# Заря счастье кует

И. М. Ермаков

## СКАЗАНИЕ О «ЛЕШИХ»


Дорога серым сторожким полозом неторопливо спустилась с пологих уральских предгорий, потом выровнялась и пошла, понеслась считать задичалые версты к великой Оби. Сквозь глухариные токовища... Через бобровые речки и дикооленьи тропы... По лешачиным урочищам и горячим медвежьим гульбищам...

На восток! На восток!

Новая трасса, словно бы ниточка ожерелья, нанизала на себя десятки зеленых жемчужин – мощных леспромхозов с богатой и глубокой сырьевой базой, дающей сегодня стране многие миллионы кубов отличнейшей древесины.

Я угадал в купе, где уже во всем своем правогражданстве владычил пятимесячный Игорек Хватов. Его отец, уроженец Мордовии, работает в Няганьском леспромхозе, его мама – экономист с высшим образованием. Крановщик взял отпуск и везет свою семью прямо в общежитие.

– Будет в наличии семья – дадут и квартиру, – уверенно говорит крановщик. – Отцом-одиночкой сто лет из «общаги» не вылезешь. Игоря в ясли, жена на работу – жить будем.

У Игорьковой мамы напевный приволжский говор. Она – оптимистка. Молодая, красивая и с юморком.

– Был бы муж да хлеб... а к лесу привыкнешь.

Вот так в купе поезда Свердловск – Сергино я лишний раз убедился, что население Тюмеищины с благословенной помощью железных дорог, скоростной авиации, большого и малого флота ежедневно растет, умножается, прибывает.

Семья Хватовых в дороге уже третьи сутки. У Игорька определенно что-то неладно с животиком. Временами, точно его резанули, мальчик вдруг вскрикивает. Он напрягает ручонки и подолгу надсадно ревет. Похоже, что экономист с высшим образованием где-то не тем и не так подкормила в пути Игорька и у малыша закаменело в животике. Худо. В этом случае нет ни «гулюшек», ни сна, ни игры. Вынудил меня молодой заселенец тюменской земли идти разыскивать проводника.

Заглянув в «служебку», я обрисовал девушкам создавшуюся ситуацию и попросил подселить меня к кому-нибудь, кто животом покрепче, поздоровей Игорька, а гортанью послабже, помягче.

Пошли.

В одном купе восседал выдающийся по плечевым и иным габаритам лысеющий дядя и усладительно, под копченых провяленных чебаков, смаковал жигулевское пиво.

Я поздоровался. Проводница изложила ему нашу общую просьбу.

Вместо ответа он извлек из наволочки, временно обращенной в мешок, бутылку искристого жигулевского и, не вскрыв пробки, протянул ее мне.

– Лакеев нету, – предупредил он прилично поставленным басом и указал мне рукой на свободную нижнюю полку.

Два сиих жеста означали, вероятно, что пробку гость должен вскрыть сам, что гость может сесть... Так, во всяком случае, понимал я хозяина.

– Лакеев нету, – положил дядя рядом с бутылкой впрозолоть закопченного чебака. Он поощрительно поблескивал маленькими хитроватыми глазками и в то же время теми же глазками зорко, приметливо, хватко исследовал, изучал своего «гостенька».

В поездах знакомятся без церемоний.

Через пятнадцать минут, полчаса я уже знал, что хлебосольный радушный владелец «питейной» наволочки есть директор одного из новых закладывающихся леспромхозов Министерства путей сообщения, что пилит он «основную шпалу», что лесодобытчик он «стародревний» – времен поперечной и лучковой пилы.

– Все степени превзошел. Из сучкорубов карабкался. Обуви не было – босиком в лес... Подошвы у ног смолою-живицей намажу, по сосновым иголочкам потом потопчусь – вот тебе и подметки. Не от всякой колючки подпрыгиваешь.

Отрекомендовавшись так, «стародревний» лесодобытчик с обезоруживающей простотой выпытал у меня, что я интересуюсь не лесом, а зачатками сельскохозяйствования на Тюменском Севере.

– Ну и куда же ваш путь! – полюбопытствовал дядя,

– Остановлюсь в Комсомольском леспромхозе. Говорят, там теплицы и птичник...

– Теплицы и птичник!.. А разъединственный в леспромхозах свинарник не хотели бы вы посмотреть! Заодно и дель-фин-ник! – поделил по слогам необычное слово дядя.

– Это где же такое? – удивился и настерег ухо я.

– Сразу так и скажи! – хохотнул в ответ дядя. – Всему – час. Если сельским хозяйством... зачатками, я вам вот что сейчас расскажу... Надо вам записать. И фамилию мою запишите. Не страшусь, хоть и сам тут не доблесть-геройски выгляжу. Про салат расскажу! Что он значит в тайге, этот самый салат! Вот послушайте, если сельским хозяйством...

Про салат

Мы повдоль всей дороги, хоть и в разных стоим министерствах, а друг друга, хозяин хозяина знаем. Мало ли у кого какой крах, срыв, прорыв, мало ли кому какая помощь бывает нужна! Тому кран дай, а он тебя лесовозами выручит. Тому троса отрежь, а он взамен – кисти малярные. Так и живем. Как можно соседу да соли в похлебку не дать! Короче – взаимовыручка. Вот по этим делам и бываем друг к другу.

Уж не помню, зачем среди лютой зимы приезжал я к... ну да после фамилию скажу. И надергано было мне там в подорожный гостинец (а может, в подшкурье, в задир) четыре ящика зеленого, с грядок, салату. «Погрызи, – говорят, – старик. Для печени очень влиятельно. Так же – для лысины». Подтравливают, одним словом.

Везу на утепленной машине этот самый хрен-цитрус-салат, и действительно, печень расстроилась: «А куда я его подеваю! – проблема возникнула. Одному мне его за присест не доспеть... Не со слонами воспитывался. Раздать итээровцам – разговоры из-за пустяка породятся. Сдать в столовую – вовсе гусей раздразнить. На тебя и нарекание живое. У людей, мол, салат свежий, а у нас – доклад прежний. Ни теплиц, ни курей покуда в моем леспромхозе.

Еду так, мучаюсь в думках и вдруг – мысль: «Сдам-ка я его в детский садик. Никому не обидно, а ребятишки-детишки похрумкают».

С этой мысли стало мне и приятно, и радостно. К золотой середине пришел. Не знал, старый пес, что через недолго заплачу.

Как завидела детвора эту зелень – треволнение в детсаде произошло. Ведь ребенок, если кости его организма по мелу, по углю, по глине ли вдруг заскучают, он ведь сам без врача себе – лечащий врач.

Находит кусок штукатурки и ест. Вот и эти... Дрожат и грызут. До дрожи им зелень нужна.

«Мои детки таежные. Мои заюшки малые... Окормил вас болгарскими перцами, засушил вас сухим молоком».

– Нет! – воскликнул мой спутник, – Нет!!! – пристукнул ладонью о стол. – Правильно, жизненно он, Михайло Красилов, рискует! Он, помимо свинарника, еще и коровник в своем леспромхозе закладывает. Свинарник, коровник, дель-фин-ник!.. Я сейчас вас сведу. Познакомлю. Он в соседнем вагоне едет...

Сорок отцовских тесин

Миша прошел пешком двадцать с лишним километров. За плечами висела котомка, а старенькие сапоги, связанные тесьмой по ушкам, нес в руках. На берегу реки высились аккуратные штабеля леса, на другом берегу, за широкой рекой, грудился небольшой городок. Там ремесленное училище, куда после семилетки надеется поступить Миша Красилов.

Паром виделся на средине реки, но правился он сейчас к городку. Стало быть – ждать.

Паренек прилег на теплые, угревшиеся под августовским солнышком бревна, поправил в изголовье котомку и вскорости задремал. Дома утром взбудили- то раненько. Снилось: воет Пиратко, он в какой-то беде, дозывается Мишу.

Мальчик тревожно вскочил.

Выл-гудел отходящий паром: чуть ли не проспал. Схватив сапоги, паренек со всех ног устремился к причальному трапу. Едва успел он заскочить в сутолоку людей, повозок, машин, – паром тронулся.

– Билетик приобретите, молодой человек, – предстала перед ним бдительная кассирша.

Миша, не опомнившийся еще ото сна, попытался стряхнуть с плеч котомку, где, под внутренней укромной заплаткой, припрятаны были матушкой дореформенных двадцать рублей. Котомка не стряхивалась. Плечи чуяли: вот она – здесь, а ее-то и не было.

– Ну, живей, живей, молодой человек! – торопила кассирша.

Миша бросился от нее к борту, повел взглядом по штабелям... Маленькой серой ягушкой пригрелась котомка на бревнах. Кроме денег, в ней свидетельство о рождении, свидетельство об образовании, лепешки, десяток яиц, чекушка топленого масла, белье, полотенце, портянки... Н все это скудненькое добро на вспугнутых глазах паренька удалялось, мельчало, отмежевывалось.

– Ах, ты убегать?! – настигла его возле борта кассирша.

– Тетенька!.. – дрогнули Мишины губы.– Там, на бревнах, осталась котомка моя! Позабыл... В ней деньги. Уснул. Документы. Как теперь?

Лепетал еще что-то горестное и бессвязное.

А котомка, уже не ягушкой, а крохотной галкой, воробышком серым скрывалась-терялась из глаз.

– Ох, поруха-беда, парень мой! – подобрела кассирша. – И много ли денег в котомке!

Назвал.

– Провезу тебя так... задарма. И обратно свезу. Токо б «ноги» котомке твоей не приделали.

Когда паром возвратился, штабель был пуст. Ни «воробышка». Миша всхлипнул, бдительно начал осматривать сгрудившихся на берегу пассажиров.

– Котомку на штабеле никто не поднял? – помогала ему кассирша.

Промолчали. Котомки ни у кого не было, Миша взобрался на штабель-другой, взад-вперед бестолково мотался по опустевшему берегу, по мосткам, заглянул под причал, под осохшие старые лодки. Приметив женщину, спускавшуюся с угорья, с порожними ведрами на плечах, Миша бросился к ней:

– Тетенька! Вы не видели, там вон лежала котомка моя!.. В ней документы и деньги!

– Серенькая!

– Ага!! Серенькая!! – вскричал паренек.

– Соседка моя подобрала. Сейчас укажу, где живет.

Соседка не вдруг-то, не сразу доверилась:

– Называй, рассказывай, что в ней в середке. Может, она и не твоя!

Захлебываясь, перечислил, назвал.

– Эх, голубь-неслетышек, – протянула ему холщовое, самотканое счастье «соседка». – На, держи! Да наперед-то губы покрепче сжимай.

Может быть, эта первая незадача и насторожила Мишу. А может, обычная в этом возрасте тяга к родному порогу, к материнской опеке, к теплу ее глаз. Тоскливыми и отчужденными показались ему первые дни пребывания в училище. Томился. Скучал. Стал рассеянным – оттого и чуть-чуть туповатым.

Через пару недель – убежал. Заявился с повинной к отцу:

– Папа, лучше я буду овечек пасти!!

– Кто ж тебя прогоняет! Паси, – приласкал его взглядом отец. – Паси. Это дело нехитрое...

Непонятно, одобрил или осудил!

Ох вы, овцы, шальные, дурные, осенние... Все бегут, и бегут, и бегут. А дожди их секут, и секут, и секут. Им неславно, и ты промокаешь насквозь. Ноги тоже в мокре. А они все бегут и бегут да все блеют, ревут, не дают костерка развести.

Стали волки уже подвывать, когда Мишино стадо загнали в кошары.

Робко просит отца:

– Папа... Отпусти меня в восьмой класс!

– Кто же примет тебя! По два месяца учатся уж.

– Разрешишь, может быть, упрошу.

Задал думок отцу. Сам-восьмой Иван Павлович в семье. Супруга Клавдия Николаевна прихварывает. А кормилец в колхозе один – трудодень. Трудодень квашню растворяет. Да велик ли он с тощенькой вятской земли – вот в чем вопрос. Тяжко, думно отцу. Но встал-таки, поднялся Иван Павлыч Красилов.

– Пойдем вместе просить, – приобнял за плечи он своего «овцевода», бедолагу-ремесленника.

Мишу приняли.

В каникулы, даже зимние, искал у колхоза работы. Подравнивался к мужикам. Здоровенный вымахивал вятич!

Аттестат зрелости. Дальше как быть!

Иван Павлыч прирезал бычка, продал мясо и на выручку закупил малость тесу. Потронулась крыша во многих местах, изветшала. До осенних дождей рассчитывал подлатать ее. Загнивает домишко.

– Папа... Я хочу поступать в институт. Как ты посоветуешь?

Долго гладил шершавой рукой Иван Павлыч Красилов шершавые, как ладони, тесины. Глядел на крышу, глядел и на Мишу...

Глуховато спросил:

– Куда... В какой институт!

– В Йошкар-Оле, в лесотехнический.

– Сдашь!

– Сдам.

Еще раз погладил укладочку теса старший Красилов. Долго-долго смотрел на дыроватую крышу, пряча от сына глаза. Наутро не видно стало и тесу. Продал. На дорогу. На первое время...

В Йошкар-Оле ждали дюжего вятича неразгруженные баржи и вагоны.

Колышек на троих

Еще не пробилась к Оби таежная магистраль, а вдоль нее уже начали зарождаться новые леспромхозы. Тайга не потронута – целина. По два дятла на квадратный один километр.

Дали точку на карте и Михаилу Красилову. Вокруг точки – границы его леспромхоза площадью с малое европейское государство.

Михаил после окончания института уже успел «вкусить» леса. Сибирского. Лишний раз убедился, что через колено его не ломают, белой ручкой его не возьмешь. Он побывал на должности мастера лесозаготовок, технорука, руководил одно время пригородным одним леспромхозом, а теперь получил назначение в «коренную» тайгу на должность... вначале ее называют «директор тайги». Группу из трех человек возглавлял директор промкомбината «Облмежколхозстрой» Георгий Филиппович Капранов. От Ивделя, что на Урале, пешим ходом, с рюкзачками, с консервами в рюкзачках, отправились они вдоль линии строящейся железной дороги. Шли вначале по насыпи, потом пробирались по просеке, дальше – по компасу, шли разыскивать «точку на карте». Через тринадцать суток они оказались в той «точке» – на местности.

Девственная соковая тайга... Недотрогой глядит. Несмеяной-царевной нахмурилась. Верещат под ногами непуганые бурундуки: не медведи ли их потревожили! Обуяли запахи, запахи... Прель лежалой хвои и зеленая младоусая сила хвои нарастающей. Пахнет «точка на карте» соболиными выводками, зоревым лосьим боем, прошлогодним медвежьим логовом, глухариным линялым пером и еще... бог весть чем! Чем придумаешь, то и нанюхивается. На солнечных проймах, в просветах полян, устилает гривки и мхи забагряневший попрыск брусники. На вершинах дерев, в обрамлении хвои, источает смолу недозревшая липкая шишка. Она дремлет пока. Ни единой ресничкой еще не вспорхнула. Всему час...

Красилов выбирает «типичное» дерево и на глазок измеряет его диаметры. В срезе... В отрубе... Чудо-сосны! Стан до небес!

Так выглядел в 1962 году будущий Малиновский леспромхоз. Где-то здесь затаился, обустроил берложку главный инженер затеваемого предприятия Виктор Иванович Грудцын. Красилов-то знает, кого он здесь повстречает, а Грудцын...

– Михаил!

– Виктор!

Сияли зубы. Немилостиво колотили, шибали друг друга по дюжим плечам, по хребтинам, по ребрам: «Значит, вместе!!» – «Выходит, что так!» – «Это же здорово!» – «Да еще как!» – «А мне сон...» – «В руку сон».

Встретились два вчерашних студента, два однокурсника из одного института – из Поволжского лесотехнического. Пять лет древесину там «грызли». Кислогорько и терпко подчас приходилось, но зубы-то молодые!

Позднее прислали Красилову и заместителя.

Теперь уж в два голоса:

– Иван!

– Парни!

Опять немилосердные колотушки, объятия, вольная борьба – мох из-под ног. Брусника – в кровь... Валится на молодые головушки спелая шишка.

До этого Иван Григорьевич Таланцев работал старшим инженером по сплаву в облысевшем одном леспромхозе, но звала инженера, манила, дразнила коренная большая тайга. И вот, сбылось. То не чудо ль, не диво!! Они вместе – три друга студенческих лет! Казалось, что кто-то по-отечески мудрый, кто-то явно впередсмотрящий сводит их, молодых дипломированных специалистов, к одной точке на карте и местности, к одному непочатому, трудному делу.

А оно так и было. Кандидатуры парней обсуждались в обкоме КПСС. Разыскивал же и подбирал их смелый, рисковый старик председатель совета «Облмежколхозстроя» Павел Артемьевич Осинцев.

– Кандидат в лешие, – посмеиваясь, представлял он очередного сокурсника. «Наши колхозные лешие», – станет называть парней он впоследствии. Друзья, как это в лешачиной породе положено, поначалу не брились, не стриглись, было негде и некогда, досаждала мошка. Красилов щетинился рыжеватой остью, Грудцын был откровенно белес, а у Таланцева, судя по поросли, намечалась чернявая борода.

Кружили между деревьями, планировали поселок. На свежеспиленном пне, на влажном срезе его, чертили однажды план. Пень и химический карандаш... «Здесь быть конторе» – квадрат. «Здесь станут магазин и столовая» – пара квадратов. Общежития, школа, гараж, мастерские, жилые дома. Так пень стал «населенным пунктом». Не по наитию чертили квадратики, не с птичьего вольного лета приценивались, а вдоль- поперек истоптали вначале тайгу. Колесом и зигзагами, прямиком и крест в крест. Оголяли от мхов коренные пески, брали пробы на грунт. Всесторонне раскритикуют высотку или гривку – всесторонне обсудят и преимущества их. Случалось, что и заспорят. Но уж если решили «колышек бить», то и быть посему.

Колышек заостряли один на троих. Забивал его тот, кто при жеребьевке вытягивал длинную спичку. Чаще всех везло почему-то Таланцеву. Иван возился с ним долго, вбивал его вкусно – леденец иссосать можно, пока он последний удар обухом топора нанесет.

– Заместитель по быту, – подмигивал Грудцын Красилову. – Ему и кол в руки...

– Кол хозяина знает, – отзывался Красилов.

Шутили-пошучивали, а сами, по правде сказать, свирепо Ивану завидовали. Не такое уж будничное это занятие – в коренной, вековечной тайге белый колышек бить.

Поселок планировалось застроить восьмиквартирными жилыми домами. Считалось – оптимальнейший вариант. Но крестьянских сынов вариант этот малость смущал. В чем-то он им казался ущербным. С одной стороны, вроде бы дельно и хорошо. Компактность. Сокращаются бытовые коммуникации. А с другой!.. Ну, скажите... лучку и укропу живого откуда в окрошку, в лапшу сощипнуть! Редиски, морковки по грядочке где рассадить! Мечталось сокурсникам, чтоб имелся у каждой рабочей семьи небольшой огород. Чтоб росла-поспевала в нем сотка-другая картошки, капусты гряда. Чтоб под окнами в садиках, без обезлички, посажено было по две, по три рябинки, бороздка цветов. Чтоб в сарайчике, возле дровяника, мог вольготно орать петух и хрюкать живой поросенок... Привяжи-ка все это к «восьмиквартирному»!

Сели «лешие» на валежину – корчу-корягу-каргу разожгли, возле корчи-коряги-карги дымокур, вынули логарифмические линейки, блокноты, карандаши.

– Кажется… Кажется, в смету укладываемся, – сказал после часа работы один. – И материалы, и деньги...

– Кровли больше уйдет. И это... досок на туалеты, – остерег объективно второй.

– Кирпич и стекло – те же самые, – сомкнул логарифмическую линейку третий. – Вроде бы до гвоздя обсчитали!..

– Рискнем, парни!

– А что! Пенсии, поди, хе-хе-хе – не лишат.

– Дальше тайги не сошлют...

Разговор шел о жилых двухквартирных домах. Контора и общежитие уже подводились под крышу.

Спали «лешие» не по-людски. Падали на пол головы совали под стол. Шли дожди, а контора, как сказано было выше, еще не покрыта. С потолка каплет в уши и в нос. Уснешь, а поутречку воду из интеллекта вытряхиваешь, на одной ножке подпрыгиваешь.

В командировки выезжали и возвращались на осторожном «подкидыше». Так назывался рабочий поезд, подкидывающий железнодорожных строителей и случившихся вдоль пути пассажиров. Залезешь в вагон из-под извести, алебастра или цемента, расстилаешь плащишко...

Полотно новой строящейся дороги весьма и весьма неустойчиво. Случается, просекают его, промывают, подтачивают непредвиденные, новоявленные скопления и стоки воды. И тогда, если далек пеший путь, да еще с тобой груз, сутками приходится загорать у промоины. Впрочем, как загорать! Плюешь в ладони, берешь лопату, пилу, другой ли какой инструмент – надо же выручать «подкидыша».

Народ в молодой леспромхоз шел пока «всякий- разный». Случались молодчики и «не от мира сего». Не было еще бани, не было клуба, а народную дружину пришлось спешно сформировать. Ходили товарищи «лешие» рядовыми дружинниками. А иногда, по глубоким ночам, чей-то зов, чей-то плач, чей-то стон. Поднимались и шли все трое. Мускул в мускул, плечо в плечо, скула в скулу. Три спортсмена, три офицера запаса, три побратавшиеся воли. Шли не шутки шутить – выбивали из рук хулиганов ножи и железо, вязали преступников. Поговорка «закон – тайга, прокурор – медведь» в Малиновском не имела успеха.

Белые колышки по прежнему оттесняли тайгу.

Расчищалась площадка под двухквартирные. «Пенсии, поди, не лишат».

Не в расчете ли на эти молодые – именно молодые! – спецкачества и свел их в тайгу кто-то мудрый, явно впередсмотрящий! Ставка – на неприкосновенный запас их энергии. Ставка – на их приязнь к риску и решимость – уметь рисковать. Наконец – дружба!

«Риск в тайге, – рассуждал Павел Артемьевич, – риск в тайге – брат родной. Огонь и оружие. Молодость тоже – огонь и оружие. Молодой пусть там, где и зарвется, пусть ошибется – есть время поправиться. До инфаркта и гипертонии ему далеко, до пенсии и того протяженнее – нет той автобиографической «мудрой» оглядки, той страховки-перестраховки и осторожности, когда прошлый опыт похож на наручники. Ведь иной старый кадр размахнулся, а... удару-то и не последовало. Пшиком все изошло. Вспомнил бывшие травмы, синяки и болячки – выговора с занесением, ревизии. Как его «с наждачком», как «с песочком» да как с него «стружку снимали», как «стоял на ковре»... Вспомнит об этом бывалый иной ветеран и, словно мишка-медведь, схлопотавший когда-то дуплетом картечи, рефлекторно почнет себе старые раны зализывать. Тут лизнет – саднит, там лизнет – жжет, тут ноет, там – боль... «Тсс-шшш-ш!! – смиряет он в пшике замах. – Дыш-шши равномерно до пенсии».

Так рассуждал в тишине кабинета Павел Артемьевич – белозубый и бравый старик, сам с синяками и шишками вдоль биографии, поперек послужного списка, но... Но не разучившийся экспериментировать и рисковать.

Вот тогда-то и заприглядывался он к Грудцыну и Красилову. Вот тогда-то и пометил в настольном календаре: «Ярковский леспромхоз. Инженер Таланцев. Друзья-однокурсники».

Слушая по радио комсомольскую песню со словами: «Дайте трудное дело дайте дело большое...» и позднее сводя однокурсников в одну точку на карте и местности, отвечал Павел Артемьевич неизвестно себе или песне:

– Пожалуйста! Берите! Впрягайтесь. В случае чего – плечо мое с вами. Поддержу. Подопру. Посоветуемся...

Так возник этот сплав возрастной умудренности, прозорливости, опыта, сплав отеческого наставничества, доброжелательства – с сыновним задором, с цепкой хваткой молодого ума, с горячими родниками непочатой энергии, с молодым ожиданием своего большого и трудного дела. Не на такой ли взаимокровный, взаимодуховный деятельный союз и нацеливает нас партия в деле сотрудничества молодых и старых кадров!

Когда парни изложили Павлу Артемьевичу свой проект и задел по двухквартирной застройке поселка, обрисовали затем житейские блага, отсюда идущие, тот хитренько прищурился и изрек:

– Так-с... Значит, лук, картошечка и укроп! А порубочные площади вы осмотрели!

– Не все. Не успели еще, – замешкались «лешие».

– Зато к хозяйке в кастрюлю успели... Молодцы! С заглядом жить начинаете. Стало быть, говорите, петух, поросенок, рябинки и сотка картошки!.. Угу...

С теми же деньгами, с теми же материалами начали строить аккуратные двухквартирные домики. На задах, там, где быть огородам, с материнским гнездом и усатым кореньем, выдирались деревья. Обносили участки штакетником. Городились под окнами садики. В такие квартиры, с «усадьбой», с одноэтажным надежным теплом, охотно въезжали рабочие семьи, домовито устраивались и загадывали себе здесь долгую жизнь.

...И до птичьего молока

Погожее сентябрьское утро.

Вдоль главной поселковой улицы, упирающейся в двухэтажное здание главной конторы, растянулись с кистями и ведрами старшие школьники. Оки красят заборы и свеженабитый штакетник. Идет урок труда. Правильнее сказать – урок уважения к труду. Именно они, подростки, со своим силовым озорством, чаще всего и ломают хрупкие планки штакетника. Дали им ведер, краски, кистей – действуйте! Свое крашеное – дороже чужих позолот.

Центральная улица поселка выложена бетонными плитами. Вдоль нее подрастают березки, рябинки и прочие деревца. Веселые домики, веселые окна, поселок чист, по-таежному свеж и красив. Не было еще тяжелых туманов и седых утренничков, могучая картофельная ботва в огородцах стоит пока зелена, нетронута.

По последней переписи населения на месте былых белых колышков проживало уже 2700 человек.

Разыскиваю Ивана Таланцева. Он, как и было предсказано «лешими», действительно заместитель по быту. В другом качестве – секретарь партийной организации леспромхоза. Не зря по два колышка бил, где другим доставался один. Иван Григорьевич и сегодня еще – «молодой человек». Гладко выбрит, ни единой не тронут морщинкой, как солдат-первогодок, свеж и румян. Неудивительно. Воздух здесь диким бором креплен, тайгой подсинен, на миллиардах деревьев настоян. С непривычки взапой сладко дышится. Бродят грешные думки: «А не попросить ли у «леших» квартирку! Квартирку плюс лишних десять лет жизни...»

Тепло. Иван Григорьевич без фуражки. На нем темный костюм, белая рубашка под галстуком, ботинки пускают «зайчиков». Можно на самолет и – на выставку мод. А помнит ли он, как лет восемь тому назад, подсев в трусах к ручейку, выполаскивал из импортных и отечественных штанов алебастр!

– Помню, – смеется Иван Григорьевич. – Заскорузнут, потом и скрипят, как у прежнего жениха сапоги.

Мы направляемся в теплицы. В те самые, откуда моему спутнику «лакеев нету» надергано было салату. По дороге Иван Григорьевич рассказывает:

– Завезли для тепличных каркасов трубы, а как из них соразмерные равные дуги согнуть – всеобщий инженерный тупик. Так и так перепробовали – не получается. Одна дуга – колокольчик! Коня запрягай. Другая опять не дуга – загогулина. Уродовали мы их, уродовали и вспомнили вдруг дядю Гришу. Григорий Аристович Сидоров у нас есть. Однажды он уже выручил леспромхоз из беды. Печи в пекарне сложил. Семь лет без ремонта пекут. Стыдно нам, инженеришкам, стыдновато, но зовем дядю Гришу.

– Дядя Гриша, прикинь. Посмотри,– подвели его к штабелю труб. – Гнуть их надо беспощадно в дугу соразмерную.

Высказались и ждем.

Погладил себе живот дядя Гриша, пошептал-пошептал чего-то над трубами, почертил указательным пальцем по воздуху:

– Согну, – говорит. – Как лоза будут гнуться.

И повелел он ставить полукругом столбы. Метр в землю, метр над землей. Затрамбовать намертво повелел. Против первого полукруга – второй, столб к столбу на расстоянии, чтоб между ними только входила труба. «Вот – готово». Смотрим стоим, инженерия. А дядя Гриша вставил конец трубы в зазор между первых столбов и повел, повел ее гнуть до второго порядка, чтобы тоже в зазор. Там до третьего... До четвертого... В конце полукруга вставил в короткий недогнутый конец трубы лом. Помогите маленько! – инженерию просит. Вот так по всему полукругу и гнул. Как из-под штампа пошли каркасины. Одна в одну. Клад мужик! Спит и смекалку свою под подушку кладет. Сейчас птичник механизирует. Тоже шепчет и пальцем по воздуху чертит. Чего-нибудь вычертит. На все руки – колдун... Напишите о нем. Я вас потом познакомлю.

Теплицы (осенью их было две с первого урожая продали в рабочие семьи поселка около 3,5 тонн огурцов, 1200 килограммов зеленого лука и 150 – помидоров. С помидорами оплошали. Неудачный выбрали сорт. Сейчас в рассаде пойдут в испытания «сибирский скороспелый» и «уральский многоплодный».

Возглавляет этот зеленый «съедобный оазис» агроном Любовь Михайловна Плеханова. Она не взяла ростом, фигурка девчоночья, любая огуречная плеть, вьющаяся по шнуру, наверняка в полтора раза выше ее. Но, как говорится, мала птичка!.. Любовь Михайловна окрылена своим делом, видит в нем малое чудо. Это ее чарами, ее волшебством засияет вдруг на новогоднем столе лесоруба, даст душистую сладкую слезку молодой озорной огурец.

Агроному всего двадцать пять. Помощницы у нее и того моложе. Все здесь, воистину, молодо-зелено. Одни грядки цветочные потускнели. Неделю тому назад здесь хозяйничали первоклассники. Понесли в тонких стиснутых пальчиках по горстке цветков своей первой учительнице. Это тоже впервые в тайге – цветы с росой в лепестках. Случаются в леспромхозе и свадьбы, вручаются награды, дарят лесорубам румяные жены сынов, дочерей... Нет, нельзя без цветов.

К празднику Октября намечено запустить третью теплицу, ко дню 8 Марта – четвертую. Так что в 1972 году каждый житель поселка будет иметь по суверенному квадратному метру тепличной земли.

В Малиновском нет столь дешевого топлива, как в нефтедобывающих районах области. Котельную, подающую под стеклянные своды тепло, топят дровами. Но и в этом случае теплицы рентабельны. В скором будущем от них ожидается прибыль. Однако все это – рентабельность, прибыль – мельчает в сравнении с главным. Метры этой зеленой земли отсылают на верхний и нижний склады, в кабину лесовоза, трактора, крана – токи доброго настроения. Они – украшение и радость рабочих застолий, празднество острых ребячьих зубок. Они – «северная надбавка» тепла человеческого, заменяющего подчас тепло солнечное. Вот рентабельность.

Гни же, гни, дядя Гриша, «в дугу беспощадную» трубы, выводите, девчата, свои помидоры со средний кулак лесоруба, торопите салат, подгоняйте редиску...

Люди скажут – спасибо, люди скажут – добро]

* * *

– К молодым или к старым пойдем! – спрашивает меня Таланцев. Я замешкался и... не понимаю его.

– К курицам. К молодым или к старым пойдем!

– А-а-а...

Оказывается, леспромхоз ежегодно омолаживает куриный свой контингент, ежегодно завозит цыплят. Завозит издалека и с немалыми трудностями. Нынешних, например, по причине весеннего бездорожья грузили из инкубатора на тракторные тележки. Верх укрывали брезентом. Под брезентом топили печурки; велика ли цыплячья душа.

– Пищат!

– Пищат.

– Вот и славно. Пущай пищат.

Доставив тележки, пересаживали пушистую желторотую молодь на спецрейсовый самолет. С самолета снимали на автомашины.

– Пищат!

– Пищат.

Из десяти тысяч мартовских ранних цыплят к сентябрю уцелело 8400. Это вовсе неплохо. Даже на юге области, рядышком с инкубаторами, хозяйствам не всегда удается вживе такой процент сохранить.

Идем к молодым. Они ведут напольный вольный образ жизни. Размещены не в клетках пока, а в вольерах. Море кур! Белые, плотно оперившиеся, с тугим алым гребнем чуть-чуть набекрень. Гребень сей – признак доброго корма, бравого духа, великолепнейшего здоровья и завтрашней яйценоскости. Голосят невпопад и не в лад агрессивно настроенные петушки. Не ведают, что скоро им в суп. Потому что про петуха сказано: корми его хоть семь лет – все равно один обед. А лесоруб после доброй работы и пару таких кочетков за присест уберет. Но это потом. По первым морозцам. Сейчас же вся эта белая вольница в непрестанном, неутомимом движении. Она дурачлива, бодра, жизнерадостна – весело на такое смотреть.

Знакомлюсь с птичницами:

– Лебедева.

– Голубева.

– Петухова.

Рассмеялся и спрашиваю:

– У всех на птичнике птичьи фамилии!

Женщины переглянулись и тоже расхохотались:

– Оюшки! В самом деле... Девки!! Смена-то наша какая совпала!.. От птицы все происходим... хо-хо-хо… А ты, Зоя, от петуха – ха-ха-ха...

Птичницы хорошо зарабатывают. С курочками – самое женское дело. И ребятишкам побольше присмотра. Птичник-то рядом с поселком, не километры отмеривать. Так вот подсобный цех леспромхоза предоставляет работу и вовлекает в нее вторых и третьих членов семей.

Идем к «старым». К несушкам. Эти в стационарных клетках. Какой же контраст с молодками! Боженька мой! Облезлые, голые шеи. Посинели от корма и набок свернулись зобы. Изветшало, посеклось перо. Один гребень болтается – жарок и яр.

–Линяют, – кивает на клетки Таланцев. – Не на кур, а на ведьм стали похожи. Период.

Ну и гвалт. Ну и шабаш! Снесла яйцо – экстаз. Яйцо укатилось – истерика. А эта, еще на сносях, рассказывает, рассказывает, рассказывает, какое у нее золотое будет яйцо. 5700 голосов, слившихся воедино, приобретают какую-то индустриальную мощь.

– Скоро их всех под топор, – резанул себя пальцем по горлу Таланцев. – Год «отработали» – хватит. На второй яйценоскость у клеточниц резко снижается. Без движения же... Без физкультуры и спорта живут. Невольницы. Старухам – «секир башка», а молодок сюда. В результате семь-восемь тонн птичьего мяса. Не министров тревожить...

В птичнике еще много ручного труда, но сюда пришел, приглашен дядя Гриша. Он присматривается пока, примеряется, чертит пальцем по воздуху.

Знакомимся.

Плечистый, грудастый, этакий полустолетничек, с «министерским» животиком и буслаевскими кулаками. Немногословен, Несуетлив. В его жестах – степенство, з речах – слово по цене сокола. Достоинство и самоуважение. Знает цену себе человек. Дороги они, такие вот мастера, всеумельцы и выдумщики.

Птицей и птичниками распоряжается ветврач Николай Александрович Жилин. Ему – пятьдесят восемь. Образование высшее. Кроме рентабельности хозяйства и прочих административных забот в его обязанности входит составление рационов, надзор за санитарным состоянием помещений.

5700 кур-несушек в Малиновском и 2700 населения. По плану 1971 года Николай Александрович должен взять с птичника 786 200 штук яиц. За восемь месяцев года получено без малого 700 000 штук.

– Будет миллион, – говорит Николай Александрович.

– Миллион возьмем, – подтверждает Таланцев.

Делю яйца на население и получаю по 373 яйца на малиновца в год. Здорово! Не ко «христову» дню, не ко «дню птиц» или «дню лесника», а у каждого каждый день на столе яйцо. Свежее. Витаминное.

Направляемся в свинарник. Он типовой, рассчитан на 20 голов свиноматок и 200 откормочников. Уборка, автопоение, кормокухня – все здесь механизировано. Для рабочих готовы раздевалки, душевые, комнаты отдыха. Все побелено, в помещениях светло, ввернуты электролампочки. После птичника – удивительная тишина. Не хрюкнуто здесь и не взвизгнуто. Только пара воробушков под потолком. Свиноматок завезут в октябре, а там надо ждать опоросов, выращивать поросят и откармливать, одним словом, хозяйство вести.

Иван Григорьевич рассказывает, что скоро начнется строительство типового коровника на сто голов, что с его появлением сельскохозяйственные цеха леспромхоза станут самостоятельным подсобным хозяйством со своим хозрасчетом, печатью и счетом в Госбанке.

– Это не значит, что мы, леспромхоз, устраняемся – нет. Всегда будем помнить: наше дитя. В случае чего и помочь можно. Иначе зачем бы нам было «квашню» растворять...

– Вы говорите так... то есть загадываете, как будто намерены всю жизнь прожить здесь!

– Все может быть, – отозвался Таланцев.

– А вот предложили бы вам работу в большом городе... Положение, квартира, зарплата и прочие блага – все выше, значительнее. Оставили бы вы свой леспромхоз! Друзья ваши оставили бы!

– Во всяком случае... не по своей инициативе, – отвечает Иван Григорьевич. – Если бы мы приехали сюда на готовенькое, то, как говорится, и «разлука без печали». А мы... Мы по жребию колышки били. Такую махину раскочегарили! Здесь, если честно сказать, дело нашего сердца. Нашей молодости... Как оставить!

Пуговки

У «Дельфина» нас ждали мастер-прораб Михаил Зырянов и директор леспромхоза Михаил Красилов. Прорабу сорок три года. Отец пятерых детей. Он окончил Тюменскую строительную школу и чуть ли не с основания леспромхоза трудится здесь, в Малиновском. Михаил Григорьевич строил здесь все. Все! Но главным его «душевным объектом» является вот он... красавец «Дельфин».

Разумные и достойные люди советовали Красилову (коль на спорт отпущены деньги) строить в поселке типовой стадион. Чтоб большинство игр и лихих состязаний вместил. Чтобы массовость, праздничность, зрелищность и вседоступность.

Советы были стоющие, соблазнительные, не без «царя» в сущем замысле. Но собрались три основателя «града Малиновского», три свежевыбритых «леших» и... вколотили свой колышек:

«Не стадион, а плавательный бассейн».

Вынесли свое предложение на обсуждение общественности.

Мнение общественности делилось поровну.

Молодые мамаши, жаждущие видеть своих дочерей фигуристками, феями льда, молодые отцы, заприметившие в своих отроках «удар Фирсова» или «вратарскую стойку» Зингера, безоглядно и безраздумно отстаивали стадион. Сторонники плавания и купания были как-то спокойнее, инертнее. Верх, казалось, берут «стадионщики».

Но вот выступил пожилой лесоруб, участник форсирования Днепра и Одера.

Он сказал:

– Уверен, что большая половина наших ребят – колуны. Кинь их в реку – лови на дне. По пятнадцать, шестнадцать лет иным стоеросам, а они, извиняюсь, пупка не мочили. Рек и озер близ поселка нету. А которые есть – с гор текут, с Урала-батюшки. Вода в них известная. В июле рученьки терпнут.

Потискав мосластые пальцы, лесоруб продолжал:

– А знали бы вы, конькобежцы и плюс футболисты, сколько русских головушек принял Днепр, заглотил чертов Одер! И только лишь потому, потому только лишь, что не мог, не умел солдат плавать.

Я вам так скажу: лыжные батальоны помню, а на коньках ни одного подразделения не видывал. Не припомню, чтоб на коньках воевали. Посудите здраво. Ходить, скакать, бегать по земле, стадиону ли всякий умеет. А бассейн здесь у нас, загляните поглубже... Это же оборонное дело – вот в чем суть. Притом вода на Руси – вещь веселая и зазывистая. Не только малого, но и старого соблазнит-распотешит.

– Всем, Михаил Иванович, дозволено будет купаться! В смысле возраста спрашиваю... – обернулся лесоруб к Красилову.

– Всем, у кого кожа здоровая.

– Кожа у нас – дай бог всякому! – закончил свое выступление участник форсирования Днепра и Одера.

«Стадионщики» сбавили прежней настырности. Призадумались... И вот он готов, таежный красавец, таежная сказка – «Дельфин». На неделе привезут фильтры, установят их и состоится торжественное открытие «дельфинника» – детской спортивной школы по плаванию. Бассейн площадью 162 квадратных метра вмещает 250 кубометров подогретой воды. Раздевалка на 22 места, душевые, медпункт.

Впрочем, неофициальное открытие «Дельфина» уже состоялось. Сговорились Красилов с Зыряновым тихо и тайно, без шума, огласки обмыть-обновить свое детище. Подогреть то есть воду и залезть искупаться. Пробу снять. Невидимками пронырнули в «Дельфин», заперлись изнутри и разделись. Прав был участник форсирования Днепра: вода-озорница любого взбодрит, распотешит. Ухали и гоготали матерые мужики, как мальчишки, топили друг друга, один на другого скакали, садились верхом, сладко хрюкали, брызгались, плавали и ныряли.

Так прошло около часа.

Когда директор с прорабом оделись, причесали мокрые волосы и смело теперь, не таясь, появились на выходе, их умытые, свежие очи удивленно воззрились на толпу поселковых ребят, сгрудившихся перед парадным «Дельфина». Неизвестно, чьим посвистом, при помощи каких средств массовой информации была собрана эта толпа, но «тихо и тайно» у директора с прорабом не получилось. Их ждали. Их караулили, подстерегали десятки завистливых глаз. Окружив искупавшихся плотным кольцом, ребятня умоляла, просила, клялась и неистовствовала:

– Дядя Миша! Чесс слово!.. Разрешите!! Гад буду, мы не утонем! – винтом вился перед Красиловым, колотил себя в грудь паренек с просекавшимся усом.

– Не утонем! – на едином дыхании подхватывала, заверяла толпа.

– Мы только попробуем, – жарко дышал паренек.

– Только попробуем! – голосила толпа.

– Сам мужик, вон какой, вперед всех искупался, – заплакал один «первоклашка».

Выкрики, просьбы, укоры...

Красилов растрогался. Знал, что пускать их в бассейн без медосмотра нельзя. Попадет от врачей. Знал, что большая половина из них не умеет плавать... Но так неотступен, неистов был их яростный натиск, так не терпелось им всем вот сейчас же, сию минуту нырнуть, поплескаться, что отказать им, грядущим своим лесорубам, значило смертно и тяжко обидеть ребят.

– Сам искупался! – скандировало и укоряло его теперь уже множество голосов.

И «дядя Миша» решился:

– Поднимите руки, кто плавать умеет!

Руки вскинули все до единого. Прораб не стерпел, засмеялся. «Ну, лихачи, ястри их!»

– Кто не умеет плавать, пусть опускается в воду с того вон конца, – начал инструктировать ребятишек Красилов.– С того конца мелко. Следите за малышами. Кто из вас будет за старшего!

– Я! – выкрикнул паренек с просекавшимся усом. – Я! Лебедев!

– Вот, Лебедев, – постучал по часам Красилов. Даю вам двадцать минут. Через двадцать минут всем быть здесь.

– Открывай, – приказал он тихонько Зырянову.

Что здесь творилось!! На ходу, на бегу, спотыкаясь и падая, расстегивали штанишки, немилосердным захватом сдирали с себя рубашонки и майки, рвались и трещали шнурки на ботинках, у младших, еще на парадном, уже засияли оголенные попки – ребятня штурмовала «Дельфин».

– Последи, – попросил Михаил Иванович Зырянова, – Последи... Я сейчас подойду.

Красилов наклонился и поднял чью-то пуговицу. Потом еще пуговицу. Пройдя по следам ребячьего «штурма», он набрал их, что ягодок, полную горсть. Разных: от штанов, от рубашек, от курточек, пиджаков. Разноцветных: синих, черных, оранжевых, желтых... Свежеумытые очи Михайлы Красилова затуманились. Пуговки в тяжелой мужицкой горсти заискрились, запереливались бриллиантами.

– Чертенята, – растроганно бормотал он. – Ищейки... Как и пронюхали?..

А из «Дельфина» – в миры, в птичьи крылья, вздымались, летели разбойничьи кличи, вдохновенные вопли, визг, петушиное пение – все оттенки восторгов земных, переделанных в звуки.

«Чья это радость? – взволнованно спрашивал у себя самого Михайло Красилов. – И чья радость больше?» – соизмерял он ревущий «дельфинник» и притихнувшего себя, с пуговками на тяжелой ладони.

Бережно ссыпал цветные трофеи в карман.

«На память», – шептал он себе.

Вечером листал шестой том «Мира животных». Захотелось зачем-то узнать, сколько лет, каков век живут-проживают морские дельфины.

Вот так и начал свою жизнь единственный пока на севере области плавательный бассейн. В текущей пятилетке появятся они и в «нефтяных» городах. Еще пять красавцев порадуют маленьких и больших северян. Запасайся, торговля, пуговицами...

И само действие

Новый кинотеатр. Турбаза на озере Светлом. Бесплатный воскресный автобус. Такое вот заботливое, сердечное, не побоюсь сказать, братское отношение к рабочему человеку, к его детям, семье окрыляет, роднит, цементирует и стабилизирует коллектив.

Семнадцать национальностей трудятся в леспромхозе, и всем здесь «по климату». В Малиновском – хорошее настроение, у малиновцев – «собственная гордость», как сказал поэт. Сотни заявлений с просьбами о приеме на работу приходится возвращать их подателям с отрицательными резолюциями. Текучесть рабочей силы – сведена здесь до завидного минимума. Всего 16%. В эти шестнадцать входят парни, ушедшие в армию, люди, выехавшие на учебу, орлы-старики, вышедшие на пенсию, женихи и невесты, которых царевна-любовь уманила в другой леспромхоз. Тут уж, как говорят, вынь да положь обходной. Ничего не попишешь!

Восемьдесят восемь коммунистов насчитывает в своих рядах партийная организация леспромхоза. Из них больше половины – от пилы, с лесовоза, с крана и трактора. Что ни рука, то и пятерка мозолей.

У коллектива в славе и гласности социалистическое соревнование, свои герои, свои знаменитости. Стеною, плечо в плечо, идут малокомплексные бригады Андрея Едапина, Виктора Потапова Ивана Судакова. Они валят лес. Полторы годовых кормы и выше! С меньшим они не мирятся. По ним равняется Александр Иванович Удников на раскряжевке, Рафаил Александрович Соколов – на погрузке.

Недавно область узнала о так называемом малиновском эксперименте. Суть его коротко такова. Дорога круглогодового действия с железобетонным покрытием отстает от вырабатываемых лесосек на 15– 20 километров. Брать из них лес можно лишь по хорошим морозам, – по теплу наступает «мертвый сезон». Малиновская бетонка уходит в тайгу на 40 километров. Там, где она кончается, малиновцы создали этой зимой промежуточный, «буферный» склад. Часть лесовозов доставляют сейчас хлысты только лишь до бетонки. Машины делают на укороченном расстоянии по восемь-девять рейсов. Дешевые зимние дороги несут двойную и тройную нагрузку. По бетонке же потом можно будет вывозить лес действительно круглый год. Здесь залог ритмичной работы предприятия, своевременной отгрузки леса потребителям. «Экономическая эффективность от внедрения новой технологии лесозаготовок, – пишет Красилов, – составляет 1400 тыс. рублей. Себестоимость кубометра древесины снижается на 90 копеек, производительность труда повышается на 13,3 процента».

Сельскохозяйственная пятилетка Тюменщины, призванная обеспечить нефтяной Север области хлебом, мясом, молоком, яйцом, овощами и другими дарами земли, ждет от малиновцев, от «сельского» своего леспромхоза миллионы кубов лесных материалов. В колхозно-совхозное строительство области будет вложено полмиллиарда рублей. Предстоит строить специализированные комплексы, склады минеральных удобрений, зернохранилища, механизированные тока, мастерские и гаражи, клубы и школы, детские учреждения и магазины, десятки тысяч жилых домов.

И везде нужен батюшка-лес.

– Будет лес! – заверяют малиновцы.

...Гладил шершавой рукой Иван Павлыч шершавые, как и ладони, тесины. И было их сорок штук, присоленных скупою крестьянскою слезою, – сорок убогих тесин. Сегодня его Миша, его сын – Михаил Иванович Красилов отгружает отцам на деревню эшелоны, десятки эшелонов, сотни эшелонов лесного добра.

«Все – во имя человека, все – для блага человека». Партийные эти слова, озарявшие дни работы XXIV съезда КПСС, для коммунистов Михаила Красилова, Ивана Таланцева и Виктора Грудцына не дежурный сиропчик из сладеньких уст, не концовка речистых докладов, а руководство к действию. И само действие!