# Скинькеды

Сергей Сергеевич Козлов

## Сергей Козлов

## Белочки - собачки

Двадцать шесть лет изо дня в день она приезжает сюда. В стужу и в зной, в дождь и в грозу, при социализме и при капитализме, и при любом другом строе, который могут придумать люди, она приедет сюда, пока ее сердце будет биться. Она приезжает на кладбище на могилу сына Коли, тело которого привезли в цинковом гробу в далеком 1980 году из такого же далекого Афганистана. Зовут ее тетя Анфиса. Так уж повелось с тех пор, как она работала санитаркой в областной больнице. Так ее звали больные, так ее зовут сослуживцы и друзья Коли, так ее зовут кладбищенские работники и завсегдатаи. Так зовет ее даже бомж Василий, похмеляющийся на могилах поминальными стопками, хотя по возрасту он не младше. Никого из родных, кроме Коли, у нее никогда не было, и теперь уже точно не будет. Тетя Анфиса, маленькая худая женщина в пуховом платке, старом синтепоновом плаще, а седой она стала еще двадцать шесть лет назад. Ранним утром она ежедневно приезжает на кладбище и к полудню уезжает.

Она настолько слилась с кладбищенским пейзажем, что стала своей для крикливых сорок, галок, мрачных ворон и суетливых белок. Особенно для белок. Когда она сидит на покосившейся скамеечке у могильного камня, две-три, а то и целых пять белок снуют вокруг нее по ближайшим веткам, по могильным оградкам и прямо по ее рукам, которые щедро делятся с ними нехитрой снедью.

Прошлая зима была особенно суровой, несмотря на разговоры о глобальном потеплении. Мороз минус сорок держался больше двух недель, а чуть дальше на север — переваливал за отметку минус пятьдесят пять. И хотя несколько раз рейсы автобусов на кладбище отменяли из-за низких температур, тетя Анфиса добиралась на попутках. И какое внутреннее тепло позволяло ей там находиться два-три часа, в то время когда даже ко всему привыкшие бездомные дворняги, скуля, поджимали лапы?

На могилу Коли в эти мерзлые дни вслед за тетей Анфисой слетались-сбегались птицы и звери со всей кладбищенской округи. А белки залазили прямо в сумку, с которой она неизменно приезжала. Тетя Анфиса не возражала, не позволяла им лишь трогать орден Красной Звезды, который всякий раз привозила с собой и тоже выкладывала на стол. Орден уважительно обходили стороной даже падкие на все яркое вороны. Ночью, если небо не было затянуто облаками и тучами, тетя Анфиса смотрела в окно на звезды, пытаясь отыскать среди них Колину. А в другое время она всегда была у нее с собой.

* * *

Помимо сорок, ворон, воробьев, синиц, снегирей, белок, притрусила в тот день вся кладбищенская собачья стая и расселась возле ограды, выжидательно виляя хвостами.

— Вот, Коля, сколько у тебя гостей, — приговаривала тетя Анфиса, раскладывая на столике и под ним для них еду.

А Коля в тельняшке и десантном берете улыбался всем с фотографии на памятнике.

Но собаки, не дождавшись своей порции, вдруг опрометью рванули, петляя по узким проулкам мертвого города. К могиле Коли приближались два мужичка в темных тулупах. У одного из них в руках было ружье. Второй пьяно похохатывал, часто махая рукой в сторону тети Анфисы. Оба они перебивались случайными заработками в ритуальном сервисе, а в эту зиму подписали договор на отстрел бродячих собак. И хотя полагалось, это делать ночью, потому как такую работу должны выполнять лишь специальные службы, им нравилось разудало бродить по кладбищу с оружием днем, тем более, что в такие морозы, кроме тети Анфисы никого здесь не было.

—  А белочек на целую шубу, — лопотал Пушинский, тот, что был без ружья.

—  Всякая копейка в кассу, — соглашался Трокин, который был в этой команде за главного.

—  Деньги и пузырек надо с хозяйки взять. Вот я в перестройку дурак был, в свой завод ваучеры вложил, а он обанкротился. А хозяйка наша, проныра, в землю для мертвых. Кто ж знал, что время такое урожайное будет, — кивнул Пушинский на бесконечную рябь могильных холмов.

—  Тише, балабол, — рыкнул Трокин, — живность спугнешь. Вон, собаки уже рванули. Чуют нас за километр, а мы всего- то штук пять подстрелили. Смотри на столике у нее - сколько белок, дробью можно всех разом накрыть.

Подошли к оградке, и остались в пяти шагах наблюдать, как снуют вокруг тети Анфисы юркие зверьки. Птицы же с разумной предосторожностью взлетели на ближайшие ветки, и только воробьи серыми пулями, точно рикошет, воровали со стола крошки.

—  Так, бабка, сейчас ты тихо встанешь и свалишь отсюда,

—  глухо, но очень зло сказал Трокин.

—  Только тихо, а то, белочки-собачки, мы и тебя тут убьем,

—  подражая напарнику, добавил Пушинский.

Тетя Анфиса посмотрела на них с мудрой печалью в глазах.

—  Меня уж давно убили, — сказала она. — Но если вы хотите, я уйду.

—  Давай-давай, — Пушинский глазами указал в сторону автобусной остановки.

—  Нас на слезу не пробьешь, — пояснил Трокин, — у самих жисть собачья, так что вали, бабка, но тихо, зверей своих не пугай.

Тетя Анфиса положила орден в сумку, что-то шепнула Коле и поднялась со скамейки. Белки, точно в недоумении, прекратили свою суету и на какое-то время замерли. А когда она сделала шаг за оградку, тут же рассыпались по ближайшим стволам, пушистыми комками уходя к вершинам сосен.

—  Твою мать, — выругался Трокин.

—  А твою? Твою мать это бы огорчило, — сказала ему тетя Анфиса.

—  Пошла вон, ведьма старая, ты еще будешь меня учить. Видать,

своего плохо учила, раз теперь по кладбищу шарахаешься!

—  Иди, бабка, пока мой напарник стрелять не начал, — подтолкнул ее на тропинку Пушинский. — Знала ведь, старая, что разбегутся.

—  Знала, — не стала скрывать тетя Анфиса, — но вы же мне уходить сказали... — и направилась в сторону остановки. Трокин вслед ей грязно и многоэтажно выругался. Пушинкский достал из-за пазухи чекушку.

—  Слышь, Жень, ты когда-нибудь об опытах академика Павлова читал? — спросил он, сделав пару глотков и передавая бутылку напарнику.

—  Какого еще, на хрен, академика? — Трокина не отпускала злоба.

—  Ну, белочки-собачки, он эксперименты над животными ставил, особенно над собачками. Так вот, эти эксперименты показали, что у всех тварей есть условные рефлексы. За столько лет, я думаю, и у наших белочек-собачек они выработались. Так что завтра ты придешь сюда без пяти девять, заляжешь вон за тем памятником, и пали в свое удовольствие.

—  А ты? — подозрительно взглянул на товарища Трокин.

—  А я пойду на остановку, задержу бабку, а то, если она сегодня не помрет, завтра восьмичасовым снова здесь будет. Как тебе идея?

—  Посмотрим, — отпил свою долю Трокин, — если не получится, я тебя вместе с твоим академиком дробью нафарширую.

—  Получится, ты только не нажирайся с вечера, а то руки трястись будут.

—  Сам не наешься...

* * *

Переночевали в избушке у сторожа и в предвкушении завтрашней охоты не напились. Утром Трокин выдвинулся на позицию, а Пушинский пошел на остановку.

Подойдя к могиле Коли, Трокин оторопел. На месте тети Анфисы сидел одетый по-летнему солдат. Трокин не склонен был верить в мистику, скорее и не без оснований - в белую горячку, но на всякий случай скользнул взглядом по фотографии на памятнике. «Нет, не тот», - отлегло от сердца.

—  Э, боец, ты тут дуба не дашь? — как можно развязнее спросил он. — Какого ты тут сидишь, сохнешь?

—  Тебя жду, — спокойно ответил солдат, и Трокин с ужасом констатировал, что пар у него при этом изо рта не идет.

—  Ну и зачем? — скривился Трокин, нащупывая предохранитель. «Поговорить надо», — услышал Трокин за своей спиной и, вскинув ствол, резко повернулся. Рядом стоял еще один солдат.

Он был постарше, лет тридцати, с бинтами на голове, словно он только что пришел из госпиталя. Да и форма его отличалась от той, что была на первом. Напоминала совсем о другой войне.

—  О чем говорить-то? — прищурился Трокин, из последних сил сохраняя самообладание.

—  О белочках-собачках, — эту фразу произнес третий боец, который неожиданно появился рядом с первым. Этот вообще был в шинели и в... папахе с красной лентой наискосок. Облокотившись на ствол ближайшей сосны, он небрежно поигрывал ногайкой.

—  У вас, господин хороший, мама есть? — спросил уже четвертый, одетый в форму штабс-капитана белой армии.

—  А как, — выдавил Трокин, — родила же.

—  Родила, к сожалению, — с издевкой согласился штабс- капитан.

—  Вы мужики, наверное, ряженые, но у меня-то в руках ТОЗ, двенадцатый калибр, — неуверенно предупредил Трокин.

—  В руках у тебя мы видим, ружье, вот в голове ничего не видим, и в сердце, — сказал красноармеец.

—  Ты же понимаешь, стрелять тут бесполезно, — снова заговорил первый.

Трокин начал отходить в сторону, старясь всех четверых держать на прицеле.

—  Вы мне тут хоть че говорите, а крыша у меня на месте, и, если вас эта бабка наняла, то номер не прошел. Я все равно сюда вернусь...

—  Тро-ки-и-ин! — это крикнул запыхавшийся Пушинский, что бежал по кладбищенской аллее. — Де!.. Дергаем отсюда! С бабкой целый взвод ветеранов приехал! Эти!.. Афганцы, мать их!.. Точно, блин, сказал... Она — мать их! Дергаем!

—  Ты че, не врубаешься, меня тут тоже в кольцо взяли.

—  Кто? — остановился Пушинский, который не видел никого, кроме пятящегося Трокина.

—  Рефлексы твои, придурок!

—  Это... Пошли, пошли отсюда от греха подальше, — потянул напарника за рукав Пушинский.

Так и пошли они в сторону нового кладбища, поочередно озираясь. На новом кладбище всегда можно было тяпнуть рюмку-другую в компании Василия. Трокин, смачно приправляя речь сквернословием, рассказывал, с кем ему довелось сейчас повстречаться, а Пушинский с опаской поглядывал на товарища, сетуя на то, что в рукаве у него нет заветной чекушки. Когда скрип снега под их ногами и матерки Трокина растаяли в морозном воздухе, на столик у Колиной могилы соскользнули с кедровых стволов белки. Условный рефлекс был устойчив. А потом на аллее появилась тетя Анфиса, как всегда - абсолютно одна. Да и кто в такой мороз поедет на кладбище?..


* * *


Мы подобрали тетю Анфису на остановке. Что-то в этот день у автобусников не срасталось. Рейсы задерживались. Мы же ездили проведать отца, бабушку и недавно убитого племянника Алешу. В машине было свободное место, и мы позвали тетю Анфису к себе. Не привыкшая быть кому-то обузой, она долго отказывалась, но потом, узнав мою маму, все-таки согласилась.

—  Только до города меня подбросьте, а там - я сама,

—  переживала она.

—  Двадцать седьмой год на кладбище ездишь? — уточнила моя мама, которая знала ее еще по работе в областной больнице.

—  Да, вот новый начался... В этом-то году хоть тепло зимой. В прошлом страшные морозы были. Я одна на целый автобус, как барыня, ездила.

— Каждый день? — спросил я.

—  Два дня не ездила. Болела сильно.

—  А как твои белочки? — спросила мама.

—  Нет белочек. В прошлом годе еще не стало. Наверное, застрелили все-таки те мужики... Я хоть просила Колю, чтоб он их поберег, но, видно, застрелили. Время такое, не только белочек убивают...

—  У меня вот внука убили, — горько согласилась мама.

—  Сколько годков-то было? — переключилась на чужое горе тетя Анфиса.

—  Двадцать один... Зарезали на улице. Ничего не взяли, просто зарезали...

—  Господи, что же делается-то...

Далее до города ехали молча. Мы высадили тетю Анфису прямо у дома. После долгих «спасиб», она вдруг наклонилась в салон и сказала:

—  А тех двух мужиков потом нашли замерзшими. Пьяные, замерзли. И ружье при них.

—  Она кто? — спросил водитель, который не знал историю тети Анфисы.

—  Мать солдата, — ответил я на все вопросы, а потом написал этот рассказ.

Или легенду?

Знаю, что настоящими в ней были тетя Анфиса, Коля, двадцать шесть лет, и два мужика, которые убили настоящих белок...