# Чужая музыка

Николай Иванович Коняев

## ТОВАРИЩЕСКИЙ СУД


Контора первого отделения гудела роем. Громче других кричала Марунечка Попова:

— Его, морду бесстыжую, не товарицким судить бы — уголовным. Самым настоящим уголовным! Распоя-ясался! Мало дома выкамаривает, так еще и в люди вывез свою дурь!

Марунечку понять было не трудно: дома стирка с вечера ждала, а не уйти из любопытства.

Судить собрались Гошку Вижевитова, совхозного шофера. Долговязый и понурый, он стоял спиной к залу перед кумачовым заседательским столом.

Доярки откровенно злопыхательствовали.

— Достукался, задира...

— Ишь, как он набычился!

— Не по нутру-у ответ держать!

Председатель суда — плановик Емельяныч обвел зал водянистыми, навыкате, глазами, выставил задони — пышные, как свежие оладьи.

— Итак, приступаем... Фамилия? Имя? Отчество?

Гошка усмехнулся, дернул подбородком.

— Будто видишь первый раз!

— Он еще и фыркает! — вскрикнула Марунечка.

— Твое дело — отвечать, — напомнил Емельяныч.

— Не паясничайте, Вижевитов! — подала голос Кормушкина Зина, молодой специалист. — Здесь не место. Вот. — В качестве члена суда Зина выступала первый раз, поэтому заметно волновалась.

Зал опять всколыхнулся.

— Зря с ним нянькаемся... Зря!

— Его и уголовным не проймешь!

— Время убиваем!

Тракторист Толик Шатохин крикнул от двери:

— Давайте ближе к делу. Прицепились к слову!

Доярки перекинулись на Толика.

— Стой, заступник... Сто-ой!

— Сам-то недалеко отошел!

— Рядышком поставить бы!

Толик буркнул и умолк.

Председатель успокоил:

— Тише, саранча. Всем дам слово. Потерпите. Дело-то серьезное... Все в курсе, о чем речь? Тем, кто еще не в курсе, привлекаемый сейчас коротенько обрисует. Обрисует, объяснит хулиганский свой проступок... Слушаем тебя, товарищ Вижевитов!

Гошка вздохнул удрученно.

— Дело, конечно, поганое...

— Ясно, что не доброе, — хмыкнул Емельяныч. — За добрые дела людей не привлекают.

Гошка пригладил ершистые волосы.

— Значит, дело было так... Привез зерно на элеватор. Дай, думаю, в столовку заскочу. А очередища — будь здоров, будто к Мавзолею. Ладно, отстоял. Взял салат, рассольник, два вторых...

По рядам прокатился смешок.

— Ты нам не рассказывай, что взял...

—  Знаем твой аппетит!

Гошка пальцем придавил горбинку носа.

— Взял, чин-чинарем рассчитался. Столик поискал. Гляжу, в углу один сидит. Сидит, как фон-барон... Сопляк.

Зина Кормушкина выгнула брови.

— Подбирайте выражения! Вы не где-нибудь — в суде.

Гошка согласно кивнул.

— Сидит... Сметана перед ним, рассольник и гуляш...

Зал покатился со смеху.

Гошка психанул.

— Да ну вас, в самом деле! Что я вам — Хазанов?

Емельяныч откашлялся в скомканный платок.

— Ты нам аппетит не растравляй. Все после работы!

Гошка отмахнулся и продолжил.

— Поставил я поднос. Посудница у двери с кем-то лясы точит. Спросил, где умывальник. Нет, говорит, воды. Вышел я на улицу — колонки не видать. А пот с лица струится. Рукавом обтерся и — за стол. А этот... нос воротит. Что, думаю, воротит? А руки у меня — черные, в мазуте. Я их только к зиме мало-мальски отпариваю. А этот: столик, дядя, диетический. Ну и что, что диетический? Я, может, тоже ка диете. Гляжу, мурло знакомое. Знакомое, и все тут. А сразу не признаю. А он, сопляк, скривился... Ах, думаю, поганец!

— Ты б полегче, Вижевитов! — одернул Емельяныч.

— Шпарь, Гошка. Шпарь, как получается! — выкрикнул Шатохин.

Кормушкина Зина привстала.

— Можем, позволим на маты ему перейти? Ему так привычней!

Гошка закончил отчаянно:

— Ах, думаю, поганец! Обидно стало мне. Кусок в горле застрял. Хватаю свой рассольник и — за соседний стол. А он: давно бы, дядя... И тут узнал поганца. По голосу узнал. Вспомнил, как, бывало, уши ему драл. В детстве. За шкодливость. Шкодливый был поганец! И ухватил за ухо. Эх, как он заверещит, как заверещит: милиция, дружина! Точь-в-точь мамаша голосистая!

— Так сразу и за ухо? — усомнился Емельяныч.

— Если б не узнал — не ухватил бы!

арунечка Попова не стерпела.

— Знаем Вижевитову породу! Не из ;родни, а в родню. Кто первым драчуном на селе считался? Дед его, покойничек!

Доярки подхватили:

— А Парфенка? Позабыли? На седьмом десятке лет драку учинил. Да какую драку!

Вспомнили. Парфенка Вижевитов шел от сына Гошки. Шел навеселе. Шум толпы за клубом привлек его внимание. Старик сообразил, что местные затеяли разборку с чужедеревенскими. Не долго думая, Парфенка с возгласом «Знай наших!» вклинился в толпу, боднул кого-то из своих...

Гошка краснел и бледнел.

Слово взял Шатохин.

— Вот знаете, что Гошка взял кого-то за ухо... А кого — не знаете. А я сейчас скажу. Афишу поучил. Бывшего стажера!

В зале стало тихо. Так сихо, что донесся гул далекой лесопилки.

Марунечка Попова плавно поднялась. На пунцовых круглых щеках забелели ямочки.

— Он чего плетет, бесстыжий? Он чего тут сочиняет?

Афиша — младший сын Марунечки стажировался некогда у Гошки, но был уволен за прогулы. Теперь крутил кино в райцентре.

Емельяныч недоверчиво склонился над бумагой.

— Точно, — кивнул он. — Тесен мир, товарищи. Наш Попов... Киношник!

Первой вскинулась Марунечка. В глазах сверкнули огоньки.

— Он почему в столовой-то обедал? Живет ведь в двух шагах! — Сраженная догадкой, медленно осела. — С бабой он развелся... Уже который раз!

Зашевелились, загалдели...

Емельяныч умолял:

— Кто выскажется? Кто? Хотя б для протокола!

Никто не поднимался.

Марунечка кричала растерянному Гошке:

— Ремнем бы опоясал при всем честном народе, чтоб не позорил матерю на старости-то лет!

...Суд ушел на совещание. Мужчины вышли покурить, Гошка нерешительно топтался в коридоре. Шатохин вдруг припомнил:

— Сидим тут, заседаем, а на Зеленой речке окуни сдурели. Клюют, как сумасшедшие — успевай таскай!

Глаза у Гошки заблестели...

Шатохин знал, что Вижевитов — рыболов заядлый.