевтоны не вломят мне. Кишка тонка.

Тевтоны как раз в очередной раз гоготнули, один из них слюняво наклонился в сторону Риты и что-то стал бурчать ей, кивая в мою сторону с явным сочувствием. На интерна­циональном языке это могло означать следующее: не жела­ете, фройлен, заменить своего расплющенного спутника на трех бравых парней, мы вам покажем фигурное катание на мотоциклах, а потом «дас ист фантастиш» по всем правилам немецкой порнографии в обмен на русскую любовь... И что мог им ответить на это расплющенный русский? Ничего, кроме годами проверенного...

-  Гитлер капут! — влупил я, глядя в его бычьи глазки.

Следует отметить, что в первое мгновение он явно рас­терялся. «Гитлер капут» — это у них, как самое страшное заклинание, только каждый вкладывает в него собственное значение. Оно на генетическом уровне впиталось, въелось, впугнулось, пережевалось вместе с бесплатной русской ка­шей образца 1945 года, поднялось и рассыпалось с берлинс­кой стеной, исказилось с хитроумными планами Маршалла и Даллеса, ничуть не искупилось репарациями, выкрикну- лось, выплюнулось и улеглось где-то на самое дно подсоз­нания, чтобы мерцать там жутким напоминанием. Кому-то как инъекция от отравления, кому-то как допинг... В вели­ком русском языке нет сравнимого по мощности значения и символике словосочетания. Оно как молния, и как от разря­да электрического тока передернуло всех посетителей рес­торанчика, где еще минуту назад витал теплый, ни с чем не сравнимый дух венского кафе, плыли в сигаретном дыму обывательские беседы. Все, без исключения, посмотрели в нашу сторону. Нет, я ничего не имел против этого бравого немецкого парня, одетого в кожаную жилетку, щедро укра­шенного татуировками, чью голову венчал черный платок, единственным узором на котором были череп и кости... Как у дивизии СС «Мертвая голова». Так и остались эти головы мертвыми на Курской дуге... Точно так же я сказал бы ка­кую-нибудь отрезвляющую гадость и любому русскому мо­ральному уроду, который смеет приставать к моей девушке. Правда, в русском языке есть для этого выражения покрепче.

Натянутая в обладателе «Харлей Дэвидсона» тетива сорва­лась. Он потянулся ко мне через стол своей разрисованной рукой, норовя ухватить меня за грудки, чтобы, перетащив через стол, швырнуть куда подальше. А я даже не заметил, каким движением сломал эту руку... Эх, нельзя меня брать в разведчики!

Последнее, что я помню, — летевший на меня справа бай­кер получил почти смертельный удар ребром ладони в кадык. Он просто сам на него напрашивался, а потому, выпучив гла­за не хуже фар собственного мотоцикла, он, как подкошен­ный, лег под столики, пытаясь дышать. Но третий сделал имен­но то, о чем мысленно предупреждала меня очаровательная полька. Он еще более замедлил мою реакцию, обрушив мне на голову бутылку мною же недопитого коньяка, а когда я заторможенно пытался объять необъятное происходящее, гроз­ный тевтон завершил бомбардировку, свалив на мою страдаль­ческую голову всю стеклотару с ближайших столов. И недавно забытая боль со всей скопившейся силой вновь выплеснулась в этой самой голове, которая будто бы стала существовать отдельно от остального тела, погасила в ней последние про­блески света и сознания. Показалось, что последним лучом этого света мелькнуло страшно испуганное лицо Риты. И я еще даже успел подумать: хорошо бы увидеть ее лицо при тре­тьем рождении. В том, что я в очередной раз умираю, у меня не было никаких сомнений. Во всяком случае, игра была окон­чена: два - один. Хоть и не в нашу пользу.

Уж не знаю, в каком измерении, но я отчетливо почув­ствовал, что все это уже было... Если не точно в деталях так, то, по крайней мере, примерно так, и, может быть, именно в этом городе... Или где-то рядом? Может, в каком-нибудь тихом австрийском Бадене? А может, на берегу Женевского озера? Прекрасные ухоженные европейские городки так похожи друг на друга. Разнятся только столицы: своими культурными выкриками в камне, бетоне, мраморе, металле и молодежными граффити на стенах. В немецких землях молодежь на стенах подземных переходов, на заборах и в будках телефонных автоматов настоятельно требовала красными спреями и маркерами «мочить всех черных»... Знакомо.


13

В объявшей со всех сторон темноте еще долго пульсирова­ла та страшная боль, что заставляла меня скручиваться в позе эмбриона в больнице. Она накатывала волнами, причем море этой боли явно штормило. Но все же предел терпения был то ли сломан, то ли просто размыт, все провалилось в никуда. И из этой пустоты, из образовавшегося в ней пролома вдруг по­плыли узнаваемые образы. Запертая в искалеченных мозгах и подвалах подсознания память дала течь. Не зря говорят: клин клином вышибают.

_Из_темного_коридора_вышел_на_свет,_до_боли_ярко-желтый_свет,_седовласый_богатырь_в_генеральских_погонах._Кто-то_еще_стоял_рядом,_но_не_было_слышно_даже_дыхания._Я_чувствовал_этот_строй,_как_звено_натянутой_цепи._Только_грозное_сопе­ние_генерала..._Черноморец_был_явно_не_в_духе._

_— _Не_густо..._—_горестно_осмотрел_строй._—_Что-то_не_то,_братцы!_Там,_—_уточнил_он,_показывая_пальцем_в_обвитый_грубой_решеткой_плафон_лампы._—_Не_подумайте,_что_у_Госпо­да_Бога!_Чуть_ближе..._

_Некоторое_время_он_ходил_вдоль_строя,_заложив_руки_за_спину._Дышал_глубоко_и_тяжело,_как_будто_это_ему_помогает_решать_стратегические_и_тактические_задачи._А_попросту_это_называется:_не_находил_себе_места._А_значит_—_и_нам._

_— _Солдаты!_Что_бы_ни_случилось,_помните_—_я_всегда_был_с_вами!_И_никакой_подлости,_никакого_предательства_с_моей_сто­роны_никогда_не_было!_Мы_делали_тяжелую,_черную,_но_нуж­ную_работу..._Да,_мы_нередко_убивали,_но_что_еще_делают_на_войне._Здесь,_ёрш_эту_медь,_нет_никакой_философии!_Никакой!_

_Ни_грамма!_Философия_—_говно_для_мозгов!_Есть_Родина,_есть_вера,_остальное_придумали_лентяи_и_прохиндеи._Все_партии_—_это_сброд,_подмасонские_прихвостни,_чтоб_дурить_народ,_чтоб_разделить_его_на_части_и_спокойно_грабить._Это_должно_быть_понятно_даже_идиоту._Вспомните_сами:_разделяй_и_властвуй..._Это,_бля,_сатанизм_чистой_воды!_И_если_мне_вдруг_вваливают_новые_погоны,_это_значит,_что_хотят_купить_или_отпра­вить_на_пенсию._Но_я_им,_бля,_еще_наслужу_по_самые_помидо­ры!.._—_генерал_все_больше_терял_контроль_над_собой,_чего_мы_никогда_не_видели._Он_никогда_не_употреблял_ругательных_слов_и_мата,_от_которого_остальная_армия_похожа_на_разоренный_муравейник_и_громкоговоритель-матюгалъник_одновременно._Голос_его_надломился,_и_казалось,_вот-вот_из_повлажневших_глаз_потечет_слеза._Нет,_не_сорвалась_соль_с_глаз._ — _Помните,_как_придурок_наш_всенародно_избранный_погоны_раздавал_после_рас­стрела_своего_народа?!_Кому,_как_не_вам,_помнить?_Снайперами_быть_отказались?_В_первый_раз_отказали_«родному»,_рви_его_жопу,_правительству._Нас_сразу_не_развели_по_камерам_только_потому,_что_боялись._Они_до_сих_пор_нас_боятся!_Я_бы_всех_этих_Гавриилов_Поповых_(ударение_сделал_на_первой_гласной),_толсторожих_Гайдаров,_хитромудных_Чубайсов..._Ох,_я_бы_от­вел_душу..._Ох,_недосмотрели_мы_с_вами_в_доброе_время..._Короче,_парни,_верить_больше_некому!_Кроме_самих_себя._Есть_у_меня_сведения,_что_нас_расформируют..._В_конторе_еще_не_все_прода­лись,_сведения_точные..._У_свинорылого_скоро_финал:_хочет_уйти_в_отставку_под_фанфары:_и_как_человек,_потерявший_здоровье_не_от_водки,_а_в_борьбе_за_свободу_и_величие_новой_России..._По­помните_мое_слово,_русские_женщины_еще_всплакнут_вместе_с_ним_от_сострадания_к_великим_государственным_трудам._А_Россия_уж_девять_лет_свободна._От_самой_себя,_бля..._Прости_меня,_Господи..._А_нам_нужно_держаться_всем_вместе._Есть_у_меня_план,_и_в_этом_строю_несогласных_с_ним_быть_не_может._Если_они_есть,_шаг_вперед!_

_Тишина_была_ему_ответом._Никто_не_вздохнул,_не_вздрог­нул,_не_посмотрел_на_соседа._Никто_не_хотел_предавать_отца..._Если_до_этих_слов_стояли_по_стойке_смирно,_то_после_них_ — _бетонно._

_—_Я_так_и_знал,_сынки..._—_и_не_удержал_генерал_слезу._—_Мне_некогда_произносить_пламенные_и_убедительные_речи_о_том,_что_время_дерьмовое,_а_Родину_разорвали_и_продали_в_очеред­ной_раз_за_последние_сто_лет._Я_сразу_к_делу,_по-военному,_—_и_вдруг_прямо-таки_спросил,_—_можно?_

_— _Так_точно!_—_голос_всех,_как_один..._

_— _Расслабьтесь._Главное:_у_нас_свои_счета_во_многих_банках,_о_которых_ни_один_сраный_министр_не_знает._У_нас_есть_достаточно_тайников_с_оружием,_у_нас_есть_явочные_кварти­ры,_машины_на_стоянках..._Я_вовремя_все_приватизировал_в_нашу_пользу..._А_вот_базу_придется_сдать._Ничего_личного_не_оставлять..._Работа_нам_еще_найдется..._Итак._Теперь_о_том,_чего_не_знали_даже_вы._У_меня_в_сейфе_хранятся_списки_самых_отъявленных_негодяев_за_последние_два_тысячелетия._Некото­рые_из_них_до_сих_пор_здравствуют._И_очень,_надо_сказать,_хорошо_живут._Кроме_имен_и_фамилий,_там_краткий_перечень_заслуг,_сами_понимаете,_каких._Многих_из_них_вы_нынче_по_те­левизору_видите_с_нимбами_борцов_за_свободу._Но_есть_пробле­ма:_это_не_единственный_экземпляр._Их_как_минимум_два,_если_с_них_не_сняли_дополнительные_копии..._И_те_двое_знают,_что_есть_еще_один._Они_уже_начали_его_искать._Выход_вижу_такой:_по_жребию_трое_из_вас_доставят_этот_список..._—_он_осекся_и_снова_прошел_вдоль_строя,_заглянув_в_глаза_каждому,_—_в_самый_надежный_банк_Европы._Оставят_его_в_сейфе._До_лучших_вре­мен._А_сами_как_будто_забудут_об_этом_навсегда!_Эти_же_трое,_вернувшись_на_Родину,_как_бы_из_отпуска,_выполнят_еще_одно_задание._Сразу_признаюсь,_не_очень_чистое._Заказ,_простите_за_выражение,_не_могу_назвать_это_приказом,_исходит_от_при­ближенных_к_нынешним_жителям_Кремля._Но_его_нужно_вы­полнить,_чтобы_отвести_подозрение_от_главного_дела._От_того,_что_мы_переходим_к_партизанским_действиям._Одного_не_га­рантирую,_что_там_не_будет_какой-нибудь_подлости._Нынеш­ним_верить_нельзя._Но_не_мне_вас_учить_осторожности._Итак_—_для_троих_работа_есть._Остальные_делают_главный_отвле­кающий_маневр._Я_решил_вместо_расформирования,_которое_нам_грозит_со_дня_на_день,_напроситься_всей_командой_в_ко­мандировку_на_Кавказ._Если_успеем,_надо_оповестить_всех,_кто_сейчас_находится_на_задании._Сами_знаете,_в_горах_ско­пилось_много_грязи._Немного_подчистим,_а_потом_нас_все_равно_выведут_на_отдых._Там_подумаем_о_дальнейшей_работе._Есть_запасная_база._Браслеты_никому_не_снимать!_Свою_за­дачу,_как_командир,_вижу_и_полагаю_в_одном:_сохранить_ар­мию._Помните,_как_Кутузов?_Москва_давно_уже_сдана..._Вот_только_Тарутино_нам_тут,_похоже,_не_разрешат_оставить._


14

Нет, пьяницы в похмельном угаре все преувеличивают. При третьем рождении я рождал себя сам. Через голову. Это было жутко больно. Я посочувствовал в эти мгновения всем рожени­цам на свете. Тем более что в отличие от меня они рождают невинных младенцев, а я вымучивал побитого пьяницу.

То, что представилось моему не совсем ясному и не очень резкому взору, напомнило какую-нибудь районную больничку. И даже белые решетки на окнах гармонировали с общим пей­зажем. Осталось только увидеть Риту в белом халате. Но вме­сто нее надо мной склонился коротко остриженный очкарик, который весьма благожелательно сказал «гут», а за его спиной был еще кто-то. И когда этот кто-то прояснился, мне захоте­лось снова уйти в небытие и больше уже оттуда не возвра­щаться.

Язвительная ухмылка Дениса Карловича окончательно вер­нула меня к жизни. Он же между тем о чем-то оживленно щебетал с человеком, которого следовало считать тюремным доктором. Заметив, что я пришел в сознание, он пояснил и мне:

—  Я как раз рассказываю доктору о вашей болезни, Никита Васильевич. Думаю, мы снова вызволим вас, хотя два ваших оппонента тоже находятся в больнице со значительными трав­мами. Особенно тот, которому вы, как я знаю, сломали кадык. А вот пить вам, батенька, совсем нельзя... Вы всего двое суток без сознания, а я уже здесь, хотя у меня достаточно работы там.

—  Рита? — прохрипел я.

—  О, не волнуйтесь. С ней в отличие от вас все в порядке. До сегодняшнего дня она ждала в приемном покое. Я уговорил ее поехать отдохнуть. Особенно после того, как доктор заве­рил, что с вами все будет в порядке. Надеюсь, что травмы головы, а вам, кстати, пришлось наложить пару швов, не ли­шили вас последних проблесков памяти.

—  Надеюсь... — прошептал я, еще раз промотав в проясняю­щемся сознании все то, что вернула мне повторно раненная голова.

_Может,_стоит_еще_пару_раз_постучать_головой_в_стену,_и_все_окончательно_станет_на_свои_места?_

«Этот парень еще не знает, какая предстоит ему работа», — ехидно подумал Денис Карлович, и мысль его, как небольшой электрический разряд, врезалась в мой мозг. Наверное, это ярко отразилось на моем лице, потому как доктор что-то то­ропливо стал объяснять Денису Карловичу. Жаль, по-немецки я не понимал ни мыслей, ни слов. Только некоторые...

—  Вот тут доктор сомневается, что вы сможете сейчас сесть и сделать несколько шагов...

—  Пусть дадут воды, а я уж попробую.

—  Да уж, попробуйте, батенька, у вас контракт, а не толь­ко прогулки по Европе с внеплановыми приключениями.

Доктор сам принес стакан воды. Я приподнялся сначала на локтях, а потом и сел. Вода показалась мне настоящим источ­ником жизни, легкая прохлада ее бальзамом соединилась с гор­лом. Дальше я стал ждать головокружения, слабости, еще чего- нибудь, но мое состояние можно было назвать относительно паршивым, но никак не беспомощным. Я понял, что смогу встать. И я это сделал.

Чуточку пошатывало. Заботливый немец даже хотел под­держать меня под руку, но я выдавил из себя вежливое «нихт». Он понятливо закивал, заулыбался, а Денис Карлович перевел его слова о том, что с русским упрямством и упорством стол­кнулся дедушка этого немца, который имел неосторожность попасть на Восточный фронт.

И тут бес снова дернул меня за язык:

—  Гитлер капут, — хохотнул я сам над собой.

Но этот немец был явно из демократов. Он торопливо и очень искренне закивал головой, мол, полный капут, и, как перевел Денис Карлович, сообщил, что все они очень пережи­вали, когда у них в Австрии премьер-министром был избран лидер профашистской партии. 

—  Ужас, — согласился с ним Денис Карлович.

—  А наши-то чем лучше? — не выдержал я.

—  Вы о ком? — насторожился Денис Карлович.

—  Да уж не о баркашовцах и РНЕ, коими запугали всех обывателей. Я о тех, кои сейчас у власти...

—  Похоже, вас действительно сильно стукнули.

— А знаете ли вы, Денис Карлович, что Адольф Шикльгру- бер-Гитлер в своей книге «Моя борьба» назвал русский народ великим? Правда, это было до того, как Розенберг убедил его в том, что мы недочеловеки.

—  Бред...

—  Увы, но это так.

—  Н-но... Я вот не читал...

—  Почитайте на досуге, у нас теперь демократия, и это не зачтется вам как антиконституционное чтиво.

—  И много там интересного?

—  О! У него еще завещание имелось. От тридцатого апреля 1945 года. Тоже очень интересный документ. Когда его чита­ешь, возникает такое чувство, будто этот параноик, как нам его рисуют, был еще и пророком. Вот так-то, батенька, — передразнил его я.

—  М-да... Очень интересно, обязательно поинтересуюсь... Обязательно...

Больше всего в этом разговоре мне нравилось поведение австрияка. Он старательно кивал и улыбался, будто все по­нимал.

—  Переведите ему, — попросил я Дениса Карловича, — хотя бы основную суть. А то он, бедный, думает, наверное, что мы с вами переживаем за австрийскую демократию.

—  Н-но, — попытался возразить адвокат.

—  Не в суде, Денис Карлович, слова нас никто не лишал, сделайте милость, мне интересно, как он на это отреагирует...

—  Вам мало разбитых об вашу голову бутылок?

—  Ну этот не из тех, да и в Штирлица я больше не играю.

Покачав головой, адвокат все же затараторил на немецком

и, судя по словам, которые я все же знал, он добросовестно передавал ему всю ткань нашего разговора. Австриец посерь­езнел и посмотрел на меня с нескрываемым интересом. После некоторого молчания выдал несколько фраз, которые Денис Карлович перевел старательно и дословно:

—  Его дедушка перед смертью успел рассказать ему многое из того, что потом попало под запрет во всех странах. А еще он сказал ему, что русским и немцам не надо было воевать столько раз в угоду банкирам, а нужно было один раз объеди­ниться и навалять всему миру. И тогда во всем мире было бы только одно русско-немецкое государство...

—  Хорошая мысль, — согласился я. — Но получается, его дедушка был убежденный нацист?

—  Нихт! — открестился доктор.

—  Нет! Он был фронтовой фельдшер, но потом пять лет провел в Сибири. Говорит, что люди там ему очень понрави­лись. Они добрее и честнее, чем любые другие. Там никого не бросают в беде. Даже врагов. Именно поэтому его дедушка вы­жил. И он до конца жизни уважительно относился к русским. Но знаете, — взбунтовался Денис Карлович, — мы тут не на братании, а я не нанимался переводчиком.

—  Полноте, Денис Карлович, в кои-то веки русский с нем­цем по душам говорят, а ты даже не оценил исторического момента, — резковато сфамильярничал я.

Но Денис Карлович проглотил и нежно взял меня под локо­ток:

—  Идти-то сможешь, Никита Васильевич?

Немец еще что-то говорил, и я придержал адвоката, кото­рый с явной неохотой перевел, что доктор желает мне ско­рейшего выздоровления, приятных впечатлений от Вены и даже готов быть моим гидом. От последнего предложения пришлось отказаться, а за все остальное я, как мог, поблагодарил его и от души пожал добрую легкую руку.

—  Нас ждет машина, — нервничал Денис Карлович, - а то вы тут сейчас еще спирту дармового на брудершафт намахнете.

—  Скажите, а прославленный чекист Петерс вам случайно не родственник? — уж очень мне хотелось его зацепить.

—  Родственник, и не случайно. Именно поэтому я адвокат. Искупаю, так сказать, грехи.

—  _Сейчас_этот_горе-вояка_подумает,_что_Петерсы_одоле­ли_его_великую_страну._Как_нравится_русским_без_штанов_бегать_по_миру,_крича_на_всю_Вселенную_о_своей_державной_избранности,_ — подумал Денис Карлович.

-  Я бы не сказал, что новые русские носятся по миру без штанов, если, конечно, речь не идет о собственной прихоти, - это я не удержался от ответа на поток его мыслей; в моей голове вдруг все встало на свои места, стало ясно и чисто, как зимним утром после ночного снегопада, вылечил, видать, пе­дантичный немец, а вот Денису Карловичу стало не по себе. — Да и чего комедию ломать, милый мой защитник, я, напри­мер, зла на вас не держу, будь вы хоть латыш, хоть поляк, хоть еврей, хоть уйгур... Мне другое непонятно: отчего вам стыдно признаться в том, что если б не русский мужик-лапот­ник, как вы его называете, с его этой самой рабской душой, если б не русское дворянство в лучшем его проявлении, мы бы сейчас говорили с вами совсем на другом языке и в прямом, и переносном смысле. Либо до сих пор под коротышкой Напо­леоном маршировали, либо вскидывали руку в слезно-душев­ном порыве, выкрикивая «Хайль Гитлер!». Или в моих рассуж­дениях нет твердой исторической логики?..

-  Да! Есть! Но после ваших великих побед вы подчинили своей идеологии всю Европу!

-  С той разницей, что сами были от нее не вольны, а навязывал нам эту самую идеологию в застенках ЧК ваш про­славленный родственник.

-  Ну вот, а говорили, что не имеете никаких претензий...

-  К вам? Упаси бог! Считать виноватыми в уничтожении державы таких, как вы и ваш родственник, слишком большая роскошь. Вы еще подумаете, что способны крушить державы.

-  Это оскорбление?

-  Да успокойтесь, Денис Карлович, это констатация факта.

-  В вас начинает проявляться великодержавный шовинист!

— О! А в вас, судя по старой терминологии, юный ленинец.

Я вас просто спрошу: как бы вы сейчас рассуждали, если б великую державу создала не Россия, а Латвия, Литва или, хм, Эстония?! От моря и до моря, мечтали ведь...

-  Не знаю, — сказал Денис Карлович и подумал: — _Черт,_скоро_он_вырвется_из-под_контроля,_пора_его_в_работу._Стра­ны,_державы,_тьфу!_Деньги!_Вот_где_собака_зарыта..._ 

—  _Да_уж,_старая,_давно_сгнившая_собака,_вскормленная_еще_Ротшильдами_и_Морганами,_а_то_еще_и_при_египетских_фараонах,_—_ домыслил за него я.

—  Нам еще вроде как работать вместе, — примирительно подмигнул я.

—  Впервые сталкиваюсь с киллером, обладающим интел­лектом и зачатками совести, — он вытер со лба пот.

—  Я солдат. Это немного другое.

— Наемник, — не унимался он, — я вот, например, никого не убил!

—  Кто знает? Ваши подопечные выполнили работу самой остервенелой и безжалостной армии и со спокойной совестью взрывают целые жилые кварталы...

—  А я бы и Иуду взялся защищать в суде! — обиженно вскинулся адвокат.

—  Возможно, именно вам предоставят такую почетную воз­можность. Но вы, право, зря злитесь.

—  Все! Больше никаких разговоров, вон машина - там зада­ние. И, как вы совершенно правильно заметили, Гитлер ка­пут.

—  Капут, капут, звездец, кердык, в кадык, шашлык, глав­ное, чтоб орден к подушечке не прикрутили! — откуда я вдруг вспомнил эту дурацкую фразу?


15

В машине мне традиционно вручили конверт, который ве­лено было открыть в гостинице. Большелицый водитель с да­леко выступающей вперед тяжелой нижней челюстью всю до­рогу внимательно изучал меня в зеркало. Сам он чем-то напо­минал сочинского Леню. Может быть, даже был его братом. Адвокат предвзято молчал, переваривая наш разговор на вы­ходе из тюремной больнички. Я же смотрел в окно. На газонах январской Вены хоть и хило, но зеленела трава. Да еще сияло всеми цветами радуги какое-то подобие цветной капусты. Мо­росил дождь. Я поймал себя на грустной мысли, что европейс­кая серость все-таки опрятнее и уютнее, чем слякоть и грязь наших городов. Единственного, чего здесь не хватало зрению и душе, — ощущения бесконечного простора, который обязательно начинается за околицей любого российского города, где поля сливаются с небом, где сосновые боры и березовые рощи ка­жутся бесконечным приглашением в древнюю сказку.

—  Здесь где-то недалеко венский лес, который вдохновлял Штрауса? — то ли спросил, то ли с сомнением утвердил я.

-  Съездите после выполнения задания, — отрезал Денис Карлович, но, подумав, добавил, - лесом, в нашем понима­нии, его можно назвать с некоторой натяжкой. Жидковат. Ёлоч­ки-недоростки, кустарнички...

—  Зато консервные банки не валяются, — пробубнил води­тель, и на этом наш разговор закончился.

В маленьком холле отеля «Квебек» я уселся в удобное крес­ло. Конверт жег руки. Я даже чувствовал в нем очередную пач­ку купюр и... фотографию. Из-за своей стойки мне наивно улы­бался портье. Тот, что недавно впервые принимал меня здесь.

-  You have some problems[6 - — У вас есть какие-то проблемы?]?

-  No... — и аккуратно вскрыл конверт.

Я даже не удивился, увидев там фотографию Славика. Про­сто в душе пронесся какой-то гнилой ветерок. Я опять почув­ствовал себя под колпаком. Получалось, Славик везет мне клю­чи, об этом знают, и гонец Болотова в этой игре лишний, а я должен отдать содержимое какого-то близкого врагам сейфа. Если отдам... Потому что если отдам, я тоже стану не нужен. Фигура, которую давно уже проиграли. Да и кому и когда я был нужен?

«Оружие в номере, дальнейшие инструкции по телефону», - гласила записка, венчавшая пачку сотенных, выраженную в этот раз в долларах.

Захотелось срочно позвонить Болотову и прокричать через всю Европу: не присылай сюда Славика и выброси ключи! Те­лефон-автомат был в двадцати шагах от «Квебека», но перед этим я решил подняться в номер.

Рита, лежа на кровати, смотрела телевизор. Какое-то гер­манское шоу, очень похожее на «Поле чудес».

—  Ну как? — тревожно приподнялась она на локтях. 

-  Нормально, — я вдруг понял, что смотрю на нее с подо­зрением, и постарался быстро избавиться от этого наважде­ния. - Где? - спросил я, и она сразу поняла о чем.

—  В ящике стола...

В ящике стола лежали новенький пятнадцатизарядный, еще покрытый глянцем нетронутого металла пистолет «Глок» и глу­шитель, упакованные в полиэтиленовый пакет.

—  Он уже был там, когда я вернулась, — словно начала оправдываться Рита.

—  У тебя есть мелочь? — спросил я, сунув пистолет в кар­ман плаща, не вынимая его из пакета.

-  В сумочке... Ты не хочешь меня поцеловать?

-  Прости, чуть позже.

-  Я же тебе говорила, давай уедем... Хоть в тайгу непро­лазную.

—  От себя не убежишь.

На улице перестал моросить дождь, и даже пробились из- за отступивших туч ярко-желтые солнечные лучи. Засияли окна трамваев, борта которых были размалеваны аляповатой рекламой. В кафе напротив заулыбались, выглядывая на ули­цу, австрийские старушки. Милые, прибранные, уверенные в завтрашнем дне, будто суждено им жить вечно, некоторые с сигаретками в морщинистых руках. И чертовски захотелось жить. Просто жить. Наверное, в первый раз во второй жизни. Захо­телось просто петлять по этим улицам без цели и смысла, заглядывать в лица прохожих, останавливаться у витрин ма­газинов, а потом сесть в трамвай и, прижавшись лбом к хо­лодному стеклу, ехать через ночной город, не думая ни о чем...

Номер долго не набирался, а потом ответил длинными без­надежными гудками. Закон подлости: если очень нужно, никог­да не получится.

Я вышел из будки и сел на лавочку. Никаких стоящих мыс­лей, а тем более решений в голове не было. Зато над городом появилось солнце, серая, немного угрюмая Вена, неожиданно по-весеннему засияла. Стекла домов брызнули в ответ солнцу игривые отражения, и вокруг сразу стало больше жизни и какого-то вселенского смысла. Взгляд же мой, лишенный интереса и определенности, утонул в кафе напротив, где щебе­тали за рюмкой коньяка и чашечкой кофе почтенные австрий­ские домохозяйки да сновала между столиками сияющая офи­циантка в красном передничке, ежеминутно повторяя подку­пающее «битте». В кафе сидел только один мужчина. Он рас­положился спиной к витрине и неторопливо курил, о чем гово­рили дымные узоры, поднимавшиеся над его коротко остри­женной головой. Чем больше я наблюдал за ним, тем больше казалось, что он знаком мне. Я почти гипнотизировал его, вну­шая желание повернуться. Казалось, хоть одно маленькое чудо в такой щедро обласканный солнцем день обязательно должно произойти. И оно не замедлило свершиться.

Мужчина наконец обернулся, а у меня буквально выпрыг­нуло сердце. По крайней мере, со всей силы долбануло с об­ратной стороны грудной клетки, как бы требуя: просыпайся, мужик, у тебя еще есть важные дела. В кафе напротив отде­ленный от меня двумя парами трамвайных рельс сидел Немой. И я не узнавал его до этого только потому, что считал его некурящим. Во всяком случае, полагал, что человек с отрезан­ным языком не может быть курильщиком. Не вязалось одно с другим. А о том, что делает Андрей Викторович в австрийском кафе на рабочей окраине Вены, у меня было только два сооб­ражения: либо его нашел Болотов, либо его послал Симон Давидович. За мной. Я облегченно вздохнул и, поднявшись с удобной скамейки, двинулся в сторону кафе, едва не попав под вывернувший из-за угла трамвай.

Скорее всего, Немой уже давно наблюдал за мной, потому что когда я сел за его столик, у него уже была исписана для меня целая салфетка.

—  Привет бойцам невидимого фронта, — тихо, но с иронией сказал я.

—  _И_не_слышимого,_—_ с такой же горькой иронией написал он на следующей салфетке, подталкивая мне первую.

Зато мой привет услышала вездесущая официантка и тут же ринулась к новому гостю.

—  Привет, — сказала она очень чисто по-русски, - что- нибудь желаете?

—  Вы так говорите по-русски... 

_— _ Я из Сербии... - дальнейших объяснений как бы не требо­валось.

Но я все-таки спросил:

_— _ Подальше от бомб?

Официантка кивнула, но тут же указала на стойку бара, где суетилась другая миловидная девушка.

_— _ А она из Хорватии... Что-нибудь хотите?

Памятуя о коньяке и печальных последствиях, я заказал два кофе и рекомендованные кареглазой сербкой пирожные. Только когда она принесла заказ и оставила нас в покое, сверк­нув на прощание удивительно доброй улыбкой, я раскрыл пе­ред собой записку Немого.

_«Меня_нашел_Болотов,_он_передал_со_мной_ключ._Сказал,_что_со_мной_будет_надежнее._И_еще:_меня_нашел_Симон_Дави­дович,_он_заказал_тебя._Одного._Без_Риты???_Я_должен_от­стрелить_тебя,_когда_ты_воспользуешься_этим_ключом._Думаю,_что_и_за_мной_кого-нибудь_послали._Какие_будут_стра­тегические_и_тактические_соображения?»_

_— _ Я не воспользуюсь этим ключом. Это не моя тайна. Я вспомнил. Понимаешь, Андрей Викторович, я вспомнил. Это ключ от личного сейфа в одном из швейцарских банков. Кроме меня, его может открыть официально указанный мной поручи­тель. Кто он? Не помню. Да и знать не хочу, чтобы во сне кому-нибудь не выболтать. Банк же ни за какие деньги никому эту информацию не предоставит. Думаю, этот ключ надо поло­жить в другой банк. За этим ключом тайна, которая сейчас нужна только тем, кто боится ее будущего. Хотя мне непонят­но, чего бояться каких-то списков, в которых стоят не только сегодняшние имена, но и давно почившие?..

Немой взял новую салфетку.

_«Ты_же_понимаешь,_что_мы_под_колпаком?_У_них_длинню­щие_руки._Знаешь,_а_новый_президент_все_чаще_вспоминает_о_великой_России._Они_из-за_этого_нервничают...»_

_— _ Против длинных рук есть длинные ноги. Ты мне лучше скажи, что ты подумал о Рите? — перебил я его скоропись.

_«Ничего!_Просто_Симон_Давидович_заказал_только_тебя!_Ты_же_знаешь_их_правила._А_это_получается_не_по_правилам._Что_за_мужики_живут_в_моем_доме?»_ 

-  Бандиты. Бывшие... Из них при хорошем стечении обстоя­тельств могут люди получиться, — мысли о Рите становились все навязчивей, и мне показалось, что я нашел достойный выход. — Ты не отдавай мне пока этот ключ. Тут у меня одна неувязка в голове. Если к сейфу имею доступ только я, то зачем было меня взрывать, используя заряд тротила, рассчи­танный на роту? Моих напарников убили. Я по счастливой слу­чайности остался жив, но лишился памяти...

_«А_может,_тебя_не_взрывали?_Может,_всё_это_—_голливудская_имитация,_кроме_того,_что_тебя_лишили_памяти?_Современ­ная_медицина_—_ё-моё...»_

-  Мне непонятен еще один нюанс. После этой контузии или еще чего-то, как ты тут предполагаешь, у меня открылся дар. Я порой легко влезаю в чужие головы. А в моей, как в радио­приемнике, гуляют чужие мысли. Главное — с волны не сбить­ся. Исключение, как я понял, составляют те, кто не ниже меня или даже выше на каком-то цсихоинтеллектуальном уровне. Не знаю, как правильно сформулировать. Так вот, от Риты я «не слышал» ничего хоть капельку подозрительного. Более того, я уверен, она меня любит. Я точно это знаю.

_«Значит,_мы_вообще_не_знаем,_какова_ее_роль_в_этой_игре..._Но_я_бы_на_твоем_месте_заглянул_в_ее_загранпаспорт»._

-  Зачем? Или ты думаешь...

_«Вдруг_там_твоя_фамилия,_а_значит,_право_наследования»._

Меня передернуло. Какое-то время я молчал, ощущая в себе борение дюжины противоречивых мыслей, состояний и чувств. В душу прокрался холод расчетливости и мрак безысходности, а следом за ними, как водится, равнодушие.

-  Хорошо, я постараюсь заглянуть в ее документы как- нибудь незаметно. Я смогу сделать это только ночью. В сущнос­ти, нас никто и не торопит. Мне пока никаких указаний не было. Вероятно, они не сразу поймут, кто выполняет роль гонца от Болотова. Ведь передо мной стояла задача, получив злополучный ключ, убрать его. Вот, даже фотография...

Немой кивнул: мол, видел, знаю.

-  В одном можно оставаться уверенным, пока они не зна­ют, где ключ, охоту на нас они устраивать не будут. В связи с этим меня посетила другая умная мысль: ты, Андрей Викторович, должен положить этот ключ в любой другой банк. Именно ты. Появится еще один ключ. Может, и его придется когда- нибудь куда-нибудь припрятать за другой замок, но принцип прост: чем длиннее цепь, тем больше сил надо потратить на разрыв ее звеньев.

Андрей Викторович отогнул на кулаке большой палец, что следовало понимать: моя идея ему понравилась.

—  Не знаю, насколько ценен этот список для будущего... Я заглядывал в него мельком, с разрешения генерала, помню, мне показалось, там были, к примеру, фамилии декабристов. Или сейчас мне уже кажется? Во всяком случае, утверждать берусь только одно: список был составлен не в алфавитном, а в каком-то другом порядке, и русскоязычные фамилии чередо­вались с иностранными. Морган, например. Банкир, что ли? Одного не знаю, что делать, если твои подозрения на счет Риты оправдаются?

_«Сердце_подскажет,_—_ написал Немой и посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом. Так смотрят на человека, ког­да хотят увидеть в нем твердость и решимость. Я невольно опустил взгляд. Стало не по себе. А он снова взялся за ручку и торопливо черкнул: — _В_любом_случае,_как_и_в_любой_игре,_быва­ют_исключения_из_правил._Иди_и_смотри..._Жду_тебя_здесь_завтра_в_9_утра,_не_опаздывай,_кофе_остынет»._

—  Не забудь о ключе, — кивнул я.


16

Рита встретила меня в холле отеля.

—  Тебя долго не было, и я решила спуститься. Зачем ты взял с собой пистолет?

—  Ничего страшного, просто я нашел очень удобную ска­мейку неподалеку. Приглашаю тебя проветриться.

—  С удовольствием, — она посмотрела на меня с нескрывае­мой тревогой, будто я стал для нее источником опасности.

На улице по-прежнему сияло солнце. Даже казалось — не­деля-другая, и наступит май.

Мы сели на облюбованную мной скамейку напротив кафе и какое-то время молчали. Разговор начала сама Рита: 

—  Я увидела недоверие в твоих глазах. Ты как бы отстраня­ешься и отдаляешься. Мне холодно на душе. Наверное, я долж­на всё тебе рассказать...

—  Тебе есть что рассказывать?

—  Да. Но сразу хочу предупредить — я не предавала тебя. Просто меня так же хотят использовать...

—  С какого времени?

—  С того момента, как ты пришел в себя...

—  Тогда я должен думать, что наши отношения тоже кем- то заказаны?

—  Нет... — безысходное, переполненное обидой.

—  Хорошо, давай так: я молчу, ты говоришь все, что счита­ешь нужным?

—  Давай. Сначала кто-то стал звонить на пост, интересо­ваться твоим состоянием. Этот кто-то не представлялся, а вот когда ты подарил мне букет, он словно тоже решился и пред­ложил мне встретится...

—  Этим кем-то оказался неряшливый Максим Валерьяно­вич?! — не выдержал я.

—  Точно. Он сразу предупредил, что не имеет к тебе ника­кого отношения, к делу о твоем взрыве тоже, но выполняет волю высокопоставленных лиц. Сказал, что в этом городе ты в опасности, но есть силы, которые тебя защитят...

—  Моими собственными руками, — начал догадываться я.

—  Симон Давидович вышел на меня уже после того, что произошло в больнице. Он всячески тебя хвалил, сказал, что мечтал бы командовать армией, состоящей из таких, как ты. Да и мне пел дифирамбы... Я, конечно, понимала, что здесь не все так чисто, что ему нужно что-то от тебя. Но, видимо, он был предельно откровенен. Он сказал, что его интересует ключ от банковского сейфа, где лежат документы, в которых всего- навсего перечислены фамилии, ни для кого не представляю­щие секрета. Просто ему важно знать, нет ли там каких-либо зашифрованных материалов. Ты оказался в этом городе, что­бы... — Рита смутилась, — короче, чтобы застрелить Мовшен- зона, который в принципе подчинялся Симону Давидовичу. Мовшензон был предупрежден, но ему строго-настрого запретили трогать тебя. Я так понимаю: большие фигуры решили пожертвовать Мовшензоном ради какой-то еще большей фигуры или игры. Но тот, почувствовав это, заказал тебя чеченам. Якобы он никакого отношения к этому не имеет. Это уже было прямое ослушание, поэтому и решено было его ликвидировать... Тво­ими руками.

—  Он так все тебе это и рассказывал? Так откровенно?

—  Да, мотивировал это тем, что ты все равно рано или поздно узнаешь обо всем. Мол, он со своими солдатами втем­ную не играет...

—  Я не его солдат. На худой случай — наемник, но не сол­дат. И сегодня за деньги мне предложили убить хорошего чело­века.

—  Мне жутко, страшно от всех этих игр. Когда сегодня ут­ром незнакомец принес пистолет в пакете, как будто почталь­он свежую газету, да еще и в чужой стране...

—  И какова твоя роль?

—  В том случае, если все пойдет не по плану Симона Дави­довича, я должна уговорить тебя отдать бумаги. При этом мы получим огромную сумму, новые паспорта и визу в любое государство.

—  Можешь начинать уговаривать, — горько ухмыльнулся я. - Почему ты раньше мне не рассказала?

—  Он сказал, если ты узнаешь об этом не вовремя, то ему придется вывести нас обоих из игры, искать другие возможно­сти. И он пообещал, что обязательно их найдет. Звучало очень убедительно.

—  М-да...

—  Я же предлагала уехать куда-нибудь...

—  А я ответил: от себя не убежишь. Пусть они уезжают. Граждане мира как-никак. А я больше нигде не нужен. Я вооб­ще нигде не нужен, а если и понадоблюсь, то только для того, чтобы держать кого-нибудь на прицеле.

—  И что ты намерен делать дальше?

—  Я верю тебе, Рита, верю с того самого момента, как ро­дился во второй раз, поэтому скажу, как на духу. Болотов всех переиграл. Вместо Славика, которого я должен был убить, он прислал Немого. Уж не знаю, как он на него вышел следом за Симоном Давидовичем, но Немой здесь. В одном кармане у него послание от Ивана, в другом - заказ на меня. Вот тебе и вся откровенность Симона Давидовича. Пешками жертвуют, а короли отсиживаются в замках.

-  Что может быть важного в этих бумагах?

-  Толком не знаю, история разберется. Но если Черномо­рец сказал, что они должны полежать на дне до поры до времени, значит, так и надо.

-  Думаешь, Немого прислали одного? И почему именно его? — словно прочитала мои мысли.

-  Все просто: нет лучшего способа завербовать или прове­рить преданность, чем подставить под пулю товарища или друга проверяемого. Это как договор с дьяволом, подписанный кро­вью. Способ старый, как мир. И ты права: за спиной у Немого тоже ствол и, скорее всего, не один.

-  Мне уже даже не страшно, мне просто холодно...

-  Когда генералы и маршалы начинают прямо и косвенно предавать своих солдат, рушатся государства, и на предатель­стве начинает строиться вся жизнь. Ты знаешь, чем мы занима­лись в другой жизни?

-  ?

—  Мы были удерживающими... На краю пропасти... Мы сбра­сывали в нее предателей и душегубов.

—  И при этом сами были по локоть в крови...

—  А кто сказал, что с бесами можно воевать по рыцарским правилам? Или, может, следовало грозить им пальчиком?

—  Но они все равно победили, а вы похожи на пленных в собственной стране.

—  Война еще не окончена, Гитлер до Москвы доходил, а Наполеон ее брал - результат известен. Тут беда в другом: люди были иные. Мало нынче осталось Мининых и Пожарских, зато хватает Мазеп и Власовых. Пойдем лучше прогуляемся, здесь все же красиво... И внешне спокойно.


17

Все, что мы с Ритой не договорили, мы утопили в огромной двухспалке на белоснежных простынях. Мы разбавили это отчаянной нежностью. Такой, какая бывает у влюбленных, когда у них осталась последняя ночь перед долгой разлукой. Мы досказали все нужное сбивчивым дыханием и доверчивой ти­шиной в перерывах между приливами страсти.

Утром мы рука об руку направились в кафе, где нас дол­жен был ждать Андрей Викторович.

Немой сидел за тем же столиком, неспешно отпивая «биг блэк», рядом уже стояли еще две чашки и пирожные. А лично меня ждала новая записка: _«Вычислил_хвост._Пока_двое._Тусу­ются_в_соседнем_магазине._Симон_Давидович_выехал_из_стра­ны._Из_нашей._Какие-то_нелады_у_него_с_новым_президентом._Надолго_ли?_Сегодня_немецкие_новости_сообщили._Ключ_сдал._Как_будем_рубить_хвост?»_

—  Самый безопасный враг — мертвый, — не сомневаясь, ответил я на его последний вопрос.

Немой согласно кивнул, но тут же дописал на обратной стороне салфетки: _«Здешняя_полиция_приезжает_на_место_происшествия_через_2—3_минуты,_предлагаю_прогуляться_за_город»._

—  Я как раз хотел посмотреть венский лес. Сказки венского леса, помнишь?

Андрей Викторович снова кивнул и вопросительно посмот­рел на Риту.

—  Все на своих местах, - ответил я и на этот немой вопрос. — Ей теперь — только с нами, до самого конца. А вот куда мы потом?

—  У меня есть место... Тихое и доброе, — вмешалась Рита. — Деревня на границе Урала и Сибири. Там тетка жила. Бездет­ная. Дом мне оставила как единственной наследнице.

—  Отсидеться? — задумался я.

—  Отдохнуть, — поправила Рита. — Зимой там нас сам черт не найдет. Глухомань.

Немой пожал плечами, мол, как скажете.

—  Надо выйти на Черноморца... — задумался я. — Его все равно нужно найти. Это единственная возможность иметь по­мощь и защиту, а может, и перейти в наступление. А тебе, Рита, сейчас лучше вернуться в гостиницу, нам нужно поиг­рать с ребятами Симона Давидовича в казаки-разбойники. Ве­чером или ночью мы приедем за тобой. 

-  А если нет? - Рита опустила глаза.

-  Такое тоже может быть, но не будет.

Немой ободрительно кивнул и даже не поленился написать: _«Не_будет»._

Из кафе мы вышли как три посторонних человека. Рита на­правилась в гостиницу, я поймал такси, а Немой двинулся к станции метро, в котором уже научился разбираться без под­сказок местных жителей. План был прост: разделенный на час­ти противник имеет меньше возможности координировать свои действия, а мы уже договорились.

На этот раз таксистом оказался полный немец. Причем не только с плохим пищеварением, но и отвратительным настро­ением. Он посмотрел на меня так, как будто я у него не услугу покупаю, а отбираю если не машину, то уйму личного време­ни, которое он хотел провести с таким же пухлым муттером под щебетанье белобрысых киндеров. Я едва удержался, чтобы снова не ляпнуть «Гитлер капут». Выражение его лица стало совсем кислым, когда он узнал, что «русо туристо» желает прокатиться за город, чтобы увидеть место, где покончил с собой наследник австро-венгерского престола да еще и подо­брать там какого-то товарища, с которым он заранее догово­рился. Видимо, поэтому он попросил у меня в качестве оплаты сумму, которую в рублях можно приравнять к месячной зар­плате учителя в средней полосе России. А после того, как я согласился, он, вероятно, уверился в мысли, что везет или нового русского или представителя русской мафии, что, в сущ­ности, для него было неразделимым понятием. Для меня тоже, поэтому я не унывал. Он за всю дорогу только один раз рас­крыл рот, чтобы сообщить мне, что русская мафия — это пло­хо, но албанская хуже. При этом мне удалось понять, что под словом «русская» следует понимать весь бывший советский ин­тернационал. Так, в Европе русскими могли назвать или про­должали называть грузин, армян, чеченов, азербайджанцев и прочая, и прочая. Водитель был неразговорчив, зато его «мер­седес» вылетел на автобан из узких улочек, как пробка, и помчался по многополоске, набирая обороты.

Легендарное местечко любовных утех австрийского принца, на мой взгляд, оказалось невзрачным. Ожидал увидеть роскошную виллу, а там в действительности оказался охотничий домик.

Я заплатил таксисту половину оговоренной стоимости и по­просил подождать меня около часа. Он тут же откинул сидение и, даже недослушав меня, громогласно захрапел. Как раз в это время подъехали два автобуса с туристами, поэтому я получил счастливую возможность затеряться в их толпе. Приятно было видеть, что мой таксист-толстяк выиграл на своей нелюбви к русским целых две с половиной минуты у своего коллеги. Из приехавшего следом «опеля» торопливо вывалился парень лет двадцати пяти и стал тревожно озираться по сторонам. Преж­де чем его взгляд нащупал меня в говорливой толпе, я соста­вил о нем свои первые впечатления. Именно с первого взгляда в нем угадывался хладнокровный эгоист, который ничего не видит, кроме определенной цели, и, двигаясь к ней, готов сме­тать на своем пути все: одушевленное и неодушевленное. Глав­ным принципом его работы была вседозволенность, умножен­ная на гонорар. Волосы, зачесанные на прямой пробор, оголяли высокий лоб с небольшим шрамом, из-под которого едко свер­лили холодные голубые глаза. Может, он и не русский, а ка­кой-нибудь чистокровный ариец с нордическим, но не очень уравновешенным характером? Определенно можно было ут­верждать, исходя из его манеры держаться, что о себе он очень высокого мнения. Интересно, сказали ли ему, что я тоже умею стрелять?

Приласкав в кармане плаща «Глок», я прогулочным шагом двинулся в сторону реденького леса. Денис Карлович оказался прав — лесом окружающую местность можно было назвать с довольно большой натяжкой. Больше это походило на парк. Но менять что-либо было уже поздно. Минут через пятнадцать- двадцать появится Андрей Викторович со своим сопровождаю­щим. К этому времени я пообещал нейтрализовать своего спут­ника.

Спиной я чувствовал, что он минуту-полторы помешкал. То ли в его планы не входила прогулка по зимнему венскому лесу, то ли старательно делал вид, что моя персона его не интересует. В сущности, две удаляющиеся в приземистый ель­ник фигуры ни у кого не вызывали интереса. Щупленькая гидша картаво тараторила на французском, вероятно, рассказы­вая, каким великим реформатором мог стать принц Рудольф, и как его не понимал консервативный абсолютист папа. Ну что ж — место, вероятно, располагает не только к самоубийствам, но и к неоговоренным дуэлям. Вот только неудобно прикручи­вать глушитель одной рукой в кармане, предварительно выта­щив его из полиэтиленового пакета, где он соседствовал с пи­столетом. Данная операция у меня так и не получилась, поэто­му пришлось пойти на элементарную военную хитрость. У бли­жайшего дерева я остановился как бы по малой нужде.

Стоя к своему спутнику спиной, наворачивая глушитель, я понимал, что он делает то же самое. Только в отличие от меня он действительно справлял малую нужду. Даже слыша­лось журчание. Похоже, он не знал, что ему делать дальше, кроме того, что был жутко недоволен нашим с Андреем Вик­торовичем разделением. Значит, указаний на этот счет не по­ступило, и шансов у него практически не было. Мобильный телефон вряд ли запиликает на таком расстоянии от города. Сами по себе такие умники верхних людей не беспокоят, что­бы по каждой глупости получать инструкцию. И еще один мой расчет оправдался.

Я, не торопясь, передернул затвор и повернулся к мистеру Крутому (как еще таких называть?), он был максимум метрах в тридцати и как раз застегивал ширинку. Если не выстрелю я, то он обязательно, и даже с удовольствием выстрелит в меня. Обязательно и с удовольствием. Поэтому первым выстрелил я: по-ковбойски — с бедра, заодно проверив, умею ли я это де­лать. Оказалось, умею. Но не очень. Пуля вошла чуть левее точки, где я разместил бы центр его высокого лба. Мистер Крутой даже не успел удивиться, отчаяться, сделать бесстра­стное выражение лица и т. п. Он просто уткнулся в ствол дере­ва, на который минуту назад самозабвенно мочился, а потом завалился на бок. Я в очередной раз поймал себя на мысли, что не испытываю никаких угрызений совести. Хотелось только помыть руки, будто только что вынес мусор из дома... В доме Риты это входило в мою обязанность.

На всякий случай я решил поменяться с усопшим оппонен­том оружием, и мое предчувствие оправдалось. В кармане его шикарного кожаного плаща оказался такой же новенький «Глок», из которого еще не было сделано ни одного выстрела. Вероятно, их закупили для таких олухов, как мы, целую партию. Правда, сверить номера я не удосужился. Какая разница? Все равно австрийская полиция спишет этого жмурика на раз­борки русской мафии. Новый европейский миф сработает на нас.

Обратно я уже поторапливался, но возвращался несколько с другой стороны. И не зря. Немой старательно делал вид, что с интересом изучает окрестности. За его спиной маячил мистер Крутой номер два. Второй номер был пониже ростом, шире в плечах и был брюнетом. На нем был аналогичный кожаный плащ, но, видимо, дабы подчеркнуть индивидуальность, была еще и кожаная кепка, из тех, что в народе с некоторых пор называ­ют «жириновками». В отличие от своего погибшего на произ­водстве товарища он не имел наглого целеустремленного взгля­да, а, напротив, всем своим видом излучал простоту и откры­тость. Другой имидж, так, кажется, сейчас говорят? Он кар­тинно смаковал пиво и любовался окрестностями. Может, это его первая заграничная командировка? И уже не было ника­ких сомнений, последняя.

Увидев меня в одиночестве, Немой откровенно ухмыльнул­ся. Больше было незачем играть в кошки-мышки, я подошел к Андрею Викторовичу.

—  Как думаешь, он захочет прогуляться с нами по лесу?

Немой пожал плечами: «Поди спроси».

-  А куда он денется? — и мы двинулись в том же направле­нии, куда меня только что проводил номер первый.

У меня вдруг появилось идиотское неуместно-игривое на­строение.

-  Знаешь, Андрей Викторович, нечестно мы это придума­ли. Надо, чтобы хоть чуток походило на бой. Про первого могу тебе сказать, что скончался он достойно. Исповедоваться не успел, а в туалет сходил. С одной стороны, я поступил благо­родно, но с другой - он теперь лишен средств пожаротуше­ния, которые могут пригодиться в аду.

Немой гортанно и сдавленно хохотнул.

—  А у тебя тоже «Глок»?

Андрей Викторович утвердительно кивнул. 

—  И у них тоже... Глоки-глюки... Если мы аккуратно поло­жим номер два рядом с номером первым, метрах в двадцати, поменяв оружие, которое стреляло, на то, которое будет в этот момент в его руке, австрийская полиция задержит в лице двух очаровательных покойников и двух преступников.

Немому моя ирония понравилась, но он притворно неодоб­рительно покачал головой: циник ты, Никита Васильевич.

—  А что делать? Не я такой, жизнь такая, — весело оправ­дался я. — Ты, конечно, глушитель еще не присобачил?

За спиной у нас подозрительно запищало. Вполоборота го­ловы мне удалось заметить, как номер два извлекает из внут­реннего кармана телефон. О таких дальнобойных рациях я не подумал. Вероятно, сейчас мистер Крутой должен был полу­чить свежие и последние инструкции. Лучшего случая пред­ставить себе невозможно. Плевок выстрела вряд ли услышит тот, кто раздраженно дает наставления...

И все же услышал...

Через полминуты в моем кармане зазвучала тема из соро­ковой симфонии Моцарта. Жаль, что пришлось прервать ее чуть скрипящим голосом Симона Давидовича.

—  Мне кажется, Никита Васильевич, вы сделали непра­вильный выбор, - предельно вежливо начал он. - Я сейчас нахожусь в длительной командировке, и мне некогда вести с вами душеспасительные беседы. И все же мое предложение остается в силе. Стоит ли портить себе жизнь из-за трех десятков листов? Кстати, посланным за вами людям была дана инструкция только наблюдать...

—  Ага, и подзорная труба калибра девять миллиметров...

—  Очень удобная, кстати... Да и что мы могли купить в Австрии лучше «Глока»? Я думал, вы любите хорошее ору­жие... Вам, если вы заметили, мы приобрели точно такое же. Из одного, можно сказать, ящика. Очень красивый пистолет. Современный дизайн.

—  Пластик — штука ненадежная...

—  Зато легкая!

—  Мы вообще о чем?

—  О том, что мы можем всё, а вы — только защищаться.

—  Некоторые и этого не могут. 

—  Ну и продолжите свою мысль, как часто делает это рус­ская интеллигенция: быдло, скот, рабская душа...

—  Я таких ярлыков никому и никогда не вешал.

—  Но вернемся к нашим бумагам.

—  К вашим или к нашим?

—  Хороший каламбур... К-хе... Но если вы за нас, то к нашим. А вы, вне всяких сомнений за нас, иначе бы не отправили Мар­гариту Ивановну одну в гостиницу. Вы же знали, что мы ее будем оберегать?

—  Черт... — даже в самом тщательно разработанном плане могут быть погрешности.

—  Вы очень умный, Никита Васильевич, но не стоит считать и нас за недоумков. Когда решите, где и как обменять бумаги на обожаемую вами Маргариту Ивановну, позвоните на мой мо­бильник. Номер сейчас горит на вашем дисплее. И помните: копия меня не устроит, мне нужен именно подлинник. Кстати, я готов даже на приличную доплату. Какое-то продолжительное время я вынужден буду находиться в Соединенных Штатах, но наши люди найдут вас везде, где вы пожелаете. Обещаю вам, что охотиться мы на вас не будем, потому как у нас взаимный коммерческий интерес.

—  А после получения бумаг?

—  И все же мне хотелось бы иметь такого человека, как вы, лучше другом, нежели врагом. Так что если решите задачу правильно, я буду считать вас именно другом.

Симон Давидович отключился. Немой, как и положено немо­му, всё понял без слов.

—  Что дороже: чья-то тайна или человеческая жизнь? Не думаю, что они дадут мне на раздумья вечность.

Андрей Викторович скорехонько начеркал в блокноте: _«Едем_в_банк,_возьмем_ключ,_потом_в_Швейцарию,_там_второй_банк._Ты_получишь_бумаги,_снимем_копию,_а_подлинник_отдадим._Другого_выхода_нет,_и_помощи_ждать_неоткуда»._ Точку он поставил жирную, не терпящую возражений. И, наверное, мы никогда не узнаем, что еще есть в подлиннике, кроме перечня фамилий. Тайнопись? Код? Число зверя? Смертоносные за­клинания каббалистов? Шифр?.. И кому потом нести повинную голову за невыполненное задание? 


18

—  Тринадцатый?! — голос пронзил меня насквозь, когда я уже вышел из банка и шел через небольшой парк к лавочке, где скучал Немой.

Я остановился и оглянулся. Генерал Черноморец привычно продул беломорину, сосредоточенно посмотрел на меня испод­лобья. Папиросам «Беломорканал» он не изменял никогда, это я вспомнил точно, а вот одет он был неожиданно: кожаная курт­ка, меховая кепка, джинсы и ультрасовременные боты на шнур­ках. Этакий моложавый дедок... «Появиться в нужное время и в нужном месте — это иногда важнее, чем со ста шагов в десятку попасть», — говаривал он нам. Сколько же он ходил за нами по пятам, старый лис?

—  Сейчас опять полиция пристанет, — показал он мне при­куренную папиросу, — думают, я марихуаной балуюсь. Я од­ному предложил закурить, он, бедный, чуть легкие не вы­плюнул, — генерал улыбнулся и обнял меня. — Пошли, сынок, а то Немой уже заждался. Слушай, а из тех двоих, что ты у него дома поселил, могут неплохие ребята получиться. Учить только надо. Ох, и долго мне пришлось тебя искать...

Мы сидели втроем на лавочке, и Черноморец неторопливо рассказывал о том, что и как делали на Кавказе. Получалось, о них не забыли и там. С генерала требовали сдать все схроны и счета. Новый президент собирал новую команду, старых чис­тильщиков он посчитал скомпрометировавшими себя службой коммунистическим идеалам... Просто побоялся с ними рабо­тать.

—  Будто сам пионером не был, — горько ухмыльнулся гене­рал, — и тем более шефом ФСБ.

Выкуривая одну папиросу за другой, Черноморец рассказы­вал, как подставили Двадцать Седьмого, поручив заминиро­вать дорогу, по которой через пару часов должна была пройти колонна федеральных войск. Когда он узнал об этом, угнал у омоновцев бэтээр, но успел остановить колонну, только сам наехав на собственное творчество. А тут еще с зеленки удари­ли «чехи»... Когда его привезли в госпиталь, ноги спасать было поздно. Спустя несколько дней в горах попала в засаду вся команда. Из тридцати трех остались Черноморец, которого по­чему-то держали в штабе, и еще пятеро, которые оказались в плену...

—  Симона Давидовича твоего недавно показывали по теле­видению, сетовал он из Америки на нового президента, пугал народ тоталитаризмом и диктатом... Я было порадовался, ду­мал, добрые времена наступают, а президент мне по телефо­ну предложил лекции на курсах читать. Мне, боевому генера­лу! Я ему про команду нашу говорю, а он мне — нет такого подразделения, официально никогда не было. Выходит, он ни нашим, ни вашим. Чьим? Пока не понятно. В этом и есть вели­кая суть демократии: нет курса более верного и вечного, чем обогащение. Рыночная экономика! И что, говоришь, сынок, тебе Симон Давидович за эти бумаги предлагает?

—  Мою будущую жену, — что я еще мог ответить?

—  Хорошая цена, но мы попросим чуть больше. Знаю я, что вся Чечня у него была повязана, думаю, и сейчас еще его деньги там крутятся. Так что попроси у него, чтоб доставил в безопасное место, которое мы укажем, Второго, Шестого, Сем­надцатого, Двадцать Третьего и Двадцать Восьмого, ну и пару сотен тысяч баксов...

—  Деньги-то зачем?

—  Начинать с чего-то надо? — удивился мне Черноморец. — Не все же семьями обзаводятся, как ты, кому-то и в окопах сидеть придется. Как у тебя с памятью-то?

—  Частично, — ухмыльнулся я.

—  Я твой номер никому давать не буду, суеверным стал. И еще потому, что нам теперь и там свои люди нужны. Ты от дружбы Симона Давидовича не отказывайся.

—  Не понял... — и действительно не понял: обидеться, оскор­биться или снова в разведку?

—  Вот с Азефом никто дружить не хотел, зато потом его по всему миру не сыскать было. Даже товарищи по оружию, что отблагодарить его хотели за предательство, не нашли. Они всегда с деньгами на дно уходят. Англичане вон Кромвеля из могилы достали, чтоб повесить. Правда, от этого никому легче не стало, да и сами они не изменились... Мир по-прежнему принадлежит банкирам иудейского происхождения. Идет по крыше воробей, он тоже маленький еврей.

—  В группе моего друга Болотова работает простым опером Лев Наумович Шиевский. Хороший парень...

—  Есть разница между иудеями и евреями, Тринадцатый. А хороший опер — это никак не иудей, опер вообще не может быть иудеем, точнее, наоборот. Видел я твоего Леву, он меня в аэропорт подвозил, хороший парень. А еще мне Пастернак нравится, да помню с детства голос Левитана. Свод­ки Совинформбюро... — улыбнулся Черноморец. — Еще неиз­вестно, что больше миф: антисемитизм или масонский заго­вор против христианского мира. В истории любого мифа есть один главный вопрос: кто его автор. Вот мы с тобой тоже миф.

—  Значит, команды больше не будет?

—  Кто сказал? Я этого не говорил. Нас и раньше на бумаге не было. Спецподразделение «Белая стрела» — миф. Очень хо­роший миф. Вот когда я совсем состарюсь, уйду в монастырь, Немой командовать будет. Правда, Андрей Викторович?

Немой с горькой ухмылкой отрицательно покачал головой.

—  Прости, забыл, — смутился генерал. — Ну может, и тебе, Никита, домашние пирожки поперек горла встанут, и ты снова в строй. А?

—  Неистощимый у вас оптимизм, товарищ генерал, — заме­тил я.

—  Отчаянье — грех, подполковник, — парировал Черно­морец.

—  Я — подполковник?

—  Ага, новый президент посмертно присвоил, еще и орден но­вый дал.

—  Значит, меня официально тоже нет?

—  Да, официально тебя тоже нет. Ты, Никита, тоже миф, миф о Тринадцатом. Как звучит! Кем хочешь официально ожить? В третий раз...

—  В смысле?

—  В смысле мирной профессии, дипломы и трудовые книж­ки я с собой с базы вывез. 

—  Надо подумать... Это ж как снег на голову... Вы все же надеетесь, что мы будем востребованы?..

—  Рано или поздно — будем. Знаешь, Никита, я тут пока тебя искал, много специальной литературы изучил. Почти в каждой стране было, есть и будет такое подразделение.

—  А мой адвокат нас опричниками назвал.

—  А ты знаешь, что означает слово «опричь»?

—  Н-нет... Или не помню.

—  Опричь — значит кроме. То есть кроме чего-то, что уже есть и что, вероятно, не удовлетворяет требованиям. Поэтому и требуется - опричь. Сравнение, конечно, не самое приятное. И вообще - это не твой адвокат. Твой адвокат у тебя в карма­не, и у него всего пятнадцать слов, которые он умеет говорить смертоносной скороговоркой.

—  Вы что, тип пистолета и наполненность обоймы по глазам определяете?

—  По запаху и весу, — хохотнул Черноморец и добавил уже серьезно. — Ты же прекрасно знаешь, Тринадцатый, суперме­нов нет и не бывает, но если очень долго заниматься с умом одним и тем же делом, можно стать профессионалом.

—  И кем же я могу стать? Какое у меня образование?

—  Если память тебя не подведет, то, скажем, фельдшером, учителем истории или английского языка, военруком, трене­ром сборной России по стрельбе, тренером по рукопашному бою, дворником...






Эпилог


Если бы кто-нибудь мне сказал, что в заснеженных просторах Зауралья есть поселок с таким названием, я бы, наверное, не поверил. Хотя, если под Москвой есть село Париж, то почему за Уралом не может быть Карфагена? Говорят, когда-то это было село Карфагино, но кто-то из начитанных селян в последние годы прошлого века переиначил это название в Карфаген. Где-то я читал, что нельзя пренебрегать значением имен и названий, особенно если в них уже заложен драматический вселенский смысл. Удивительно (или, наоборот, закономерно), но во времена столыпинской реформы Карфаген начал богатеть, его жители понастроили маслобоен, почти у каждого было небольшое стадо, они сеяли и жали, а Карфаген, подобно древнему собрату, богател и торговал. Во время революции Карфаген занял выжидательную позицию, а во время гражданской войны переходил то на одну, то на другую сторону. Из-за этих переходов Карфаген зачислили в политически неблагонадежные и на всякий случай послали туда отряд чоновцев, которые добросовестно поставили к стенке половину мужского населения. И все же в годы нэпа Карфаген снова начал нешуточно процветать, ко всему прочему, там забыли закрыть церковь, но в тридцатые годы половину его жителей (самых дееспособных) отправили на великие стройки в связи с излишками собственности, что в истории получило название эры раскулачивания. Те же, кто после этого от радости или от горя не спился, то есть следующая половина оставшейся половины, сложили голову, защищая Родину от нашествия гитлеровских орд. Из всех оставшихся попытались сделать передовой колхоз, но когда не получился передовой, сделали просто совхоз. В результате в «золотой век» развитого социализма Карфаген вошел малой деревней, которую на заре перестройки благодаря особым стараниям «любителей русской деревни» решено было уничтожить, чтобы не мешалась под ногами крупной социалистической собственности в сельском хозяйстве. Молодежь от такой политики ринулась в город, где великих строек еще хватало, а старики решили, что умрут вместе с Карфагеном. Но разрушить его до конца не успели, потому что разрушить решили страну... И вот тут напрашивается анало­гия: страну тоже частенько называли Третьим Римом, и полу­чалось, что процветающий Карфаген не давал покоя Риму, а Рим в свою очередь не давал покоя всем своим соседям. Только потому, что он был. Так же, как и Карфаген.

И в этом самом Карфагене оставила бездетная тетка-учи- телка Рите в наследство небогатый дом, которому было пол­тора века от роду.

Ехали в Карфаген только мы с Ритой, Немой удалился в неизвестном направлении вместе с Черноморцем.

Синим морозным дымчатым утром мы свернули на просе­лочную дорогу, занесенную снегом, на попутном «уазике», про­званном в народе «таблеткой». Взору нашему предстало огром­ное белоснежное поле, на краю которого начинался лес, и толь­ко по идущим в небо дымам угадывалась ушедшая в сугробы жизнь никак не желающей умирать русской деревни. Только с расстояния в два-три километра, кроме вездесущих столбов, стали видны дома. Обычные, кое-где осевшие по самые ставни в заснеженную землю. Половина из них дымила, сохраняя бла­годаря щедрости русских печей тепло жизни. На окраине, как водится, пугающе торчали скелеты хозяйственных по­строек и мертвые избы, любая из которых годится для съемоч­ной площадки фильма о привидениях. Пара раскуроченных ржа­веющих тракторов и еще каких-то сеялок-веялок... Стоило от­сечь взглядом «оставшихся в живых», и начинало казаться, что здесь ушедшей осенью кончилась война. Но именно поэто­му верилось, что весной начнется новая мирная жизнь. И так, наверное, верится каждую весну.

Ближе к селу лес начал наступать хилыми заиндевелыми осинами на обочину, в обозримой глубине они чередовались с березами и соснами, за которыми провалом в бело-синем ров­ном ландшафте угадывалась небольшая река, делающая у села замысловатую петлю, в центре которой кончаются незатейли­выми баньками огороды.

Дом Ритиной тетки оказался недалеко от центра села, но представлял собой печальное зрелище. Сугробы навалились на закрытые ставни, забор под напором снега и времени неров­ным верхом угрожающе наклонился внутрь двора, рядом с большими воротами стояла сорванная с петель и приваленная к ним калитка. Точнее, не стояла, а угадывалась заснеженным высту­пом. К двери пришлось пробиваться по пояс в снегу, и добрых полчаса вручную мы откапывали из-под крыльца вмерзший в землю ключ от видавшего вида амбарного замка, сердце кото­рого пришлось оттаивать позаимствованными у соседей спич­ками.

Соседом оказался Ритин друг детства Николай - разговор­чивый и неунывающий парень, который года три назад вернул­ся с остановившегося завода к родителям и, по его словам, снова врос в землю, пытаясь один на один с рыночной экономи­кой стать российским фермером. Пока он помогал нам открыть замок, потом растопить печь, расчистить тропинки во дворе, неутомимо и бесперебойно рассказывал о местной жизни. Из рассказа его получалось, что день ото дня Карфагену стано­вится хуже (техника дохнет, в магазин забывают в условлен­ные дни привозить хлеб и муку, зато в комке всегда есть паленая водка, недавно похоронили двух мужиков, наверное, ею отравились, в больнице у фельдшера нет лекарств, а до районной больницы аж двенадцать кэмэ...), но сопутствующая этим объяснениям безысходность порождала в нем необъясни­мый чужестранцам оптимизм и веру в то, что «завтра мы сделаем...», «по весне распашем», «через годик-два постро­им», «и заживем»... И потом законное: «А вы надолго?». И пос­ле «навсегда» еще один фонтан оптимизма, сопровождаемый стахановскими планами по восстановлению дома и прилегаю­щих хозяйственных построек, а также фамилиями всех селян, что обязательно придут помочь, лишь бы хозяйка стол накрыла...

И вдруг стало спокойно. Тревога перед неизвестностью про­шла. Для Николая неизвестности не было, точнее, он знал, как она исчезает, растворяется, как туман, тает, как лёд, рассы­пается в пыль, стоит только захотеть жить и приложить к этому желанию немного мозгов и руки. А думать о ней - зря голову грузить. И без подглядок в будущее стало известно, что будет он немного навязчивым, но добрым и заботливым сосе­дом, взявшим под свою опеку изнеженных горожан. Рита пой­дет на фельдшерский пункт, а я поищу места либо в основной школе, где работают всего три учителя, либо пойду в артель, что весной начнет восстанавливать храм... «Русскому человеку без храма нельзя, - пояснил Николай, — храм нашу душу бережет, а без души нет ни дела, ни жизни. Я до этого недавно своим умом дотумкал. Историю читал. Получается, где стоял храм, там и город был или селение какое, а как не стало храмов, начались Содом и Гоморра. Без храма — тупик! Ни в небо посмотреть, ни в землю врыться! Я вот с год горькую пил, чуть и жисть и семью не потерял, а вышел однажды утром с похмела на улицу, увидел нашу мертвенькую колокольню без маковки, и так вдруг плакать захотелось, и помолился бы, да ни одной молитвы вспомнить не могу. Так вдруг невыносимо жалко нашу землю стало! Так вдруг больно! Как же Богу, думаю, видеть и слышать нас противно. И до ларька, и до храма мне одинаково идти было... И, думаю, почитай, всей России нынче так...»

И долго еще Николай говорил с надломом в голосе, а сам бойко работал лопатой, расчищая тропку к бане. Слова его то падали в снежную ослепительную белизну, то летели в сты­лое, немного грустное небо. И мне самому было чуточку груст­но начинать в этой глуши третью по счету жизнь, так и не поняв всё до конца в двух предыдущих. Но грусть эта была светлая, дышащая всеобъемлющим покоем, исходящим из са­мой земли, разбавленная безбрежным чувством простора и веры в то, что всё ещё только начинается. Подумалось вдруг, что ни в каких экзотических, щедро согреваемых солнцем, ни в каких ультрацивилизованных, распираемых от собственного достоин­ства и достатка странах нельзя испытать эту простую и одно­временно такую многомерную грусть, от которой, хоть и грусть она, но сладко, именно сладко щемит сердце, как щемит его, когда чует оно и принимает в себя вечность и бесконечность.

И представилось под этот нехитрый монолог недалекое бу­дущее: подъедут таким же морозным стылым утром три-четы- ре машины. Из кабин высыплются шумным гуртом ребята в камуфляжной форме под началом нестареющего Черноморца, аккуратно спустится на землю привыкающий к протезам Игорь, Саня закричит: «Топи баню, братан!» и будет перчить свою поумневшую речь трудноискоренимыми жаргонизмами, и все они за общим столом наперебой будут рассказывать о новой службе, а Черноморец станет хитро поглядывать на меня ис­подлобья, что будет означать: а не соскучился ли ты, сынок, по солдатскому братству? Но всякую ли битву можно выиг­рать мечом или пулей, особенно если последнее сражение ра­зыграется на небесах? В любом случае сомневающийся стрелок уже не стрелок, но еще и не философ. Есть время, когда стрелки уходят в монахи, и есть время, когда монахи берут в руки оружие. И есть время, когда разбрасывать уже нечего, нет даже камней, остается только оголенная и сомневающаяся душа, жаждущая правды и света, и если мир начинает раз­брасываться душами, то найдутся ли те, кто будет их соби­рать.

И настороженно будет ухаживать за шумными гостями Рита, которая до конца жизни, как и я, не сможет понять, что силь­нее в этой жизни: любовь или нескончаемая война. Так или иначе, я выберу первое. Выберу еще и потому, что «Карфаген должен быть разрушен» уже сказано и повторяется бесконеч­но, и давно пора появиться тем, кто скажет, и будет повто­рять наперекор всему и вся: Карфаген должен быть построен. Ибо сказано: «В начале было Слово...»

_Горноправдинск—Тюмень—Алушта—Вена,_2000—2001_гг._








Последний фантастический рассказ


Всю свою жизнь Игорь Дмитриевич не обращал внимания на летающие тарелки. Ну летают себе где-то, так пусть и летают. Увлекаться проблемами НЛО Игорю Дмитриевичу было абсолютно некогда, потому как работал он учителем истории в сельской школе, и была у него очень большая нагрузка - две с половиной ставки да еще общественная. Зеленых человечков Игорь Дмитриевич справедливо считал «новыми бесами». По принципу: если есть новые русские, значит, есть и новые бесы. Были в девятнадцатом веке чертенята с рожками и копытцами (см. Н. В. Гоголь «Вечера на хуторе близ Диканьки»), а теперь, стало быть, зеленые человечки. Пару раз попадали ему на глаза газеты с рисунками и даже якобы фотографиями пришельцев из других миров. Глянув на них краем глаза, Игорь Дмитриевич с отвращением отмахивался: «Упаси, Господи!..» Но по ночам, как всякий неутомимый романтик, успевал любоваться звездным небом, особенно когда высыплет из темной глубокой бездны все многообразие существующих миров: и красные гиганты, и белые карлики, и голубые, и еще зеленые какие-то, и близнецы, типа Сириуса, и солнышки желтые... И через всю эту подмигивающую красотищу тянется снежным хвостом Млечный путь. И вот в такие-то минуты представлялись ему неизведанные миры, с таким же, как на Земле, голубым небом, теплыми морями и буйной зеленой растительностью. Теплые миры. Но, по мнению Игоря Дмитриевича, населены они были такими же людьми, только, может быть, чуть более счастливыми, чем земляне. Они не болеют, и природное их добродушие не позволяет витать в чистом ароматном воздухе их планет мыслям не только о войне, но даже об обыденных ссорах.

С годами Игорь Дмитриевич понял, что фантазии его в ка­кой-то мере являются воспоминаниями всего человечества о потерянном рае. А может, и переплетаются с представлениями набожных старушек о том свете. Они ведь как мыслят: «Под небом голубым есть город золотой», там все счастливы и здо­ровы, и Боженька наделяет всех достойных неисчислимыми благами и радостями, что только и остается райским жителям — восхвалять и петь славу творцу. Сам-то Игорь Дмитриевич понимал рай иначе. Рай — это состояние души, при котором она пребывает в блаженстве. Не мучают ее угрызения совести, тоска, одиночество не гложет... В общем, все чувственные на­пасти, которые знакомы любому человеку по земному бытию.

В поселке не было храма, об этом позаботились еще в тридцатые годы большевики, превратив церковку в клуб «Крас­ный северянин». Это уж точно: и работники клуба, и его посе­тители чаще всего выходили из него красными, только не по политическим убеждениям, а от выпитого самогона, в неогра­ниченных количествах изымаемого у заботливых и крепких хо­зяев. Только вот из красных они очень быстро становились си­ними, а затем холодными и бледными. Последователи закапы­вали их на сельском кладбище под неодобрительный ропот все тех же набожных старушек. Вот, мол, и божье наказание, но старушечьему ропоту никто не внимал, и последователи шли справлять поминки, переходящие в какой-нибудь революцион­ный праздник, чокаясь гранеными стаканами с бюстом Карла Маркса. Традиция такая у них была...

После войны клубная работа поутихла. Раз двадцать «насту­пив на грабли», местные активисты стали обходить «Красный северянин» стороной, а для своих активных дел открыли избу- читальню в доме единственного кулака, который после раску­лачивания перебрался в землянку на околице. В застойные годы построили новый клуб, а вот церковка под ветрами и дождями осела и стала осыпаться по кирпичику. И хоть совсем по-дру­гому стал в нынешние времена смотреть народ на небо, не красные дирижабли в нем выискивая, а промысел Божий, а кто и крестился не украдкой, но теперь не хватало на рестав­рацию церкви денег. Приезжал из округа священник: крестил, отпевал, проводил приходские собрания в квартире старосты, говорили там и о храме, но пока дальше разговоров дело не шло. Так и жили сельчане — вроде верующие, а не воцерков- ленные, от случая к случаю собираясь на общее богослужение. И Игорь Дмитриевич с ними...

В поселке, следуя моде, были свои экстрасенсы и контакте­ры, которые любили появляться в общественных местах, со­здавая вокруг себя этакую ауру тайнознания, не забывая при этом позлословить в отношении своих конкурентов. Некоторые даже показывали удостоверения различных потусторонних ака­демий и практиковали за большие деньги: заговаривали мест­ных коммерсантов от пуль и наездов в городах, примагничива­ли им прибыль, лечили народ от сглаза и порчи, только непо­нятно было, откуда эта порча берется, если никто, кроме них, ею не занимался. Старушки, видя их, торопливо крестились, называя «анчихристами», сельские интеллигенты вступали с ними в околонаучные беседы, а Игорь Дмитриевич спокойно считал их шарлатанами, а всех, кто к ним обращается за помо­щью, дураками. Ему вообще некогда было обращать внимание на параллельные миры и прочую спиритическую лабуду. От шести до десяти уроков в день, факультативы еще, а потом мероприятие какое-нибудь готовить надо. Дома же свои дела: помочь дочкам — Ане уроки сделать, а Насте стихотворение в садик выучить, да и жене Варваре Сергеевне помочь чего- нибудь по быту. Так что времени едва хватало осенью за гри­бами и на рыбалку сходить, зимой книжки почитать, а летом не грех и к морю вырваться, если начальство путевкой пожа­лует. Да и за здоровьем смотреть было некогда. Тут последнее время стал одолевать его непривычный сухой кашель, но ни­как на него не отреагировал Игорь Дмитриевич. Разве что воды выпьет или трав ему Варвара Сергеевна запарит, да еще мысль была — курить бросить. Была, да обдумывать ее некогда, пока обдумываешь, сигарета сама собой во рту окажется. Опомнишь­ся, а уж пять затяжек сделал. Где уж там остановиться. И говорил ведь батюшка, что это фимиам сатане... Но так уж у нас принято: ремонт, здоровье и покаяние на самое последнее, вроде как запасное время откладывать.

Словом, всю свою жизнь Игорь Дмитриевич не обращал вни­мания на летающие тарелки. И так бы оно и было, но летаю­щие тарелки сами обратили внимание на скромного сельского учителя истории.

Под Новый год поехали они со школьным водителем Егором Андреевичем на бортовом «уазике» за елками. И угораздило ведь под самую полночь поехать. Минут двадцать двенадцатого. Днем-то все не с руки было. Мороз как раз придавил так, что тайга искрилась и трещала сухостоем, а деревья, которые не хвойные, инеем оделись, точно кораллы морские. И звезд на небе было столько, что без телескопа можно было новые от­крывать. Двинулись зимником за Иртыш. Там, по словам Егора Андреевича, «средние красавицы, а то и пихту мохнатущую можно спилить». Игорь Дмитриевич не спорил, потому как не числился в поселке знатоком природы и местного ландшафта, а только знатоком отечественной и всемирной истории. Выбра­ли место, где был на зимнике карман для остановки, и подхо­дящий, по мнению Егора Андреевича, подлесок. Остановились. И вот тут-то началось...

Сначала стало необычно светлее. И свет этот был наподобие звездного: голубой и холодный. И более всего походил на ис­крящуюся, падающую с неба пыль. Игорь Дмитриевич хотел поделиться своими соображениями по этому поводу с водите­лем, но когда повернул голову в его сторону, увидел, что тот спит. Сон этот был настолько глубоким, что Игорю Дмитриеви­чу не удалось его растолкать. На все его убеждения и тычки Егор Андреевич отвечал несвязным мычанием, не открывая глаз и не отрывая голову от руля. Мотор между тем сам собой заглох, и Игорю Дмитриевичу ничего не оставалось, как толь­ко выйти из кабины на улицу. Он открыл дверцу и шагнул в скрипнувший сугроб. Шагнул и тут же услышал над своей го­ловой металлический, словно у робота, голос: «Здравствуйте, Игорь Дмитриевич. Мы хотим с вами поговорить о самом глав­ном: о жизни и смерти».

Игорь Дмитриевич вздрогнул и посмотрел вокруг. Позади машины в пяти метрах от земли висела, едва не касаясь вер­хушек сосен и кедров, самая настоящая летающая тарелка. От нее и струился этот корпускулярный свет, образуя в радиусе метров двадцати светло-голубое облако. Голос раздавался из ее чрева:

— Мы предлагаем вам жизнь, Игорь Дмитриевич. Жизнь без болезней и страхов, без забот и утомительной работы. Вы по­летите с нами на нашу планету.

Что-то хотел спросить Игорь Дмитриевич, нисколько не испугавшись, а как-то по-особенному занервничав (мол, вме­шиваются тут всякие в процесс отбора елочек), но голос опе­редил его.

-  У вас болезнь, которую вы называете рак. Так вот, Игорь Дмитриевич, для вас рак на горе уже свистнул. Рак легких — это мучительная смерть. Мы знаем, как вас вылечить, и мы приглашаем вас с собой...

Рак? И опять не испугался, а раздосадовался Игорь Дмит­риевич. Вот ведь неожиданность! Вот нелепость! Вроде и поми­рать рано... Стало быть, наказал Бог. И что же теперь — пода­ваться в чужие теплые края, может, в зоопарке каком место мне определят. А то и самок ко мне в клетку подсадят, чтобы мы размножались в неволе. А инопланетяне будут приходить и смотреть, что мы за звери такие.

-  Да кто хоть вы сами-то? — резонно спросил Игорь Дмит­риевич.

В ответ на его вопрос в брюхе летающей тарелки откры­лась дверь, откуда высыпались ступеньки, а по ним спусти­лись на землю три невысоких существа. Яйцеголовые и глази­ща как маслины. Без всяких там скафандров и других приспо­соблений. Руки и ноги тонкие. Видать, не приучены к физичес­кому труду. Пальцы вот пересчитать не удалось. Нос, если это нос, едва выделялся, и рот едва заметен: столовую ложку в него не опрокинешь. Но, как выяснилось, ртом они даже для ведения переговоров не пользуются. Голос одного из пришель­цев сам по себе металлически звенел в голове Игоря Дмитри­евича.

-  На нашей планете уже много ваших особей. Вам там не будет скучно, и не придется умирать в холодной районной боль­нице.

-  И как это землячков угораздило к вам попасть? - при­щурился Игорь Дмитриевич.

-  Они сами согласились. Чтобы не болеть и не умирать. Здесь они считаются без вести пропавшими. Но там им не скуч­но. Там они делают, что им захочется. Мужчины любят жен­щин, сколько смогут. Там не надо быть только с одной женщи­ной. У нас нет таких странных и строгих законов. У нас полная свобода... 

-  Содом и Гоморра, - сказал себе под нос Игорь Дмитриевич.

Сказать-то сказал, но почему-то полезли в его голову на­вязчивые фантазии: пляжи с золотым песком, на котором заго­рают вечно юные и предельно стройные красавицы, каждую из которых можно обнять и потискать, волны теплого моря, лениво накатывающие на берег острова счастья, изысканные напитки и мягкая прохлада по вечерам... И не мог себе соврать Игорь Дмитриевич, что ему туда не хотелось. Да и разве сорок лет — это возраст, чтобы белые тапочки примерять? Пусть и седина в висках, а ведь все равно каждое утро кажется, что жизнь только начинается, и время больших свершений еще впереди. Что ототрет он в очередной раз руки от мела, забудет про напряженное расписание, про брюзжащего завуча... А даль­ше? Дальше ничего, кроме тех самых пляжей и аккуратной виллы на берегу моря почему-то не грезилось. И вдруг даже услышал томный женский шепот: «Соглашайся, Игорь, согла­шайся. Покой и нежность, чистый воздух и вечное тепло... Мы ждем... Надо еще пожить... Жить...». «Искушение», — подумал Игорь Дмитриевич, но так вдруг защемило сердце от обиды: всю жизнь пахал у школьного станка, всю душу в учеников вкладывал, а государственной благодарности едва на хлеб на­сущный хватало, и вот вроде чуть больше платить стали, коттедж, хоть и деревянный, сладил, а тут, говорят, помирать пора... А дочки? Кто ж им теперь опорой будет? В наше-то время государству по большей части плевать на сиротинок. Толь­ко разговоров много, а дел-то ни на грош. Точнее, на грош. А на грош нынче много ли купишь? Ах беда-то! Опять же детдо­мовским ребятам обещал помочь спортивный зал доделать... Убегу в космос, так и скажут: убежал. И никому больше ве­рить не будут. И так уже мало кому верят. Посмотрели бы вы, господа инопланетяне, в глаза этих ребяток! У кого родители либо повымерли от реформ и прочей шоковой терапии, а у кого и живые, да только живыми их не назовешь, потому как вся их жизнь на дне стакана умещается. За сто граммов на этом самом дне они кровинушек своих отдадут и продадут. Вот ведь незадача: и так помрешь, и так тебя нету.

—  А письмо от вас отправить можно? — стал искать соло­минку Игорь Дмитриевич.

 —  Никакой связи с этим миром у вас не останется. Дорогое это удовольствие — за миллион световых лет конверты во­зить, — ответил металлический голос.

«Ну вот, опять рыночная экономика». И представилось вдруг, как входит он домой, елочку заносит, а у дочурок радостные личики... Аж слеза на ресницах замерзла.

—  Да что же делать-то, Господи! — закричал вдруг в самую глубину звездного неба Игорь Дмитриевич.

И после этого крика заметил, что будто передернуло ино­планетных спасителей. И все мысли о выборе сразу выморози­ло из головы, а вместо них появилась жгучая ненависть. Даже пот прошиб.

—  Именем Господа нашего Иисуса Христа заклинаю, кто вы такие, нелюди межзвездные?!

А те молча попятились, будто ружье на них наставили. И осенило в этот миг Игоря Дмитриевича, и заголосил он на всю тайгу:

—  Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его: яко исчезает дым, да исчезнут... — на этих словах дверца в летающей тарелке захлопнулась, и она тут же исчезла, только дым и остался. Голубоватый такой. Да и дым стал рассеиваться, и вместе с ним рассеивались ви­дения солнечных пляжей и таяли, яко воск, загорелые деви­цы... Правда, пришлось себя ругнуть Игорю Дмитриевичу, по­тому как шевельнулось где-то на самом дне души сожаление. Это ж какая жизнь ему предлагалась? Да вот только жизнь ли?..

И все... Только сучья потрескивали в чаще. И так холодно стало, до самых костей пробрало. Вдохнул поглубже, грудь внутри холодным огнем обдало, и зашелся сухим безостановоч­ным кашлем. Тем самым и разбудил Егора Андреевича, кото­рый выскочил по спине похлопать. Спросонья не понял, ду­мал, подавился напарник.

—  А я, никак, заснул, — смущенно удивлялся водитель. — Никогда такого со мной не бывало. Жуть какая-то. И знаешь, что мне, Игорь Дмитриевич, приснилось? Ты уж прости... При­снилось, будто мы тебя всей школой хороним. Дети плачут. Я сам ревмя реву. Аж всю душу наизнанку вывернуло... Но ты не

пугайся, это хорошая примета. Кого во сне хоронят, тот долго жить будет.

—  Да некогда тут помирать! — обозлился Игорь Дмитриевич. — Я вон пихточку присмотрел, как раз для актового зала по­дойдет. А вон ту елочку домой возьму. Себе ищи...

—  Да не обижайся ты, Дмитрич. Я и сам не ожидал. Смотри, ночь-то какая звездная! Двухтысячный год встречать будем, самое время космическое пространство осваивать и к звездам лететь!

—  К звездам? Космическое пространство осваивать? Да не­когда, себя бы освоить. Где у тебя ножовки?

—  В кузов бросил, там ящик у меня с инструментами. Заку­ришь?

—  Не, не хочу, некогда...

Г_орноправдинск,_2000_г._






Отвергнутые


Дойдя до школьных ворот, Мишка остановился. Нужно было опять перебарывать себя: несколько шагов до крыльца, открыть дверь, выслушать, в сущности, равнодушное ворчанье завуча: «Опять опоздал, Головин», краем глаза увидеть, как качает головой гардеробщица, подняться на второй этаж и войти в кабинет, извиниться за опоздание и услышать от Ангелины Ивановны: «Ну вот, Безголовин явился!..»

Мишка и сам понимал, что с ним происходит что-то не то. С тех пор, как от них ушел отец, мать с утра до поздней ночи мыла полы в трех организациях, трехлетняя сестренка посто­янно болела, старший брат не писал писем из армии, а Миш­ка?.. Мишка вдруг перестал верить в то, что в этой жизни для него еще может наступить что-то важное и хорошее. Все дни стали беспросветно серыми и одинаковыми. Все люди, кроме матери, если чего-то и хотели от него, так это одно из двух: либо чтобы он не путался под ногами, либо чтобы он был примерным или хотя бы не самым плохим учеником и членом общества. Никто не спрашивал у Мишки, каково ему идти в ставших за лето короткими штанах в школу, легко ли знать, что не видать ему ни мороженого, ни шоколада, потому что все деньги уходят на самые необходимые продукты и лекар­ства для младшей сестры, больно ли получать подзатыльники за нерасторопность от дяди Олега, приходящего иногда к мате­ри, и почему так спокойно сидеть на берегу, глядя на реку... Ничего не спрашивала и мать, только качала головой, полу­чая сообщения из школы или рассматривая незаполненный Миш­кин дневник. Глаза ее время от времени наполнялись слезами, она порывалась что-то сказать, но наружу выходил только грудной всхлип, и, махнув в сердцах рукой, она отворачива­лась, уходила в другую комнату. Больно было Мишкиной душе, когда он чувствовал боль матери, хотелось пойти куда глаза глядят, горы свернуть, добыть жар-птицу, чтобы она все же­лания выполнила — лишь бы не видеть слез матери. С другой стороны, Мишка все же считал мать немного виноватой в том, что отец уехал от них к другой семье. От отца, который работал вахтовым методом, иногда приходили алименты. В такие дни они все вместе шли в магазины покупать продукты и кое- какую одежду для детей. Себе мать на деньги отца никогда ничего не покупала. Отец не писал, отец не звонил, отец не приезжал. Отца не было.

Постояв у ворот, Мишка решительно повернул в другую сторону — к реке. Он знал, что встречающиеся по пути одно­сельчане не преминут рассказать матери, что он снова не по­шел на занятия. Поэтому шел, опустив голову и ни с кем не здороваясь. В таких случаях он больше всего опасался встре­тить пожилую учительницу литературы, у которой не всегда были первые уроки, и она, не торопясь, шла в школу со стороны реки. Как раз с той стороны, куда направлялся Мишка. В отличие от остальных учителей и прочих воспитателей, Анна Николаевна никогда Мишку ни в чем не упрекала, а просто однажды взяла его за руку и привела к себе домой, где поила чайком с печеньем и конфетами и рассказывала свою жизнь. А жизнь у нее получалась не сахар. Муж, который не погиб на войне, вернулся в поселок всего на несколько дней и скоро уехал в город к другой женщине, оставив Анну Николаевну одну с двумя детьми. И тогда ей, как и Мишкиной матери, пришлось много работать, вести уроки в две смены. Пока она занималась чужими детьми, два ее сына остались без присмот­ра. Часто хулиганили, даже в милицию попадали. А кончилось всё тем, что один поступил в военное училище и теперь слу­жит на Дальнем Востоке, а второй попал в тюрьму, и там его убили в драке. Анна Николаевна, когда рассказывала об этом, не плакала. Мишка понял, почему она не плачет: потому что за долгую свою жизнь она выплакала все слезы, и глаза ее стали к старости бесцветными и очень печальными. Настолько печальными, что смотреть в них, не испытывая стыда и сму­щения, было невозможно. И Мишке было непонятно, отчего ему стыдно, если он ничего плохого Анне Николаевне не сде­лал. Она даже уроков в его классе не вела. Он еще не знал, но что-то в душе подсказывало ему, что стыдно может быть не только за себя, но и за весь мир, за всех-всех вокруг. Мишка потом еще несколько раз приходил к Анне Николаевне, колол ей дрова, приносил тяжелые сумки с продуктами из магазина, таскал воду, еще чем-либо помогал. Она всякий раз поила его чаем или кормила, однажды даже пыталась дать денег, но Мишка, обидевшись, убежал. Он понимал, что Анна Николаев­на жалеет его, но жалость, как он считал, была ему не нужна.

Ни за кого и ни за что взглядом не зацепившись, Мишка вышел к реке. Здесь, на крутом берегу, в низкорослом жидень­ком сосняке он давно соорудил себе дозорный пункт. Из ветвей и досок был сделан добротный шалаш, в котором можно было укрыться от дождя и ветра, а можно было просто выспаться. Сюда же Мишка перетащил свой нехитрый скарб: перочинный нож, старенький атлас мира, несколько тетрадей, в которых вел дневник наблюдений, а то и записывал все, что наболело, или то, что посчитал важным. Из сарая перенес в шалаш ста­рый отцовский спальник, с которым тот ездил на рыбалку. А железный ящик из-под снастей приспособил под НЗ — склад сухарей и консервов. При желании Мишка мог отлеживаться в шалаше несколько суток кряду, но не хотел волновать мать и каждый вечер возвращался домой.

По дороге он, разумеется, сталкивался с учителями, чьи уроки пропустил вчера или пропустит сегодня. Каждый из них считал своим долгом отругать Мишку за прогулы, пригрозить ему спецшколой, «раз уже мать с ним не справляется», а то и чем пострашнее. Когда Мишке обещали найти на него управу, он почему-то всегда представлял дореволюционного полицейс- кого-урядника — краснолицего усатого и круглолицего дядьку в синем камзоле с револьвером в кобуре. Таким он увидел его на рисунке в одной из книг. Но вот никак не мог себе предста­вить, что будет делать этот урядник с Мишкой. Разве что выпорет.

Больше всех «отрывался» на Мишке молодой учитель гео­графии. Высокий, худой, с вечно недовольным лицом, он, как уличный фонарь, зависал над Головиным, чтобы, кривя губы, произнести: «А мы, Головин, с ребятами в поход ходили. Та­ких, как ты, туда не берут! Понял? Я не понял — ты понял или нет? Ты вообще на что годишься? Ты ни на что не го­дишься! Короче, Головин, по географии тебе двойка за чет­верть будет. Как ни крути, все равно двойка!»

Мишка и не крутил, он даже был согласен с тем, что ни на что не годится. Раз взрослые так говорят, значит, так оно и есть. Но и про самого Андрея Андреевича, географа, все в поселке знали, что приехал он сюда работать учителем, чтоб не призвали в армию. Наверное, поэтому Андрей Андреевич с таким превосходством и едва скрываемым пренебрежением от­носился ко многим ученикам, которых считал неспособными. Ему было обидно, что он, городской умница, вынужден тра­тить свое драгоценное время на этих олухов. И первым из этих олухов стал в прошлом году Мишка Головин. Андрей Андрее­вич знал, что Мишка все равно угодит либо в тюрьму, либо в армию, и во втором случае такие, как Мишка, смотрят на таких, как Андрей Андреевич, будто на пустое место. Недому- жики, думают они.

До слёз насмотревшись на реку и проходящие баржи, Миш­ка решил подкрепиться. В школьной столовой как раз сейчас кормили. Он хотел было залезть в шалаш, но отпрянул. Оттуда торчали огромные ботинки. Попятившись, он наступил на су­хую ветку, которая выстрелила на весь осенний лес, спугнув ворон на ближних соснах. Большие ноги тут же заелозили по дерну, и в проеме появилась коротко остриженная мужская голова. Глаза у этой головы были заспанные и долго моргали, чтобы привыкнуть к свету. В руке, появившейся следом за го­ловой, блеснул клинок большого ножа. Мишка отошел еще на два-три шага и намеревался уже развернуться и побежать, но голова заговорила с ним хоть и хрипло, прокашливаясь, но достаточно дружелюбно.

-  О! Выходит, я тут твои припасы съел?! Ну извини, па­рень... У тебя тут штаб? Ты меня не бойся, я из тюрьмы сбе­жал, но...

—  Вы кого-то убили? - напрямую задал главный вопрос Мишка.

—  Нет, упаси Бог, это меня чуть не убили. Я за драку сел, а в тюрьме снова подрался. Долго в больнице лежал, думал, отдам Богу душу, но все же выкарабкался. Да мне срок доба­вили. Несправедливо добавили, понимаешь?

-  Понимаю, - кивнул Мишка и покосился на нож в руке беглеца.

Тот перехватил его взгляд и улыбнулся: 

-  Не бойся, этот хлеборез я сам сделал. Хочешь - подарю? Нет, лучше мы с тобой поменяемся на твой складенок? Не веришь? Держи! - и он бросил на землю к Мишкиным ногам свой нож с огромным серебристым лезвием и деревянной, ук­рашенной резьбой ручкой. Не поднять его Мишка не мог, а подняв, долго любовался и даже попробовал потесать им вет­ку. Беглец с интересом наблюдал за ним.

-  Ну что? Меняемся?

-  Идет, - согласился Мишка.

-  Меня Георгием зовут, в детстве Жоркой звали, Жора- обжора, а сейчас Георгием, как Жукова...

-  Какого Жукова?

-  Как какого? Главного победителя всех фашистов!

-  Фашистов и Гитлера солдаты побеждали!

-  Правильно, а Жуков ими командовал.

-  А-а...

-  Ну а тебя-то как зовут?

-  Мишка...

-  Михаил, стало быть, как архангела.

-  А архангел кто? Тоже генерал? Тоже солдатами коман­довал?

-  И командует, только на небе.

Последнего Мишка не понял, но в подробности вдаваться не стал. Раз в небе — значит, летчик. Летный генерал или маршал. Осознав это, Головин испытал к своему имени настоящее ува­жение. И решил, что теперь его тоже должны звать Михаи­лом. Отчество, конечно, пока не обязательно. Да и какое отче­ство без отца? Но Михаилом - обязательно.

-  «Михаил» знаешь, как переводится? Кто как Бог!

-  Кто переводится? Откуда переводится? — опять не по­нял Мишка. — Командующий переводится?

-  Ладно, не ломай голову, — махнул рукой Георгий, и только в этот момент Мишка заметил, что рука эта легла ему на плечо. Бояться уже было поздно, но он решил, что будет настороже.

-  А ты почему не в школе? — удивился вдруг Георгий, а Мишка в свою очередь удивился, что все взрослые одинаковы, и приготовился к тому, что сейчас его здесь, в лесу, отчитает за прогулы бежавший из тюрьмы человек. При этом он так вздохнул, что Георгий захохотал.

—  Ну не хочешь говорить — не надо! Давай лучше твой шалаш прочнее сделаем. Мне тут, пока отлеживался, много мыслей в голову пришло, как его усовершенствовать. У меня в свое время тоже такой штаб был. Во-первых, мы его углубим, у меня еще саперная лопатка есть. Сделаем полуземлянку...

Вдвоем они принялись за работу. Георгий копал, а Мишка стаскивал к шалашу большие еловые лапы, которыми плани­ровалось застелить пол. Работали весело и споро, но в какое- то мгновенье Мишку вдруг тоже посетила мысль. Глядя на то, как старательно выворачивает дерн Георгий, как рубит корни, он подумал, что беглец может остаться здесь навсегда. И сле­дом пришлось думать о том, как они будут вдвоем уживаться.

—  Дядя Георгий, а вас не поймают? — спросил Мишка.

—  Поймают, — не отрываясь от работы, ответил Георгий. — Я вообще-то сюда по делу прибежал. Понимаешь, я причинил своей матери много горя, и когда меня ранили, я сделал так, чтобы ей сообщили, будто я умер...

—  Анна Николаевна! — всплеснул руками Мишка.

—  Конечно, ты ее знаешь. Она, наверное, до сих пор в школе работает?

—  Да, уроки литературы и русского ведет. Только в стар­ших классах.

—  Ну вот. Я ей письмо написал. Из твоей тетрадки листок вырвал и написал. Передашь?

—  Передам, а из тюрьмы написать нельзя было?

—  Можно, но зона есть зона. А тут посмотри, красота какая!

—  Обязательно надо было бежать?

—  Ну ты же не хочешь в школу идти?

—  Школа — это не тюрьма, мне просто... — и дальше Миш­ка не нашелся, что сказать. Он вдруг понял, что именно сейчас испытывал Георгий. — Но вас же поймают...

—  Поймают, — согласился Георгий, — и тебя все равно заставят в школу ходить. И ты уж мне поверь, лучше тебе ходить в школу. Не знаю, какая беда тебя из колеи вышибла, но ты же мужик! Негоже мужику разнюниваться, правда?

—  Наверное... 

-  Меня поймают, но в тюрьму я не вернусь, понял? - погрустнел Георгий.

-  Понял, — ничего Мишка не понял, только каким-то са­мым далеким, самым задним умом начал догадываться.

-  Так, браток, понимаешь, сложилось. Сам я, конечно, во многом виноват. А у нас уж как заведено: виноват — так во всем. Ну и получается, что я как бы отвергнутый. Последний чело­век, которому я был нужен, моя мать. И ты запомни, пока на свете есть мать, ты кому-то нужен, за тебя кто-то молится. Все остальные отказаться могут. А уж чтобы мать отказалась - это очень большим грешником надо быть.

Где-то над тайгой загудел вертолет. Услышав его, Георгий принялся копать с новой силой.

-  Так ты унесешь письмо?

-  Унесу... А почему вам самому не пойти?

-  А этого я тебе, Михаил, объяснить не смогу. Сам себе не очень-то могу объяснить. По многим причинам. Не знаю, как в глаза ей смотреть буду. Не хочу еще, чтоб у нее на глазах браслеты мне на руки одевали да в спину гнали. Да и... Ох и больно мне, Миша. Не дай Бог никому. А ей-то ведь еще боль­нее.

Он замолчал, и Мишка заметил, как он вытирает рукавом телогрейки слезу. Редко приходилось видеть, как плачут муж­чины, и на всякий случай Мишка наклонился, будто ветки пе­ребирает. Через пару минут Георгий достал из-за пазухи сло­женный вчетверо тетрадный листок и протянул его Головину. Мишка бережно взял его и положил во внутренний карман куртки.

За каких-то полчаса разговора с Георгием Мишка вдруг по­взрослел до Михаила. Он тоже рассказал Георгию про отца, про мать, про вечно пьяного дядю Олега, про больную сест­ренку и даже про учителя географии Андрея Андреевича. В первый раз в жизни Мишку внимательно слушал взрослый мужчина.

А когда брел Головин по тропинке к поселку, ему подума­лось, что Георгия посадили в тюрьму ни за что. Или, правиль­нее сказать, не за что-то конкретное, а за всех. За злые по­ступки всех вокруг, за то, что обстоятельства так стекаются, за то, что иногда просто надо кого-то посадить, чтоб осталь­ным неповадно было. За то самое, за что Мишке стыдно смот­реть в глаза Анне Николаевне.

У клуба на Мишку налетел Пашка Векшин, сын начальника поселкового отделения милиции. Налетел и затараторил:

—  Ты пока не известно где шатаешься, у нас тут беглых бандитов ловят! Меня отец даже на рыбалку не отпустил. Вер­толет слышал?! Спецназовцы прилетели! Лес прочесывать бу­дут. Ты никого подозрительного не видел?

Мишка пожал плечами. Нет, мол. Он был уже намного взрос­лее Пашки Векшина. Ему даже показался глупым весь этот милицейско-сыскной восторг одноклассника.

—  Ты в школу-то опять не ходил? — спросил, будто сам не знал, Пашка. — Не боишься, что на второй год оставят?

—  Не оставят, — твердо решил Мишка. — Я завтра приду. Буду теперь каждый день ходить. Учиться надо и матери помо­гать.

Пашка как-то странно посмотрел на него, точно в первый раз видел. И вдруг сказал:

—  А я, Мишка, никогда не верил, что ты дурак. И отцу говорил, что никакой ты не потен... Тьфу! Не потенциальный бандит.

Они очень по-взрослому посмотрели друг на друга.

Мишке очень захотелось рассказать Векшину о встрече с Георгием, но что-то подсказывало ему, что делать этого нельзя. Да и торопился он выполнить настоящую мужскую просьбу. Они пожали друг другу руки и разошлись.

До дома Анны Николаевны оставалось совсем чуть-чуть, когда из проулка вырос своей сутулой худобой Андрей Андреевич.

—  О! Опять Головин! Ну кто у нас еще таскается без дела по улицам! Ты же бесполезный человек!..

«Сам ты без дела!» — хотел крикнуть Мишка, но как мужчи­на проявил выдержку и просто обошел учителя, ринувшись к цели. Оторопев от такой неожиданной молчаливой наглости, Андрей Андреевич пообещал ему вслед еще что-то посмот­реть, а там уж... Но Мишка не прислушивался. Не до болту­нов, хоть и умных.

Анна Николаевна сидела у окна на кухне и плакала. Плакала беззвучно, но так горько, что Мишка до крови прикусил губу, чтобы вместе с ней не заплакать и в этот момент тоже оста­ваться мужчиной. А ведь, казалось, уже никогда не увидеть её плачущей. Думалось, всё она уже пережила и просто будет печальной до конца своих дней. Ан нет, и эти беззвучные слё­зы, точно такие, как у мамы, безостановочно текут по её лицу. И кухонное полотенце в её руках в пору выжимать. И снова хочется убежать куда-нибудь за тридевять земель, найти мо- лодильное яблочко или еще что, только бы доставить ей хоть минуту счастья и радости.

На какое-то время Мишка задумался, стоит ли отдавать Анне Николаевне письмо. Он уже понял, что ей придется во второй раз похоронить сына. Может ли мать вынести подобное хотя бы раз? Пусть даже это человек, которого отвергли все, кроме нее? В том числе и те, которых она десятки лет учила быть людьми.

Анна Николаевна смотрела на Мишку бесцветными плачу­щими глазами и ждала. Она знала, что он принес ей письмо.

_Ноябрь_1999-го_






Назад к свету


...Обделён я, сиротливый,

Силой родины моей

И улыбкою счастливой

Подрастающих детей...

    М. Федосеенков


1

Когда над дорогой сгущается куриная слепота, этакий сум­рак с паволокой, из-за которого все предметы и деревья теря­ют резкость очертаний, сразу хочется повернуть на ближай­ший огонек. Даже самое захудалое сельцо кажется в этот миг сказочным царством уюта и тепла. Варварке тоже хочется, но она молчит. И зачем-то каждый раз Олег спрашивает ее:

-  Варенька, кушать хочешь?

—  Нет пока, — по-взрослому вздыхает она и даже не пово­рачивает в его сторону голову.

Она и по сторонам смотрит только тогда, когда там можно увидеть действительно что-то из ряда вон выходящее. Снеги­рем на ветке или оленем, выбежавшим на дорогу, ее не уди­вишь. Вздох ее означает: «Ну что ты спрашиваешь? Знаю, знаю, что ты обо мне беспокоишься, что любишь меня, но что ты можешь мне предложить, кроме куска хлеба или замызганной карамельки, которую мне же и подарила тетя неделю назад в кафе «За рулем», где мы последний раз ели борщ».

Точно, горячий суп ели чуть меньше недели назад.

Темнота сгустилась, наддал морозец, и только фары встреч­ных машин раскалывали стынущий мрак длинными слепящими лучами. Судя по указателям, до ближайшего поселка Селияры оставалось чуть больше километра. В заснеженном поле уже виднелись бледные огоньки в окнах, вдоль дороги тянуло дым­ком. И хотя шли они медленно, догнали одинокую фигуру на обочине. Та вообще шла неспешным прогулочным шагом. За­слышав их, фигура оглянулась, и оказалась девушкой лет двад­цати. 

—  Какого-такого по ночам и морозу с ребенком шляешь­ся? — поприветствовала она, и Варя на всякий случай при­жалась к отцу.

—  Сама-то куда путь держишь? — ответил Олег.

—  Я-то в Селияры. Пришла уж почти. Небось ночевать не­где? — догадалась попутчица. — Бичуете?

—  Нет, просто идем, — коротко объяснил Олег, зная, что мало найдется людей, которые ему поверят. Да и не верили уже. Он и не пытался оправдываться. Дорога научила его чи­тать людей. Олег с первого взгляда мог определить, чего ждать от человека: помощи и сочувствия, неприкрытого равнодушия или даже ненависти. Первых встречалось все же больше, а последние были такими по жизни в любых обстоятельствах и со всеми, кроме тех, кого боялись. Девушка относилась к пер­вым. Более того, он сразу понял, что у них есть нечто общее. Это общее делало их союзниками по отношению ко всем лю­дям и всему окружающему миру без заключения договоров и оговаривания условий. Вызывающее ее поведение было не чем иным, как формой самозащиты и следствием молодости.

—  Ишь чё, — ухмыльнулась девушка, — а меня Элькой зо­вут. Короче, если ночевать негде, пошли ко мне. Дом пустой. Натопим. Ночь перекантуетесь, а там валите хоть просто, хоть сложно.

Особого выбора у Олега не было, и он вопросительно по­смотрел на Варю, та кивнула: куда, мол, еще идти, а тут приглашают. Но на новую спутницу смотрела с тревогой. Олег тоже попытался к ней присмотреться поближе.

Лет двадцать-двадцать пять. Смуглолицая, наверное, с та­тарской кровью, но глаза голубые, даже ночью, как звездочки, светятся. Черты лица правильные, как у детской куклы, из- под вязаной шапочки выбиваются черные, будто лаковые, куд­ри, потертая короткая дубленочка, сапожки-ботиночки и длин­ные стройные ноги в одних колготках, будто и не зима на улице.

—  Срисовал? — опять угадала и одарила насмешливым взгля­дом, точно маломочного какого. — Ну и как?

—  Нормально, — смутился Олег.

—  Спасибо за комплимент, — хохотнула, — ты не смущай­ся, я на таких, как ты, насмотрелась. Бродите по дороге, словно на ней найти чего можно. Впервые вот, правда, с ребенком мужика бродящего вижу. Я на дороге работаю...

—  Кем?

—  Известно кем. Напряжение водилам снимаю, — глаза с жуткой какой-то ненавистью сузила и голубой молнией реза­нула: попробуй только осуди, выкажи пренебрежение.

—  Работы другой нет? — спокойно спросил Олег.

—  Вообще ничего нет, — отрезала Элька.

Какое-то время молчали, уже свернув к поселку. Потом еще обменялись ничего не значащими фразами, на том и подо­шли к дому Эльки, который по самые ставни зарылся в сугро­бы. Элька дернула за тайную проволочку, открыла ворота и стала снимать навесной замок с двери. Олег с Варей нереши­тельно топтались у крыльца.

—  Толик! У нас гости! — с порога закричала Элька, и Олег замер на входе. Подумал о муже, что на печи целыми днями лежит.

—  Пошли-пошли! — будто даже обозлилась она, в очеред­ной раз прочитав его мысли. - Пацан там у меня. Сын. Пять лет ему. Садика у нас нет. Одна баба сельских у себя привечает, а моего не берет. Нравственность у нас тут деревенская, да и молчун Толик. Пять лет, а он еще ни слова не сказал. Ни мама тебе, ни ням-ням. Зато читать умеет.

На голом полу в большой комнате сидел Варин одногодок. Одет он был в штопаные-перештопаные колготки и вязаный свитерок. Вокруг него грудой лежала пачка детских книг, сто­яла пустая кружка и пачка из-под сладкой кукурузы. Толик внимательно и серьезно посмотрел на гостей, на мать и снова углубился в чтение. То, что он действительно читал, не вызы­вало никаких сомнений. Глаза его двигались вслед за пальчи­ком, скользившим по строчкам. Он молчал, и вообще склады­валось впечатление, что окружающий мир для него условен.

Олег сбросил в углу рюкзак и сел на край стула у самой двери. Варенька смело подошла к Толику и уселась рядом. Ее он удостоил минутой внимания: посмотрел на нее с интересом, даже, кажется, улыбнулся, и протянул ей одну из своих книг. Варя читать не умела, но книгу взяла. Стала листать страницы в поисках иллюстраций, а Толик снова углубился в чтение. 

Элька ушла в другую комнату, где переоделась. Вышла об­ратно в домашнем халате с распущенными волосами. Волнис­тая смоль опускалась ниже плеч, а голубые глаза в таком обрамлении оказались еще ярче. Олег невольно залюбовался Элькой, и она снова зацепила его:

-  Что, нравлюсь?

-  Да, — честно признался он.

-  Романтик, — скривилась Элька, — у меня вместо косме­тики презервативы в сумочке.

-  А зачем тебе косметика? — искренне удивился Олег. — Глаза красивые, ресницы длиннющие, губы и без того яркие.

-  Ты часом не поэт?

-  Нет.

Она снова потеряла к нему интерес, обратившись к Толику:

-  Ты ел чего-нибудь?

Толик, не отрываясь от книги, отодвинул от себя пустой пакет из-под кукурузы.

-  Слышь, как тебя? — опять повернулась к Олегу.

-  Олег.

-  Сходи, Олег, к поленнице, дров принеси.

Олег с готовностью вышел на улицу. Набрав охапку, он не­много постоял на крыльце, прислушиваясь к наступающей де­ревенской ночи. Кое-где брехали собаки, вдалеке горланил пья­ный голос, и то ли снег сам по себе потрескивал, то ли в глубоком стылом небе шептались звезды. Сколько раз он оста­навливался на дороге, чтобы, запрокинув голову, подолгу смот­реть на звездное небо. Чудилось иногда, что вот-вот прозвучит оттуда ответ на все мучившие его вопросы или прорвется вдруг яркий луч света с далекой звезды, захватит их с Варенькой и унесет куда-нибудь в светлые миры, где живут счастливые люди, не зная горя и боли. Но огромный мир многозначительно молчал, подмигивая своими красными и голубыми гигантами, оранжевыми солнцами, белыми карликами, зияя черными ды­рами. Что ему до двух путников на бесконечной российской дороге? Чаще откликались миры маленькие. Такие, как Эль- кин. Но приблизившись вплотную, даже войдя в соприкоснове­ние с миром Олега и Вари, они торопливо отпружинивали на свое место. При всей подвижности этих миров они были еще более константны, чем огромная, зияющая чернотой космоса Вселенная. На Руси же ныне у каждого своих бед хватало. Те же, у кого их не случалось, или те, которые чужих бед не замечали, проходили мимо Олега и Вари так же, как пролета­ли мимо лакированные иномарки.

В доме Олег умело затопил печь, чем вызвал бурное одоб­рение хозяйки, зато краем глаза заметил, как съёжилась, гля­дя на заигравший огонь, Варя.

—  И надолго ты так его оставляешь одного? ~ спросил Олег, кивнув на Толика.

—  А что, хочешь в няньки наняться? Было пару раз и надол­го. Дальнобойщики не отпускали. Дня два он один тут сидел. Слава богу, вода была, пряники, картошка вареная, хоть и холодная.

Олег больше не спрашивал. Сел рядом с детьми на пол, взял у Толика книгу и начал читать вслух. Оказалось, пятилет­ний Толик читал «Незнайку на Луне». Элька на миг замерла и с каким-то недоверием посмотрела на неожиданную «семейную» идиллию. Затем снова рванулась, стала накрывать на стол.

—  Щас поужинаем, если хотите, я вам баню слажу. Свет тама есть...


2

Олегу и Варе хозяйка постелила на полу. Кинула пару тол­стых пуховых матрасов, свежее хрустящее белье, такие же огромные подушки. Получился целый остров блаженства по­среди волнистого ободранного пола. Толика Элька положила в его кроватку, которая стояла у печи, а сама ушла в другую комнату. Получалось, что и ночью Толик оставался один. Это несколько удивило Олега, но поразмышлять об этом у него не получилось: усталость, баня и огромная перина располагали только ко сну. Сон без сновидений вырвал Олега из бытия, бросил в самую глухую и беззвездную часть Вселенной. Возвра­щаться оттуда не хотелось, но кто-то хоть и несильно, даже нежно, но очень настойчиво тормошил его за руку. Он нехотя открыл глаза и долго не мог настроить взгляд на нужный лад. Какой-то дрожащий огонек освещал комнату, и Олег не сразу понял, что это свеча. В изголовье стоял Толик и манил его рукой. Оказалось, зовет к столу, на котором и стояла свечка, а рядом лежала открытая книга. «С ума сойти, — дрогнуло серд­це Олега, — он и ночами читает. Это же ненормальность ка­кая-то!..».

Сев за стол, Олег долго не мог понять, чего от него хочет Толик. Все тот же «Незнайка на Луне», уже, правда, ближе к концу. Начал читать вслух, но Толик отрицательно закачал головой, листнул страницу обратно. Олег всмотрелся. В книге не хватало десятка страниц. Странно, не было похоже, что они вырваны, книга новая. Потом пришла мысль, что это ти­пографский брак. Таких казусов сейчас в книгоиздании хватает.

-  Чем же я тебе помогу? - озадачился вслух.

Толик смотрел на него внимательно. Ждал.

-  Я попробую вспомнить, — решил Олег и уже через пару минут начал рассказывать. Толик не побоялся сесть на его ко­лени и получасом позже крепко уснул. Оставалось бережно перенести его в кроватку, и только тогда Олег заметил, что в дверном проеме стоит Элька. В одном нижнем белье. В очень красивом белье. Подумалось вдруг, что, в сущности, это вари­ант спецодежды. От такой мысли его явно передернуло, и он опустил взгляд. Больше всего Олегу не хотелось бы обидеть эту девушку. Даже взглядом. Он вдруг понял, что она, как и Олег с Варей, каждый день пытается убежать, уехать если и не от беды, то от серой промозглой безысходности, похожей на пасмурную погоду в русской деревеньке, когда с неба льет непрестанно, а под ногами такая грязь, что, шагнув, надо каж­дый раз ногу выдергивать. Оттого и не шагать надо, а бежать. Бежать босиком! Куда? И при всей Элькиной напускной по- шловатости (это как заслонка от внешнего мира), при всей подвижной суровой деловитости, она так же беззащитна перед тем огромным миром, что открывался за порогом ее дома. Нес­ся, гундося и сверкая разнокалиберными фарами, по трассе.

Элька не уходила. Какие-то новые нотки зазвучали в ее голосе. Будто с давним знакомцем или родственником заговори­ла:

-  Он часто по ночам читает. Не может остановиться. Я сама никогда так не читала. Это, по-моему, запоем называется. Как у алкашей. Я вообще мало читала. В школе заставляли. Не­интересно... Все про прошлый век. Дворяне там всякие. Отцы и дети. Туфта. Затянуто все.

—  Книг много. Есть и не только о дворянах, — Олег не решался больше поднять взгляд.

Заметив это, Элька опять начала дурачиться:

—  Я, кстати, забыла тебе предложить. Может, тебе хочет­ся? Боишься? Да у меня ведро презервативов в спальне...

Олег молчал, опустив голову.

—  Небось брезгуешь?

—  У меня почти год не было женщины...

—  Ого... Так какого-такого вы бродите?

—  Мы идем...

—  Куда?

—  Не знаю. Варя идет, а я с ней.

Элька подошла к нему вплотную, вытянулась и погладила по волосам. От нее пахло деревом, шампунем и самым настоя­щим вожделением. У Олега зашлось сердце. Он по-прежнему смотрел в пол и видел только ее босые ноги. Элька между тем скинула атласную майку, грудь ее двумя малинками сосков скользнула по его груди, и тело Олега насквозь пробила мол­ния. А после этого он вдруг почувствовал, что у него даже нет сил обнять ее. Элька же потянула его за руку в свою спальню. Он то ли пошел, то ли отчасти полетел сквозь какой-то густой туман, который и не снаружи, а в голове разбух. Успел поду­мать, что в данный момент себе не принадлежит и просто подчинился обстоятельствам, как поступал уже не раз в своей жизни.


3

Ночью Олега подбросило. Резко сел на кровати, даже голова закружилась. Скользнул взглядом по красивой спящей Эльке и кинулся в другую комнату.

Варя спала поперек перины, разметав вокруг себя одеяла. Он переложил ее, укрыл, а сам примостился с краю.

В следующий раз его разбудил настойчивый стук. Стучали в ставни со стороны улицы. В щель между ними пробивался луч солнца, который от ударов мигал, как сигнальный огонь. Из соседней комнаты вышла, застегивая на ходу халат, Элька.

—  Кто это? — спросил Олег.

—  Дядька пришёл. Не переживай, ему денег на бутылку надо. Каждое утро приходит.

—  Это не он тебя на дорогу отправил? — предположил Олег.

—  He-а, ему это не нравится. Ругался даже. Но с него какой спрос. Трактор его сломался, колхоз накрылся, работы нет, а дядька уже седьмой год пьёт. Бутылку утром, бутылку вече­ром.

—  Ого! И не сгорел еще?

—  He-а, только краснорожий стал. Седьмой год под бутылку перестройку и реформы с мужиками обсуждают. Нормальные- то люди уже давно фермерские хозяйства завели, еще, чем могут, промышляют, а эти совки... А был заслуженным-пере- заслуженным механизатором, аж к награде представить хоте­ли. Да только как Горбачев на Россию приключился...

—  СССР тогда был...

—  Да какая разница?!

—  Дашь ему на бутылку?

—  Дам, лишь бы отвязался. Вставай, щас завтракать будем. Дети, если будут еще спать, пусть спят.

Завтракали яичницей, колбасой, чаем и непривычно аро­матным хлебом. Такого в городах не бывает. Варя и Толик под­нялись, когда Элька разливала чай. Умылись и тоже сели за стол. Оба молчали, при этом у них были такие серьезные лица, как будто сегодня ночью они узнали какую-то важную военную тайну и теперь никому ее не выдадут. Но ели в охотку.

—  Пойдете дальше? — скользнула Элька взглядом по рюк­заку Олега.

Олег в свою очередь посмотрел на Варю. Та молча намазыва­ла хлеб маслом.

—  Пойдем, — решил Олег.

—  Я вам соберу чего-нибудь с собой.

—  Да и так уж... — смутился Олег.

—  Пойдем погуляем, - вдруг предложила Варя Толику, - ты мне деревню вашу покажешь...

—  Не пойдет он, в книжки уткнется, у него еще пара есть из тех, что я ему в последний раз привезла. На улицу его выманить невозможно.

Толик все с той же «военной» серьезностью посмотрел на мать и как-то особенно решительно соскочил с табуретки. По­дошел к Варе и взял ее за руку:

-  Пойдем...

Элька открыла рот. Олег сначала не понял, что произошло. Элька же кинулась к Толику, повернула его к себе.

-  Ты что сказал?!

Но он снова погрузился в какие-то свои мысли и мать слов­но не замечал.

-  Послышалось, — сама себя успокоила Элька и вернулась на место.

Малыши быстро оделись и заскрипели снегом под окнами. Элька неотрывно смотрела на Олега.

-  Куда вы идете?

-  Куда Варя, туда и я, — честно ответил Олег.

-  Но почему?

-  Не сказать, что долгая история, но...

-  Расскажи. Хоть немного.

-  Ну если только вкратце.

-  Вкратце, вкратце.

-  Да... Ну... Даже не знаю, как начать. Вроде все до сих пор перед глазами стоит, а слова к этому всякий раз подо­брать невозможно, потому как нет таких слов, чтобы пере­дать, когда душа наизнанку выворачивается, — Олег закрыл лицо руками.

Элька напряглась, глаза стали тревожными, пожалела, что задела человека за живое. Потянулась, было, прикоснуться к нему, но он вдруг начал говорить резкими короткими предло­жениями, точно отстрелянные гильзы вылетали:

-  Варенька в садике была... Я - на работе... А Таня — дома... Я в музыкальной школе работал да еще в районном Доме куль­туры подрабатывал... Должен был зайти за Варюшей в садик, и вместе — домой... А мне позвонили: «У тебя дом горит»... Пятистенок был... На две семьи... Соседи, как и твой дядя, с горбачевских времен хлещут... Как Меченый антиалкогольный закон ввел, так и начали, словно с ума сошли... Короче, все 

наоборот у правительства получилось... Какие там талоны!.. Водка в два часа!.. Реки самогонные потекли... Последние два года они вообще в полном беспамятстве жили... Пару раз у них уже тушили... А у меня откуда деньги на другое жилье? Я же в нищей культуре работал... Вот, осталось от нее! — Олег с какой-то злобой вытащил из рюкзака маленький кофр, дрожа­щими руками открыл, и Элька впервые в жизни увидела на бордовой бархатной ткани настоящую флейту.

Она инстинктивно протянула к ней руку, но одернула вдруг, будто обожглась. Подумала, не этот ли красивый музыкальный инструмент добавил Олегу горя?

-  В общем, баллон газовый взорвался... Таня как раз к ним пошла, чтобы сказать, что газом пахнет... Это я так думаю... Ее там нашли... То, что от нее осталось... — Олег раскачивался на стуле, не отрывая руки от лица. И по ходу рассказа ампли­туда раскачивания этого увеличивалась. Элька испугалась, что он вот-вот упадет, вскочила, обежала стол и положила руки ему на плечи.

-  Я про Вареньку-то забыл в тот день. Ее уж давно надо было из садика забирать, а я, как пень, сижу на пепелище. Ничего не вижу, ничего не слышу, кроме углей. И такая боль! До сих пор... Слов для такой боли не придумано. Не знаю почему, но вдруг весь мир несправедливым показался. Настолько несправедливым, что дальнейшая жизнь в таком мире — полная бессмыслица. Думал, вот посижу и пойду куда- нибудь в омут с головой. В темноту. В самую глубокую. Да тело меня не слушалось. Словно разум и тело отдельно могут у живого человека существовать. Наверное, это шок какой-то был. Я ни рукой, ни ногой двинуть не мог, глаза отвести - и то... А воспитательница сама Варю привела, ругаться хоте­ла, а как увидела — села рядом и тоже в такой же транс впала...

-  А Варя? — Элька плакала, стоя за его спиной, руки ее инстинктивно гладили его плечи, точно это был самый подхо­дящий массаж от душевной боли. Да кто знает?..

-  А Варя спрашивала у всех встречных-поперечных, где мама. Ей никто не отвечает, у нее уже истерика началась, а я не слышу. И тут вдруг священник, батюшка из церкви Михаила Архангела, что у самого кладбища, пришел. Взял Вареньку за руку, увел в сторону от дыма этого, что-то шепчет ей. По­том уж я узнал, что он объяснял ей, будто мама Таня ушла туда, где светлее. Мы и переночевали в домике при церкви. Утром просыпаюсь, а Вари нет. Кинулся туда, кинулся сюда — нет! Нашли мы ее с батюшкой на трассе за городом. Слава богу, у батюшки старый «москвичок» на ходу был. Спросили, куда она пошла — молчит... Привезли обратно, а на следующее утро все повторилось. Догнали, снова привезли, а утром — то же самое. Я тогда взял всё, что у нас осталось, батюшка меня подвез, и я пошел рядом. Думал, уговорю вернуться... Кило­метров десять прошли, надеялся, устанет, а она идет и идет. Зато разговорились понемногу. «Я, — говорит, — папа, иду туда, где светлее...» Таню её родители хоронили, мы уже туда не вернулись... Я потом позвонил по междугороднему...

Олег замолчал, пытаясь проглотить подкативший к горлу комок боли. Элька, чуть раскачиваясь, гладила его по плечам, а сама смотрела в одну точку на стене. Она и не чувствовала уже ничего, потому что болевой порог давно был пройден. Просто ныло где-то в сердце. Вспомнилось, что в прошлом году в поселке был подобный случай. Сгорела по пьяни вся семья и двое малышей с ними. Семилетняя дочка вернулась из школы на пепелище. Ее увезли потом куда-то в детдом. А те­перь поговаривают, что удочерили девочку сердобольные аме­риканцы. У нас, видать, сердобольных не хватает.

—  Олег, — заговорила Элька, будто осенило ее, — давай я поговорю с нашим главным сельсоветчиком. Он мужик нормаль­ный, старой закалки. У нас клуб уже лет пять не работает. Будешь клубом заведовать. А? Может, видеозал откроешь, я тут скопила чуть-чуть...

—  Эль, я бы тоже остановился... Ты - лапушка... Да и устал уже. Едим нерегулярно, моемся еще реже. Ребенок, ведь. Ми­лиция несколько раз задерживала. Уроды всякие наехать пы­тались. «Лолиту» набоковскую читала? Да о чем это я?! За кого только нас не принимали! Мне иногда кажется, что я уже ни о чем думать-то не могу, кроме дороги. Иду и смотрю по сторонам. Но где он тот свет, к которому Варенька идет?

—  А давай я с ней поговорю! 

—  Поговори. Я не против, но, боюсь, она никого не послу­шает.

—  А я вот попробую! — и Элька, набросив на плечи куртку, ринулась на улицу, сбив по пути ведро и еще что-то.

Олег остался один. «Как-то просто всё, — подумал он, — а может, так и надо?» Он тоже давно уже перешагнул болевой порог. Точнее, не перешагнул, а перешагал. Или вместе с Ва­рей уходил от него каждый день?

—  Олег! — это кричала Элька с улицы.

Он в каком-то полузабытьи вышел на крыльцо. Элька была за воротами.

-  Их нет! Они куда-то ушли! Я уже к дядьке постучала, думала, Толик ее туда водил, а их там и не было...

Сначала у Олега опустилось сердце. Даже не в пятки, а куда-то ниже земли. И только невидимые нити соединяли с ним онемевшее тело. Он сделал несколько шагов, чувст­вуя, как сердце с трудом тянется следом где-то под зем­лей. Как гиря. Да и ноги — словно из намокшей ваты. Мысли судорожно носились, настолько судорожно, что и понять невозможно было, какой в них смысл, толк, прок или еще что. Мысли сами по себе, а Олег сам по себе. Так было до тех пор, пока одна из них не зависла вдруг звонкой нотой в его голове.

-  Одевайся потеплее, и побежали, - кивнул он Эльке.

-  Что?!

-  Я знаю, где они...

—  Ты... Ты думаешь?.. — и уже засеменила как-то по-стару­шечьи в дом.

Им пришлось пробежать полтора километра до трассы и пройти быстрым шагом больше версты по сизому туману, клоч­ками тянувшемуся над шоссе, рвавшемуся под колесами ред­ких машин. И еще с полкилометра они шли следом за малыша­ми, которые бодро вышагивали впереди, взявшись за руки. Все это время они как будто переругивались, пытаясь угово­рить друг друга начать новую жизнь.

-  Это твоя Варвара его сманила, — бубнила Элька.

—  По-моему, последнее слово было за ним, он так и сказал: пойдём. 

—  Он вообще не умеет говорить, — не совсем уверенно возразила Элька.

—  Просто ему с тобой не о чем разговаривать.

Элька замолчала. Олег понял, что она обиделась, и решил как-то загладить свою вину:

—  Кто его научил читать?

—  Никто. Я сначала подумала, что он просто вид делает, а потом поняла, что он читает... Нам, похоже, теперь придется жить вместе, - Элька сказала это так, будто знала Олега тысячу лет и уж так он ей примелькался, что теперь вроде и деваться от него некуда.

—  Не жить, а идти.

—  Идти? Куда?

—  Назад... К свету... Даже когда мы сидим, стоим или спим, мы идем. Мы двигаемся. Кто-то тянется к свету, а кто-то... — Олега вдруг потянуло пофилософствовать.

—  Идти? И по дороге побираться? — оборвала его Элька.

Олегу пришло в голову обидное: «Зато тебе не надо будет

на работу ходить». Но не сказал. Сказал другое:

—  Прости, Эль, связалась с нами...

—  Да чего уж... — и закричала вдруг: — Толик! Толик! Ну стойте! Куда вы?

Малыши остановились. Эльке показалось, что до этого они довольно оживленно и весело беседовали, но теперь Толик смотрел на мать чуть ли не с серьезностью взрослого мужчи­ны

—  Она сказала, что дольше меня не устанет, — сообщил Толик.

—  Во как! И долго вы намерены соревноваться?

В ответ Толик пожал плечами.


4

Возвращались они вчетвером затемно. Дети по-прежнему шли впереди, а Олег с Элькой шли под руку. На ночь опять наддал морозец. Селияры мельтешили впереди редкими огоньками. Варя вдруг отпустила руку Толика и подбежала к Олегу:

—  Пойдем быстрее, папа, я замерзла, там, видишь, огни.

Там светлее. И Толик замерз. Ты нам перед сном почитаешь?

Сердце опять куда-то провалилось. Варенька не заметила, а Эля протянула Олегу платок. Навернувшиеся слезы норовили застыть у него прямо на ресницах. Он дождался, когда Варя догонит Толика, и только потом промокнул глаза.

—  Я даже не был на кладбище...

—  Ты думаешь, это самое важное?

—  С тех пор, как все это произошло, я не знал ничего важнее, чем Варюша...

—  Ничего важнее и быть не может, — согласилась Элька.

Олег вдруг захотел упрекнуть ее за Толика, которого она

оставляла одного, но потом понял, что не имеет на это ника­кого права. Упрекнуть, может, и стоило кого-нибудь, но толь­ко не ее. Выкрикнуть в темный морозный воздух этот упрек, чтобы летел до самых кремлевских стен и там лет десять резо­нировал. Ровно столько, сколько страну лихорадит. А может, и все сто.

—  Ничего важнее быть не может, — повторила сама себе Элька.

—  И светлее, — добавил Олег.

—  Ты ведь больше не пойдешь на дорогу? - спросил Олег, хотя и без того знал ответ, потому что иначе с сегодняшнего дня и быть не могло.

—  Если только вместе с вами, — улыбнулась Элька.

«Как-то просто все, незамысловато получается, — подумал

Олег, но на душе от этого «просто» стало светло и легко, камень оторвался и полетел в свою черную бездну, куда-то под землю, — а может, так и должно быть? Что еще нужно? Что-то еще нужно...»

Утром выпадет снег, мир станет светлее, и нужно будет расчищать тропку от крыльца к воротам...

_Горноправдинск,_2000_г._






Как мы выбирали президента


Мартовский день выдался теплым, и я, посовещавшись со своим расположением духа, взял паспорт и решил выполнить свой гражданский долг. Выборы президента хоть и не каждый день, но на фоне других всевозможных избирательных кампаний примелькались. Поэтому путь к избирательной  урне по талому почерневшему мартовскому снегу отнюдь не представляет собой радостное шествие благополучных граждан (которых еще и поискать надо), а больше похоже на вялотекущее стечение усталых зомби с единственной мыслью в голове: хоть мой голос ничего и не решит, но пусть ТАМ кто-нибудь будет, раз так нужно. Авось выживем.

На крыльце избирательного участка, блистающего на фоне общей серятины свежесшитыми триколорами, я встретил дру­зей детства, обитающих в том же дворе, но где-то в другой жизни. Каждый — в своей. Наверное, я стал тем детонатором, который дополнил боекомплект, потому что, поочередно по­здоровавшись со мной, они, не сговариваясь, выпалили тер­завший каждого по отдельности вопрос: «Ну, за кого?!».

—  Ни за кого, как всегда, — разочаровал их я.

—  Зря ты так, Сергей, — с укоризной заметил мне Андрей Бобров, инженер одного из умирающих заводов, - нужно оп­ределиться! Страна в развале...

—  Я вот, например, за Зюганова! — нетерпеливо отрапорто­вал бандит Игорь Климин.

Бандит ныне - такая же обыкновенная профессия, как, ска­жем, менеджер или специалист по лизингу и консалтингу. И как во всякой профессии специалист бывает хорошим или пло­хим. Игорь являлся хорошим бандитом, в том смысле, что про­стых и добрых людей не обижал, с соседями жил душа в душу, имел кодекс чести Робина Гуда и так же, как большинство бывших советских граждан, даже от новой «профессии» боль­ших барышей не нажил. Но было все-таки удивительно, что он собирается голосовать за Зюганова, обещающего раз и навсегда покончить с криминализацией страны.

Ему попытался возразить наш участковый Миша Болдырев:

—  Порядок сможет навести только «Единство», оно же «Мед­ведь»...

—  Это потому что там мент, ты за них и голосуешь в добро­вольно-обязательном порядке!.. Вам не президент, а презимент нужен!..

Климин хотел еще что-то возразить и, наверное, по старой дружбе назвал бы Мишу «мусорком», но я не позволил ситуа­ции выйти из-под контроля:

—  Не, мужики, тут без бутылки никак не разобраться.

Минуту в избирательном пространстве висело рожденное

нами безмолвие. Это был вынужденный тайм-аут, во время которого каждый взвешивал, может ли он убить день, начав выборы президента с поклонения Бахусу. При этом в расчет бралось все, вплоть до детальной реакции жен и фраз типа: «донавыбирался!». Но отклонить предложение попытался только Андрей Бобров, супруга которого одной фразой вряд ли огра­ничится.

—  А нас в подогретом виде на избирательные участки пустят?

—  Еще и бюллетени на блюдечках с голубыми каемочками принесут и специальные розовые очки выдадут, чтобы мимо квадратиков не промахнулись, — успокоил его капитан Болды­рев.

Через десять минут мы уже сидели в ближайшем кафе, продолжая предвыборную кампанию в обществе четырех рю­мок, двух бутылок «Столичной», нескольких бутербродов и гру­стно-капустных салатов.

—  И все же, мужики, я считаю, — ожил, разливая горячи­тельное, инженер Бобров, — только знающий дело Примаков может навести порядок в нашем общем доме. Ведь не зря же маразмирующий Ельцин снял его с поста премьера в самые напряженные для страны дни.

—  У нас с семнадцатого года всё, как в первую брачную ночь, напряженное, — хохотнул Болдырев.

—  Фигня, — начал было Игорь Климин.

—  За единство! — поднял я тост, чтобы не позволить ситуа­ции накалиться. 

—  За какое? — спросили все, кроме Болдырева.

—  Тьфу, — осознал я свою оплошность, — за наше с вами, конечно. Остальные единства и множества меня не волнуют.

—  А-аа... — согласились мужики.

—  Сколько же мы не собирались вместе, в натуре? — спро­сил Игорь.

—  Да, пожалуй, с того самого девяносто первого года, когда стране капут пришел, — загрустил Миша.

—  Восстановим справедливость? — налил я по второй.

Вторая и третья из-за осознания торжественности момента

прошли в полном молчании, под одобрительный хруст капуст­ного салата. Но размоченная водкой жажда справедливости и политического просвещения «темных и одураченных» масс про­силась наружу.

—  Я уже больше никому, кроме Зюганова, не верю, ^—^ разбил тишину Игорь, — уж пусть лучше все будет так, как было десять-пятнадцать лет назад.

—  Назад пути уже нет! Так не бывает! Зато посмотрите, как начал операцию в Чечне Путин! - не выдержал Болдырев.

—  Начал к началу избирательной кампании, хорошо, если она закончится к началу следующей избирательной кампании. Вот подожди, он еще и Березовскому с Гусинским страшилки покажет, но дальше этого не пойдет, — спрогнозировал Боб­ров.

После произнесения вслух двух последних фамилий вся наша компания язвительно поморщилась. Пришлось наливать по чет­вертой, открыв вторую бутылку, чтобы запить оскомину.

—  Коммунисты — верняк! — утвердил Климин. — Зюганов хотя бы на серьезного мужика похож. Говорят, он даже док­торскую диссертацию сам написал.

—  А Примаков ГРУ возглавлял!

—  А Путин ФСБ...

—  Народ, разделившийся сам в себе, погибнет, — вставил я.

—  В смысле?.. — остановились мужики.

—  В прямом, это не я сказал, это из священного писания. Разделять и властвовать — дело сатаны. А что сейчас происхо­дит за этим столом? Чем сейчас заняты некогда единые совет­ские граждане, бывшие пионеры и комсомольцы? 

—  Я комсомольцем никогда не был, — поправил Климин. — Ты-то, Серый, за кого, я никак врубиться не могу. Наливаешь часто, а молчишь?

—  Он у нас монархист, — ответил за меня Андрей.

—  За царя, что ли?

—  Что ли...

—  Не, ну ты, Сергеич, поделись соображениями, — Игорь подмигнул барменше, чтобы она подтянула на наш стол еще одну поллитровку, дабы процесс имел достойное продолжение.

—  Начну с того, что в 1917 году был нарушен естественный ход истории...

—  Ну знаешь, неужто ты будешь утверждать, что восемь­десят лет мы жили неестественно? — перебил Бобров.

—  Как извращенцы? — ухмыльнулся Миха.

—  Вовсе нет, я в другом смысле...

—  Ну вы, в натуре, мужики, не перебивайте, — вступился Климин. — Давай, Серый, про самодержавие. Я со школы по­мню только про тюрьму народов и кровавый царизм.

— Да все просто, — опять начал я, — каждые четыре года мы теперь обречены выбирать президентов, так?

Все кивнули, опрокидывая по шестой.

—  А они обречены рассчитываться за свои предвыборные кампании, да и вообще нормальному человеку не под силу выставить свою кандидатуру, согласны? Получается, избира­тельное равенство избирательно...

—  Ни фига себе, масло масленое, — задумался Климин.

—  Более того, каждые четыре года страну будет лихора­дить в зависимости от направления политики того или иного кандидата, его человеческих и деловых качеств, а также от по­дергиваний кукловодов, от которых он так или иначе зависит.

—  Кто ему бабки отваливал? — не удержался Игорь.

—  И отваливает, — согласился Болдырев.

—  В США, например, власть, как мячик, перекидывают две партии номинально, а фактически она остается у одних и тех же людей. Но средним американцам эта игра нравится, потому что им обеспечивается средний по их меркам образ жизни. По нашим же — запредельный... Все потому, что американцы со всего мира тянут на себя одеяло, именно этим занято их государство. Поэтому тамошний безработный может жить лучше, чем наш работяга.

—  В натуре...

—  Короче, Америка паразитирует на теле планеты. Это ак­сиома, доказывать ее надо только полным идиотам.

— Но, Серый, тогда почему вся эта ушлая экономика на их баксах держится? — разлил сомнение Игорь. — Значит, они умнее нас...

—  Умнее и хитрее - разные понятия. Те же доллары, если их со всего мира собрать в одну кучу и всю эту кучу в одноча­сье предъявить Соединенным Штатам, то по стоимости это будет всё, что у них над землей есть, да ещё и метровый слой почвы со всего континента снять придется. Вся хитрость в том, что доллар стоит три цента, как полоска бумаги с рисунком. Доллар — это миф, такой же миф, как и вся мировая эконо­мика.

—  Ясно, нам от мировой цивилизации, стало быть, не обло­мится, давай про самодержавие, и выпьем за вас с нами и за хрен с ними, — Болдырев налил по седьмой.

Дальнейший счет вести уже было невозможно.

—  Я не буду ничего говорить о тысячелетних традициях монархического управления, сложившихся в России. Не буду сравнивать темпы экономического развития, хотя они будут не в пользу большевиков и нынешних демократов. Не буду гово­рить об огромной роли православной церкви, хотя надо бы... Просто не хочу всуе...

—  В чем?

—  За бутылкой об этом не говорят.

—  А-аа...

—  Я вам, мужики, как детсадовским, на пальцах все объяс­ню, только не обижайтесь.

—  Валяй.

—  Итак, царь. Рождается наследник престола, он уже наде­лен властью, регалиями, богатством. То есть ему не надо кому- то чего-то доказывать, дать наворовать команде, он ничего никому не должен. Он получает лучшее в стране воспитание и образование. С детства его воспитывают как будущего отца нации. Отца народа. 

-  Как Сталин, что ли?

-  Вроде того, только нежнее. Ему не придет на ум ставить эксперименты над своими детьми. Ко всей России он относится, как к собственному дому. И всю свою жизнь, прекрасно пони­мая, что этот дом достанется в наследство его сыну, он улуч­шает его, делает светлее, расширяет при первой же возмож­ности, рачительно следит за хозяйством...

-  А ведь правда!

-  И ему даже в голову не придет, что задний дворик этого дома или флигелек можно кому-то отдать, даже если этот кто-то назвал себя младшим братом. Он соседям даже коврик на пороге не уступит. И он так же прекрасно понимает, что о домочадцах надо заботиться и держать их в узде, иначе они от обиды или по пьяному буйству начнут бить окна и друг друга. Его воспитывают так, что он несет ответственность за эту страну перед Господом Богом! Кому-то ныне покажется данное утвер­ждение смешным и малозначимым, но сто лет назад на нем держалась целая страна. Народ видел в царе помазанника Бо- жия, царь видел в нем своих детей.

-  Что-то я помню со школы, - озадачился Андрей, — пра­вославие, самодержавие, народность...

-  Совершенно верно.

-  Слушай, Серега, все это, в натуре, как правда. Просто, блин, и понятно. А че им тогда в семнадцатом году не хватало? — Климина разобрало.

-  А чего сейчас не хватает? — ответил я вопросом на вопрос.

-  Вот этим «не хватает» постоянно пользуются политичес­кие проходимцы, — согласился Болдырев.

-  Легче пообещать рай на земле, чем сказать откровенно, что путь может быть только долгим и трудным, особенно че­рез наши снега и непролазную грязь, - взгрустнул Андрей.

-  Просторы, - добавил я.

-  Но ведь на царя сейчас никого не разведешь, даже кула­ком не вдолбишь, — сомневался Игорь, — а то были и плохие цари, - пристально посмотрел на меня.

-  Тогда назови хоть одного хорошего генерального секрета­ря или президента. Чтобы при нем все жили более-менее сча­стливо, люди не гибли на улицах, войн не было... — возразил я. 

—  А вот если сравнить с царями, то цифры будут в пользу самодержцев. История — не девочка, ей не эмоции нужны, а факты.

—  Вот блин, безысходность какая-то! — отчаялся Игорь и заказал следующую бутылку.

Над столом повисла унылая тишина. Каждый думал о чем- то своем. Друзья моего детства прокручивали сомнения по по­воду выбранных ими кандидатур и сравнивали их с жидкими школьными знаниями о русских царях. Как-то легко да под пьяную лавочку я разрушил их стройные политические убеж­дения.

—  Как ты это в самом начале сказал? — наморщил лоб участковый.

~ Народ, разделившийся сам в себе, погибнет.

—  Выходит, мы все полные идиоты, Иваны, не помнящие родства?

—  Выходит.

—  А я никогда в эти избирательные системы не верил! Так, по инерции ходил голосовать.

—  Ты сам-то за кого голосуешь все эти годы? — хитро прищурился на меня инженер.

—  Ни за кого, с тех пор как осознал то, что сейчас вкратце изложил вам. Не беру грех на душу. Так и Антихриста можно выбрать.

—  О-оо...

—  Ё-ёё...

—  Сгущаешь ты, Серый, дышать грустно...

—  Давайте еще по одной.

—  Сыночки, на хлеб не подадите, милые? — к столу подо­шла старушка-божий одуванчик, коих сейчас тысячи бродит по Руси с сумой и тростью...

Каждый из нас молча достал допустимую для милостыни наличность. Получив ее, старушка перекрестилась, попросив у Господа для нас здоровья, но уходить не торопилась.

—  Я вот пирожок в сторонке кушала да вас слушала, — заговорила бабуля, внимательно заглядывая каждому из нас в глаза, — простите меня, старую, но, может, немного и меня послушаете. Я непридуманное скажу. 

-  Валяй, мать, — великодушно разрешил Игорь, — нам все равно еще чего-то не хватает. Я чего-то голосовать нынче раз­думал.

-  Я тоже лучше свой голос еще соткой граммов залью, — поддержал Болдырев.

—  А мне жена все равно избирательный бюллетень на боль­ничный поменяет, — махнул рукой Бобров, — она, по правде говоря, у меня и за президента, и за премьер-министра, и за все силовые структуры в одном лице...

Мужики улыбнулись, зная проблемы Андрея еще со сту­денческих времен, когда его жена Лена стала делать из него талантливого инженера, захлопывая двери перед нашими на­гловатыми лицами.

—  Фигня, Андрюха, этот парламентский кризис у тебя толь­ко на пару дней, во вторник подашь апелляцию, и все утря­сется. А не утрясется, пригрозишь процедурой импичмента, - подбодрил Болдырев.

—  Не путай эмансипацию с инаугурацией, — буркнул Боб­ров.

Бабуля между тем ласково улыбаясь, терпеливо ждала, когда закончится предварительная вечерняя поверка. Когда все замолчали, посмотрела на всякий случай и на меня, но мне нечего было сказать. Я принадлежал сам себе.

Климин во время вынужденной паузы докупил еще одну бутылку для поисков истины, а также тарелку с верхом на­полненную бутербродами, которую поставил поближе к ста­рушке.

-  Я разговор ваш слушала, а сама про свою жизнь дума­ла. Прадед у меня из крестьян в заводчики и купцы выбился, а дед уже имел дворянское звание. Было у него два сына, один из них, стало быть, мой отец. Когда гражданская война началась, мой отец за красных пошел, а брат - за белых. Мать рассказывала, что перед самым концом войны они встре­тились. Где-то в Крыму. Убивать друг друга не стали, но разговор меж ними крепкий состоялся. Белый поручик ска­зал тогда в сердцах красному командиру, что тот нарушил присягу, предал Родину, а народ обманут горсткой безбож- ников-сатанистов. Мой-то отец посмеялся над ним, и пожелал ему помирать в полной безвестности на чужбине без того самого народа, а тот и говорит: подожди, мол, посмот­рим, как ты помирать будешь. И сказал еще, что в России все равно, если не белый, так красный царь будет, и все вернется на круги своя. Но раз уж научились у нас царей свергать, то так до скончания веков и будет, пока не вер­нут венец помазаннику Божьему. На том и расстались...

Я-то в двадцать четвертом родилась, а отца в тридцать седьмом арестовали, припомнив и происхождение его, и брат- ца-белогвардейца не забыли. И более мы его с мамой не виде­ли. Вот тогда она мне и передала разговор двух братьев и велела всю жизнь помнить, чтобы узнать, кто из них прав.

Маму арестовали через год после отца. А меня определили в детдом. Тамошний директор быстро поменял мне имя и фами­лию, на что я сначала обижалась, но только потом поняла, что благодарить его должна. Приходили на мое имя запросы из НКВД, а с такой фамилией в детдоме никого не числилось. Так и стала я жить с другим именем. Окончила школу, поступила в педагогический институт, тут и война началась. Я тогда вместо института в госпиталь работать пошла. Там до сорок пятого и проработала. Уж после войны кое-как заново в институт по­ступила, забыла уже все. Зато другое заметила: за время вой­ны Сталин окончательно царем стал, даже погоны в армию вернул, и церковь разрешил... А слово его — закон. Красный монарх, да и только. Оставалось дождаться, когда его свергнут, а имя испоганят. Но при жизни никто не решился, сила в нем была харизматическая, да и треть страны он через лагеря про­фильтровал, особенно сотоварищей своих по революции. Поде­лом им... Но после смерти Сталина Никитка власть выгрыз у других крысят, ну а потом начал на тени Сталина топтаться. Потоптался, и самого до срока свергли, а вместо него Леньку в цари назначили, чтоб потом на его имени также топтаться. Потом и Мишка без власти остался, а уж от Борискиного име­ни даже тех, кто его выбирал, тошнит. Посмотрим, какой толк от Путина будет...

-  Так его не выбрали еще! — вздыбился Бобров.

-  Это вы еще не выбрали, а там, где надо, уже и выбрали и утвердили... 

—  Бабуля, а тебя-то что на улицу с сумой толкнуло? — прищурился Болдырев.

—  Тут никакого секрета, сынок. Учительская пенсия. Знаешь такую? В репрессированные с новой фамилией меня тоже не зачислили, теперь уж и не доказать ничего.

—  А дети? Внуки?! Не помогают? — спросил Климин, гото­вый в этот момент из-под земли достать нерадивых детей ради справедливого наказания.

—  Кабы были, — на глазах у старушки выступили слезы. — Муж у меня военный летчик был. Мы в пятидесятом пожени­лись. В пятьдесят первом у нас сынок родился. А в пятьдесят втором мужа в Азию отправили, по-моему, корейцев на наших самолетах летать учить. Или вместо них на боевые вылеты летать. Там он и пропал без вести. С тех пор и жду его... Сын по его стопам пошел. А то и полетел. Только училище закон­чил и напросился во Вьетнам. Тогда модно было всем помогать. Уж там вроде и заканчивалось все. До Парижского соглашения считанные дни оставались. А он, как и отец, тоже не вернулся...

—  Блин, — горько покачал головой Игорь.

—  Так кто прав, бабуля? — Болдырев решил вернуть разго­вор к началу, не хотел тревожить чужую боль.

—  Из двух братьев? - поддержал его Андрей.

—  Он, — неожиданно кивнула она на меня.

Из кафе мы выходили уже затемно на нетвердых ногах. Разговаривали уже ни о чем. На крыльце закурили, расхо­диться не хотелось. Во всяком разговоре четырех пьяных му­жиков остается какая-то недосказанность, граничащая с недо­питым. Наверное, поэтому мы с сомнением топтались на крыль­це, не решаясь разойтись. Об избирательном участке никто уже не вспоминал. И неизвестно, сколько бы еще мы взвеши­вали опасность продолжения застольной беседы, но благоразу­мие инженера и правильного мужа все же вытолкнуло Анд­рея из наших рядов.

—  Извините, мужики, но я домой. Там Ленка уже, навер­ное, морги обзванивает.

—  Будь здоров, — без обид кивнули мы.

—  Я, пожалуй, тоже пойду, иначе завтра день кувырком, — решил я. 

Климин с Болдыревым переглянулись.

—  Слушай, Игорек, ты когда у меня последний раз в гостях был? — улыбнулся Болдырев.

—  В прошлой жизни, — ответил Климин.

—  Ну так пошли?

Участковый и бандит в обнимку ринулись в гастроном, от­куда появились уже через минуту с позвякивающим пакетом. Трудно было представить себе двух более близких друзей в этот час на этой улице.

—  Серега, мы сделали свой выбор! — помахали они мне звенящим пакетом. Махнули и свободными руками, мол, пой­дем с нами, но я отрицательно покачал головой.

До восьми вечера оставались считанные минуты, и я наде­ялся еще успеть воспользоваться конституционным правом и выполнить гражданский долг: поставить галочку в самом ниж­нем квадрате избирательного бюллетеня. «Против всех». А мо­жет, за всех. За сто не родившихся с 1917 года миллионов россиян...

_Тюмень—Горноправдинск,_2000_г._






Самый неизвестный солдат


Имя твое неизвестно,

Подвиг твой бессмертен

    Эпитафия на могиле неизвестного солдата

Память — способность помнить, не забывать прошлого; свойство души хранить, помнить сознание о былом. Память относительно прошлого то же, что заключенье, догадка и воображенье относительно будущего.

Ясновиденье будущего противоположно памяти былого.

    В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка

Я не придумал эту историю, потому что придумать ее не­возможно, и я не услышал ее, потому что рассказать ее цели­ком было некому. Я собрал ее из частей, рассказанных различ­ными людьми, из догадок, из сотен подобных историй, из вос­поминаний детства.

Я видел этого человека. Каждый день с утра до заката он сидел на ящике возле Знаменского кафедрального собора и кормил голубей. Он никогда не смотрел на прохожих, а если и смотрел, то как бы сквозь, и при этом загадочно и немного печально улыбался. Я потом понял, что этой улыбкой он изви­нялся перед всеми, кого не помнил, перед теми, кто не знал, что он не помнит... На нем всегда был один и тот же видавший виды серый пиджачок, штопаные, сто лет не глаженные брю­ки, потертые кирзачи, а на груди нелепо грустила одинокая медалька. Такая есть у каждого ветерана.


***

Небо открылось ярко-голубым и таким чистым, что его хо­телось выпить. Из-за этой солнечной глубины кружилась голо­ва, и приходилось снова закрывать глаза, чтобы не засосало в небесную воронку. Жажда и тошнота плохо уживались с уди­вительным и прекрасным миром, который появился перед глазами так неожиданно. Просто взялся ниоткуда. До этого была бухающая в висках темнота, а до темноты не было ничего. Теперь было небо, в которое вострились темно-зеленые тра­винки.

Звуки нового мира доносились через какую-то вату. Вата шуршала в голове сама по себе, как будто эфир в плохом радиоприемнике, и сквозь этот въедливый шум едва пробива­лась нужная волна. Но про радиоприемники он тоже ничего не знал. Вот про небо понял, что это небо, а трава — это трава, и понял, что кружится голова, а не слушаются её руки и ноги. Стоит только попытаться подняться, земля, на которой он вро­де бы должен лежать, стремительно отъезжает в сторону. Даже на бок перевернуться невозможно.

И все же он встал. Сначала на четвереньки и увидел, что земля не так прекрасна, как небо. Ее зеленая бархатистая кожа была то тут, то там разорвана глубокими воронками. Беспоря­дочно и нелепо. Одна из таких кровоточащих черноземом и дроб­леной песочной костью ям находилась рядом, буквально в двух шагах. На краю его лежала искореженная винтовка. Ее назначе­ние сначала было ему непонятно, хотя неизвестно откуда он знал, что вообще-то из нее положено стрелять. Даже предста­вились фанерные темно-зеленые мишени без рук, но зато с выпиленными силуэтами голов в касках.

Два таких силуэта двигались прямо на него. Сквозь тугие ватные пробки в ушах доносилась незнакомая речь и смех. Ми­шени веселились, наверное, смеялись над сломанным оружием на краю воронки. У них в отличие от фанерных были руки, в которых отливали смазкой новенькие исправные автоматы. Один из автоматов коротко плюнул горстью свинца, и у его ног брыз­нули земляные фонтанчики. К этому времени он уже стоял, покачиваясь, на ногах.

— Иван! Поднимайт рук, ходить плен! — смеялись мишени.

Он понял, что Иваном назвали его, и даже понял, что дол­жен поднять руки. Сейчас он был готов на все, лишь бы снова лечь на эту маслянистую землю. И лежать долго-долго, пока не придет вечный сон, лишь бы только не испытывать этой жут­кой боли в голове и не пытаться о чем-то думать. Да и мыс- лить-то получалось только какими-то простыми понятиями и категориями, которые крутились в оглушенном сознании сами по себе, независимо от усилий его воли. Небо голубое... Земля сырая... Винтовка сломанная... И никаких привязок ни к местно­сти, ни к прошлому, ни к будущему. Никаких толчков, кроме тех, которые периодически ударяют в спину. Это два солдата, говорящие на грубом каркающем языке, ведут его куда-то, постоянно поторапливают и смеются.

Его вывели на дорогу. Там на обочине сидели люди в такой же, как у него, одежде. Некоторые были в крови. Они разгова­ривали между собой приглушенно, но их речь он понимал без труда. Правда, не всегда мог расслышать. Лично к нему никто не обращался. Еще была собака, которая беспрестанно лаяла, и от хриплого её лая пробки в ушах давили внутрь, хотелось зажмуриться, засунуть голову в прохладную землю, где пусть и нет сладковатого майского воздуха, но зато темно и покойно.


***

Уже на третий день в лагере к нему перестали приставать с расспросами, кто он и откуда. Прозвали контуженным, а по имени звали, как и немцы, Иваном. Только один человек, кото­рый по ночам лежал рядом, продолжал с ним разговаривать.

—  Неужто ты вообще ничего не помнишь?

—  Му-у... — мычал Иван.

—  Му да му, учиться говорить надо, тоже мне, Герасим.

—  Ва, — не соглашался Иван.

—  Иван? А может, ты и не Иван?

—  Му...

—  Ты бы попробовал хотя бы «мама» сказать.

Значение этого слова было Ивану понятно, и при опреде­ленном старании ему удалось бы его выговорить, но для него лично оно ничего не значило. Да и разговор с соседом для него ничего не значил. Он уже на следующий день этого разговора не помнил. Да и весь прошедший день не помнил. Только ка­кие-то размытые пятна. Наверное, поэтому он меньше других чувствовал усталость и напряжение ежедневного изнуряющего труда. В сон проваливался как в черную бездну, из которой каждое новое утро рождался все тем же, но совершенно новым человеком. Даже немцы привыкли к тому, что каждый день Ивану нужно было вдалбливать, как и по какому марш­руту он должен катить тачку с землей. Его перестали бить, потому как, усвоив задачу, работал он подобно исправному, обильно смазанному механизму, не зная усталости. Часовые только посмеивались:

—  Гут, гут, Иван!

—  Man muв jedem Russen solche kontusion machen[7 - — Надо каждому русскому такую контузию сделать (нем.).].

—  Ebenso wie eine Impfung[8 - — Как прививку (нем.).]!

—  Хорошо ему, он даже не понимает, где он и что делает, — говорили иногда те, кто работал рядом с ним.

Но никто по-настоящему ему не завидовал. Только спорили иногда в бараке, вспомнит он когда-нибудь или нет. А вновь прибывшие не верили, думали, придуряется.

-  Может, он большой командир? - щурились они. - Так ему проще скрыться...

—  Брехня! — возражали старожилы. — Да и какая от того разница? Он теперя даже над своей головой не командир.

—  Не болтай! Он все понимает, просто не помнит.

—  Точно! Я вот его спрашивал: небо голубое? Он кивает. Я думаю, сейчас с подковыркой спрошу: трава синяя? Он головой качает, нет, мол. Я его спрашиваю: птицы летают? Кивает, соглашается. Я опять испытываю: вода сухая? Так он даже за­смеялся. Загукал как-то по-своему... Да так на меня посмотрел, вроде сам ты дурак.

-  Может, если выживет, после войны и найдет кого...

-  Или врачи чего-нибудь покумекают.

-  Победить бы еще. Они-то до Москвы за три месяца дош­ли, а сколько наши обратно топать будут?

—  Да уж, пока мы тут прохлаждаемся...

Через некоторое время, цены которого Иван не знал, всех пленных (кто мог работать и на тот момент не болел) погрузи­ли в товарные вагоны и повезли на запад. Между западом и востоком он тоже не понимал разницы, и каменный барак, сменивший деревянный, легко стал для него новым домом. Он

не почувствовал отличия между тачкой с песком и тяжелыми деталями, которые пришлось таскать здесь, он не обратил внимания на то, что людей в полосатом тряпье вокруг стало больше, и все они говорили на разных языках. Но кое-что он уже начал запоминать. Например, он точно знал, что после пробуждения надо работать, что нельзя подходить к забору и к некоторым зданиям, что на руке у него теперь есть номер... За два с половиной года он выучил и научился более менее связно произносить несколько слов: арбайтен, баланда, рус­ский, мама, Ваня, наши летят...

Потом в лагерь пришли солдаты в другой форме. Они тоже говорили на непонятном языке, но даже Иван понял, что язык этот мягче и не такой каркающий. Эти солдаты не заставляли полосатых работать, хотя тоже делили на группы, а если и приказывали что-то, то очень вежливо, как будто у них в руках не было оружия, главного аргумента в общении между людьми в форме и безоружными. По этому поводу Ивану вдруг и очень больно вспомнилась искореженная винтовка на краю воронки и синее небо сорок второго года. Даже голова закру­жилась до синей боли в глазах. Но другие дни так и не проре­зались, и он не смог оценить «подарка» раненой памяти. Более того, стал бояться повторения такой боли.


***

Через несколько дней американцы погрузили всех русских на автомобили и куда-то повезли. Оказалось, в другой лагерь, где бывших военнопленных встречали смершевцы и целый полк НКВД. Все это делалось второпях, в суете, и поэтому рядом с Иваном не случилось никого, кто был с ним в одном бараке. Или оказались, но про него забыли, да и в пору было о себе подумать. И никто не мог объяснить дотошному капитану в очках, что у Ивана смертельно ранена память. А тот почему-то злился, смотрел исподлобья, презрительно, даже злобно.

—  Фамилия?

—  Му-у...

—  Что, язык проглотил? У нас немых на фронт не отправ­ляли, так что кончай ломать комедию, у нас с предателями разговор короткий. Имя? 

—  Ва-ня...

—  Полное имя?!

—  Ва-ня...

—  Национальность?

—  Рус-кий...

—  Звание?!

—  Му-у...

—  Опять мычишь? Как попал в плен?

—  Ар-бай-тын...

—  Ты мне это брось! Вас тут несколько тысяч, мне некогда с каждым слова разучивать, врачей с нами тоже нет.

—  На-ши ле-тят...

—  Чьи ваши? — прищурился капитан.

—  Мама, — вспомнил еще одно слово Иван и горько вздох­нул. Он не знал, зачем задает ему все эти вопросы сухощавый капитан с колючим взглядом, и тем более не знал на них отве­тов. А на следующий день он не помнил и самого капитана. И тем более он никогда не узнал, как просто решилась его судьба.

Дотошный капитан доложил о нем уставшему седому майо­ру, у которого давно уже мельтешило в глазах от списков бывших военнопленных. Единственное, что в последнее время не вызывало у него раздражения и сквернословия, - это об­разы жены, сына и дома, которых за последние три года он видел только два раза.

—  Про этого, со странностями, проверяемые Волохов и Фо­менко сообщили, что с тех пор, как его знают, у него абсо­лютно нет памяти. Только фрагментарная. У него даже фами­лии нет, только номер на руке. За все время в лагере выучил несколько слов. Работать может, — капитан выдержал много­значительную паузу, но майор никак не реагировал, с отсут­ствующим видом рассматривая какие-то бумаги на столе. — Но все это подозрительно. Говорят, он даже прошедшего дня не помнит. Проверять надо. Врачей бы.

—  Отправь куда следует, там и проверят.

«Куда следует» было понято как «родной» советский лагерь в Сибири, где изменники Родины и другие предатели валили лес для восстановления народного хозяйства. 


***

Проверяли Ваню добросовестным трудом в течение пяти лет. За это время он научился говорить еще несколько слов: кум, сука, зона, зэка, нары, дай, возьми, буду, не буду, понял... И даже дюжину связных фраз. Он кроме того запомнил несколь­ко дней. Правда, без усилий, случайно.

На него быстро перестали обращать внимание и охранники, и зэки. Урки, правда, любили подшучивать над Иваном, но сравнительно безобидно.

—  Иван, не помнящий родства!.. — начинал кто-нибудь.

—  Да он не только родства, он даже не помнит, ходил ли он до параши...

—  Интересно, он и баб не помнит?

—  Не, он не помнит, чё с ними делают!

Обычной шуткой было разбудить Ивана за час-два до подъ­ема, когда уже светало, и произнести слово «работать». Он, не обращая внимания на спящую братию, собирался, умывался и шел к воротам, из которых бригады уходили на деляны. Часо­вые даже не пытались его отгонять, потому что проще его было пристрелить. Он стоял эти два часа, глядя в одну точку на створках ворот, ожидая, когда они откроются. Уркам было смеш­но, а Ивану все равно, времени для него не было.

Другое дело было перепоручить Ивану свою работу. Он без­ропотно выполнял свою норму да еще успевал «помочь» двум- трем товарищам, потому как приказы любого человека он вы­полнял беспрекословно. На него даже делали ставки, сколько он выработает за день. Многие бригады хотели заполучить бес­памятного.

Поражало зэков то, что он абсолютно не помнил зла, а вот добрые поступки по отношению к нему вроде как начал запо­минать. К примеру, один из зэков вытолкнул его из-под падаю­щего ствола. Иван потом ходил за ним несколько дней, улы­бался и готов был выполнять за него любую работу, потому как по-другому отблагодарить не мог. Значит, запомнил. Были и другие случаи...

Лагерное начальство для правильного ведения документа­ции вынуждено было подобрать ему соответствующую фамилию — Непомнящий. Разумеется, никакие проверки ничего не дали, но останавливать запущенную машину правосудия - все равно что самому ложиться под паровоз.

В один из одинаковых лагерных дней Ваню вызвал к себе начальник — подполковник с ярко выраженным чувством спра­ведливости. Ваня долго рассматривал его начищенные до звезд­ного блеска сапоги, сидя на прикрученном к полу табурете, а подполковник между тем чинно выхаживал вокруг него, изла­гая преамбулу к основному тексту разговора, которая заключа­лась в тезисном изложении системы ценностей правосудия в государстве победившего пролетариата. Но минут через двад­цать разговор пошел о главном:

—  Я тебе, Иван, честно скажу, мы ничего не нашли: ни «за», ни «против». Но, сам понимаешь, если понимаешь, в пле- ну-то ты был. А как ты туда попал? Может, сдался? Хотя, конечно, больше похоже, что тебя хорошенько контузило. Вас вот десятки, сотни тысяч, миллионы... А нам - работы. И глав­ное — где твоя красноармейская книжка? Мы даже не можем установить часть, в которой ты служил. У любого следователя возникнет подозрение, что ты выкинул ее перед сдачей в плен. Может, ты даже офицер, коммунист... А за это, сам понима­ешь... Но учитывая твой добросовестный труд и примерное поведение, думаю, проблем с освобождением у тебя не будет. А пока что придется пожить здесь...

—  Му... — согласился Иван, потому что другой жизни себе и не представлял.

Точно так же, как не было причин «исправлять» Ивана Не­помнящего в ГУЛАГе, так и не нашлось причин задерживать его после истечения неизвестно кем отмеренного срока. До во­рот группу освобождаемых провожал все тот же подполков­ник, но сделал он такое исключение только ради Ивана, перед которым почему-то чувствовал себя виноватым. Обычно же он ограничивался кратким назидательным напутствием в своем кабинете, которое заканчивалось выдачей справки об освобож­дении.

В это утро он прошел бок о бок с Иваном, который замыкал группу, и говорил не на казенном, а на сносном бытовом рус­ском языке: 

—  Ты езжай со всеми, Иван, езжай по городам, сходи на станциях. Вдруг что-нибудь вспомнишь. А если вспомнишь — напиши. Подполковнику Карнаухову. Ах, ёшкин перец, ты же все равно не запомнишь! Я тебе в каждый карман по справке положил. Там написано, что ты не только отбывал срок, но и воевал, был в немецком лагере. Вас же из Бухенвальда привез­ли... - вдруг остановил Непомнящего, посмотрел на него вни­мательно, лицо подполковника озарила догадка. — Справки по­казывай везде! Куда бы ни пришел! Понял?! Это приказ! По­нял?!

—  Понял, — пообещал Иван.

—  То-то! Там и доктор приписку сделал про амнезию твою. Русские люди сердобольные, по крайне мере, без куска хлеба не останешься.

—  Рус-кий... — кивнул Иван, он улыбался подполковнику самой проникновенной улыбкой, на какую только был способен. Казалось, он все понимал и запоминал. По крайней мере, глядя на его улыбку, в это верилось. Так это или не так, но Иван нутром чувствовал, что обычно суровый, въедливый блюсти­тель всех мельчайших буковок законов и всех уставов, пере­живший на своем посту всех вышестоящих начальников, глян­цевой выправки подполковник делает ему добро. А делал он это для такой категории людей не часто.

—  Может, и работу найдешь, тебя, вон, не согнуло, а на­оборот расправило. После немецкого-то лагеря доходягой был.

—  Арбайтын, — вспомнил Иван.

—  Ну давай, шагай до станции. Километров семь будет.

И еще долго подполковник, два автоматчика и собака смот­рели ему вслед. Он так и шёл замыкающим. В отличие от всех остальных не разговаривал, не крутил головой по сторонам, не размахивал свободной от чемодана рукой (чемодан ему со­брали зэки «всех профилей»). Он шел сосредоточенно, выпол­няя последний приказ последнего своего начальника.


***

Я видел этого человека. Каждый день, с утра до заката он сидел на ящике возле Знаменского кафедрального собора и кормил голубей. Он никогда не смотрел на прохожих, а если и смотрел, то как бы сквозь и при этом загадочно и немного печально улыбался. Я потом понял, что этой улыбкой он изви­нялся перед всеми, кого не помнил, перед теми, кто не знал, что он не помнит... На нем всегда был одет один и тот же видавший виды серый пиджачок, штопаные, сто лет не гла­женные брюки, потертые кирзачи, а на груди нелепо грусти­ла одинокая медалька. Такая есть у каждого ветерана. Только у этой была история особенная.

9 мая 1975-го Иван Непомнящий как обычно сидел у ворот Знаменского собора и смотрел на голубей. В этот день к храму шли не только прихожане, но и многие ветераны. Ваня улы­бался им особенно, потому что многие подходили к нему и не только бросали монетки, но и поздравляли, жали руку. Стара­ниями прихожан об Иване Непомнящем знали многие, знали о справках заботливого подполковника Карнаухова. Одна семей­ная пара задержалась рядом с ним дольше других. Седой вете­ран с целым «иконостасом» на груди внимательно рассматривал искренне улыбающегося Ивана. Женщина, державшая его под локоть, терпеливо ждала, переминаясь с ноги на ногу.

—  Саня?! Востриков?! — узнал-спросил он. — Я Олег Ляпунов. Помнишь? Под Харьковом? Май сорок второго? Юго-Запад­ный?..

—  Ваня, — поправил его Непомнящий.

—  Как Ваня? Один в один — Саня Востриков!

—  Ты, наверное, обознался, — потянула Ляпунова за локоть жена.

—  Не может быть, такое не забывается. Мы вместе из ок­ружения пробивались. Неудачно тогда с Харьковом получилось. Тимошенко этот... Мы Саню погибшим считали. Я сам видел, как за его спиной мина ухнула...

—  На-ши летят, — продолжал улыбаться Иван.

—  Просто похож человек, он же тебе говорит, что его зо­вут Иван, - у жены, похоже, кончалось терпение, она поче­му-то с опаской смотрела по сторонам. Оглядевшись, добавила вполголоса: - Каждый год ты в День Победы ходишь в церковь и не боишься, что тебе по партийной линии замечание сдела­ют. Ладно в районе, а тут в областном центре — вместо банкета в облисполкоме, могли бы и завтра...

—  Я старшине Голубцову поклялся! Он на руках моих умер! Каждый год молебен! Плевать мне на все эти линии! — так от души резанул, что жена с лица сошла и потупилась.

Даже Ваня на минуту перестал улыбаться.

—  Прости, столько лет уж прошло, ты действительно мог ошибиться, — жена отступила чуть в сторону.

—  У этой памяти нет сроков! — отрезал и попал в самую точку Ляпунов и снова стал внимательно смотреть в глаза Ива­на Непомнящего. — Ей-богу, глаза-то его. Вроде он с Рязанщи­ны был, чего вот только в Сибири... Побирается... Русский солдат...

—  Рус-кий, — согласился Иван и снова заулыбался.

У Ляпунова сама собой навернулась слеза. Единым рывком он снял со своей груди медаль и, подтянув к себе несопротив- ляющегося Ивана, прицепил награду к лацкану его пиджака.

—  Спаси вас Бог, — произнес Иван, слегка поклонившись.

Медаль звякнула. Ляпунов скрипнул зубами:

—  Не так, солдат, не так!..

—  Слу-жу тру-до-во-му на-ро-ду! - из какого провала па­мяти всплыл этот довоенный уставной ответ?

Иван продолжал улыбаться, но на глазах у него, как и у Ляпунова, выступили слезы. Ему показалось, он вспомнил что- то самое важное, но никак не мог объять это, объяснить само­му себе, потому что всё его ограниченное одним днем памяти сознание переполнилось чувством удивительного братства, ко­торое исходило от человека по фамилии Ляпунов.

—  Зачем ты, Олег, может, это все-таки не тот, может, он и не воевал вовсе? — откуда-то из другого мира высказалась жена.

—  Ваня-то наш? Ишшо как воевал! И в плену у немчуры был. Настрадался! Не видно разве? — так коротко разъяснила всё маленькая старушка из тех, что ежедневно ходят в цер­ковь и заботливо следят там за чистотой и порядком. — Памяти у него нет. Совсем. Мы уж и к врачам его водили, и молились... Видать, промысел Божий о нем такой. А вы никак признали его?

—  Да вот, мужу показалось... 

—  Моего друга Александр Востриков звали, — не поворачи­вая головы, сообщил Ляпунов.

—  А-а, — поняла старушка, - а у нашего справки есть, Иваном Непомнящим записан. А вот наград у него и нет. Теперь уж, почитай, у каждого, кто и един день на войне был, есть награды, а у нашего Вани нет.

—  Есть, - твердо ответил Ляпунов.

—  Есть, — улыбнулся сквозь слезы Иван.

—  Ты правда ничего не помнишь? — не унимался ветеран.

—  Правда-правда, он даже вчерашнего дня не вспомнит, только самую малость.

—  Я за тебя помнить буду, — пообещал Ляпунов.

—  Дай Бог вам здоровья, — перекрестилась старушка и ше­потом добавила, — слез-то его никто и не видел ране.

—  На-ши летят, — слезящимися глазами Иван Непомнящий следил за поднявшейся над колокольней стаей голубей.

Я видел этого человека много раз, но так ничего и не узнал о нем. Теперь я уже не помню, сколько лет он кормил голубей у ворот храма, вокруг было столько «главного и важного», что в суете устремлений к этим «важностям» я не заметил, когда и куда он исчез. И теперь, спустя несколько лет, я могу вспом­нить только одинокую медальку, его улыбку и взгляд. Взгляд, в котором сегодня я разглядел действительно главное. Память.

_Тюмень_—_Горноправдинск,_1995,_2000_гг._




Человек друга


Этого пса все так и называли - Пёс. Его собачья инвалидность вызывала, с одной стороны, жалость, с другой - отталкивала. Глаз и ухо он потерял благодаря заряду дроби,  выпущенному пьяным охотником шутки ради, дабы отогнать любопытного пса от добычи. Половину правой передней лапы он потерял уже из-за своей односторонней слепоты: убегал от разозлившихся мужиков на пилораме и неудачно прыгнул через циркулярку. Теперь он ежедневно побирался у сельмага или у облюбованного подъезда. Его либо жалели, либо гнали. Жалели его в основном дети, приносили что-нибудь съестное из дома, но они же бывали и необычайно жестокими. Однажды они связали ему две задние лапы и долго потешались над тем, как Пёс пытается убежать, выпутаться, но только переваливается с боку на бок, не простояв и секунды, падает, обиженно подвывает и беспомощно скулит. Если б в поселке нашелся хоть кто-нибудь, читавший когда-либо Гюго, то пса непременно назвали бы Квазимодо. Но местные жители большей частью читали только телевизионные программы и объявления на заборах. Вынужденная малоподвижность сделала пса созерцателем и даже философом. Глядя в его единственный печальный глаз, можно было легко увериться, что он не только понимает человеческую речь, но и знает что-то такое, чего никогда не узнает вся ученая человечья братия: от лириков до физиков-ядерщиков. Сновавшему же мимо народу некогда было вглядываться в зеленую глубину собачьего глаза, хорошо хоть находились сердобольные старушки и детишки, которые приносили калеке поесть и изредка, явно превозмогая отвращение к его уродству, несмело ласкали его. Частенько рядом с ним присаживался на корточки местный забулдыга Иван Васильевич и, забыв о пёсьей инвалидности, требовал, чтобы Пёс одарил его собачьим рукопожатием.

— Дай лапу, друг человека! — покачиваясь, требовал он, и непохоже было, чтобы он при этом издевался над трехногим инвалидом. — Сидишь тут, умничаешь, кто ж тебя, горемыку, оставил мучиться на этом свете? Вот ты — друг человека, где же твой человек, мать его наперекосяк?!

Посидев так несколько минут, выкурив сигаретку, он, по­шатываясь, уходил, оставляя Псу самому решать вопрос: кто из них больше мучается.

По ночам Пёс устремлял одноглазый взгляд к звездам, разу­меется, если небо не было затянуто низкими серыми тучами, или неуклюже хромал в своё логово на теплотрассе, потому что знал: в эту ночь он будет выть и скулить во сне, а значит, в лучшем случае, в него кинут чем-нибудь или огреют палкой, чтобы не мешал спать праведным труженикам. Так он жил, подпирая здоровой лапой двери подъездов, уже, наверное, лет пять, и никто и никогда не узнал бы его умных собачьих мыс­лей, если б... Если б в один из бесконечных и одинаковых дней, которые отличались только разницей температур и влажнос­тью, от чего обрубок лапы болел либо больше, либо меньше, если б в один из таких вынужденно и грустно проживаемых дней к нему не подошел странный малыш. На вид ему было лет пять, но взгляд его был много умнее, чем у некоторых взрос­лых. Вместо левой руки из-под клетчатой безрукавки торчала ужасающая своим малиновым окончанием культя. Чуть ниже локтя... Пса даже передернуло, он увидел вдруг боль, которая показалась ему больше собственной. Здоровой рукой мальчик смело погладил Пса, сел с ним рядом и обнял его за шею.

— Знаешь, — сказал малыш, - раньше бы мама мне не разрешила взять тебя, а теперь, я знаю точно, разрешит. Я как из больницы выписался, она мне больше разрешать стала. Я видел, что тебя обижают, я буду тебя защищать...

Пёс робко лизнул мальчика в щеку и осторожно устроил свою одноухую голову на его хрупкие колени. Мальчик гладил пса и рассказывал ему о том, как добрый доктор из скучной больницы научил его, что надо уметь радоваться жизни и ни­когда не сдаваться. Малыш теперь обещал научить этому свое­го нового друга. Пёс в ответ тяжело и протяжно вздыхал, как умеют делать только умные собаки.

Потом они, разговаривая, неспешно шли домой к мальчику. Навстречу им попался вечно хмельной Иван Васильевич. Уви­дев однорукого мальчика с трехногой собакой, он остановился, долго силился что-то сказать и, когда они уже прошли мимо, спросил у пустоты:

- Вот он, значит, какой — человек друга?

Ивану Васильевичу показалось, будто он только что уви­дел и узнал что-то поразительное и печальное, равное позна­нию Вселенной. Между тем ничего необычного не произошло: просто Пёс и малыш сегодня ночью будут вместе смотреть на звезды. И что с того, что они видят и знают чуточку больше, чем все остальные? Вряд ли кто-то захочет поменяться с ними местами, вряд ли кто-то так же решительно подберет другого такого Пса. А многие так и не поймут, отчего так мало добра в этой собачьей жизни.






Трансцендентные игры


Нет, оживить этот «Москвич» мог только волшебник. Во всяком случае, никак не учитель физкультуры средней российской школы, имеющий самое опосредованное отношение к двигателям внутреннего сгорания, которые к тому же еще при царе Горохе внутренне сгорели. Вадим вышел из гаража, чтобы оценивающим взглядом, издали взглянуть на отцовское наследство: стоит ли костьми за него ложиться? 412-й смотрел на него печальными фарами, разинув капот, где пару лет назад остановилось сердце. Зря разинул, у Вадима Стародубцева денег на толкового реаниматора не было и быть не могло. Даже в обозримом будущем, даже в складчину с женой, которая вроде получала в полтора раза больше, так как прикипела к должности завуча; семейный бюджет Стародубцевых представлял собой во внешнеторговом смысле ежемесячное отрицательное сальдо. Стародубцевы, как и вмиг обнищавшее государство, горбатились на долги. Это теперь называется: не приспособились к новым экономическим условиям. Таких неприспособленных в России было ныне большинство. В связи с этим Вадиму часто приходила мысль о том, что вся нынешняя рыночная экономика со всеми ее подлизингами и менеджментом последние десять лет продолжала держаться на этом самом неприспособленном большинстве. Правда, жить от этого легче не становилось, а «Москвич» — милый дачный спутник — уступил место такому же грустному и неумытому общественному транспорту.

До дачного сезона оставалось еще два месяца, и Вадим, как заговоренный, приходил сюда каждое воскресенье, чтобы со­вершить ритуал открывания капота, постоять рядом с ним, как, наверное, стоят врачи у постели безнадежно больных «ста­рых русских», которым требуется дорогостоящая операция. Мысленно прокручивал все возможные варианты ее удешев­ления, но итоговая цифра оставалась по-прежнему неподъем­ной. Домой возвращался хмурым и усаживался у телевизора, чтобы, насупившись, без каких-либо эмоций, не ощущая вку­са, проглотить любую останкинскую стряпню. 

-  Вадик, помнишь, ты три года назад прокладки какие-то поменял, и мы все лето без проблем ездили, - пыталась посо­ветовать завуч и жена по совместительству Екатерина Василь­евна. — Может, и сейчас достаточно прокладки сменить?

—  Ага, с крылышками поставить, — кривился Вадим в сто­рону телевизионной рекламы, — и полетим сразу...

А потом извинялся за пошлость, которую Катя на дух не переносила и которой не была достойна. Эх, ее бы в отпуск свозить! Пять лет дальше пригородных садов не бывали. Да и Иришке уже десять лет, а она ничего не видела. Школа, дом, летом дача, в лучшем случае — приезжий цирк... Была у Кати мечта детства — съездить во Францию, постоять на Эйфелевой башне, и когда Вадим делал ей предложение, торжественно поклялся: во Францию поедем, и даже в Монте-Карло! И вот железный занавес пал, а вместе с ним пал рубль... А потом сломался «Москвич». Вместо социализма с человеческим лицом получилась уродливая гримаса бананово-таежной республики. Да что уж теперь! И не такое переживали... Переживем и пережуем. Сняв засаленную робу, Вадим решил, что выстирает ее сам. «Бесполезный труд порождает другой бесполезный труд», — подумалось вдруг. С ухмылкой кинул камуфляж в пакет.

Закрыв гараж, Вадим двинулся на выход из кооператива. За воротами, кроме бетонки, ведущей на трассу, начиналась про­торенная автолюбителями тропка, идущая через лесонасажде­ния к микрорайону. Приходилось вальсировать, чтобы не со­скользнуть в талые, почерневшие сугробы, из которых, будто кости на древнем поле брани, торчали пустые бутылки, поли­этиленовые пакеты, окурки и многочисленные обертки от все­возможной цивилизованной снеди. Слева ударил колокол. От неожиданности Вадим все-таки поскользнулся, «изобразил ба­бочку на посадке» и с треском плюхнулся в кустарник, вырос­ший, по его мнению, не на том месте. К колокольному звону жители микрорайона еще не привыкли. Звонили в маленьком храме на кладбище, что когда-то было на окраине, а теперь все больше поглощалось микрорайоном. Типовые высотки об­ступили его уже с двух сторон. Между кладбищем и жилыми домами словно шло нелепое соревнование. Могилы «торопи­лись» теперь только в одну сторону, будто стремились выр­ваться из-за обжитых крепостных стен города. Храм же недавно начали реставрировать. Деньги на реставрацию жертвова­ли градоначальники, ушлые, но совестливые предпринимате­ли, а в магазинах микрорайона стояли специальные ящики наподобие почтовых, куда могли вносить свою лепту граждане средней и более короткой руки. То самое неприспособившееся большинство. В храме еще велись отделочные работы, но ему уже вернули голос, и время от времени приезжий батюшка вел там службу. Вот и сегодня звонили к вечере.

Вадим не позволил себе чертыхнуться, хотя сильно ушиб копчик. «Наверное, на горлышко бутылки попал или на ветке сижу», — подумал он, с трудом поднимаясь из раскисшего суг­роба. Со злобой на источник боли оглянулся. Это был не успев­ший оттаять угол какого-то чемодана или кейса, вероятно, бро­шенного или оброненного здесь в ночную метель. Стародубцев не удержался и, пренебрегая болью в крестце, изо всей силы пнул торчащий угол, да так удачно, что кейс вывернуло из наста, он пару раз перевернулся в воздухе и на земле услуж­ливо откинул свою подмокшую крышку. Увидев его нутро и то, что из него частично выпало, Вадим опасливо оглянулся по сторонам. Никого поблизости не было. А перед ним в этом самом неподходящем месте лежал чемоданчик, набитый долла­ровыми серо-зелеными пачками. Американские президенты, казалось, подмигивали русскому учителю физкультуры, так и зазывали собрать их в дружескую охапку и с одуревшим от привалившего счастья лицом нести к себе домой.

Новый удар колокола вывел Вадима из оцепенения. Он дей­ствительно быстро собрал высыпавшиеся пачки, закрыл кейс и на всякий случай обернул его в робу. Сердце хоть и билось непривычно и чувствительно ёмко, но не от шальных денег, а от чувства опасности, которое всегда преследует тех, у кого они водятся. Да может, и фальшивые? Чечены, вон, говорят, вагонами печатают. Настоящие в сугробах просто так не валя­ются. Если только рядом с трупом. Вадима передернуло. И как ни отгонял эти мысли, они все же до двери дома едким сквоз­нячком прорывались в охмуревшую от новой заботы голову.

Дома почти полчаса они с Катей просто сидели и смотрели на них. Внутренности кейса не выморозила даже суровая рус­ская зима. От денег пахло так, как пахнет только от новых, недавно напечатанных денег. Даже на глаз было видно, что содержимого чемоданчика хватит на квартиру со всей обста­новкой, иномарку и... Поездку во Францию по первому разря­ду. Или на груду гильз и лужу крови.

—  Такого не бывает, — сказала наконец-то Катя.

—  И не будет, — твердо заверил Вадим, в голове которого еще только начала оформляться первая трезвая мысль с тех пор, как он упал с тропинки.

—  Пересчитать все равно надо, — несмело предложила Катя.

—  Разумеется...

Считать закончили через час. И то наспех. Просто убеди­лись, что купюр в пачках по сто листов, как и в российских. Сто пятьдесят тысяч долларов показались Вадиму такой же страшной суммой, как еще недавно казались две тысячи руб­лей, необходимых для минимального ремонта машины. Только страх был иного рода.

—  В древности русские князья жертвовали десятую часть своих доходов на строительство храмов. Помнишь, Десятинная церковь Владимира в Киеве? — мысль продолжала оформ­ляться.

—  Помню, — тихо ответила Катя.

—  Думаю, колокол неспроста зазвонил. На всю жизнь все равно не хватит...

—  Но...

—  Но мы сделаем все наоборот. Десятую часть оставим себе. Поедем во Францию. В июне...

—  Экзамены, — возразила Катя.

—  Один раз обойдутся без тебя.

—  А остальное?

—  Откуда звонили, туда и отнесем, вот только проверим подлинные или фальшивые, — Вадим вытащил из пачки одну купюру, осмотрел ее со всех сторон, даже обнюхал. — Свежак!

Пунктов обмена валюты в микрорайоне было понатыкано как раньше квасных бочек. Но Стародубцев умышленно пошел в дальний. Правда, пришлось возвращаться за забытым пас­портом. Но хождения и боль в копчике были вознаграждены быстрыми руками кассирши, которая, просветив бумажку уль­трафиолетом, быстро отсчитала Вадиму «деревянный» эквива­лент. «Вот и на ремонт», — подумал он, машинально уклады­вая деньги в паспорт.

До полуночи они обдумывали с Катей, как отнести эти деньги в храм, как при этом сохранить инкогнито, кому их передать. В результате появилась дюжина более менее приемлемых вер­сий. Пару раз серьезно, аж до боли в груди давали отступного: а не оставить ли все себе? Катя даже предлагала открыть, к примеру, свое дело и значительную часть прибыли отдавать на восстановление храмов, жертвовать детдомам. Вадим отма­хивался, мол, не приспособленные мы для всей этой коммер­ции. Да и не встанет хорошее дело на дурных деньгах. А какое дело нынче на честных построено, Маркса читал? Вот потому и живем хреново... Мечтали, загадывали, спорили, строили планы и неимоверным усилием семейной воли вновь и вновь отказывались от шальных денег. Кроме Франции.

—  Знаешь, — уже засыпая, шепнула Катя, — мы никогда не будем никому рассказывать об этом не только для того, чтобы не навлечь на себя опасность, но и потому, что нас посчитают дураками, простофилями...

—  Бог им судья, — зевнул Вадим и почувствовал огромное желание перекреститься.

—  И нам тоже, — согласилась Катя, нежно прижимаясь к мужу.


***

Уже после Парижа и недели в Ницце еще оставалась поло­вина от десятой доли. Ириша и Катя приоделись. Поначалу в кафе и магазинах они скрупулезно считали, переводили дол­лары и франки в рубли, потом махнули рукой - один раз живем! Да и было бы, что жалеть: это ведь не кровно зарабо­танные. Поэтому и решили из Ниццы ехать в Монако на такси. Отчего не прокатиться вдоль Лазурного берега, если надо по­тратить семь тысяч долларов и больше такого путешествия до конца жизни не предвидится?

Водитель кое-что знал и немного понимал по-русски. Ока­зывается, русских туристов на Ривьере хватало. Правда, рус­скими называли всех граждан бывшего СССР: хоть самих рус­ских, хоть, к примеру, грузин или казахов. Поэтому таксистам приходилось учитывать новую конъюнктуру.

Вадим сидел рядом с водителем, а Катя с Иришей воркова­ли на заднем сиденье. 

-  А мы можем еще куда-нибудь съездить? — спросила Катя.

-  Конечно, шенгенская виза, — ответил Вадим.

-  И в Вену пустят?

-  И в аорту, - улыбнулся собственному каламбуру Вадим, - лишь бы доллар в кармане был.

-  Доллар? — услышал знакомое слово водитель. — Нови русски?..

-  Мы не есть нови русски, — передразнил с вымученным акцентом Стародубцев, — ми есть старые. Оулд. Андестенд?

-  Но оулд! — улыбчиво возмутился водитель. — Ян! Хотеть казино? Оулд казино?

-  Хотеть, пуркуа па, — хмуро ответил Вадим, заранее предполагая реакцию Кати.

Он, честно говоря, и ехал в княжество красно-белого флага только для того, чтобы увидеть старейшее казино в Европе. Казино в Монте-Карло было построено в 1861 году. У нас кре­постное право отменили, а у них казино строили. У кого руки к земле растут, а у кого к деньгам липнут. Для себя Вадим решил строго: если и покрутить рулетку, то максимум на пять сотенных. Ну может, еще на автоматах чуть-чуть... Проиграть с шиком, почувствовать себя этаким независимым мэном, с бо­калом красного вина в руках... Сигару бы еще, но к курению физрук относился с врожденной непереносимостью. Вадима передернуло от пренебрежения к самому себе. Он сам не по­нимал, зачем ему далось это казино... В детстве в лотерею ДОСААФ всегда проигрывал. Даже по рублю не везло.

-  А я бы сходила в оперу, — попыталась перебить мужнину блажь Екатерина Васильевна.

-  И в оперу тоже сходим, — согласился Вадим, — потом.

-  И в Диснейленд, - вставила свое Ира.

-  Ну если парижского тебе мало...

Они еще некоторое время перебрасывались ничего не зна­чащими фразами. Водитель услужливо тянул улыбку и тоже вставлял какие-нибудь англо-франко-русские слова и даже смог выразить искреннее сожаление о том, что Наполеон сжег Москву.

-  Не переживай, мстить не будем, — заверил Стародубцев и даже стал напевать Марсельезу, что очень понравилось так­систу.

Так, мурлыкая себе под нос французский гимн, Вадим вы­шел через час из гостиницы и направился в казино. Мурлыкать он перестал, когда понял, что одет совсем не так, как полага­ется одеваться, посещая подобные заведения. Перепутал с Лас-Вегасом. Там, судя по голливудским фильмам, нравы были бо­лее свободные, если не сказать — их там совсем не было. И все же, преодолев внутреннее смущение и скованность, он отова­рился фишками и неторопливо подошел к столу...

Первая же маленькая ставка оказалась выигрышной. «Но­вичкам везет», — подумал он и удвоил ставку.

Катя нашла его там уже далеко заполночь, когда уложила Иру и перещелкала по десять раз всеми кнопками на дистан­ционном управлении телевизора.

Он сидел за столом, подпирая кулаком подбородок, а вокруг стопками выстроилась груда фишек. Остальные игроки, между прочим, стояли. В руке у него дымилась сигара, не очень-то гармонировавшая ни с его внешним видом, ни с внутренним содержанием. Соседи по столу подбадривали его на разных язы­ках, лощеные джентльмены и блистающие дамы не стеснялись показывать на него пальцами. Учитель физкультуры из России подчеркнуто-меланхоличными движениями ставил стопку фи­шек на одну из зон стола, чтобы потом также меланхолично складывать в стопки выигранные. За спиной у него с озабочен­но-удивленными лицами стояла пара охранников.

—  Вадим, пойдем отсюда, — тихо позвала Катя, и в глазах Стародубцева появилось осмысленное выражение.

—  Ты представляешь, Катюш, я еще ни разу не проиграл, — глухим, не своим голосом ответил ей муж. — Меня, навер­ное, тут принимают за шулера... Вот-вот охрана руки заломит.

—  Тогда немедленно проиграй все эти кругляшки и пойдем в номер.

—  Да, пожалуй. Ты можешь попросить по-английски их по­ставить все, что у меня есть?.. И выбери цифру сама. Боюсь, опять угадаю.

—  Идет, — улыбнулась Катя, которой вдруг тоже очень захотелось сыграть. — А сколько здесь?

—  Уже несколько десятков тысяч франков, я не считал...

Катя, услышав, на что играет, сомневалась не больше се­кунды, что-то прощебетала крупье. Тот посмотрел на нее, как на сумасшедшую, настороженно переглянулся с охранниками, и колесо закрутилось.

После того, как в сторону Вадима вновь отодвинулась гора фишек, игру за этим столом под каким-то благовидным пред­логом прекратили. Супругам из России предложили помощь, специальные пакеты для выигранных фишек, сопроводили до расчетного окна. Предложили напитки и отдельную комнату для пересчета выигрыша. Все это время Вадим ждал, что ему вот-вот вывернут руки, отведут в закуток и там потребуют объяснений в таком немыслимом везении. Но ничего этого не произошло. Их сопровождали сдержанные аплодисменты и улыб­ки. Один из охранников вызвал такси и даже поклонился, полу­чив щедрые чаевые.

Ночью Вадиму приснилось, что он пришел в гараж. Даже во сне он боялся открывать дверь, опасаясь, что за ней стоит «роллс-ройс» или на худой случай «линкольн». Но за дверью оказался все тот же грустный «Москвич». По привычке он от­кинул капот, а вот там вместо двигателя лежали вперемешку игорные фишки и доллары. Он начал разгребать их, пытаясь найти двигатель, но, кроме сотенных купюр и фишек, там ничего не было. Он стал высыпать их пригоршнями на пол гаража, но их не становилось меньше. И все же ему удалось добраться до того места, где, как он считал, должно находить­ся дно кузова. Но увидел Вадим не дно, а странную воронку, уходящую своим жерлом куда-то в глубь земли. Он заворожен­но смотрел в эту глубь, а она, казалось, разрастается, погло­щая вокруг себя пространство. Вот-вот сорвешься, соскольз­нешь в холодный непроницаемый мрак... Перед глазами мельк­нула долларовая купюра. Что-то в ней было не так. Ага, вмес­то Франклина «из нее выглядывало» лицо Горбачева. В глазах этакая серьезная лукавинка. Правда, родимое пятно на его го­лове почему-то очень напоминало форму североамерикан­ского континента. Нет, не хотелось Вадиму в эту яму. Он уси­лием воли заставил себя выпрямиться и с силой захлопнул капот.

Где-то рядом ударил колокол. Или показалось. В любом слу­чае Стародубцев был убежден, что разбудил его именно ко­локол.

— Ты считала? — спросил он Катю. 

—  Почти в два раза больше, чем было в кейсе, — будто и не спала вовсе.

—  Наваждение какое-то...

—  С этими деньгами надо поступить так же, как и с теми.

—  Конечно, я об этом подумал, еще не начав игру. Кроме десяти процентов.

—  И? — насторожилась Катерина.

—  Купим новую машину, имеем полное право...

—  И? — не успокоилась жена.

—  Съездим в Вену, ты, кажется, хотела.

—  Сегодня?

—  Сегодня. Там рядом есть небольшой городок Баден. Мне в казино сказали, что там тоже отличные игорные дома. А ты в оперу там сходишь. Бельведерский дворец посмотришь.

—  А если ты опять выиграешь?

—  У нас еще целый месяц отпуска.

—  А что еще у нас есть?

—  У нас ничего, а у них — Лас-Вегас...

Катя глубоко вздохнула. По опыту совместной жизни знала точно: отговаривать мужа бесполезно. С таким же упрямством он каждое воскресение ходил в гараж оживлять «Москвич». И в конце концов оживил бы, это она тоже знала точно.

Почувствовав настроение Кати, Вадим попытался ее об­нять, шепнул на ухо:

—  Ты же знаешь, я не из-за денег, — сказал совершенно честно.

—  Знаю, — снова вздохнула она, — неприспособленные мы какие-то.

В Вене они первым делом посетили православную церковь святителя Николая, что неподалеку от российского посольства. Молодой батюшка вел службу на немецком, что немного сму­тило Вадима, но женщина, продававшая свечи, оказалась рус­ской.

—  Можно заказать молебен о путешествующих? — спросил

он.

—  А если не повезет? — уже на улице спросила Катя.

—  В воскресенье пойду ремонтировать «Москвич».

_Горноправдинск,_май_2001_г._






Краткая история искренности


КАК ЭТО могло   прийти в голову? Студенты редко играют на деньги, поэтому играют на желания, на мелкие подлости, на подготовку к семинару, но играть на правду?!

Додумался играть на искренность Вохмин. После первых двух партий он был в выигрыше, и по его желанию Аникин уже сходил в одних семейных трусах к девушкам в соседнюю комна­ту, чтобы под одобрительное хихиканье прочитать наизусть детское стихотворение, а Онищенко с вахты позвонил жене декана и назначил ей свидание. Семейными трусами уже давно никого не удивишь, соседки привыкли к «проигрышным выс­туплениям» и видели номера покруче, что могло зависеть от степени опьянения и куража мужской компании. В этом случае сами они отдавали предпочтение трезвой изобретательности, а также подобающей для женской компании изысканности. Теле­фонные номера тем более не приносили достойного удовлет­ворения и потехи, поэтому Вохмин даже не пошел проверять Онищенко. За первые два курса они и так проверили друг дру­га в самых разнообразных жизненных ситуациях, и про Они­щенко Вохмин знал, для этого карточный долг - долг чести. Потом был небольшой перерыв на жареную яичницу с кабачко­вой икрой, бутылку водки и три сигареты.

Две партии состоялись, но скука по-прежнему была силь­нее, пресная обыденность висела в комнате вместе с табачным дымом, завтрашний день не обещал ничего выдающегося, кро­ме ежеминутной лжи, коей наполнена жизнь каждого челове­ка. Об этом думал Вохмин, выпуская клубы табачного дыма в приоткрытое окно, откуда он неминуемо возвращался в комна­ту вместе с редкими снежинками. Ему, как выигравшему, пред­стояло выбрать и предложить партнерам условия следующего кона. И это почему-то его раздражало. То ли своей наигранной обязательностью, то ли безысходным пониманием глупости пред­почтенного безделья. Да уж! Никто не позовет утром совер­шенствовать этот мир, никто не спросит его отношения к сложившимся стереотипам и устоям, а если он и скажет, ни­кто не услышит. Ложь, возведенная в степень правды — вот что показалось ему вдруг основой всех общественных от­ношений. И он решил поставить на карту один день искрен­ности...

—  Вы согласны, братья мои, — помпезно начал он, — что человек постоянно лжет, и лжет подчас не только окружаю­щим далеким и близким, но и самому себе. Мы пронизаны ло­жью как магнитными полями. Ее протуберанцы вырываются из нашего сознания всякими там силлогизмами, в коих и посылки уже изначально ложны... Вы согласны, братья мои, что ложь является неотъемлемой и невымываемой частью человеческого сознания? — для вящей убедительности он разлил по стаканам последние сто граммов и, расстреляв взглядом озадаченных товарищей, изрек: — Кто и когда из вас говорил чистую прав­ду, без малейшей примеси лжи, без оправдательных замутне- ний, без придуманной специально для подобных случаев объек­тивности, подразумевающей трусливое: «и вашим и нашим» — лишь бы в морду не били? Кто из вас помнит вкус чистой правды?

Опрокинув в себя содержимое стакана, он театрально трях­нул нестриженой шевелюрой, бросил на стол затертую колоду и стал ждать произведенного эффекта.

—  Но голая правда часто выглядит как неприкрытый ци­низм, — усомнился Аникин.

—  Ага, но, собственно, слово цинизм придумано различного рода либералами, чтобы правда выглядела еще непригляднее, чем она есть, — парировал Вохмин.

—  Говорить правду не всегда безопасно и уж точно не все­гда выгодно. Иной раз лучше просто промолчать, — задумался Онищенко.

—  Поэтому я и предлагаю поставить на кон всего один день искренности, — объявил Вохмин. — Всего один! Тот, кто проиг­рает, обязан будет весь завтрашний день говорить правду. Если же он попытается отмолчаться, то двое других вправе сказать ему: «Что ты об этом думаешь?», и он должен будет говорить искренне. Во всяком случае, это настоящая мужская игра, дос­тойная русской рулетки, а не пошлые развлечения типа кросса без трусов по коридору или поглощения трехлитровой бан­ки воды залпом.

—  Ну ты, Олег, придумал. — Аникин задумчиво начал тасо­вать карты, он уже согласился, хотя в приоткрытое окно зяб­ко потянуло неизвестностью.

—  Вася, а ты? — глянул Вохмин на Онищенко.

—  А что я, не мужик? Тёма, дай колоду сдвинуть, всё по- честному. А теперь держись, братва, вдарим пиковым тузом по лицемерию и... — не нашелся, чего бы еще ввернуть позабори­стей.

Во время игры все трое непривычно молчали. На кону неза­метно, но очень внушительно стояла правда. Вохмину, кото­рый все это придумал, отвратительными стали казаться сами карты: лощеные дамы и валеты, властолюбивые короли и вся эта шваль — от шестерок до десяток. Наверное, еще не поздно было обратить эту партию в шутку, но шевельнувшееся в душе малодушие было сродни только что публично осужден­ной лжи, и Вохмин решил идти до конца, хотя в то же мгнове­ние понял, что непременно проиграет. Карты не прощают пре­небрежительного к ним отношения, а бесконечно везет только киногероям. Да и то не всем.

—  И никакого фатализма, — прокомментировал он свой про­игрыш и настороженное молчание однокашников.

—  Да здравствует искренность! - подтопил Аникин, выти­рая со лба капельку пота.

—  Обещаю с завтрашнего дня говорить правду и только прав­ду, и ничего, кроме правды, — поклялся, положив руку на пустой стакан, студент третьего курса философского факуль­тета Игорь Вохмин.




____________________



Утром, прежде чем сутуло двинуться к учебным корпусам, они втроем всегда курили на крыльце общежития. Вчерашний день, как обычно, успел затереться ночными похождениями к дамам сердец, смесью разнокалиберного спиртного, никотино­вой изжогой и пустыми разговорами. Про последнюю игру, ка­залось бы, забыли, Вохмин был внешне невозмутим и спокоен, только друзья отводили глаза от его взгляда, в котором доба­вилось какого-то затравленного одиночества. Аникин еще по­думал, что взгляд Игоря стал откровенно обвиняющим, будто не он сам предложил вчера игру на искренность. Незаслужен­ное чувство вины подтолкнуло Аникина на первый дурацкий поступок.

Из подъезда общаги вывалил на свет Божий некто Лёня Медведчиков - пятикурсник с факультета физической культу­ры, мастер по всем видам спорта, а также неформальный авторитет всей студенческой братии.

—  Что, очкарики, здоровье поправляете? — весело пыхнул он, определяясь в уличном пространстве. Подобным образом Медведчиков приветствовал философов каждый день в зависи­мости от настроения и погоды.

На такое приветствие следовало отвечать: «Да куда нам, Лёня...» или хотя бы подобострастно хохотнуть, оценивая ост­роумие старшего физически развитого товарища. Но Аникин вдруг спросил у Вохмина:

-  А ты, Игорёк, что по этому поводу думаешь?

В глазах Вохмина загорелся темный огонек отрешенности, он вдруг откровенно презрительно посмотрел на Медведчикова и без лишних изысков изложил свое мнение:

-  А я думаю, Артём, что очень не хреново, когда к атлети­чески слаженному телу приложена наполненная смысловым со­держанием голова.

У Васи Онищенко незаметно для него самого подпрыгнули брови. Из-за этого, на первый взгляд, незаметного движения, шапка наехала ему на глаза. Медведчиков отреагировал через несколько секунд, потому как для него такая наглость тоже была неожиданностью.

—  Это ты меня сейчас так развесисто тупицей назвал? - Лёня ткнул указательным пальцем в вохминскую грудь, от чего Игоря ощутимо шатнуло к перилам крыльца.

—  Смысловую нагрузку сказанной мною фразы даже отда­ленно нельзя свести к однозначному и лубочному слову «тупи­ца», — ответил по-прежнему невозмутимый Вохмин.

-  Так я не понял - ты на меня наехал? — Лёня находился в явном замешательстве. 

—  В этом-то вся проблема, ты раздумываешь только над тем: сразу свернуть мне челюсть или повременить, — добавил сомнений Игорь, — ты уважаешь только тех, кого не можешь побить?

—  Короче, ладно, философ, я повременю с твоей челюс­тью... До вечера... И если ты будешь также парить мне мозги, то твои я встряхну так, что у тебя пропадет всякое желание умничать с психически нормальными людьми. А сейчас я на пару опаздываю. Бывайте, очкарики, - и он ринулся с лестни­цы, будто опаздывал в аптеку за противоядием.

Аникин глубоко и облегченно вздохнул, Онищенко наконец- то поправил съехавшую на глаза пыжиковую шапку - подарок родителей-северян. Слов больше не было, зато все трое поду­мали о том, что за искренность одного вечером придется отве­чать всем вместе.

На первой лекции было обыденно скучно. Мстислав Григо­рьевич, опираясь на свою докторскую степень, полученную еще во времена всепобеждающего диалектического материализма, когда он преподавал научный коммунизм, неторопливо, но очень уверенно пытался одарить неофитов суррогатом из многих фи­лософских течений, которые следовало знать в обязательном порядке, исходя из торжества либеральной объективности, по­нимания глобальной культуры и общечеловеческих ценностей, список которых был утвержден всемирным кагалом где-нибудь на Уолл-Стрит или в Лэнгли.

—  Постигая мир через экзистенцию, человек определяет свое место в современном мире и, как следствие, избавляется от расовых, национальных и других предрассудков, от культур­трегерского подхода...

Аникину даже вникать не хотелось в эти нагромождения, за три года обучения он совершенно уверился в том, что филосо­фия и как наука наук, и как все прочие науки, призвана об­служивать те или иные идеи вождей, лидеров и новоявленных гностиков, и даже при формально объявленной собственной свободе и отвязанности от всего любомудрие избирательно. Проще говоря, Аникин считал, что если любомудрие исходит не от Бога и не Богу направлено, то оно представляет собой макиавеллизм в том или ином роде, поддерживающий ту или иную форму государственного устройства. С тех пор, как он раскрыл Библию, и Платон, и Сартр, и Бердяев, и Бэкон, и прочие для него равнозначно побледнели. Другое дело Они­щенко, которому родители поставили четкую задачу — полу­чение диплома, за что исправно платили, и Вохмин, который, прежде всего, искал в себе, а не в книгах. Вохмин, к примеру, считал, что общечеловеческих ценностей всего две: любовь и добро, но эти вечные категории можно вывернуть наизнанку, если подогнать под какую-либо идею или доктрину, воплощая которые, можно обратить любовь в ненависть и по этакой доб­роте залить кровью какую-нибудь часть света. В этом понима­нии «научного подхода» к вечным ценностям они с Аникиным были близки. Онищенко конспектировал, а Вохмин рисовал ка­кие-то геометрические конструкции. Поэтому, когда Мстислав Григорьевич заговорил о современном понимании интернацио­нализма, именно Аникин совершенно без задней мысли шепнул Вохмину:

-  Что ты думаешь обо всей этой лабуде?

-  Я думаю, — довольно громко заявил Игорь, — что новое толкование интернационализма — это старая песня в совре­менной аранжировке.

В аудитории зависла удивленная тишина. Мстислав Григо­рьевич предпочел замечанию паузу, дабы вступить с прытким студентом в ожидаемую всеми дискуссию.

-  Интернационализм избирателен, — продолжил вдохнов­ленный тишиной Вохмин. — Лет пятнадцать назад Мстислав Григорьевич рассказывал моему старшему брату о марксистс­ком понимании интернационализма, в котором тот имел не­осторожность усомниться, приведя пример из жизни универ­ситета. Он просто взял статистику поступления в альма матер, и получилось, что для некоторых народов и народностей двери университета открыты значительно шире, чем, скажем, для доминирующей и государственно-образующей нации. Братец мой назвал это интернационализмом за чей-то счет, за что его сначала выгнали из комсомола, а чуть позже — из университе­та. Сегодня же нас снова учат интернационализму, но уже на основе либеральных ценностей, и снова не находится места для старшего брата... 

—  Это диалектика, Игорь Викторович, — вежливо начал профессор, — и мир, и сознание человека развивается...

—  Это демагогия, Мстислав Григорьевич, — перебил Вох­мин.

—  И, к сожалению, это политика, — продолжал профессор. - Вашего брата съел комсорг группы, а не я. А вы, как я понимаю, хотите сейчас начать проповедь пресловутого рус­ского мессианства, что и является проявлением культуртре­герского подхода...

—  Ничего я не хочу, Мстислав Григорьевич, — вспыхнул Вохмин, — просто мне надоела обоснованная и необоснованная ложь во всех ее проявлениях и на всех уровнях! Может быть, вы даже старательно верите в то, что сейчас пытаетесь изло­жить нам, но если десять лет назад система не оставляла и единого шанса на прямое возражение, то сегодня нам, наобо­рот, вешают все подряд, в результате чего сознание дробится и теряет стержень. А в итоге: по городу маршируют то разук­рашенные и неуместные кришнаиты, то эпатирующие публи­ку нацболы, то сексуальные меньшинства, то приверженцы идиотских эзотерических обществ, то узколобые скинхеды, то... Да мало ли какие еще, выбравшие собственную струю массо­вого безумия!

—  У вас проблема с выбором? Вам не нравится свобода? — хитро прищурился Мстислав Григорьевич. — Почему вы отка­зываете людям в праве выбора?

—  Потому что выбора у них нет! И вы это прекрасно знае­те, Мстислав Григорьевич. Как могут выбирать не знающие истины?! Они не выбирают, они просто скатываются в ту или иную сточную канаву, услужливо подготовленную для них де­лателями массового сознания и массовых психозов, в том числе обремененными научными званиями и государственными награ­дами. Сейчас на каждом углу сидит Вольтер со своей собствен­ной шарманкой.

—  Так, может, вы разъясните нам, что такое истина? — хохотнул Мстислав Григорьевич, но аудитория его не поддер­жала. Комсорга в ней не было.

—  Вы, профессор, искусственно созданный адепт плюра­лизма... 

—  По крайней мере, я никому не навязываю свое мнение...

—  Потому что у вас его нет!

—  А вот это уже оскорбление, я бы поспорил с вами, Игорь Викторович, на основе серьезных знаний, но для вас нет авто­ритетов, вы отказываете людям в собственном осмыслении ис­тины. Может, у вас генетический тоталитаризм? Я попрошу вас покинуть аудиторию, где учащиеся пытаются постигнуть все многообразие человеческой мысли...

—  Многообразие лжи, — подвел итог Вохмин. — А могли бы вы, Мстислав Григорьевич, сказать нам, положа руку на серд­це, что та или иная школа лучше другой, без дружеских эки­воков на оппонентов, четко и ясно определив: оппоненты и все их умствования фигня?!

—  И тем самым погрешил бы против объективности!

—  Объективность бывает только в фотоаппарате, потому что для этого там есть объектив, — ухмыльнулся Вохмин, за­крывая за собой дверь.

—  Для того чтобы иметь заблуждения, знания не нужны, - резюмировал профессор.

—  Некоторым знания нужны для того, чтобы обосновывать заблуждения, — послышалось из коридора.

Онищенко и Аникин переглянулись. Такого поворота собы­тий они не ожидали. Было совершенно ясно, что плюрализм Мстислава Григорьевича имеет определенную границу, кото­рая пройдет на ближайшем экзамене, дабы оставить по ту сторону зарвавшегося студента. При этом зачетка, пестрящая оценкой «отлично», будет ставиться не в заслугу, а в упрек. Что поделаешь — диалектика...

—  Доигрались, - совершенно точно определил состояние дел Онищенко.

Но на этом день искренности не кончился. Во время переры­ва в курилке Вася Онищенко призвал Аникина простить Вох- мину карточный долг, а Игорю посоветовал идти к досточтимо­му профессору с извинениями и рассказом о неуместной игре. На что получил полагающуюся ему порцию правды:

—  Представь себе, Васёк, что Пушкину предлагают расце­ловаться с Дантесом за минуту до дуэли! С тобой всё ясно, у тебя цель — любым путем получить диплом. Не-ет, ты не обижайся, я тебя не осуждаю, просто ты сам себя приземляешь.

—  Спасибо, Игорь, за откровенность... — Онищенко еще ре­шал, обидеться ему всерьез или нет, но в разговор вступил Аникин.

—  Вот что, братцы, у меня остались деньги от родительско­го перевода, предлагаю пойти в кафе и отметить день искрен­ности.

Предложение ни у кого не вызвало возражений, потому как ссориться никому не хотелось. За три года в маленькой комнатке они так надоели друг другу, что уже и не представ­ляли себя вне своей компании.

В облюбованном студентами университета кафе можно было дешево перекусить и еще дешевле выпить, особенно если водку перемешивать с пивом, на чем и остановилась группа правдо­любов. Они произносили какие-то глупые тосты об истине, ко­торую следует искать разве что на дне стакана со спиртным, мололи самую несусветную чушь, когда к их торжеству попы­талась присоединиться Ирина Говорова, боевая (в прямом смыс­ле слова) подруга Игоря Вохмина.

—  Ну ты, милый, сегодня выдал! С каких это пор ты стал борцом за эфемерную истину?!

—  Со вчерашнего вечера... - начал было отвечать Аникин.

—  С каких это пор истина стала эфемерной? — зло вылу­пился на Ирину Вохмин. — Или, если правда неприятна, ее лучше не видеть?

—  Бр-р-р... Заболевание серьезное, — угрюмо поставила диагноз Ира, — а что скажет больной по поводу высшего чело­веческого чувства — любви?

—  Биохимические процессы и выброс гормонов, — рубанул Вохмин.

—  Похоже, что на меня у тебя гормоны кончились, я, между прочим, поддержать тебя пришла, сбежала с социологии... - обида в голосе Иры была уже нескрываема.

—  Культурология, социология — маразмология — понавыду- мывали всякого фуфла! Пишут учебники, мол, не зря хлеб едим, - Аникин попытался направить разговор в иное русло.

—  Знаешь, Ириш, — очень серьезно посмотрел на подругу Игорь, — я к тебе очень хорошо отношусь, даже лучше чем сам об этом думаю, но я тебя не люблю. У нас были нескучные ночи и веселые деньки... Нет-нет, постой, не уходи, я буду честен до конца. Я совершенно откровенно тебе заявляю, что ты лучше и чище меня... А я все три года косился на твою подругу Лику. Я и зашел к тебе в комнату из-за нее... Тогда... В первый раз... Но она ушла, а мы остались...

Над столом зависла неудобная тишина, и, казалось, сорвав­шаяся с Ириной щеки слеза колокольным звоном ударит в опу­стевшее блюдце на столе.

Лика была местной, а родители Лики были какими-то круп­ными шишками. Лика была из высшего света и приходила к Ире расслабиться — выпить и покурить, да помыть кости об- щаговским парням. У Лики был шарм и ухажер на джипе.

У Иры были на глазах слезы. У Вохмина было гадко на душе, и он налил всем водки, а свой стакан протянул Ирине. Она, не задумываясь, выпила, промокнула кружевным пла­точком глаза и еще дрожащим, немного хриплым голосом ска­зала:

—  Игорь, я тоже хочу сказать тебе комплимент... Этот бык на джипе, который Лику пасёт, он мизинца твоего не стоит... — развернулась и пошла в свою другую и уже новую жизнь.

Вохмин уронил голову на руки. Друзья молчали. Водка стала горче, а пиво кислее. Вкус правды более всего походил на вкус постоянной тревоги и бесконечной безысходности. За окном ды­мили непонятно какие реформы в непонятно какой стране, никак не приживалась американская мечта, зато русская тоска весело лилась в рюмки и граненые стаканы...

Вечером в гости пришел Медведчиков. Удивительно, но на лице у него не присутствовала обычная маска супермена, го­тового к разборкам в любое время и на любых условиях.

-  Э, умники, я бы все же хотел узнать, вы всех спортсме­нов тупицами считаете?

—  Правда в том, Лёня, — грустно ответствовал за всех Вох­мин, — что всех нас никто не позовет в светлое будущее, — и достал из тумбочки припрятанную чекушку.

-  Философия, — согласился Медведчиков и тоже достал из- за пазухи прихваченную для умного разговора емкость.

И разговор этот был в самом разгаре, когда дверь открылась, и на пороге появилась Лика. Взглядом с поволокой она прошлась по прокуренной комнате и остановилась на Вохмине.

—  Могу я выразить свое восхищение правдолюбцу? — ска­зала вместо «здравствуйте» и подошла ближе к Игорю.

Вохмин напрягся навстречу, ожидая какого-нибудь приду­манного Ириной подвоха. Ясно, что весть о ставках в последней игре за день стала достоянием всего университета. И уж, ко­нечно, Ирина выдала свою порцию правды Лике. Но что делает здесь Лика? Спустилась с небес посмеяться над проигравшим?

—  А почему для меня у тебя правды не хватило, Игорь? — грустно поинтересовалась Лика. — Ты никогда не слышал ба­нальную истину о том, что маленькая ложь порождает боль­шую. И откуда тебе знать, что вся правда бывает неприятной. И что делать, если ты сам не захотел ее знать? Так вот, раз уж наступил момент истины, я скажу причитающуюся тебе часть: в тот, упомянутый тобой вечер, я ушла, так как была уверена, что ты пришел к Ире! Глупо, да? Итак, правда бы­вает горькая, приятная и бывает до обидного глупая. Ты мог тогда догнать меня в коридоре...

—  Н-но... — ничего не хотел и не мог сказать Вохмин.

—  Но у нас есть немного времени, чтобы разобраться во всем этом наедине. Ира ушла сегодня к подругам, ее комната оставлена нам под охрану. Ты готов заступить на пост номер один? — вроде бы никакой хитрецы в голосе, только напор дамы, которая не знает отказов. — Так ты готов быть искрен­ним до конца?

—  До полуночи еще два с половиной часа, — Вохмин вопро­сительно посмотрел на друзей.

—  Что ты об этом думаешь? — кивнул ему Аникин.

—  Я думаю, что я люблю эту девушку, но шансов у меня ноль, - честно ответил Игорь.

—  Ну тогда мы продляем твой день искренности до завтраш­него утра, — подмигнул Онищенко.

И слова эти проводили Вохмина в удивительную ночь, о которой еще вчера он и мечтать не мог. И плевать ему было на то, что где-то на ночных улицах визжит тормозами джип, а за рулем разъяренный бык сквернословит и гонит на красный свет. И казалось, что всё, что случилось в этот день и свершается сейчас, происходит не с ним, а с каким-то другим человеком, который жил в Вохмине все эти годы и наблюдательно молчал. И у настоящего Вохмина было чувство, что этому человеку теперь досталось самое главное, а сам Вохмин стоит где-то в стороне и наблюдает, как скрытая когда-то правда прорывает­ся наружу безумной нежностью и самыми ласковыми словами. И оба они боялись, что ночь искренности вот-вот кончится.

Лика чередовала свою откровенную, порывистую и безудерж­ную нежность с другим видом искренности: даже в сладкой истоме она твердила, что не обещает Игорю вечной любви, хотя ей никогда в жизни не было так хорошо и вряд ли когда- то будет. Она успевала шептать что-то о банальном строи­тельстве карьеры и обеспеченного будущего, а Вохмин умолял ее об одном — забыть обо всем хотя бы на одну ночь. Он пре­красно понимал, что у него слишком мало шансов стать для этой девушки единственным и незаменимым, он гнал от себя мысли о том, что сейчас изо всех сил цепляется именно за эти шансы, набивает им цену, и в то же время разочарованно стонал — хуже всего обманывать самого себя, особенно в ночь искренности. И всё-таки Лика таяла под его напором, как и он, задыхалась от торжества слияния, проваливалась в небытие и, всплывая ненадолго, шептала уже совсем другое. То, что обычно шепчут женщины тем, без кого не мыслят своего су­ществования. И никто не мог бы измерить или на глаз опреде­лить, сколько в этих страстных словах, тирадах, междометиях было правды.

Где-то в другом конце коридора уже не плакала, а сладко спала Ира. Медведчиков грозно храпел на вохминской кровати. Аникин, который отказался пить, на кухне читал Екклезиаста. Бык посадил в машину пару проституток и умчал за город. А народ, забывший за последние сто лет вкус правды, нервно ворочался в кроватях и даже ночью сверял свою жизнь с лжи­вым курсом лживого доллара, что сиял неоновыми цифрами на непотопляемых банках.


____________________



Исключенный после сессии Вохмин ушел в армию. После учебки он попал на Кавказ, где воевал честно и молча, потому что правду на той войне говорило только оружие. Уже из госпиталя после ранения он написал Лике письмо, но ответила на это письмо Ирина. Лика вышла замуж за сына президента банка, хотя его не любила. Мстислава Григорьевича пригласи­ли по обмену опытом в Чикагский университет. Аникин ушел из альма-матер сам и поступил в духовную семинарию. Мед­ведчиков, проработав учителем физкультуры два месяца, уст­роился охранником в именитое агентство недвижимости. Васе Онищенко до честно оплаченного диплома оставался всего один год. Его новые соседи тоже любили играть в карты, но он предпочитал читать оставленную в подарок Аникиным Библию. Народ спал. Все ждали, когда придет кто-то и скажет долго­жданную правду.

_Горноправдинск,_2002_г._






Облачные дневники 





ОБЛАКА

(ПРИМЕТЫ ВНУТРЕНЕГО СГОРАНИЯ)




Я не боюсь умереть. Я боюсь чего-то не успеть, чего-то не узнать и еще чего-то... Это и есть страх смерти.


***

Христианину умирать легче.


***

Раньше литература была заповедником. Словно я смотрел из-за забора, как прогуливаются по саду самолюбующиеся и велемудрые мэтры. Меня туда не пускали.

Теперь литература — это базар. Пестрый и разноголосый, разноязыкий базар, где все, кому не лень, суетятся, ваяют на потребу. Теперь — все писатели. Теперь нет читателей.

Я — читатель.      


***

Короб первый. Короб второй. Москва - Третий Рим, четвер­тому не бывать!


***

Новая этническая общность «советский народ» переродилась во всероссийское общество потребителей.


***

Ни с того ни с сего, но оттуда...


***

Сначала не хватает книг, потом не хватает покоя, затем не хватает вдохновения, в результате не хватит отпущенной Бо­гом жизни.


***

Она меня не любит. Или любит, но уже так, что и любо- вью-то назвать нельзя. Она мне дает. Я беру. Иногда, как кре­пость, иногда, как привычную в повседневном обиходе вещь, иногда, как прекрасный неповторимый цветок.

Что я даю ей?


***

Я потерял доступ к струнам ее души. Теперь мы играем друг у друга на нервах. Вот какофония!


***

Мир сходит с ума. Даже в любви сквозит какая-то меркан­тильность. Если не в буквальном, то хотя бы в переносном смысле: уж если ты мне, то, пожалуй, тогда и я тебе.


***

Вот и начинаешь ощущать себя ископаемым Дон Кихотом. Только без Дульсинеи и верного Санчо.


***

О вкусах не спорят... за обеденным столом. В остальных случаях не спорят те, у кого вкуса нет, либо неаргументиро­ванно отстаивают полную безвкусицу, ее право на сущест­вование. Мол, это тоже кому-то нужно (внутренне имея в виду себя).


***

А может, они и правы? Серятина должна быть хотя бы по­тому, что на ее фоне легче примечать что-либо стоящее. Но есть другая опасность — опасность сплошной серятины.


***

Дело не во вкусе, дело в умственной лени, а в результате — в уровне этого самого умственного развития.


***

Говорили с Мишей. Я боюсь окончательно очерстветь и по­терять связь с созерцательным и безоблачным детством. Если это произойдет, можно смело ставить крест на творчестве.

Детство Миши в его стихах становится моим. Сходные, оди­наковые переживания, наблюдения, открытия. Но главное, по­жалуй, — единая боль. И как точно он ее выражает!


***

Я стал похож на черствую корку черного хлеба. Чей голод я могу утолить (особенно если учесть всеобщее пресыщение)? «Страшно, когда наступает озноб души», — так зябла душа Розанова. Значит, это происходило, происходит и будет проис­ходить не только со мной. От этого немного легче.


***

Несколько согревает духовная литература, оживляет твор­чество. А окрыляет и вдохновляет православная литургия.


***

Моя душа — грязноватая серая льдина? Глыба? Болезнь дочери - молния - разбила ее на куски. Чуть подтаяло. Чего я больше испугался: Дашенькиной болезни или собственного очер­ствения, которое осознал после этого несчастья? Насколько еще больше может замерзнуть душа?

Нам грозит еще один ледниковый период. Период вымерза­ния человеческих душ.


***

После общения с женой появляются философские мысли. Плохая примета или плохая жена?


***

Мои проблемы с алкоголем заставили ее взглянуть на лю­бовь и семейные отношения как на список взаимных обязаннос­тей. Подмывает написать потешный устав.


***

Пропить можно все, кроме боли...


***

Ей нравится быть красивой. Это видит любой невооружен­ным взглядом. Вот и получается: я черствею, она теряет разум­ную тонкость шарма и целомудренную грациозность.


***

Хреновый я муж, но только потому, что так и не смог перенести ее в свое измерение. В ее измерении я труп.

Труднее всего просить у друга. Если просить легко — зна­чит, просишь у человека, который обязан тебе или которому будешь обязан ты.


***

Зафилософствуешь тут! (во время просмотра новостей ОРТ)


***

Марксистская догма о том, что материя и бытие определя­ют сознание, в нынешнем постсоветском недобуржуазном об­ществе как никогда находит подтверждение. Суета сует. Аб­сурд, но наши движения, наши стремления целенаправленно хаотичны. Просто Маркс помнил: в поте лица своего будете добывать хлеб свой. Суета!


***

Элементы покоя: в храме; на природе (если один); за пись­менным столом (если никто не суетится за спиной).


***

Те, кому нечего делать, всегда мешают тем, кто чем-то занят.


***

Неначитанность нынешней молодежи, незнание собственной истории куда страшнее, чем расширение НАТО на Восток, за­силье массовой культуры. Меня, например, их «интеллекту­альными» подделками не прошибешь. Я просто знаю и вижу, что это говно. А ребята от 16 и (иногда даже) до 25 хоть и не называют это искусством (может, просто не знают такого сло­ва?), но принимают на веру, принимают именно как искусство. Вот уж действительно нас искушают. Господи, избави Россию и люди ея от этого бесовского наваждения. Дак, ить, сами туда хотят...


***

Трудно быть слепым, но намного труднее притворяться не­мым.


***

Да, я националист. И потому только еще окончательно не спился, не оскотинился, не оторгашился.

Я знаю «делателей» русской истории и знаю делателей рус­ских революций. Я знаю убийц Пушкина, Лермонтова, Есени­на, Талькова, я знаю убийц царской семьи, убийц Столыпина, я знаю убийц русского духа, я знаю убийц Христа!


***

Дай мне, Господи, сил, бороться с самим собой, а уж там поглядим... Еще бы терпения, как у праведного Иова, еще бы праведного гнева, как у преподобного Иосифа Волоцкого, еще бы силы, как у былинного Ильи Муромца.


***

Кто сказал, что Россию продают? Ее не продают, ее разбаза­ривают!


***

Может быть, я не скажу ничего нового, но я все-таки ска­жу. Молчание — золото? Да уж, ныне помалкивание многих оплачивается не хуже, чем безудержный бздеж СМИ.


***

Я знаю, что не мне одному хочется дать по роже журналистам с ОРТ. Мужики-работяги если не умом, то нутром чуют — ложь, словоблудие, предательство.


***

Боль вырывается из меня порой слишком эмоционально. По­этому многие считают меня экстремистом.


***

Неверующие и маловеры часто вопрошают: если Бог есть, почему он не сделает всех счастливыми, а весь мир добрым и справедливым? Как Он попускает такое зло? В писаниях свя­тых отцов можно найти немало достойных ответов. (Кстати, нас уже не раз пытались «осчастливить» — подобные акты история рассудила не иначе, как насилие. Так что получается, вместо свободы просят от Бога насилия.) Но можно рассуждать и исходя из самой человеческой природы. Итак, на время пред­ставим себе справедливое общество всеобщего благоденствия, равные возможности для всех, одинаковое питание, имуще­ственный достаток (нечто близкое к пресловутой коммуне, но(!) не монастырское общежитие). Коммунисты утверждали, что воспитают человека нового типа — и именно этого (пожалуй, главного) не смогли добиться. Итак, представили. И кто (найди­те хоть одного человека в здравом уме) поручится, что в этом обществе не появятся с первых же минут те, кто захочет жить лучше, чем другие, кто захочет больше, чем всем, кто захочет власти над всеми... Уж если даже существа высшего порядка — ангелы — не выдержали искушения, не отторгли гордость и пали, то что уж тут говорить о человеке?

Перед Богом мы и так все равны. Нам всем дана Высшая свобода — свобода выбирать между светом и тьмой.


***

Бабушка (90 лет, неграмотная, последние 70 лет не бывала в церкви), глядя на образ Сергия Радонежского:

— На прадеда нашего похож...

Приходит мысль: он похож на всех русских прадедов.


***

Лучший «подарок судьбы» для творческого человека — это преданная, беззаветно любящая женщина.

Она — это не «тень гения». Она — это и есть гений, только в другой ипостаси.

Еще большая удача — найти ее с первого раза.

...И огромный труд - сделать ее.


***

Жен по призванию становится все меньше. Зато больше становится эмансипированных дур, лесбиянствующих нимфе­ток и прочего б...ва.


***

В скором времени число талантливых мужчин будет подда­ваться учету. Оно будет прямо пропорционально числу «муз по призванию».


***

Процесс разбазаривания России хаотичен, даже для самих властителей он неконтролируем. Это даже не торг, где стара­ются продать за хорошую цену, не аукцион, где все идет с молотка и за товар борются конкуренты-покупатели, это боль­ше похоже на торговлю краденным: тихо, быстро, дешево. А уж размах не учесть с помощью всех имеющихся в мировом арсенале ЭВМ. Даже в этом мы по своим глобальным масшта­бам занимаем первое место в мире.

Ничего, история посчитает.


***

Еще более страшный апокалиптический процесс - разбаза­ривание русского духа.

Русский дух — это иммунитет. Иммунитет не только инди­видуума, но и всей державы.

А больных людей становится все больше и больше.


***

...тошнит, когда жизнь превращается в интенсивный и все­объемлющий процесс зарабатывания денег.


***

Напиться хочется, когда денег нет, а напиваешься, когда они есть. Хотя совсем не обязательно.

Независимость порождается либо достаточным количеством денег, либо полным их отсутствием. Во втором случае — это уже духовная независимость.

И все же прости меня, Господи, неплохо, если она под­креплена материальной.


***

Родные просторы, величественная и в то же время скром­ная северная природа дарят мне чувство покоя, но стоит насе­лить их современными людьми, как возникает чувство тревоги.


***

Неродившиеся дети. Ненаписанные книги, картины, музы­ка... Где-то скапливается колоссальная творческая энергия.


***

Облака несут в себе влагу, но не кажутся мокрыми.


***

Восемьдесят лет назад у Временного правительства был кри­зис. Так как он до сих пор не кончился, можно надеяться, что и нынешнее правительство временное.


***

То-то Ельцин пытается влезть в рамку портрета Петра I.


***

А надо бы - Гришки Отрепьева. Горбачев — Лжедмитрий I. Ельцин — Лжедмитрий II. Чубайс, Немцов, Лившиц и прочие Бурбулисы — семибоярщина.


***

Столыпин, Косыгин... Созвучно.


***

Демократы, русофобы, нувориши, криминалитеты и про­сто засранцы хотят превратить мой народ в стадо. В стадо, покорно идущее на заклание «в цивилизованный мир» и даю­щее на ходу себя стричь. Они не чуют опасности перерождения стада в стаю. В волчью стаю, которую и красной тряпкой-то уже не напугать. Пуганые. А уж представить себе медвежью стаю!


***

Есть народы, которые то ли на генетическом уровне, то ли из исторического хитросплетения усвоили: смысл существова­ния для них - грабить и паразитировать. При этом используют все способы: от явного гоп-стоп до древнего и тонкого: разде­ляй и властвуй.

И есть русский народ, на который остальные глядят с тре­вогой, удивлением, испугом, ненавистью просто из-за того, что не понимают. Не понимают: как можно создать империю, не проливая реки крови, как можно с молоком матери впитывать державный дух.


***

О загадочной русской душе сказано много, но главная ее отличительная черта — отсутствие равнодушия. Судя по тому, как множится сейчас равнодушие, можно, но очень не хочется делать вывод.


***

Что-то мы нынче слишком уж медленно запрягаем!..


***

Терпеть ненавижу интеллигентского сюсюканья с челове­ческими заблуждениями и псевдоистинами. Мне ближе Иосиф Волоцкий.


***

Разобраться в одном человеке гораздо сложнее, чем во мно­гих сразу. Разобраться в ближнем на поверку труднее, чем в постороннем. Да и дать оценку постороннему проще, можно не опасаться, что это вызовет ответную реакцию. Особенно если он этого не слышал.


***

Что страшнее: ненависть или равнодушие?


***

Иногда я рассказываю о том, что произошло со мной так, будто это произошло с другим человеком. И получается более правдиво.


***

Что я тут пишу? Кому? Зачем?

Я бы назвал это калейдоскопом внутреннего сгорания. Я бы назвал это — про себя вслух. Я бы назвал это энциклопедией внутреннего созерцания, но из-за незаконченности, несовер­шенства, а то и спорности многих суждений я назову это при­метами. В конце концов с облаками спорить не будешь. Плывут себе и плывут. В них можно только витать.


***

С некоторых пор я абсолютно перестал быть суеверным. Суеверие от суеты. Более того, от людской мелочности и уж, конечно, от маловерия, а в конечном счете — от глупости. Дур­ные приметы они потому и дурные.

Лучше пусть будут приметы внутреннего сгорания.


***

С детьми в школе мне значительно проще, чем со взрослы­ми где бы то ни было. Почти нет меркантильных отношений, дву- и многоличия, псевдонравственной лжи, ханжества, а глав­ное — в подавляющем большинстве из них нет напускной слож­ности, этакой вымученной взрослой серьезности и пошловатого хитроумия.


***

А еще в них нет усталости жить.


***

Пока нет.


***

В детях есть огромная масса энергии. Избыток ее заполняет школьные коридоры и кабинеты. Она должна бы струиться над школьной крышей, напоминая «плывущий» воздух в знойные дни.

Интересно, почему я выныриваю из этого моря энергии, но мои собственные силы приходят в упадок.

Нынешние медиумы скажут обо мне: это не энергетический вампир.


***

Алкоголизм - это не всегда болезнь, в некоторых случаях это способ выживания, граничащий со способом умирания. Даже онкологическим больным дают постоянно увеличивающиеся дозы наркотиков.


***

Так или иначе — это слабость. Наркоз.


***

Люди на Севере добрее, открытее, приветливее. Это аксио­ма. _(Отмечена_каждым,_кто_брал_в_руки_перо)._


_***_

Невольно задумался: уж не суровый ли климат научил их ценить человеческое тепло?


***

Люди на Севере хищнее. _(Подсказано_редактором._Подумал_и_согласился)._


***

Нынешняя цивилизация с ее урбанистическим и масс-культурным напором калечит людские души, прививает и поощ­ряет нормы крайнего индивидуализма. Материально-созида­тельная, с одной стороны, с другой — она ведет к оскудению духа. Количество концертов, выставок, телепрограмм, выпус­каемых книг и проч. вовсе не определяет духовного развития общества, а только широту информационного потока.


***

Русскую Православную Церковь именно сейчас, как никогда ранее, необходимо поддерживать материально. Сколько хра­мов восстанавливается! И это единственный луч света в нашем темном царстве. Сила церкви и в количестве духовных чад, и в чистоте, но в наше смутное время очередного накопления ка­питала необходима и финансовая сила. Нужна всегосударствен- ная кампания, направленная на побуждение граждан и органи­заций к пожертвованиям. В конце концов даже маловеры и государственно мыслящие атеисты не могут не видеть ее дер­жавную роль, ее центростремительную силу, не могут не ви­деть в ней нравственно-воспитательный оплот и единственно верный способ защиты от иноверных, сектантства и разлагаю­щего яда европейского индивидуализма.


***

Но как защитить внутрицерковную иерархию от проникно­вения туда экуменистических элементов, прикрывающихся бре­дом об общечеловеческих ценностях, о пользе слияния религий даже в ущерб чистоте православия? Прости меня, Господи, но страшно представить себе по-горбачевски мыслящего пат­риарха или епископа!

Остается надеяться на внутренний иммунитет церкви, на защиту Божию, на промысел его над Россией.


***

Глубоко убежден: работы митрополита Санкт-Петербургс­кого и Ладожского Иоанна должны изучаться в школе.

На истории, на обществоведении...


***

Равнодушные и приспособленцы долго в школе не за­держиваются. Но, к сожалению, есть еще одна группа: просто привыкшие там работать + те, кому податься больше не­куда.


***

Печально видеть, что многие учителя «отключили» в себе потенциал познания. Есть, мол, какой-то уровень и ладно! Ох­ваченные обывательщиной, взращенные в безверии, уставшие от безденежья и социальных катаклизмов, они выдают на-гора удовлетворительное знание предметов, примеры корысти, за­висти, склок в учительской и ханжескую болтовню о нрав­ственности. Русская школа больна, как и все государство. Ми­нистерство образования пытается лечить ее «импортными ле­карствами».

И все же я кланяюсь в ноги российским учителям. За небы­валое терпение, за отсутствие у большинства из них равноду­шия, за то, что они еще держат на недосягаемой для «цивили­зованного мира» высоте планку нашего среднего образо­вания.


***

Даша (5 лет) посмотрела фильм, где девочка ее возраста спрашивает отца о том, как рождаются дети. Тот по-детски пускается в физиологические и анатомические подробности, пользуясь аллегориями и другими «одетствляющими» приема­ми, избегая по возможности прямых названий. Объясняя до­вольно толково...

Через некоторое время Даша обращается с подобным вопро­сом ко мне. Но задает его по-иному:

—  Папа, от чего рождаются дети?

—  От любви, - не задумываюсь я.

—  Значит, вы с мамой больше друг друга не любите? Я ведь у вас одна...


***

Сначала женщина не слушает мужчину, потом их обоих не слушаются их дети.


***

Плохо быть электрической лампочкой, на свет которой сле­таются мотыльки. И ей светить труднее, и они не знают — зачем прилетели? Так и хочется перегореть. Побыть в темноте.


***

Теория относительности Эйнштейна не только относительна, но и, как всякое стратегическое заблуждение, вредна.

Русский ученый из Сибири не оставил от нее камня на камне.


***

Болезнь — лекарство от суеты. Это возможность вспомнить о Боге и быть ближе к нему. Для верующего человека это возможность просветления.

Господь наказывает, Господь исцеляет.


***

По ком плачет русское небо? Небо, похожее этим летом на одну нескончаемую тучу, уныло тянущуюся от горизонта к го­ризонту.


***

У нас дожди. В Европе наводнения.


***

Они нам нааукают, что им же и откликнется.


***

Как-то пришло в голову объяснить литературный процесс с точки зрения физических величин. Мысль, если принять ее за единицу, имеет соответствующее этой единице количество энер­гии. Скопление этих единиц ведет, соответственно, к накопле­нию энергии, которая требует выхода, выхлопа, полета (кому как нравится). Она требует перехода в новое качество, чтобы сохраниться! Ибо по-своему подчиняется закону сохранения энергии. И, разумеется, имеет тот или иной заряд.

И тут уж каждый волен выбирать: сказать или написать. Но промолчать невозможно. Промолчишь одно, скажешь другое. Про­молчишь в одном месте — скажешь в другом.


***

Получается, что изданная книга — это своеобразный транс­форматор, усиливающий и распространяющий энергию одного на многих.


***

Время собирать камни... Время разбрасывать камни... А ког­да наступит время строить?


***

Одиночество и холод — если не синонимы, то родственники. От того и от другого знобит. Начинаешь искать тепло.


***

Чисто мужское наблюдение, хотя имеет и свои исключения: что можно одновременно любить и ненавидеть?

Оружие.


***

Я родился в другой стране. В СССР.

Моя душа родилась в Российской империи.


***

Историки-демократы поставили знак равенства между за­стоем и запоем. По-моему, не было ни того, ни другого. А вот сейчас - налицо.


***

Зависть, как известно, бывает черная и белая. С черной и с тем, на что она толкает людей, все ясно. Белая зависть — это когда радуешься успехам и достижениям других, но и самому тоже хочется. Белая зависть — двигатель прогресса. (Не ново, записано ради следующей мысли).


***

Черная магия появилась, в том числе, и от черной зависти.


***

В Горноправдинске плохая вода. Нужны очистные сооруже­ния.

Не только для воды. Нужно всеобщее очищение...

В Филинском (ныне Горноправдинск) была церковь, постро­енная купцами Фроловыми в 1903 году. Во время хрущевской атаки на православие церковь передали на хозяйственные нуж­ды. Одно время там торговали водкой (спецмагазин во времена талонной системы), теперь там пекарня. Но хлеб пекут, не помолясь. В Тюмени на берегу Туры в здании храма разливают водку — изощренное кощунство.

В Филинском была церковь. В Горноправдинске есть бапти­сты, адвентисты, колдуны, ведьмы, экстрасенсы и прочая бе­совщина.

Нужны очистные сооружения!

Прости меня, Господи, за такое сравнение.


***

Что ни делается, то к лучшему?

Что к лучшему, то не делается!


***

Чтобы приучиться к порядку, необходимо иметь свой дом.


***

Судя по нынешнему хаосу, «наше» правительство не счита­ет Россию своим домом, невзирая на название собственной партии.


***

Русские самодержцы не могли не считать Россию своим домом.


***

850 лет Москве.

Столицу умыли и вычистили. Так делали и ранее по боль­шим праздникам.

850 лет Москве. Никогда она еще не была так далека от остальной России.


***

Спор о сексуальных меньшинствах. «Гуманная» учительница с запалом:

—  Ну что вы, они же больные люди!..

—  Раз больные — значит, должны где-нибудь болеть: или на необитаемом острове, или в специализированной лечебни­це, а не лезть в правительство и средства массовой инфор­мации.


***

Сердце порой останавливается... Я прислушиваюсь к нему, оно прислушивается ко мне.


***

Не жизнь, а сплошной инфаркт. Но зато уж если радость в сердце, то и радость до слез.


***

Влюбиться легко — любить трудно.


***

Дед, слушая, как мы талдычим о женщинах:

—  Что вы все о бабах да о бабах?! Вот мы раньше развле­кались, революции делали...


***

Раньше мы с женой могли сказать одну и ту же фразу в одно и то же время, не сговариваясь, совпадая даже в интонации. Теперь с той же «симметрией» можем сказать совершенно противоположное друг другу. Регресс? Парадокс?

Но до сих пор понимаем друг друга с полуслова.


***

Просто иногда делаем вид, что не понимаем.


***

Что же такое любовь?

Это невозможность существования без кого-либо, порожда­ющая способность к самопожертвованию. Любить — это значит иметь в себе (не мною сказано).


***

Я не мыслю своего существования без Бога.


***

Да, я грешник, о моем спасении не мне судить, но любить мне не запретит никто...


***

Кому-то облака, кому-то тучи, кому-то дождь, кому-то слезы, кому-то мысли, кому-то деньги, кому-то речь, кому- то Слово...

Но не всегда - каждому свое.


***

Чистый лист бумаги похож на чистое небо.


***

Чистый лист бумаги похож на отдельно взятое облако.


***

Сейчас модно нагонять тучи.

Предпочитаю облака. Лично мне они дают отдых от слишком яркого света. Кто может оспорить утверждение, что в облаках кроется огромная информация?


***

На небе пишет Бог.


***

На небе написано Слово.


***

Слово, написанное на небе, на русском языке.


***

Слово сказано для всего мира, но написано на русском небе...

_1997_г._






Облачный край



***

Я всегда пишу на одной стороне листа, и поэтому мне часто кажется (думается), что вторая его сторона, оставшаяся чис­той, знает нечто большее, чем та, которая говорит моим язы­ком.


***

Наверное, каждый чувствовал притягательную магию чис­того листа бумаги. Белую магию.


***

Хочу света - беру Евангелие, хочу жизни - беру книгу, хочу муки - беру чистый лист бумаги...


***

Не все рождается через боль. Не всякая боль приносит стра­дания. Но уверен: настоящего творчества без боли и глубоких душевных переживаний не бывает.


***

И. А. Ильин, размышляя о творческом человеке, обращался к обществу: дайте им слушать, дайте им созерцать, дайте им «право на свободную творческую молитву», «ибо художник призван созерцать и выговаривать в своей работе — Сверхзем- ное». «А сколь велика радость труда при каждом творческом достижении!» (Путь к очевидности).


***

И сколь сладка порой бывает боль...


***

В «Опавших листьях» В. В. Розанова нет самолюбования, а только изложение себя, всего общества через себя, всей лите­ратуры через себя, всей России через себя.

(Спор с учительницей литературы)


***

Здесь, на Севере, как и везде ныне, каждый занят пробле­мами собственного выживания, но еще по традиции, сами того не осознавая, делают это сообща. Вместе. Как тогда, когда осва­ивали этот суровый и богатый край; как тогда, когда был в почете коллективный труд...


***

Пока строили коммунизм, выживать было некогда.


***

Здесь не дают друг другу умереть.


***

Местные женщины стареют быстрее. Кто говорит — от кли­мата, другие — от нелегкой жизни, я говорю — от недостатка любви. К ним.


***

Небо чаще похоже на застиранное, плохо выжатое белье, с которого нет-нет да начнет капать. Отражаясь в глазах, оно придает им суровости и житейской мудрости, даже детям, но не может затенить этакий озорной луч, веселинку.

Нудным, подчеркнуто серьезным, имеющим строгий нрав в облачном краю жить тяжело. Их не понимают и даже жалеют. Жалеют, смеясь.


***

В поведении старожилов наблюдается редкостное сочетание самого безумного авось и сметливого, высокоинтуитивного рас­чета, помноженного на доскональное знание окружающего мира.


***

Пожилая учительница географии выводит детей на крыльцо школы и кладет компас на бетонные плиты. Раздосадованно сообщает:

—  Видите, ребята, компас показывает неправильно, потому что под нами много дурацкого металла.

Дурацкий металл в этом случае называется арматура. А еще, говорят, щебень радиоактивный, фон которого превышает норму.

Вот откуда многочисленные заболевания щитовидной железы.


***

Если бы над тайгой повесить гигантский компас, он тоже показывал бы неправильно. В тайге полно «дурацкого» металла — от гусеничных траков до отработанных ступеней ракет, от отдельно взятого бульдозера до целого автотранспортного пред­приятия...

Дама, борющаяся за нравственность:

—  Что это к вам все девушки ходят?

—  А что, было бы лучше, если бы ходили мужчины?


***

О величии и красоте северной природы сказано много. Ста­рожилы ревностно защищают поселок и прилегающие к нему территории от любого словесного посягательства и так же лег­ко гадят пустыми бутылками и прочими признаками цивилиза­ции Иртыш.


***

Природа божественна. Бог милостив. Остается надеяться, что она тоже...


***

Сегодня нефть пахнет кровью.

Можно на время утолить в человеке жажду и голод, но неудовлетворенность его положением утолить нельзя. Она от сатаны.

Черная бездна.


***

Другое дело — неудовлетворенность собой.


***

Пьянство — это не просто опорожнение емкостей, это пря­мо пропорциональный этому процесс опустошения души.


***

Он схватил пустую бутылку и вдребезги разбил ее об стену.

От пьяного горя? Вместе с ней он символически разбил свой человеческий образ.


***

Почему пьяных сравнивают с животными? Животные не пьют.

Коты после валерианы, конечно, смешнее, но приличнее.


***

Мужики в России гибнут от водки как на войне. И некому сказать: прощай, оружие!


***

Катастрофы, стихийные бедствия, конвульсии экономики, взбесившееся телевидение... Новый год праздновался пышно, но ни у кого не возникло чувства, что пройдена какая-то важная отметка. Ни веха, ни эпоха... Не было шага в новое. А за праздничными столами не было главного — уютной уверенности в завтрашнем дне.


***

Новый год — семейный праздник. Именно в новогоднюю ночь раньше я чувствовал, сидя за праздничным столом или гуляя по улице, всю нашу огромную державу как единую семью.

В наступившем 1998 году такого чувства не возникло. На­против, казалось, я задвинут в какой-то дальний угол, в свой мирок, даже блиндаж, из которого вот-вот начну отстрели­ваться. И хотелось задвинуться еще дальше, еще глубже. На телеэкране бесноватые рожи: сытые, довольные, радостные. Я, конечно, тоже не голоден, и стол неплохо накрыт. Но, глядя на них, я видел праздник где-то там — в Останкино, в мой дом праздник они не несли.


***

Сколько нас таких окопалось?


***

В начале восьмидесятых мне мечталось, что в третьем ты­сячелетии человечество рванется в необозримые дали Вселен­ной, а теперь думается, что оно просто рванется.


***

Если Бог попустит.


***

Это не печальный прогноз, это настроение. Ладно бы, если б только мое...


***

Облака все ниже.


***

Проза жизни. Сермяжная правда. Никакой философии.


***

Опавшие листья запорошит, укроет снегом, и низкое свин­цовое небо пронесется от видимого края до видимого края.


***

Оттают, но что-то останется за порогом видимого.


***

Невидимое, но можно почувствовать.


***

Боль и безысходность сестры?


***

Когда самых любимых людей нет рядом, пустота обретает качество боли, и сила ее измеряется ожиданием.


***

Не выношу суеты, но когда их нет рядом, не хватает, в том числе, и этой суеты.


***

Умение скрывать свои чувства, может быть, и хорошее качество. Но как-то нелепо, когда это умение распространяют на любовь (из каких бы побуждений это ни делалось). Жадность к проявлению чувств или холодный расчет?

Неужели внутри таких людей сидит въедливый провизор, который скрупулезно отмеряет: столько-то нежных слов, столько-то теплоты во взгляде, столько-то прикосновений...

А может, ему и отмерять-то нечего?


***

Это как-то связано с открытостью сердца и чистотой по­мыслов.

Ярко выраженное равнодушие к славе — это просто иная форма тщеславия, может, даже более коварная и гипертро­фированная, чем тщеславие неприкрытое.


***

Как относиться к славе? А где грань между известностью и славой в каждом отдельно взятом случае?

Наверное, нельзя ни на минуту забывать о том, кто дал тебе эту славу или возможность обретения ее.

Образец достойного отношения к славе — Суворов.


***

А когда меня напрямую спросили об этом, я не нашелся, что ответить. Просто никогда об этом не задумывался. Чужая слава меня не интересует, а от своей карманы не ломятся.

В русской истории достаточно достойных славы и почитания людей, я рассказываю о них на уроках с особым подъемом, даже пафосом.


***

Просто местоимение «я» звучит по-разному: у кого-то с маленькой буквы, у кого-то с большой, у кого-то «я» пропис­ное, у кого-то печатное...

Пожалуй, мое «я» бывает разное.


***

Скользкий вопрос? Ответ на скользкий вопрос не всегда раз­битый лоб. Но задают их те, кто хочет, чтобы человек по­скользнулся.


***

Труд учителя приравнивается по своей психофизической нагрузке к труду шахтера: равный по количеству дней отпуск и должна быть равная смена — 6 часов в сутки. Ни один учи­тель в России не работает по разработанной еще в 1957 году ставке (18 часов в неделю). Перегрузка существующего пер­сонала — в 1,5—2,5 раза. Чтобы заработать, чтобы выжить, чтобы заменить тех, кто из школы ушел, и тех, кто в школу не пришел...

Нам, конечно, лучше, чем шахтерам. Мы в шахтах не взры­ваемся. Не задыхаемся под завалами. Но завалы у нас свои.

Мы взрываемся дома. От перегрузки.


***

Схема жизненного цикла русской учительницы: парта — пли­та — парта... Иногда эта схема «разнообразится» вкраплением еще одного пункта: больница.


***

Элементы прозрения (ясновидения?), которые со мной слу­чались:

В 13 лет я впервые увидел девочку по имени Лена и в тот же миг осознал, что это моя будущая жена. Уверенность в этом несравнима ни с какой другой уверенностью. Какое место в этом осознании занимала любовь с первого взгляда, я опреде­лить не могу.

С бабушкой, когда ей было 80 лет, случился инфаркт. Все были уверены, что она и дня не переживет. Только я точно знал, что она будет жить. Сейчас ей 92 года.

Наверное, были и другие прозрения, но я их либо не по­мню, либо не хочу о них говорить.


***

Я человек верующий и скептически отношусь к большин­ству экстрасенсов. Но признаю человеческие способности и Бо­жий дар.


***

А еще есть Божий промысел: элементы человеческого про­зрения - это «маленькие откровения» Бога, открывающего часть своего знания с какой-то, одному Ему известной целью.


***

Ослаби, остави, Господи, прегрешения наша...


***

Нерусское название Облачного края - Сугробистан.


***

Гряда сосен на горизонте отделяет Облачный край не толь­ко от другого пространства, но и от другого времени.

Гряда сосен на горизонте — это крепостная стена.


***

Разница между поколением учителей и поколением учени­ков: первые в большинстве своем воспринимают чтение как удовольствие; вторые в большинстве своем воспринимают чте­ние как работу.

Но исключения есть и в том и в другом случае.


***

Это уже не парадокс, это что-то привычное: смерть состо­явшегося поэта (художника, композитора) дает ему больше при­знания, чем жизнь. И чем больше поэт, тем больше вероятнос­ти, что его застрелят, повесят, отравят, затравят...


***

Дантесов больше, они торопятся. Наперегонки.


***

Сначала зашло солнце русской поэзии, потом начался звез­допад... Принцип простой: «несветящему тьма не противостоит» (М. Федосеенков, «По ходу солнца»).


***

Дантесы стоят в длинную очередь на прием к Сатане, в ад они попадут без очереди.


***

Почему наши женщины скрупулезно смотрят мыльные оперы? Делятся впечатлениями и подробно пересказывают со­держание для тех, кто пропустил очередную серию.

Потому что им даже страдать некогда. А у экрана за двад- цать-тридцать минут псевдостраданий вместе с прилизанными героями выполняется дневная норма.


***

Видимо, даже страдать им хочется красиво.


***

Национальная идея, как и идея возрождения русской дер- жавности, должна быть подчинена православной церкви, освя­щена и направляема ею. Иначе, как любая другая идея, направ­ляемая якобы на благо человека, народа, человечества, она потерпит крах, будет изолгана, извращена, обретет амбициоз­ные черты многочисленных политических карьеристов и дема­гогов. И только церковь способна дать ей истинное животвор­ное начало и, ведя по тернистому историческому пути, спасти от революционного хаоса и партийного оскопления.


***

Любое начинание, в котором нет Бога, - это начало разру­шения.


***

Не балаганная Государственная Дума, а Земской Собор — вот что сейчас действительно необходимо для подлинного на­родовластия.


***

Вдохни в меня, Господи, вдохновение...


***

Нельзя человека любить «за что-то», «за что-то» его можно уважать, ценить и т. п.


***

Настоящая любовь действительно слепа. Или у нее какое- то другое, свое зрение.


***

Пытаться объяснить любовь — это все равно что пытаться объяснить Бога!


***

Любовь — понятие метафизическое.


***

Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух — святая Троица. Вера, Надежда и Любовь — триединый путь к ней.


***

Если хоть одна составляющая на этом пути исчезает или умаляется, дорога начинает петлять.


***

Когда читаешь духовную литературу, на душе порой стано­вится тягостно и мучительно от осознания собственного несо­вершенства, своей закоснелой мелкосуетной греховной сущнос­ти. Будто смотришь на самого себя со страниц Боговдохновен­ной книги.


***

Состояние, близкое к брезгливости к самому себе.


***

Хитрое (самообманывающее) оправдание: мне некогда жить праведно.


***

И заповеди кажутся давно известными правилами уличного движения, которые все знают, но, по необходимости и пока ничего не угрожает, норовят нарушить.


***

Хочешь долго жить — философствуй. Хочешь еще дольше жить - не философствуй о политике.


***

Когда начинается «сегодня», я знаю не только, сколько я не успел «вчера», я знаю, сколько не успею сегодня.


***

Я не знаю, сколько я не успел за всю жизнь.


***

Иногда вдохновение бывает сильнее «не успею».


***

Из «не успею» складывается вторая, непрожитая жизнь.


***

Вот тебе и параллельные миры!


***

Зная, что «это» все равно не опубликуют, хочется совер­шить литературный аборт.


***

Рукописи не горят. Рукописи лежат.


***

Читать самого себя не интересно. Самого себя интересно писать.


***

Хорошие люди иногда получаются!


***

Девушка пытается загадать мне загадку, сыграть в этакую тайну. Я принимаю ее правила игры, и мы разгадываем тайну вместе.

А если бы я сказал ей, что знаю или давно уже знал ответ?


***

Женская тайна — это психологический тип — манера пове­дения — разгадка эротического символа той или иной степени сложности.


***

Непонимание в семье — одна из главных причин кризисов и депрессий творческого человека.


***

Полновесное вдохновение ничем не вытолкнешь.


***

Любовь нельзя купить, доказать, заслужить, вернуть... Но Бог может испытать ее. Временем и страданиями.


***

Для чего? А чтобы проверить, насколько она достойна своей божественности!


***

Иногда мне кажется, что я эту жизнь сочинил.


***

И сочиняю...


***

Трудно жить с чувством неведомого тебе предназначения.


***

А с чувством ведомого — легче?


***

Сколько раз каждому представлялась возможность совер­шать добро и проявлять милосердие, но мы, подобно Пилату, малодушно избегаем таких поступков, исходя из причин об­щественного мнения, обычаев, привычек, несправедливых за­конов и даже недостатка времени и желания. А потом, если уж не прилюдно, то внутри себя умываем руки.


***

Как будто с рук можно смыть совесть!


***

Счастлив и не утрачен для Бога тот, у кого она есть. Со­весть.


***

Стоять между женою и матерью во время их ссоры — все равно что выбирать между повешением и отсечением головы.


***

Хорошо там, где нас нет, потому что там мы еще не успе­ли сделать плохо.


***

Весна наступила какая-то нервная: то мороз, то слякоть, то сияющая голубизна неба, то непроглядная серость, то зар­плату задерживают...


***

Неисчерпаемый народный пофигизм - вот основа стабильности нашего полугосударства в смутное время.


***

Хотели срочным порядком сформировать средний класс об­щества — сформировали банды.


***

На нынешнее заморское свинство нужен новый русский го- вядарь. Минин.


***

Всю жизнь болтаюсь между адом и раем.


***

«...блаженны некрасивые, неталантливые, неудачники — они не имеют в себе главного врага — гордости, т. к. им нечем гордиться», — так определил священник Александр Ельчани- нов. Далее он совершенно справедливо поясняет для красивых и талантливых: уж коли дал Бог талант, то и положи его на алтарь Богу, на служение Христу. Талант для Бога, а не ты для таланта.

Но видел я людей бездарных, глупых, некрасивых, но, не имея христианского смирения, они несут в себе огромный за­ряд самолюбования и тупой гордости. Некоторые прямо-таки светятся ею. И далеко не все из них неудачники.


***

Самое смешное, что они не видят своего индюшиного чван­ства. Идут с ним к людям, как будто так и надо. Их жалеют и из жалости не всегда смеются им в лицо. И все же смеются...


***

Грех смеяться над юродивыми, над обделенными умом с рож­дения, оставшимися в детстве, но как не смеяться над само­влюбленным дураком, возомнившим себя гением (пусть в опре­деленной одной единственной области) и величайшей фигурой современности.


***

С завидным упорством такие люди пробивают себе и «сво­им творениям» путь к «общему признанию». Но над головой у них павлиний хвост вместо нимба.


***

Иногда, еще не дописав рассказ, я уже знаю, что он не получился. Я откладываю его в сторону (выбрасывать-то жаль) в надежде вернуться к нему в недалеком или далеком будущем. Но еще ни к одному не вернулся. Душа не лежит. На неудачных вещах словно наложена печать изначальной ущербности и непоправимости. Во всяком случае, для меня. Боль­шинство писателей увидят в этом недостаток. И я с этим согла­шусь.


***

И все же хорошо, когда нет недостатка в новых идеях и начинаниях.


***

Иногда мне кажется, что в неудачные вещи в самом начале было заложено неправильное настроение. Или, что называет­ся, сел не вовремя. Сделал усилие над собой, заставил себя, а полета не получилось. Поэтому — доведение до ума безвдохно- венного — сизифов труд.


***

«Непонимание жены» понятно каждому пишущему мужику.


***

Но почему графоманам везет с женами?!


***

Дареному коню при всех в зубы не смотрят.


***

В облачном краю, если ветер, то небо в клочья!


***

Совершенно точно подмечено священником Ельчаниновым: гордость не только мать всех грехов, но и родина глупости.


***

Из какой-то малопроглядной пелены ко мне приходят обра­зы. И нужно прислушиваться, всматриваться, чтобы не упус­тить что-либо важное.

А бывает как при ясной погоде... Это и называется вдохнове­нием.



Наступает Светлое Христово Воскресение, а я даже после­днюю неделю Великого Поста прожил в суете и бездарной тра­те времени. Я и все, живущие вокруг меня. Кто из нас вспом­нил страдания Христа? Кто из нас остановился хоть ненадолго в проникновенной молитве? Все наши якобы более важные дела — тлен. И на душе от этого смрадно... Нет ни одного оправ­дания, да и не может быть! Оправдания могут быть только у сумасшедших, только у тех, которые не знают ничего, пребы­вая в мертвой точке умственного состояния, как мы, пребыва­ющие в мертвой точке состояния душевного.


***

В этом году в нашем поселке еще не будут звонить колокола...


***

И все же! И во веки! Наступающее утро несет невырази­мую радость и свет. Его свет! Свет победившего смерть. И как отрадно жить, зная, что жизнь не лишена смысла, как смерть лишена своей власти, низводящей человека до высокооргани­зованного животного.


***

Христос Воскресе!..


***

Я люблю свою работу, но количество ее, позволяющее вести мало-мальски безбедное существование, называемое нагруз­кой, превращает меня в изнуренного раба. Равнодушного к ре­зультатам своего труда. Была бы миска похлебки к ужину...


***

Я не утрирую, я образно излагаю усталость. И не только свою.


***

И я не умею халтурить. Подобное отношение к учительско­му труду вызывает у меня презрение.


***

И все же самое страшное в моей работе - это равнодушие в глазах учеников.

Оно бывает не всегда и не у всех, но стоит столкнуться с ним, как в воздухе зависает дилемма: то ли ты никудышный учитель, то ли перед тобой закоснелый в своей лени и расцве­тающем эгоизме ученик.


***

Бездарных учителей нет, но есть люди, которые ходят на работу в школу. Для массовости их тоже называют учителями. А еще есть чиновники от образования, которые эту работу выдумывают. Ни те, ни другие никогда не были учителями.


***

Нет, бездарные учителя есть. Те, которые считают, что есть абсолютно бездарные ученики!


***

Современные педагогические газеты — большей частью от­кровенное западническое дерьмо, издаваемое людьми с нерус­скими фамилиями.


***

Зимник в период распутицы, когда прорываются последние машины: по болоту приходится плыть, рискуя провалиться в неизведанную бездну; остальная часть пути: умение водителя проскочить колесами между промоинами и сила двигателя, по­множенная на запас прочности, чтобы перемалывать всепогло­щающую няшу — жидкую грязь, в которую, если ступить, то будет по пояс.


***

А мужики балагурят. Выталкивают машины подручными средствами, вытягивают друг друга, между делом поддают, смачно матерятся и абсолютно уверены — доедем!


***

Именно на майском зимнике (звучит-то как!) я впервые уви­дел с близкого расстояния журавлей, вышедших подкрепиться на то, что осталось от дороги. Именно вышедших: они грациоз­но прогуливались, и только когда машина «подплыла» совсем близко, совершили быстрый и красивый разбег и скрылись за верхушками ближайших сосен.


***

Кто-то пожалел, что под рукой не было фотоаппарата, кто-то вспомнил о ружье.


***

Армия, которая придет завоевывать Облачный край, завяз­нет на этом зимнике, канет в небытие в необъятных болотах, ее просто сожрут комары!..


***

Мы непобедимы! Если сами не сдадимся...

_1998_г._




Корпускулы



***

Первичная материализация мысли происходит на бумаге, причем далее она получает свойство превращаться во все, что угодно. Потому что ее можно взять и использовать.


***

В невысказанной или хотя бы недосказанной мысли есть своя особая прелесть.


***

В детстве, когда в нашей стране не хватало книг, я уходил из библиотеки с тяжелой авоськой, набитой приключенчески­ми, фантастическими и историческими романами. Я брал столько, сколько давали, я нес целую сумку или портфель миров, и на какое-то время они принадлежали только мне. И уж если я поселялся в один из них, вернуть меня оттуда в нашу обыденность было делом непростым.


***

Я тогда завидовал библиотекарям. Ведь они жили и распоря­жались по моим понятиям целыми галактиками. Как при виде звездного неба, глаза мои разбегались перед длинными стелла­жами, плотно заставленными книгами.


***

Сегодня книги стали доступнее. Если не по цене, то по ко­личеству и своей разноплановости. Если опустить вопрос худо­жественного качества многих произведений, то звезды стали ближе, можно найти нужную или скрупулезно выбирать. Но, похоже, народ решил смотреть только на одну фальшивую, рукотворную звезду — телеэкран.


***

А что же библиотекари? Нет, они не остались без посети­телей, романтиков, мечтателей, заядлых читателей, они оста­лись без зарплаты. Государство, почувствовав конъюнктуру, решило, что хранители цивилизации обойдутся самым малым или как-либо подстроятся к рыночным условиям. Но библиоте­ка — не видеопрокат, сюда не прибегут с деньгами, чтобы проглотить свежую голливудскую стряпню, сюда приходят за вечным, а вечное цены не имеет.


***

Когда была опубликована моя первая повесть, я вдруг вспом­нил о библиотекарях снова. Потому что теперь в разных угол­ках страны они будут хранить и мой мир... Я испытал к ним повторное чувство благодарности.


***

Я знаю наверняка - книгу по ее силе никогда не заменят ни телевизор, ни Интернет, ни любая другая суперсовременная информационная система, потому что в книге есть душа, есть разум, наделенный чувствами. Голая и сжатая информация на­вязывается не только для ускорения, но и для упрощения, а по сути - для оглупления.


***

И все же я родился в самой читающей стране мира.


***

Когда наступит конец света, главное останется в храмах и библиотеках.


***

Современные технологии могут сжать информацию, но ни­когда не смогут сжать мысль.


***

Только умирая, люди становятся живыми или мертвыми.


***

Приходилось встречать мертвых живых.


_***_

Очень боюсь вместо настоящего животворящего вдохнове­ния просто набить руку и выдавать на-гора.


***

Когда уходила ты, я терял все...


***

Когда уходил я, ты поняла, что теряешь больше, чем смо­жешь приобрести.


***

У нас одна дорога на этом свете, как бы это тебя не раздра­жало. Свернуть, конечно, можно, но это будет уже не твоя дорога.


***

Нести не свой крест тоже можно, но...



***

Симон Киренеянин нес крест Господа! Но это было в пря­мом смысле!


***

Многие говорят, что моя любовь к тебе ненормальна, в том смысле, что до безумия сильна. Да ты и сама так считаешь... Вот и дожил наш мир, что нормальная — настоящая любовь считается теперь чем-то неприемлемо-запредельным. Ну что ж, я всегда мыслю и чувствую запредельно.

Если я когда-нибудь удостоюсь того, чтобы обо мне вспомни­ли, я хочу, чтобы о тебе рядом со мной вспомнили только хоро­шее, поэтому я сейчас пишу: радость и боль моей любви — твои.


***

Любовь и добро не имеют причины.


***

Если есть причина — значит, есть выгода.


***

Выгода и любовь, выгода и добро — понятия взаимоисклю­чающие.


***

Лето из жаркого и липкого превратилось в склизкую серя­тину.


***

А небо только изредка выглядывает в проблески туч: как вы там — не совсем еще отсырели, еще не по пояс в грязи?


***

Люди плачут. Это понятно. Но почему плачет небо?


***

Может, это катарсис за всех тех, кому слезы неизвестны и непонятны?


***

После смерти у каждого из нас есть свой объем в земле. Я хочу, чтобы у меня был свой объем в небе.


***

Хотя бы после смерти...


***

Сейчас у меня есть все небо. Туда не только проще смот­реть, там и жить легче.


***

Небожителям не требуется гражданства и прописки.


***

Но: я русский небожитель.


***

Я родился в самой читающей стране мира. И, пожалуй, в самой пишущей.


***

Часто думаю о том, что большинство супругов в моей стране живут невенчаными, т. е. обладают только документами из заг­са. Значит — перед Богом их брака нет.

То, чего нет, Бог не защищает...


***

Спорю с другом-учителем и его ученицей.

Она:

—  Декабристы были честные и лучшие люди страны. Они боролись за свободу и против царизма.

Он согласно кивает и ставит пять.

—  Ты сам так считаешь? - спрашиваю я его.

—  Нет. Но так нужно объяснять им.

—  Как же так? Это же постоянно увеличивающаяся ложь! То же самое она скажет своим детям!

—  У нас же плюрализм мнений...

—  Ты же знаешь — кто его придумал! Давай разберемся проще: между Богом и сатаной ты кого выбираешь?!

—  Бога!.. — брови испуганно вскинулись.

—  А царь — это кто?

—  Помазанник Божий!..


***

Нет, все равно не будет он рассказывать им про сатанинс­кие масонские ложи. Во-первых, сложно, во-вторых, опасно...

В-третьих, с точки зрения чиновников от образования, он прав...

А с точки зрения истины и совести?


***

Вовсе не обязательно уподобляться им и звать Русь к топо­ру. Но знать о творцах братоубийственных войн в своем Отече­стве они (школьники) должны.




***

Сегодня линия моей жизни прошла где-то в стороне от меня...

Я смотрел на нее из своего кокона, валяющегося где-то на обочине, и ничего не мог с этим поделать.


***

Мне ничего не хотелось с этим делать.


***

В это время мою жизнь брали, что-то с ней делали, что-то ей обещали, пытались ее расшевелить, но не знали, что меня нет рядом.


***

Душа моя находилась в полном несоответствии с происходя­щим.


***

Так было и вчера... И позавчера... Возможно, так будет завтра.


***

И только мысли напоминали мне самому, что я еще суще­ствую.


***

Иногда мне кажется, что в этом мире мне нечего делать, а усталость, порождающая отчаяние, сильнее предназначения. Невольно подумаешь и содрогнешься от собственного кощун­ственного умствования: сегодня кто-то родился, что будут де­лать эти кто-то здесь, если здесь нечего делать мне? А по­смотреть повнимательнее — и можно найти еще около 500 миллионов таких же «бездельников», а то и больше.


***

Интересна ли та игра, итог которой заранее известен и, несмотря ни на какие вариации, неизменим?


***

Знание истины не всегда дает состояние покоя, а лишь со­стояние уверенности, покоящееся на этом знании.


***

Истина, хотя и константа, но требует постоянной работы над собой. Иначе душа и разум превращаются в аморфную глы­бу льда.


***

Я носил в себе этот айсберг. Но стоило Богу милостиво коснуться моей души, он стремительно таял и покидал меня слезами.


***

Главное — не разучиться чувствовать! Чувствовать глубоко и честно. В противном случае человек становится автоматом для выполнения основных жизненных функций.


***

И ему еще кажется, что у него есть своя индивидуальность.


***

Пожалуй, есть. Она выражается в разнотональной подаче звуковых сигналов, габаритности, в отборе той или иной струи конъюнктурной информации и проч. чисто технических отли­чиях.


***

Архимеду понадобился рычаг, Ленину — винтовка Мосина и пулемет «максим», Богу — Слово...


***

Мною пользуются.


***

В этом есть свои положительные стороны: ибо, следуя ло­гике, я был бы человеком бесполезным.


***

Я пользуюсь кем-то!


***

Как отвратительно звучит слово «пользуюсь» в этом случае!


***

Хочется прикрыть его как наготу хоть каким-то сглаживаю­щим пошлость звучания эпитетом.


***

ЛЕНА. А вот к этому я ничего уже не могу добавить.



Это не соседняя


***

 Вселенная, это Вселенная внутри меня.


***

Корпускула — частица света. Лена — то же самое.


***

Лена — всякая. Лена — любимая. Лена — единственная.


***

Это не признания, это просто горит.


***

Мы это иногда тушили и чуть не задохнулись от дыма.


***

Это постоянно пытаются потушить другие.


***

Господи, пусть оно горит, потому что я верю...


***

Мы сидели с другом Рауфом и поедали отменно приправ­ленную острым курицу.

—  Полезно, — сказал он, - аппетит улучшается.

—  Потенция, — добавил я.

—  А ты думаешь, почему китайцев больше миллиарда? Ду­маешь, почему на Кавказе и на юге рождается больше?

Такого кулинарного подхода к демографии я еще не слы­шал и решил записать это открытие.


***

К учителю английского языка Володе пришел по вызову сантехник. С порога он начал возмущаться:

—  Ну вот, дергаете нас по выходным! Кран у них полетел, что — сам отремонтировать не можешь?

Вовик нашелся:

—  А что ты своих детей ко мне в школу отправляешь, сам научить не можешь?!

—  Ну ты сравнил! — буркнул сантехник, приступая к своей работе.


***

Старожил поселка Бобровский, почетный гражданин Хан­ты-Мансийского района Анатолий Евстигнеевич Корчагин рас­сказывал: сразу после войны (1947 голодный год) начались ле­созаготовительные работы в Бобровке (так называли и продол­жают называть этот поселок). Об условиях немеханизированно­го труда нетрудно догадаться, а с рассказов можно написать вариант романа «Как закалялась сталь», тем более что фами­лия главного героя располагает. А вообще мужики делятся вос­поминаниями охотно, но кратко, приправляя свое немногосло- вие сдержанным полуматом.

О Евстигнеиче можно писать трудовую эпопею в несколько томов, да и портрет кондового сибирского мужика тоже. Здо­ровенный, кряжистый мужик, и голос у него — труба. И вот таким громовым голосом, в этаком мажоре он поделился (кста­ти, от него мата не услышишь):

—  Знаете, че такое легкий труд?

Наши (современные) варианты ответов его не устроили.

—  Ни хрена! Вот однажды на лесоповале не успел я прыг­нуть в сторону, ствол на меня пошел, и ногу-то мне шибко придавило! Производственная травма получилась. А с такой трав­мой у нас положено было переводить на легкий труд на три месяца. Чтобы, стало быть, организм восстановить для новых стахановских темпов. Ну и дали мне этот легкий труд. Сделали меня вестовым. Два раза в день я должен был плавать на веслах по Иртышу от Бобровки до Лугофилинска! Раз утром и раз вечером! (В этом месте его рассказа мы уже хохотали, дей­ствительно «легкий труд» — 16 верст туда, 16 верст обратно — против самого сильного на равнинных реках течения, да еще два раза в день). Ну я того легкого труда месяц-то выдержал, а потом уж взмолился - пустите обратно на деляну!

Сравниваю его со Шварценеггером и ярко себе представ­ляю боевик с участием Евстигнеича в молодости. Шварценегге­ры наседают на него со всех сторон, а Евстигнеич, поплевав на трудовую ладонь, укладывает их штабелями да цепляет к тре­левочнику для дальнейшей транспортировки. И никакого ему тхэквондо не надо. После его ударов и так не встанут. Но Ев­стигнеич мужик добрый, рассказывать и чуть-чуть похвалить­ся любит, а в кино сниматься не станет. На кой ему, он и так мужиков веслом гонял..


***

Два мужика спорят: трезвый и пьяный. Трезвый укоряет пьяного за алкоголизм, пьяный возражает:

—  Ну и что! Это тебе кажется, что тебя все любят, а когда ты умрешь, без тебя будут жить так же, как при тебе. А уж вспомнят тебя худым или добрым словом — тебе уже будет все равно!

Вот она бытовая, безрелигиозная философия.

Трезвый возразил что-то о правильной жизни, заботе о близких.

Через полчаса надо будет заботиться об этом пьянице. А будет ли кому?..


***

Хоть бы одно русское лицо в правительстве!


***

Если и русское, то продажное.


***

Мазепы!


***

Ельцин на рельсы не лег. На рельсы ложатся голодные шах­теры.


***

Разоряется, близок к банкротству завод, который делает лучшие танки в мире! Еще бы, Ельцину они были нужны только в октябре 93-го, чтобы стрелять по Российской Советской Фе­деративной Социалистической Республике.


***

Американский «Абрамс» против нашего Т-80 — консервная банка с пукалкой. Сербы рассказывают, что с «Абрамсами» пре­красно справлялись снятые с постаментов памятники Второй мировой — Т-34. Так что сколько ни накладывай компьютерных технологий в консервную банку, какие электронные примочки- наводки ни приделывай к пукалке и каких самых умных бара­нов в нее ни сади, а Т-80 он и в Африке Т-80. Главное, чтобы за его рычагами не оказался баран!


***

Ведь не хватило ума у иракцев толково стрелять нашими ракетами! С другой стороны, хваленый Ф-117 вообще из рус­ской зенитки завалили. И распотрошили!


***

Я тут не дрябнущими мышцами поигрываю. Просто носталь­гия по национальной гордости великороссов.


***

Не всему, что написано, можно верить. Даже не всему, что видишь, следует верить. Верить можно самому верному ощущению — боли. Именно так проверяют себя (причинив себе боль), чтобы узнать — во сне или наяву происходит то, что происходит.


***

Ощущение боли, которое испытывают моя Родина и мой народ, — вот лучшее подтверждение моей правоты!


***

Интеллигенты умствуют: у каждого, мол, свое понятие о Боге и богослужении. Каждый человек имеет право на свое понятие и толкование.

Ничего не скажешь: очень демократично и гуманно. Но кто из них задумывался над тем, что, предоставив человеку свобо­ду выбора, Бог, тем не менее, являет собой только одну исти­ну?! И если к ней идти неправильным путем, то как к ней можно дойти?

В поощрении свободомыслия они не увидели сатанинского происка, исходящего из простого и всем известного: разделяй и властвуй!


***

Кто-то может возразить: а почему не может быть несколь­ко дорог к истине?

Я думаю: несколько дорог могут только уводить от истины, как от города, в котором сходятся сотни караванных путей. Но правильно поступает тот, кто остается в этом городе: то есть пребывает в истине!


***

Лютеры, несторианцы, иконоборцы и прочая и прочая - уже ушли. Ушли во мрак ночи по дороге в никуда. Но изобре­тательный враг рода человеческого подсказывает «ищущим умам» все новые и новые пути.


***

Ищите и обрящете?


***

Дожди... Дожди... Дожди... Солнце только глянуло краем глаза на наш таежный край и задвинуло свои облачные шторки. Ему приятней смотреть на золотые пляжи у теплых морей.

Дожди... Дожди... Дожди... Жди... Жди... Жди, а лето так и не наступит.


***

Зато у нас есть комары, но нет землетрясений и цунами!


***

Когда я больше любил людей: до того, как первый раз уда­рили меня, или до того, как первый раз ударил я?


***

В раннем детстве я любил людей просто так, ни за что, причем всех. Конечно, любовь к родителям и сестрам была ино­го свойства. Но потом взрослые стали учить меня видеть зло, дабы я вышел из пределов детской наивности, непосредствен­ности. Меня стали учить тому, что люди могут быть плохими. И я принял это. И исходя из собственных, сформировавшихся во время миропознания убеждений, я теперь мог делить людей на плохих и хороших. И четко помню, как вначале, невзирая на убеждения окружающих, естество мое противилось этому де­лению, но потом оно въелось в мое сознание, и мне приходит­ся с ним жить. Наверное, для того, чтобы выжить в этом мире, такое знание необходимо, этакий внутренний барометр (хотя кто его настраивал, если у каждого он свой, со своей шкалой деления!). Но для чего тогда Господь одарил меня с детства этой наивной любовью? Не такой ли любовью принимают весь мир в себя святые?

Неужели только для того, чтобы со временем я понял, что в раннем детстве я был ближе к Богу, нежели сейчас?


***

Есть ли это указание какого-то пути и понимания истинной любви к людям?


***

Но Им же сказано: не мир принес Я, но меч!..


***

И взглянул я на людей через «окно» креста, и стараюсь не придираться к их слабостям, коих у самого пруд пруди. Но я никогда не пощажу слуг антихриста и богоборцев! Хотя ны­нешнее «гумановедение» так и умоляет всех принять все: даже если оно пахнет адовой серой и шепчет ересь, и оправдывает все, что приносит прибыль...


***

Сказано ли об истине все?


***

Можно ли сказать об истине все?


***

Можно ли человеческими языками выговорить истину, если ее не может объять разум?


***

И как необъятная истина легко помещается в сердце пра­ведника?


***

На все эти вопросы есть простой ответ — вера.


***

Когда она больше сомневающегося разума, то и сердце способно вместить большее.


***

Кто посмел назвать ее слепой? Тот сам не видел света!


***

Вера же наделена разумом, и движима Святым Духом.


***

Я более блуждаю, чем утверждаю.


***

Но я мыслю не меньше, чем верю.


***

Однажды для меня блеснул свет истины, Бог коснулся моего сердца - и это оказалось выше и больше, чем все человеческие суждения, чем бред о свободе выбора тысяч надуманных истин, тешащих человеческое самолюбие и гордость.


***

Осталось же самое трудное: презреть свое духовное несовершенство и идти на этот свет.


***

Быть его корпускулой...


***

4 августа 1998 года на 65-м году жизни умер от сердечного приступа мой отец. Козлов Сергей Павлович. Перед смертью он очень хотел побывать на море. На море был я...


***

Умер в день равноапостольной Марии Магдалины. Похоро­нен на Бориса и Глеба.


***

До конца жизни я теперь буду жить с чувством, что не выполнил свой сыновний долг.


***

В моей жизни добавилась еще одна боль.


***

Мы так и не успели поговорить о чем-то самом главном.


***

Отец был одним из тех многих, кто талантлив и добр, по его книге обучали студентов лесотехнического техникума, он мог бы приносить немало пользы стране, но в новой системе места ему не нашлось. Тогда он целиком посвятил себя внукам и работе на даче.


***

В этой игре, которую называют трудовая деятельность, он не понял и не умел главного — карьеризма и умения показать свою надобность, не умел льстить никому, кроме женщин, и не умел воровать.


***

В моей памяти он останется добрым и светлым человеком, который научил меня любить книги, как любил сам. Кто из нынешних отцов, включая меня, может похвастаться этим? Кто научил своих детей быть сильнее телевизора? Немногие...


***

Мама вживается в свое горе.


***

Они часто ругались, но все же любили друг друга. Особен­но отец маму. Его огромное чувство не ушло с ним в могилу, он оставил его маме, и только сейчас она поняла, какими не­лепыми и мелкими были их ссоры и взаимные обвинения, по­няла, как и многие русские вдовы, что мужчины все же чаще уходят первыми. Печальная российская статистика конца XX века. Неужели только смерть может научить нас беречь друг друга?


***

Женщина, заеденная бытом или, как это водится ныне, за­ботой о своем имидже (тьфу, словечко), чаще всего не может быть носительницей всепрощающей любви. Чувство трансфор­мируется в ней в состояние и понятие заботы или в привычку иметь кого-то под боком.


***

Мама жила детьми. А теперь еще больше будет жить ими.


***

Большинство современных молодиц предпочитают жить сво­ими проблемами. В них нет ни веры, ни стержня, а значит — не будет нормальной семьи.


***

Многие говорят: «Хорошо, что его смерть была мгновенной, он не мучался» и т. п. Меня коробит. Потому что только тот, кто уже перешел эту грань, знает, что хорошо и что плохо. Хорошо ли в один миг расстаться с этим светом на дачной остановке с тяжелым рюкзаком за плечами вдали от дома? В последний миг, осознав с испугом, что никого из близких нет рядом? Что помощь, скорее всего, не придет... И машины про­езжали мимо...


***

А может, кому-то хочется умереть в постели, когда дети и близкие придут попрощаться и простить все. Умереть, покаяв­шись!


***

Последние десять лет отец нянчился со своей матерью, ко­торой сейчас 92 года! Из четверых ее детей — только он! Ос­тальные самоустранились и только изредка присылали душе­щипательные открытки, которые он ей читал. Хоть бы раз приехали и помыли ее в ванной, покормили, постирали ее белье! Теперь все это достанется моей матери, хотя она никог­да не называла себя ее дочерью. Так вот, если в этом смысле, то конечно — мгновенная смерть отца была избавлением! С ним никому мучиться не пришлось.


***

Долгая, но бессмысленная жизнь — это тоже Божье наказа­ние. Одному Ему и видно — почему все так!


***

Он умер на руках своего друга - соседа по даче Анатолия Ивановича. На заднем сиденье «Волги», водитель которой смог увидеть чужую беду.


***

Отец был крещен, и мы похоронили его по-христиански.


***

Благодарю Бога за то, что он дал нам силы, время и помощь собраться всем хотя бы к могиле отца. Мы с сестрами и его внуками...


***

О ритуальных услугах во времена рыночной экономики го­ворить не хочу. Как и везде: кое-где люди, а кое-где — и на чужом горе можно заработать.


***

Отца нет... Мы осознаем и привыкаем к этому «нет». Упо­кой, Господи, душу раба твоего...


***

Спасибо всем, кто в трудную минуту был рядом с моей мамой.


***

Пока в нас есть чувство сострадания, у нас есть еще воз­можность выжить.


***

И не премину еще раз проклясть правительство, все эти бездумные Думы и президента, благодаря которым большинству людей не то что жить — умереть не на что! Неруси вы про­дажные! А теперь попробуйте подать на меня в суд за оскорбле­ние чести и достоинства, которых у вас нет! Или, может, ска­жете, что это слова ослепленного горем человека? Да их ежед­невно не по разу в день повторяют 140 миллионов человек!

Как вы еще живете-то? Хорошо живете...


***

Я живу задвинутым в угол.


***

Но есть преимущество: удобно держать весь мир под при­целом.


***

В Сочи цены почти на все такие же, как на Севере.


***

Денег на отдых не жалко. Но не было отдыха и не стало денег.


***

В нашей стране на каждой версте можно сделать райский уголок. И в каждом будет своя индивидуальная красота.


***

«У нас тихий город, ночью можете гулять спокойно», — ве­щал мне сочинский таксист, который взял с меня втридорога. Утром первого дня (около семи) я слышал и даже видел пере­стрелку. Да, в Сочи спокойно... Как и во всей стране...


***

Море, дельфины, двухлетний племянник Илюшка — луч­шие впечатления.


***

В Сочи не писалось. С завистью смотрел на роскошные особ­няки, вокруг которых стояли тенистые ивы. Причина зависти - не чужой достаток: там бы писалось. Элемент уединения.


***

24 августа 1998 года в 5 утра умерла мать отца, моя бабуш­ка. Через 20 дней после него, на 92-м году жизни.


***

Она всю жизнь боялась смерти, и хотя была крещеной, не верила, что за этим порогом что-то есть. «Темнота и черви», — говорила она, потому что слова «небытие» не знала.


***

Умирала она тяжело, кричала, чтобы открыли все окна и двери. И бедная моя мама открыла даже чердак в подъезде и, обессиленная, сказала ей: «Ну вот, Ксения Павловна, путь для твоей души есть». А та между тем кричала, чтобы ее положи­ли на пол(?). И пока мать открывала окна и двери, она сама сползла на пол. И только после слов мамы стала затихать...


***

Жуткая смерть, и есть в ней что-то мистическое...



А на маму мою легли хлопоты об еще одних похоронах. Сла­ва Богу, в Тюмени у меня есть друзья, и по первому зову приехал Саша Пивоваров...


***

До этого я делился со своими близкими друзьями в основ­ном радостью и успехами.


***

Думая о Сане, я еще больше утверждаюсь в мысли, что талантливые люди благородны и преданны. Дай Бог, чтобы я, в свою очередь, помогал ему только в радости!


***

Смерть, как и жизнь, — явление повседневное и повсемест­ное.


***

Это как день и ночь.


***

А на нашем небе опять шторм. Оно пенится грязновато-се­рыми облаками. Становится ниже.


***

Черномырдин—Кириенко—Черномырдин — рокировка пре­мьер-министрами. Посмотрим, меняется ли сумма от переста­новки мест слагаемых. И хотя слово это вряд ли уместно при моем отношении к нынешним властям, Черномырдин мне им­понирует больше.


***

Доллар с благословения экспертов МВФ снова попер вверх, а рубль невыплаченными тоннами полетел вниз. Основание для этого: установка МВФ.


***

Мне по фиг: у меня ни того, ни другого нет!


***

—  Смерть — страшная штука.

—  Не страшная, а печальная...

—  Но жизнь-то прекрасна?

—  И трудна...


***

Ночью мне приснилось, что все книги, которые могут на­полнить дух человечества, чему-то научить его, уже написа­ны! Проснулся с жуткой пустотой и тоской в душе.


***

А может, правда? И теперь следует писать только вагонное чтиво — сально-детективные романчики. Для детей — комиксы?


***

Но многие содрогнулись, прочитав рассказ Валентина Рас­путина «В ту же землю».


***

Говорят, писатели - исписались. А что тогда сказать о чи­тателях?


***

Повышенный спрос на литературу для дальнейшего размягче­ния ума вовсе не определяет состояние самой литературы. А всего лишь состояние издательского дела и читательского декаданса.


***

1 сентября 1998 года наши учителя вышли на работу, так и не получив заработной платы и отпускных. Линейка была тор­жественной и даже проникновенной. Но усталость и безнадега в лицах людей...


***

На всероссийском еврейском конгрессе подняли вопрос о принятии закона об антисемитизме. Черномырдин был там от русских. Поратовал за обновленный интернационализм. Там были все, о ком читаем во всех обновленных газетах, все, кого видим на экране, все, кто определяет уровень нынешней куль­туры и финансовой политики.


***

Закон об антисемитизме? А не вам ли придется отвечать за геноцид русского народа?


***

Когда мы оплакиваем наших близких, мы плачем о себе? Когда мы оплакиваем наших близких, мы плачем о себе...


***

Москва уже давно сошла с ума. Что еще она выдаст на окраины, содрогаясь от собственного маразма и своей жаднос­ти?


***

Сентябрь обозлился снегом.


***

Стылая слякоть прибавляет этакой безнадеги.


***

Повсюду усталые люди.


***

Снаружи — холод, но внутри они раскалены до предела.


***

Экономический кризис, инсценированный правительством, переходит в нервный.


***

Они ждут, что мы возьмемся за вилы, устроим еще одну «пугачевщину», тогда у них будет повод «защитить демокра­тию». Ввести свою диктатуру.


***

Кто-то сказал: выпал снег, лучше бы выпали деньги.


***

Природа реагирует на вибрации наших душ. Это не требует доказательства. Доказательства на крышах домов не тают.


***

Придумаешь себе свой мир - и жить легче.


***

И умереть?


***

В 1999 году обещают конец света. В 2000 году обещают конец света. И в 2023 году обещают конец света. Дурачье! Он уже давно идет, просто понятие растяжимое.


***

Читали бы Евангелие, где сказано: «О времени же не знает никто...»


***

Да и вообще время придумано нами, для нас самих, чтобы отмечать веховыми столбиками кратенький путь от рождения до последнего столбика на могильном бугорке. И отрезок этот, как плохая русская дорога, размещается на бесконечной пря­мой (кривой, спирали?) вечности.


***

—  Скажите, пожалуйста, сколько времени?

—  Нет часов.

А правильнее будет ответить: времени нет!


***

Если небо наполняется болью, оно плачет.


***

Когда вся боль перейдет с дождем в землю, ее припорошит снегом. Завалит сугробами. И боль остынет, заснет.


***

Наступит белое сонное время ожидания.


***

Ожидания новой боли и радости?


***

Но в первый день земля, покрытая снегом, будет чище неба.


***

Как младенец, не успевший согрешить.


***

Между землей и небом - дождь, снег и молния, между людьми — разговор и молчание, между деревьями — лес.


***

Между мной и мной - небо.


***

Но если не выпадет снег, то и ждать-то, собственно, нечего.


***

А если нечего уже ждать, то скоро конец света...


***

Снег - продолжение света.


***

Снег - это кристаллизовавшийся свет.


***

Это символ очищения.


***

Когда я иду по еще не замерзшей грязи, мне жалко не ботинки, мне жалко умирающий в ней первый снег.


***

Видимо, прежде чем наступит очищение, следуют боль и смерть многих и многих.


***

Снежинка — корпускула чистоты.


***

Какая страна самая снежная в мире? Какая страна самая чистая в мире? В каком небе больше боли? В какой земле больше костей? В каком народе...


***

Дни стали короче, темноты — больше. Зато какие белые дни!


***

В газетах подводят к мысли, что спасти нас могут только Березовские, Гусинские, Ходорковские, Смоленские... (интер­вью Тополя в «АиФ»). Раньше была норманнская теория, те­перь Хазарский каганат.


***

Но хотят они того или нет, выпадет снег и придет желанное очищение. «...очисти мя, непотребнаго раба Твоего от всякия скверны плотския и душевныя...» «...от мглы нечистых привиде­ний диавольских, и всякия скверны...» (Василий Великий).


***

Кто-то идет по ходу солнца. Я иду по следам Розанова и Федосеенкова. Где-то — след в след, где-то — чуть в стороне, где-то плутаю, но в одну с ними сторону (пусть простят мне они рефрены и перепевки).


***

Я и они состоим из почти одинаковых корпускул.


***

Или нет: корпускулы, если и одинаковые, мы все равно получаемся разные.


***

Но каждый из нас по-своему расточает корпускулы.


***

Высшее знание дается только тем, кто стремится к нему не ради каких-то сверхчеловеческих целей.


***

Высшее знание дается только тем, кто идет к нему путем внутреннего совершенства, но не для того, чтобы совершен­ствовать этот мир.


***

Ибо это не в нашей компетенции.


***

В этом мире нужно совершенствовать только людей.


***

Мы — корпускулы.


***

Кто-то — света, кто-то — погас...


***

Кто-то не может загореться.


***

Высшее знание — это любовь?..


***

Иногда мне кажется, что внутри меня спрятано нечто ог­ромное, закодированное, запертое за семью замками и печатя­ми. И я боюсь подходить к этой двери, дабы не впасть в пре­лесть.


***

Если от меня останется в этом мире хотя бы корпускула, она будет пусть и мельчайшей частицей милой Родины...

     _1998_ г_._




Громкая тишина



***

Тишина... Она множится, мягко набухает и начинает распи­рать стены и окна. На стенах потрескивают обои, стекла гудят на уровне инфразвука. Тишина в сердце действует по тому же принципу. Она тревожна и в любой миг может обратиться взры­вом, эхо которого неровными толчками ударит в голову.


***

Тишина — главный элемент покоя. Тишина — главный эле­мент тревоги. Она мгновенно завоевывает пространство, но ло­пается, подобно воздушному шару или даже мыльному пузы­рю, от первого соприкосновения со звуком.


***

Наверное, во Вселенной тишины больше, чем света...


***

Мечтами можно отравиться. Мой народ отравлен мечтами. Его целенаправленно отравляли в течение последних 100 лет. Сначала светлым и безбедным будущим, потом для каждой пятилетки придумывали новую мечту, то коммунизмом в 1986-м, то квартирой для каждой семьи в 2000-м, то еще каким-нибудь пряником... И постоянно играли на его обострен­ном чувстве справедливости. Каждый новый хапуга норовил обвинить во всех смертных грехах предыдущего. Казалось бы, уже объелся народ этих черствых мифических пряников, но нет-нет, да опять выходил толпиться на демонстрации и ми­тинги. Сначала все общее, теперь — все частное, сначала одна партия, теперь — у каждого психбольного своя партия, снача­ла все в кучу, потом все разделили... А народ так и остался ни с чем. Но сформулируй завтра толково и громко новую мечту, и потечет по вычерченному хитрой рукой руслу народная масса.


***

А надо хотя бы чуть-чуть побыть в тишине. Послушать са­мих себя. Послушать то, что слушали не искушенные в поли­тике предки, которые предназначенье своей страны видели только в одном: утверждении правды Божией на земле.


***

Потрескивание свечей в храме — это эфир тишины.


***

Всеобщее избирательное право рассчитано на дураков. В буквальном смысле. Общеизвестно, что глупцов, ленивых умом значительно больше, и они легко покупаются на красивые обещания, этикетки и проч. Дальше уже дело техники. А учитывая то, что глупость практически неизлечима, процесс одурачивания можно сделать вечным.


***

Зато избирательное право похоже на красивую сказку о народовластии. Сказку про белых, черных, желтых и красных бычков. Про стадо...


***

Раскинувший руки к небу человек... Кому он подражает: Спасителю или птице?


***

Весной птицы полетят на север, осенью — на юг. Человек с рождения тянется к небу, а уйдет в землю.


***

Полетит только душа.


***

Всю жизнь надо растить ей крылья!


***

Меня не хотят видеть. Меня не хотят слышать. Но почему тогда вокруг нет тишины?!


***

Я никого не хочу видеть. Я устал слышать то, что давно уже знаю. Я давно уже не могу услышать тишину...


***

Включите громче тишину!


***

Все летит с огромной скоростью и со страшной силой, но почему такое впечатление, что целая страна топчется на мес­те?! Мотор ревет на нейтральной передаче... Но мы не дви­жемся вперед, больше похоже, что мы катимся вниз. Соскаль­зываем?


***

История — это не цепь объективных закономерностей и субъективных случайностей, это арена борьбы добра и зла. Осо­бенно ярко эта борьба просматривается в истории нашей Ро­дины.


***

И не надо лукаво мудрствовать там, где действует промы­сел Божий.


***

История отличается от эсхатологии тем, что пытается объяс­нять кару Божию революционными ситуациями и прочей «на­учной» выдумкой, а в сущности, так же ярко показывает, куда катится этот мир.


***

Прогресс — слово апокалипсическое.


***

Духовное совершенствование — вот что должно сопровож­дать любой прогресс в прочей человеческой деятельности.


***

Март 2000. Вышла моя первая книга «Ночь перед вечностью». Радость омрачена невиданным количеством ошибок, допущен­ных при редактуре. Редактура сделана, невзирая на мое требо­вание сохранить авторскую орфографию и пунктуацию, не го­воря уже о стилистике! Кто-то посчитал себя крайне умным и грамотным. Ошибки начались с эпиграфа, где правщик по не­вежеству заменил слово повапленный (см. словарь Даля — вапа, вапить) на слово поваленный, изменив тем самым смысл сти­хотворения. Дальше - больше. Местами нет разделительных знаков между прямой речью и авторским текстом. Некоторые ошибки, особенно в повестях, привели к изменению смысла некоторых предложений. Например, у меня: одухотворенная печаль, они правят на «одухотворенную печать». Это ж печать какой организации может быть одухотворенной? У меня ночь майская, они делают из нее минскую... Если перечислять все подобные казусы, то потребуется отдельное издание. Прило­жение к книге — брошюра. Ошибок я насчитал 87! На 478 стра­ницах. Что скажут обо мне критики? Я даже не знаю, что могу сказать я об издательстве «Уральский рабочий», которое стребовало отдельную сумму за подобную редак­туру...

Просто привкус горького разочарования на губах...


***

Я нашел 87 ошибок. Надеюсь, более внимательные читатели ничего не добавят к этой цифре.


***

Мне еще далеко до шедевров, хотя я еще дальше от буль­варщины, но ошибки не красят любую книгу.


***

За сухими архивными строчками титанический труд советс­ких, российских учителей. Сельских учителей. Для которых жизнь в школе не начинается и не заканчивается, а постоянно про­должается, как само время. И сама школа для них продолжает­ся за собственными пределами, выходя в мир таежных посел­ков, потому что понятие «учитель» в этом мире много шире и объемнее, хотя сам мир значительно меньше шумного суетли­вого городского. Городского, в котором можно скрыться за ка­менными стенами на больших улицах и в маленьких переулках. Сельский учитель на виду от первого звонка и до последнего.


***

В Крыму тишина. Громкая. Прямо никто не возмущается политикой Кучмы, не возмущаются потому, что не считают его хоть сколько-нибудь серьезным политиком. Не возмущают­ся потому, что каждый занят проблемой выживания собствен­ной семьи. И смеются над солдатами, которые ходят ротами вдоль крымских автострад с трафаретами и ведрами краски, чтобы увековечивать: «Кучма — наш президент».


***

Кучма — растрёпа (пер. с украинского). Когда же Украина причешется?


***

Непривычно приезжать в Крым «за границу». Когда я сказал об этом вслух, ко мне повернулся крымчанин, который стоял рядом и с легкой грустью возразил:

—  Вы же сами нас отдали! А мы еще референдум проводи­ли...

—  Это Ельцин отдал, — попытался оправдаться я.

- Крым все равно русский. Здесь все так думают: и русские, и украинцы, и другие...


***

Крымчане почему-то глубоко уверены в том, что Крым отдадут России за газовые долги. И ждут этого.


***

Крым прекрасен, невзирая на процветающую нищету.


***

В Крыму пахнет не только чудными цветами, в Крыму пахнет историей. Русской историей...


***

В Ялте душно. Предельно допустимая концентрация вредных веществ в атмосфере превышает норму в 4 раза. Но об этом предпочитают умалчивать, чтобы не отпугнуть единственную возможность заработать в сезон — отдыхающих.


***

Набережная в Ялте по прежнему носит имя вождя «нерусской» революции — В. И. Ленина.


***

Лучшее впечатление от Ялты — храм Александра Невского на улице Садовой, который в 1902 году посещал государь-им­ператор. Построен по проекту Платона Константиновича Теребенева.


***

В Алуште воздух чистый и свежий. Алушта экологически бла­гополучнее Ялты. Дыхание моря сталкивается с дыханием гор.


***

В Воронцовском дворце за время самостийности проведена только реставрация табличек с надписями. К надписям на рус­ском добавились надписи на украинском.


***

Героичес