# 18275_130x200.indd

User

Во второй том вошли в основном рассказы, написанные автором в 2013 году. И лишь несколько произведений включено из уже опубликованного ранее. Они, так же, как новые, заставляют читателя сострадать попавшим в беду героям, задуматься о коллизиях жизни и собственных поступках, о которых по прошествии лет приходится жалеть.

В отличие от предыдущих сборников, в этой книге Леонида Иванова нет юмора, весёлых розыгрышей. Наоборот, при чтении одних рассказов к горлу подступает ком, а другие заставляют даже прослезиться.

## Леонид Иванов

ИЗБРАННОЕ

## ТОСКОВА-А-АЛ…

сборник произведений

в двух томах

Том 2

Рассказы

## Повеяло Россией…

Явил читателям новую книгу прозы Леонид Иванов. Он ворвался в нашу литературу и спуртом бурно набирает силу. Всего каких-то пять лет назад я советовал ему, известному и сильному журналисту, писать книги. И вот уже готова к печати восьмая. Действительно, ворвался! Позднее, с удовольствием читая книги своего друга-писателя, я советовал ему «Пиши, Леня, о своей родной Вологде!» Будто по моей заявке он и написал. Не о самой Вологде, а людях, что испокон веков живут в этом исконно русском крае, сохраняют быт и, главное, самобытный говор и сочный язык предков. Будто и нет влияния телевизора с его заморскими словечками.

Впечатляет инда до озноба рассказ «Тоскова-а-ал…»

Бесхитростная история. Похоронил дед бабку и тоскует. Тоскует и внук, приехавший на его похороны. Вспоминает деда:

– Набегаешься ещё, – говорил тот. – Вот вырастешь, набегаешься по белому свету, придёшь, сядешь на эту лавочку, а нас с бабкой уж и нет. И не к кому прижаться, пожалиться. Посиди ишо маленько. Побудь с дедом.

Волнует и дальнейшее живописание. Внук бы сейчас прижался к деду, сам бы обнял его за костлявые плечи, но нет же деда. И никогда больше не будет. Прав он был, говоря, что потом некому будет пожалиться. Андрей бы и не стал жалиться, он бы просто сидел рядом, такой молодой и сильный, и чтобы дед молча смотрел на него и радовался, что у внука всё хорошо. А бабушка бы тоже сидела на ступеньках, как это часто бывало по вечерам, и любовалась бы ими, своими родными, как она говаривала, мужчинками.

Баба Маня говорит, что дед тосковал. Тоскова-а-ал… Затоскуешь тут, когда каждая мелочь напоминает о былой силе, которую не вернуть, об ушедшей из жизни жене, о стремительно пролетевших годах, и когда остаётся только ждать собственного конца… По всему чувствуется, что отношения деда с бабкой были целомудренно-русскими. Трогательна история о ссоре в записях, какие обнаружил внук в «амбарной книге» деда. Не могу не процитировать далее дословно:

Крупным почерком было написано: «Я ушёл на озеро. 04.30». Ниже стояла вторая запись: «Сударыня! Не соизволите ли Вы почистить рыбу и сварить уху? 12.15». А ещё ниже другим почерком: «Сами не баре! Я с Вами не намерена за одним столом сидеть до тех пор, пока не услышу извинений. 12.20».

Андрей заулыбался. Значит, эта книга была семейным бортовым журналом, при помощи которого общались между собой почему-то поссорившиеся дед и бабушка. Перелистнул страницу.

«Сударыня! Уха получилась вкусной. Рекомендую отведать. 13.45» «Спасибо! Сыта по горло Вашей наглостью. Без ухи проживу. 13.50» «Ну, как знаете! Было бы предложено. 13.55» «А перец куда задевали? 13.58» «Глаза разуйте! Где был, там и лежит. 14.00»

Ай да старики! Это же надо додуматься! Поссорились, не хотят друг с другом разговаривать, переписку затеяли. Ой, молодцы! И, главное, пишут без ошибок, со всеми надлежащими знаками препинания, хотя у того и другого всего по три класса образования.

«Не пойти ли нам спать, сударыня? 21.45» «Я с таким кобелём не намерена спать в одной постели! Лучше на лежанке. 21.46» «Лежанка не топлена – простынете. Заболеете. 21.48» «А заболею да помру, так Вам хоть руки развяжу. У вас вон уже есть молодуха на примете. 21.50». «Не говорите глупостей, Сударыня! Пойдёмте спать. 21.52» «И один поваляетесь в холодной постеле! 21.55» «Да полно глупости-то пороть! Только и делов, что помог бабе стайку отремонтировать. 22.00» «Полдня он стайку ремонтировал. Кобель Вы и никто больше! 22.10. Спокойной ночи!»

Помирились, поссорились снова.

«Щи – в печке. Кушайте на здоровье, морда бессовестная, кобель несчастный! Не знаю, сколько времени. Могли бы хоть часы отремонтировать, а не по чужим дворам шляться». «Часы отремонтировал. Что ещё изволите? Время вечером по телевизору поставите». «Дров-то и я мог бы принести. Чего же не сказали?» «Сама не переломилась! Вам силы на молодух беречь надо».

Последняя запись:

«Ну, почему ты, Сударыня, меня одного тут оставила? Что мне тут без тебя делать? Пусто на душе и тоскливо. Тоскую!»

Потом придвинул ближе, взял привязанный карандаш и крупно вывел: «Дорогие мои старики, я тоже буду без вас тосковать... Очень-очень!».

«Мамулька» – иного плана рассказ. О любви интеллигентной замужней женщины Валерии и молодого женатого Кости. Чего ему в жизни не достает? Костя нашёл в Валерии то, чего ему не доставало эти годы – именно мать. Ведь не зря, когда он заговорил о разводе, она напоминала ему о большой разнице в их возрасте, а он, смеясь, обнимал её и называл мамулькой. Да, ему нужна была именно жена-мать… Как это жизненно…

Не буду называть другие рассказы, они ждут читателя. Не стану в подробностях разбирать и рассказ «Нохчалла» о солдатах-контрактниках на территории Чечни, об их не всегда простых отношениях с местными жителями, о дружбе подростка и одного из федералов, о разыгравшейся трагедии. Поражает знание автором народных обычаев чеченского народа, чеченского языка, географии, истории вольнолюбивой республики, будто именно в ней, а не на Вологодчине родился Лёня и жил до окончания школы.

Вологодские корни Леонида Иванова намного сильнее его финских корней, и это сквозит в каждом его произведении, полном искренней любви к деревенским жителям. Даже вырастая, вчерашние деревенские ребята в больших и малых городах непременно сохраняют связь с родными местами, с людьми, среди которых прошло их детство. Вот и рассказ «Супарень» в этом ряду. Многие ли из теперешних образованных людей помнят это ёмкое русское слово – супарень? Героиня одноимённого рассказа росла настоящим супарнем, потом стала успешной бизнес-вумен, отвоевав своё право на бизнес у криминальных структур. Казалось бы, всё есть у неё, ан нет – не хватает женского счастья: родить от любимого человека мальчика, который бы обязательно был похож на мужчину, её первую и единственную любовь.

Боль за упадок русской деревни пронизывает творчество моего друга – Лёни Иванова. Как страницы сахалинского дневника Чехова о броске на туберкулезный закраек России, которые  он просахалинил с первой строки до последней.

Произведения Леонида Иванова, даже те, что и у не очень эмоционального читателя невольно вышибают слезу, пронизаны оптимизмом, верой в лучшее, и даже при трагичности ситуации удивительным образом сохраняют светлый образ. А ещё меня всегда в прозе моего друга привлекало и привлекает его знание жизни, предмета, о чём бы он ни писал. И это я называю документностью.

Меня как писателя очень волнует в первую очередь документность в нашей литературе, именно она, а не документальность. То это, что на языке Антона Павловича Чехова можно бы назвать жизненностью. Не узнаете ли вы чеховское по этому документу: «Была женой артиста – любила театр, писателей, казалось, вся ушла в дело мужа, и все удивлялись, что он так удачно женился; но вот он умер; она вышла за кондитера, и оказалось, что ничего она так не любит, как варить варенье, и уж театр презирала, так как была религиозна в подражание своему второму мужу» (из записной книжки Антона Павловича).

Будучи студентом-дипломником факультета журналистики МГУ, я встречался с Ефимом Дорошем у него дома. Мудро посвящал он нас с товарищем в суть своего творчества и особенности сельской жизни России с давних ее изначал. Слог его речи был суховат, слова – один к одному, как хорошо провеянное зерно. Сам он писал жизнь с листа, документно, и вели речь мы и об этом. «Важно увидеть и показать неповторимый и достоверный момент мира, – говорил нам старший товарищ. – Нужно показывать в литературе торжествующую и тем самым опоэтизированную правду, но она должна быть организована большой человечной идеей. Это как и в искусстве: вещность, всамделищность отдельно от идеи – кунштюк, аттракцион, но и идея, выраженная с помощью бутафории, приобретает ходульность и ложность».

Главное – жизненность, вот тот створ, какой потребен художественной литературе. Невооруженным глазом видно, что страдательно воспринимает жизнь мой друг-прозаик и процеживает ее через сито своей трезвой, холодной мысли. Это народная жизнь. Читаешь книгу и осязаешь нутром всем: повеяло Россией.

Александр Мищенко,

член Союза писателей России,

лауреат литературной премии

имени Мамина-Сибиряка

## Рассказы

## МАМУЛЬКА

Звонок заставил вздрогнуть и вывел из состояния глубокой задумчивости.

– Слушаю… Нет. Нет. Я же просила тебя больше не звонить! Я же сказала, что между нами всё кончено. Всё кончено! Скучаешь? Ну, это уже твои проблемы. Поищи себе другую мамульку. Всё кон-че-но!!! Забудь!

Валерия нажала клавишу отбоя, долго смотрела на подаренный только что звонившим мужчиной красивый аппарат, ожидая, что тот зазвонит снова, потом положила его на столик рядом с креслом и снова задумалась.

Кончено? Хотелось думать именно так. Но выдержит ли? Ведь и телефон сейчас выключила, чтобы не уступить, не пойти, не броситься на свидание, если он позвонит снова. Два чувства боролись в ней с одинаковой силой. Сердце рвалось окунуться в омут чувств, разум настаивал, что пора одуматься, что надо прекращать это безумие.

Это было действительно безумием. Сумасшествием взрослой женщины за сорок, у которой уже дочь замужем и наверняка скоро переведёт её в статус бабушки. Бабушки?! Ужас! Нет, нет и нет! Она не хочет быть бабушкой! Она ещё молода, привлекательна, она, стоит только захотеть, сама ещё может родить ребёнка. Ещё не поздно. Ещё можно. И тут же отмела эту не раз назойливо возникавшую мысль. Родить? От Кости? Зачем? Чтобы снова стать молодой мамой и остаться мамулькой для этого взрослого мужчины? Нет, надо ставить точку на их отношениях. Собственно, сделать это надо было давно, когда поняла весь абсурд их отношений – замужней женщины с женатым мужчиной, да ещё на десять лет моложе её. Надо было сделать это после первого же свидания, но она поняла поздно. Поняла, осознала, что нужна ему не столько, как женщина – у него совсем молодая красивая жена даже очень красивая. Видела её, не смогла пересилить женское любопытство, по словечку, по фразочке выспросила всё, что хотела, увидела, но подойти и заговорить не решилась. Да и зачем? Ей тогда было очень хорошо! Поделиться счастьем с этой молоденькой девочкой, с мужем которой закрутила роман? Ха!

Ей просто было интересно увидеть, сравнить, посмотреть хотя бы для самоутверждения, что Костя тайком бегает к ней, женщине вдвое старше своей жены, к ней от этой юной, красивой, с хорошей фигурой девушки. Когда-то в институте она изучала психологию и даже сдав зачёт, много читала, серьёзно увлечённая этим предметом, поэтому понимала, что дело тут не в возрасте, не в сексуальном опыте – нынешние молодые знают и умеют куда больше, они более раскованы, не имеют тех комплексов, что воспитывали с детства в них их родители тридцать лет назад. Так почему? Валерия много раз задумывалась над этим, и хотя давно поняла всё, гнала прочь эти свои выводы, что именно возраст стал самым важным в их отношениях. Несколько лет назад потеряв мать, Костя нашёл в ней то, чего ему не доставало эти годы – именно мать. Ведь не зря, когда он заговорил о разводе, она напоминала ему об этой большой разнице в возрасте, а он, смеясь, обнимал её и называл мамулькой. Да, ему нужна была именно жена-мать.

Ох, сколько их стало таких инфантильных мужчин! Мужей-сынков, не желающих принимать решения за семью, предпочитающих спрятаться за чужую спину, предоставив всю власть женщине. А они, дуры, безропотно тянут на себе этот крест, сначала радуясь возможности управлять, с гордостью рассказывающих подругам о своём главенстве, а потом страдающих, что всё приходится делать самой.

Позднее поняла ещё одну причину его просто патологического к ней влечения. Как-то в постели Костя проговорился, что с восьмого класса, когда почувствовал себя мужчиной, мечтал овладеть молодой учительницей, преподававшей у них иностранный. И получается, что она, Валерия, бывший педагог, помогла наконец-то осуществить свою мечту – заняться сексом с учительницей.

Она поняла всё это, когда дело зашло слишком далеко. Но так не хотелось этого понимать! Эти месяцы она жила как во сне. Нет, сон может прерваться и вернуть явь. Не во сне. Она сходила с ума и была счастлива своим сумасшествием.

Это не было любовью с первого взгляда. Наоборот, при первом знакомстве Костя вообще не произвёл на неё никакого впечатления. Ниже её ростом, немного развязный, самоуверенный самец, привыкший своим данным от природы обаянием быстро нравиться женщинам.

Тогда они с подругами отмечали день рождения её начальницы, приуроченный к очередной годовщине их туристического агентства. Начальница, десяток лет проработавшая директором школы, оставила вдруг систему образования и затеяла свой небольшой бизнес. Уговорила Валерию и Наташку оставить педагогику и стать её компаньонами.

Занялись не просто продажей путёвок, а организовали при агентстве этакий клуб любителей путешествий, открыли при нём же бесплатные курсы английского языка для туристов, прокладывали новые, в том числе экстремальные маршруты, и дело быстро стало набирать обороты. И вот пять успешных дамочек собрались в ресторане на маленький девичник-корпоративчик. А за соседним столиком по какому-то случаю оказались трое мужчин.

Была пятница, конец недели, когда в большинстве ресторанов залы заняты свадьбами и юбилеями, поэтому народу собралось полно. Настроение было прекрасное, оно, как шампанское, било через край.

– Ой, девочки! – сказала тогда Валерия, – Почему-то я сегодня хочу оторваться по полной. Идём все танцевать!

Она вытащила подруг в центр зала, и под быструю музыку они устроили такой зажигательный танец, что завели буквально всех присутствующих. За столиками остались лишь очень немногие.

Потом второй танец, третий, ещё выпили шампанского, и снова – танцы. А когда зазвучала медленная мелодия, трое мужчин из-за соседнего столика подошли к ним и галантно, хоть и довольно неуклюже пригласили на танец. А через полчаса мужская и женская компании сдвинули столики.

Мало того, что Костя тогда не произвёл на Валерию никакого впечатления, она почувствовала к соседям даже какое-то отторжение. Особенно, когда они стали представляться: «Костян, Вован, Серый».

– Вы что, бандиты? – не удержалась Валерия.

– Нет, мы только ещё учимся, – парировал Костян. – Вообще-то мы газовики. Работаем на Заполярном, слышали про такое?

Женщины переглянулись и пожали плечами.

– Да вы что? – изумился Серый. – Да это же самое крупное месторождение в мире. У нас даже Путин бывал.

– А нас как-то забыли пригласить, – съехидничала Наташка.

– Так это же дело поправимое! – Серый поднял рюмку. – Девушки, мы вас приглашаем. А я предлагаю выпить за нашу встречу на Заполярном. Вот полетим на вахту и вас с собой возьмём.

– А в каком качестве? – поинтересовалась Наташка.

– В любом, в каком только хотите.

– Наверняка, домохозяйками. Или наложницами? У вас же там женщин, как я понимаю, нет.

– Как это нет? Есть. И довольно много. У нас там детей нет, потому что только вахтовики работают, а так и женщины, и мужчины…

– А я думала, нет, – не унималась Наташка.

– Это почему Вы такой вывод сделали?

– А потому что вы к нам так агрессивно подвалили, будто давно женщин в глаза не видели.

– Таких красивых – давно, – сказал Костя и пригласил Валерию на очередной медленный танец. Валерия давно не была в ресторане, с друзьями всегда праздновали дома, и до танцев дело как-то не доходило, поэтому вино, объятия чужого мужчины, его дорогой парфюм кружили голову и возбуждали.

– Этого ещё не хватало, не девчонка уже, – думала Валерия, но не делала никаких попыток сопротивляться, когда партнёр прижимал её к себе всё сильнее и сильнее.

Когда собрались расходиться, начальница вызвала такси и укатила с Ларисой, жившей с ней в одном доме, а трём подругам было совсем рядом, хоть и в разные стороны. Мужчины галантно вызвались проводить дам. Костя напросился провожать Валерию.

– Я далеко живу, – слабо сопротивлялась Валерия.

– Тогда сейчас мотор возьмём, – заявил кавалер.

– Нет, я пошутила. Тут и без мотора пять минут пешком.

Дамы расцеловались и под руку с провожатыми разошлись в разные стороны.

– Может, на чашку кофе пригласишь? – спросил Костя, когда они остановились у подъезда.

– Что, давно кофе не было? – вспомнив недавно слышанный анекдот, спросила Валерия.

– Так ведь время детское, спать ещё рано, – сказал Костя.

– Самое время. Меня дома муж ждёт, тебя – жена.

– Моя жена вчера укатила к родителям, а у тебя на пальце обручального кольца нет, значит, не замужем. Скорее всего – в разводе.

– В от все вы, мужики, такие! Стоит жене уехать, как тут же начинаете на кофе к незнакомым женщинам напрашиваться. А муж у меня есть. Просто мне кольцо немного жмёт, а я никак не соберусь в ювелирную мастерскую сходить, чтобы его на размер больше раскатать.

– И ты хочешь сказать, что муж сидит у окна и наблюдает, как его жена у подъезда с чужим мужчиной флиртует?

– Нет, сегодня он на дежурстве.

– Он что, в ментовке работает?

– Нет, хирург, в травматологии дежурит. Деньги зарабатывает.

– А-а-а, понятно. Так что мешает пригласить на чашку кофе? Дети?

– Ты знаешь, – со вздохом сказала Валерия, – дочь весной вышла замуж и уехала за границу. Так что мы теперь с ней только по скайпу общаемся.

– Тогда приглашай на кофе!

– Нет! – решительно сказала Валерия. – Спасибо за компанию! Спасибо, что проводил до дома! Всего хорошего! Прощай!

– А прощальный поцелуй? – не унимался Костя. И в тот же миг притянул Валерию к себе и припал поцелуем к полураскрытым для возражения губам. Лариса выставила вперёд руки, упёрлась ими в грудь мужчины, но он держал крепко, а поцелуй оказался таким нежным, что она вскоре перестала сопротивляться, а потом обняла за шею. В тот же миг одна его рука опустилась ей ниже поясницы и прижала к себе.  Сквозь тонкую ткань платья Валерия почувствовала его нарастающее возбуждение, но нашла в себе силы оторваться, вывернуться из объятий.

– Всё-всё! Спасибо, что проводил.

И заскочила в подъезд. Зайдя домой, прислонилась к стене и долго стояла, прислушиваясь к звукам снаружи, до конца не зная, откроет или нет дверь, если раздастся звонок или стук.

Не раздались. Она подошла к окну и из-за штор выглянула в окно. Костя стоял, подняв голову вверх в ожидании, когда загорится свет, чтобы определить, в какой квартире она живёт.Не дождавшись, достал сигареты, закурил и пошёл в обратную сторону.

На следующий день первой позвонила Наташка, чтобы расспросить, чем закончилось провожание.

– Да ничем, – разочаровала Валерия любопытную подругу,

от которой не было тайн. – Пару минут постояли у подъезда и всё.

– И всё-о? – протянула Наташка.

– Ну, если хочешь, поцеловались.

– А вот это уже интересно!

– Да ничего интересного. Поцеловались и разошлись по домам.

– Слушай, а целуется-то он хоть классно?

– Наташка, когда я тебя отучу от молодёжного сленга? Классно, здоровски, ништяк и тому подобное. Ну, целуется ничего так. Мне и сравнивать-то не с чем, я ведь сто лет, как с чужими мужиками не целовалась.

– И на кофе не напрашивался?

– Почему же? Напрашивался, конечно, тем более, что жена к родителям уехала.

– И тут – облом, – рассмеялась Наташка.

– Ты сама-то как?

– А-а! Не в моём вкусе.

– Не скажи, парень видный.

– Не, так-то ничего, клёвый, но поговорить не о чём. Инженер, а тупой, и ничем кроме компьютеров не интересуется. А я, ты сама знаешь, в компах не волоку. Так что расстались без сожаления.

– Тоже на кофе не пригласила?

– Да на фига мне это? Запустишь, а потом проблема, как выставить, как отвязаться.

Про отвязаться Наташка была права. Когда в понедельник подруги вышли из своего офиса, из стоящей неподалёку машины вышел Костя с большим букетом роз и подал его Валерии.

– Оба-алде-е-еть! – восхищённо протянула Наташка. – Леерка-а, мне никто никогда таких не дарил.

– В от подрастёшь, и тебе подарят, – засмеялась Валерия, намекая, что Наташка была на несколько лет моложе её.

– Девушки, предлагаю посидеть в кафе, – сказал Костя. – Я уже столик забронировал.

– Спасибо, конечно… – нерешительно протянула Наташка.

– Нет, спасибо! – твёрдо заявила Валерия. – Мне надо домой.

– Муж ждёт?

– Муж ждёт.

– Тогда давай я тебя подвезу.

– Не надо, я на маршрутке.

– Лерка! Да ты в маршрутке этот букет изомнёшь, такую красоту погубишь. Костя, ты уж подвези нас, пожалуйста, если не трудно.

Всю дорогу Наташка болтала с Костей о разных пустяках, а Валерия сидела молча, погрузившись в свои думы. На перекрёстке возле своего дома Наташка вышла, поблагодарила Костю, наклонилась, чмокнула подругу в щёку, вытерла пальцами помаду, помахала рукой и захлопнула дверку.

– Правда, домой? – с надеждой на другой ответ спросил Костя.

– Правда.

– Может, посидим где?

– Нет, мне действительно надо домой. Дел много, да и мужа два дня не видела.

– Соскучилась?

– Соскучилась.

Машину попросила остановить, не доезжая до дома, сдержанно поблагодарила за доставку, за цветы.

– А поцелова-ать? – протянул Костя.

– Как-нибудь в другой раз.

– Потом не отрекайся от своего обещания.

Но Валерия не дослушала и с бьющимся от волнения сердцем пошла домой.

– Ого! – восхищённо сказал Тимур. – Шикарный букет! Поклонник?

– Ага! Дождёшься от вас, поклонников. Мужчина один из поездки вернулся, очень понравилось, отблагодарил за прекрасный отдых.

– А то я уже ревновать начал, – улыбнулся Тимур.

– А ты ещё ревновать умеешь? – почему-то с раздражением ответила Валерия.

– А ты чего сегодня такая ершистая? Случилось что?

– Нет, просто устала чертовски. И голова болит. Ты извини, я полежу немного, цветы поставь, пожалуйста, в вазу.

– А ужинать? Я мясо по-французски приготовил. Кажется,очень вкусно получилось.

– Извини! Потом. Попозже. Я немного полежу.

– Таблетку выпей.

– Не буду, вам, докторам, всё бы таблетками людей пичкать. Надеюсь, так пройдёт.

– Ну, как знаешь.

Тимур прошёл в большую комнату, включил телевизор, а Валерия зашла в комнату дочери, оборудованную после её отъезда за границу под спальню, затворила за собой дверь и, не переодеваясь, легла прямо на покрывало.

Как быть с К остей? Он просто так не отстанет, это уже понятно. Грубо отшить? Не так воспитана. Позволить ухаживать дальше, но ведь эти ухаживания могут далеко завести. Когда после школы, где кроме трудовика других мужчин не было, перешла работать в турагентство, многие мужчины пытались заигрывать, но дальше лёгкого флирта дело не заходило. Так, пококетничала, оформляя тур, и всё, и не было с их стороны каких бы то ни было попыток завести интрижку. Но этот ухажёр, кажется, будет очень настойчив. Вот зачем тогда у подъезда целовалась? Проявила слабость, и вот результат. Хотя поцелуй был приятным, и особенно было приятно осознавать, что молодой мужчина, в объятиях которого оказалась, испытал к ней, сорокалетней женщине, сильное влечение. И ведь не пытался его скрыть, а, наоборот, прижимался сильнее, чтобы она это почувствовала и пригласила к себе в квартиру для продолжения знакомства.

– Этого ещё не хватало, чтобы я отдалась ему дома, на супружеском ложе! – вспыхнула вдруг возмущением не понятно к кому – себе или воздыхателю – Валерия и даже зарделась румянцем. А воображение уже стало рисовать картину, как бы это могло происходить.

Она никогда не изменяла Тимуру. Ну, если не считать тот случай в Аджигардаке, когда вместо некстати заболевшей начальницы на правах её заместителя ездила заключать договор на сотрудничество. Это произошло после осмотра отеля, горнолыжного центра и ужина в ресторане с новым деловым партнёром – директором базы, атлетического сложения мужчиной средних лет. Будучи родом с Кавказа, он оказался настолько гостеприимным, что она даже не заметила, как сильно захмелела и уступила, неожиданно оказавшись совершенно голой вместе с ним в огромной постели своего шикарного номера.

Но то приключение не то чтобы забылось, она его помнила, но воспоминания не вызывали ни приятных ощущений, ни разочарования. Разве что какое-то время было стыдно минутной слабости и потери контроля над собой и своим телом. Так, ничего не значащее мимолётное приключение без продолжения. Они потом даже по телефону ни разу не общались, поскольку все дела вела сама начальница, пару раз передавая привет от коллеги с Урала.

Костя живёт в одном с нею городе, значит, уступи она ему хоть раз, может последовать продолжение. А это ей надо? У неё всё хорошо. Дома мир и благодать, любящий заботливый муж. Чего не хватает? Остроты ощущений? Ну, да… С годами всё как-то притупилось, стало привычным, занятия любовью нередко проходили пресно, обыденно, без ярких эмоций, когда кажется, что в кульминационный момент от чувств разрывается сердце. А на стороне будет по-другому? Ой, сомневаюсь. Значит – нет. Действительно – нет! Никаких романов!

Но когда на следующий день Костя снова ждал возле офиса с красивым букетом, вчерашняя решимость отошла на задний план. От предложения пойти в кафе она снова отказалась, но тут Наташка пригласила к себе.

Оказалось, что в машине были припасы и для такого варианта развития событий. Конфеты, фрукты, мартини. От мартини женщины захмелели, и когда Наташка заметила, что сидящий рядом с подругой Костя обнимает её, а та не сопротивляется, она вдруг вспомнила, что ещё на прошлой неделе записалась в парикмахерскую, и уже опаздывает. Подхватила сумочку, надела босоножки, выпорхнула за дверь, пообещав, что вернётся часа через два, не раньше.

Едва за ней захлопнулась дверь, Костя притянул Валерию за плечи и припал поцелуем. Надо было оттолкнуть его, встать и выпроводить гостя за дверь, но почему-то совсем не хотелось поступать именно так. Благоразумие уступало бесшабашности.

Почему-то было точно такое же ощущение, как в шестнадцать лет, когда впервые влюбилась, когда первый раз в своей жизни по-настоящему поцеловалась, и когда эти поцелуи настолько вскружили ей голову, что захотелось продолжения. Захотелось испытать то, о чём так волнительно рассказывали подруги, уже испытавшие запретное.

Когда Наташка через пару часов вернулась домой, долго шебурша ключом в замочной скважине и ещё дольше с покашливанием снимала в прихожей босоножки, они сидели по разные стороны столика, но подруга сразу заметила, что оставляла их не напрасно.

К своему подъезду Валерия подходила с тяжёлым чувством вины. Вины непоправимой. Да, ей было очень хорошо с Костей! Она такого не испытывала уже много лет. И в то же время ей было стыдно своей слабости, что не смогла устоять перед пылким любовником, уступила своему случайному увлечению. Стыдно! Но ведь и хорошо тоже! И эти два чувства боролись в ней долго-долго, пока шла к дому, пока поднималась по лестнице, потом долго стояла возле двери, успокаиваясь и делая беззаботный вид.

– Что сегодня так долго? – спросил муж. – Опять группу отправляли?

– Нет, с Наташкой в фитнес-центр записались. Фигуру в порядок привести. Устала, сил никаких.

– А что не позвонила? Я тут волнуюсь.

– А что звонить? Знаешь ведь, что если не работе, так у Наташки. Куда я могу деваться?

– Мало ли что…

– Тогда бы тебе уж точно позвонили. Из милиции или больницы.

В фитнес-центр они с Наташкой действительно съездили на следующий же день. Наташка взяла абонемент на месяц, и теперь, после работы, пока подруга тратила время на дорогу туда и обратно, шагала там на беговой дорожке и сгоняла жир на тренажёрах, она, по словам остроумной Наташки, сгоняла жир на её диване с ухажёром.

На следующий день, когда у Наташки не было занятий в фитнесцентре, а муж остался на дежурство, Костя предложил съездить на природу. Валерия когда-то в школьные годы однажды была в походе с ночёвкой, долгими посиделками у костра, с песнями под гитару, потом какое-то время вспоминала эту романтику, и вот сегодня ей предложили провести ночь на берегу озера.

Выйдя из машины, она зачарованно смотрела на едва поднимающийся над горизонтом круглый диск луны, от него по зеркальной поверхности озера пролегла яркая дорожка.

– Я бы сейчас по этой дорожке на тот берег перебежала, – задумчиво сказала Валерия.

– Так перебегай, что тебе мешает. Снимай платье – и вперёд!

– И побегу, – засмеялась она с озорством. Сбросила платье, бельё и голая побежала по песку к воде. Ещё миг, и Костя нагнал её, обнял сзади, она развернулась, и губы слились в поцелуе.

Это была ночь необузданной страсти! Имея некоторый сексуальный опыт до замужества, Валерия не хотела признаваться в этом мужу, изображала из себя полную застенчивую неумеху, отвергая всё, что могло быть принято за распутство и присуще лишь гулящим девкам. Тимур терпеливо и мягко пытался проводить в постели её образование, но она всю жизнь так и вела себя более, чем сдержанно. С любовником же можно было отдаться на волю чувствам, не боясь его осуждения. Наоборот, демонстрируя всё своё умение и готовность принадлежать ему безраздельно.

В эту ночь на берегу озера она делала всё, о чём читала и что видела в порнофильмах. Нельзя сказать, что всё ей нравилось, но желание доставить любовнику неописуемое наслаждение брало верх, она от своих ласк возбуждалась и стремилась выплеснуть всю свою страсть.

Потом они ездили на озеро ещё несколько раз. И всё повторялось с таким же накалом страсти. Но, думала, вот уедет Костя на вахту, и всё кончится. И он за месяц остынет, и она успокоится.

Но не могла успокоиться. Каждый день, каждый час, каждую минуту ждала его звонка, и когда он раздавался, бросала всё и выскакивала в коридор, чтобы поговорить с любимым. Она действительно чувствовала себя влюблённой девчонкой, которую обуревают чувства, и которая совсем потеряла голову.

Чувство вины перед мужем за свои ежедневные измены стало притупляться. И Валерия приходила теперь домой, как ни в чём не бывало. От близости с мужем, которые и раньше происходили не часто, избегала под разными предлогами. То устала на работе, то головная боль совсем замучила, то критические дни почему-то слишком затянулись. Но они между тем, не мешали ублажать любовника другими способами.

Зато когда Костя во время разговора упоминал жену, она начинала раздражаться, ревнуя его к законной супруге. И от этой ревности всё больше убеждалась, что действительно влюбилась. Влюбилась по уши, до безумия.

Кроме посвящаемой во все детали отношений Наташки, на работе об этом романе никто ничего не подозревал.

Кажется, ничего не подозревал и Тимур, когда жена вечерами то задерживалась в тренажёрном зале, то пропадала у подруги, помогая ей определиться с фасоном нового платья и помогая шить новый, сложный по крою наряд. К тому же муж, так было каждое лето, когда доктора уходили в отпуск, вынужден был заступать на ночное дежурство каждые трое суток.

Но всё чаще по возвращении домой Валерия заставала мужа навеселе. Он объяснял это то именинами кого-то из коллег, то встречей с давним приятелем, то просто необходимостью снять усталость.

Встречи пылких любовников продолжались целый месяц до отъезда Кости на вахту. Оставался последний вечер, на улице впервые за всё лето шёл проливной дождь, жена Кости вернулась от родителей, Тимур был дома, поэтому другого места для прощальной встречи кроме, как у Наташки, не было. Но и та всем своим видом дала понять, что даже ради лучшей подруги не намерена уходить в непогоду невесть куда. И любовники закрылись в ванной.

Едва страсть бросила их в жаркие объятия, как раздался стук в дверь и Наташкин голос пригласил:

– Эй, любовники! Идите, я вам в комнате постелила. Сама пока на кухне посижу.

Было неимоверно стыдно, но Валерия отогнала стыд и отдалась на волю чувств.

– Ну, вы даёте жару! – с восхищением говорила потом Наташка, когда Костя уехал домой. – Я думала, придётся завтра новый диван покупать. Честное слово, даже позавидовала. Вот бы мне так с кем покувыркаться!

– Фу, ну почему ты всё опошляешь? Покувыркаться…

– Ой, прости меня неотёсанную! Заняться любовью. Вот любовь так любовь!

Валерия и сама понимала, что у неё это действительно любовь. Не зря говорят, что в сорок пять баба ягодка опять. А ей ещё три года до этого срока, но действительно ягодка. Взыграли чувства, запылал огонь страсти. И чёрт с ними, с угрызениями совести по поводу измены, что постоянно приходится врать, ссылаясь на усталость, отказывать мужу в близости. После тех страстных встреч не хотелось скучного и однообразного исполнения супружеских обязанностей.

Разлука не только не притупляла чувства, а, наоборот, их усиливала. Это действительно было каким-то сумасшествием. Его не могли не заметить подруги, начал что-то подозревать муж.

– Может тебе врачу показаться? – участливо спрашивал он, видя её состояние. – Может переутомление, синдром хронической усталости? Возьми отпуск, к дочери смотайся, навести.

– А на какие шиши? – раздражалась Валерия. – Ты что, миллион в лотерею выиграл?

– Но мы же копим на ремонт. Отложим его ещё на какое-то время. Здоровье дороже.

– Пройдёт, – махала рукой Валерия, твёрдо зная, что не пройдёт, что у Кости скоро заканчивается вахта, и её, взрослую замужнюю женщину, жизнь снова бросит в море страсти, с крутыми волнами и без берегов. И что ничего хорошего от этого моря ждать не стоит.

Вахта закончилась глубокой осенью, когда на природу из-за нудных дождей, ветра и слякоти уже не выедешь, а каждый раз проситься к Наташке, выгоняя её из собственной квартиры, не позволяла совесть. Да и сама она, едва в день приезда Кости уселись за стол, заявила, что в такую погоду, когда хороший хозяин своего пса на улицу не выгонит, никуда из дома уходить не намерена. Комнату в их распоряжение предоставит, но сама дальше кухни не уйдёт.

Было стыдно, но соскучившись по жарким объятиям и страстным поцелуям, Валерия приняла этот вариант, потому что ничего другого не было. Муж снова был дома, а жена Кости уже сидела в декретном.

На следующий день после работы Костя завёз её в гараж. После непродолжительных поцелуев, отдалась ему на заднем сидении, но когда всё было кончено, по дороге домой сказала, что больше в гараж не поедет.

Наутро он позвонил и сказал, что нашёл комнату в общежитии. Там, конечно, не ах, но диван есть, бельё он купит. Так что всё будет хорошо.

Общежитие было хоть и не далеко от центра, оказалось весьма запущенным зданием и жутко пахнущим мочой подъездом и донельзя обшарпанными коридорами. Комната тоже была пропитана табачным дымом, водочным перегаром и чем-то ещё, вызывающим тошноту. Диван – жутко скрипучим, пьяные голоса за стеной громкими, сам Костя нетерпеливым и впервые за время знакомства грубым. Эгоистично утолив страсть, он встал, оделся и с нетерпением ждал, когда приведёт себя в порядок она.

Потом он высадил её на углу, чмокнул в щёчку, и поехал домой. На следующий день позвонил и сообщил, что хочет развестись и предложил жить вместе. Для начала в той, снятой им комнате, где были вчера, а со временем он подыщет что-нибудь более приличное. Сейчас нет денег.

– Подожди, а как же жена? – изумилась она такому спонтанному решению любовника. – Ей же скоро рожать!

– К жене её мать приехала. Поживёт какое-то время.

– Но это же не честно по отношению к жене, которая вот-вот должна родить тебе ребёнка.

– Дочь. Я хотел сына.

– Но ведь это же не от неё зависит. Ведь это же подло!

– А ты о подлости думала, когда со мной встречалась, когда мужу рога наставляла? Что-то ты тогда об этом не говорила! А теперь о честности вдруг вспомнила.

– Костя, извини. Я не знаю, какая муха тебя укусила, но в таком тоне с тобой разговаривать не намерена.

На следующий день он появился прямо в офисе с букетом цветов, чем удивил всех сотрудниц. Позвал поговорить в коридор. Когда вышли, стал извиняться, плакаться, что его дома не понимают, вконец своими нотациями достала тёща, что он твёрдо решил уйти, и предлагает ей руку и сердце.

– Я понял, что мне нужна именно такая женщина, как ты. Только такая! Я был дурак, когда женился на молоденькой. Молодые – все стервы! Их интересует только твоя зарплата и ничего больше. И чтобы был неотлучно дома. А у меня есть друзья, с которыми мне тоже хочется пообщаться. Выпить, наконец!

– Любовницы, которым тоже надо уделить время, чтобы, пока с женой нельзя, они тебя ублажали, сопли тебе утирали, когда жена с тёщей обидят. Ты это хотел сказать?

– Да что вы сегодня все на меня окрысились?! Что вам всем от меня надо? – начал повышать голос Костя. Он ничуть не опасался, что его могут услышать коллеги Валерии, что это может вызвать пересуды. Он был всецело поглощён только своими проблемами.

– Так ты согласна оставить своего мужа и жить со мной? – поставил вопрос ребром Костя.

– А с какой стати? – вдруг зло спросила Валерия.

– Но ты же меня любишь! И я тебя люблю. Я понял, что не могу без тебя, что мне нужна именно такая жена, как ты.

– Ты серьёзно?

– Конечно, серьёзно! Давай я после работы тебя заберу, и мы поедем ко мне.

– Куда? В ту вонючую комнату с пьяными соседями? Нет, спасибо! Уволь.

– Но я пока ничего другого тебе предложить не могу. А с милым рай и в шалаше. Ведь я же тебе мил? Правда? И дома у тебя тоже не царский дворец. Я узнал – двухкомнатная квартира. Продадите, купите мужу малосемейку, тебе – однокомнатную. Я узнавал, в вашем доме двухкомнатная на такой вариант вполне тянет.

– А ты, значит, ко мне в однокомнатную?

– Ну, да. А что?

– Вот смотрю я на тебя, и не могу понять, ты всегда такой расчётливый был, или во время последней вахты таким стал.

– Когда тебя встретил.

– Ага, ты переселяешься ко мне, потом через несколько лет ты увидишь, что я для тебя стала стара, ты находишь другую, и вся любовь…

– Ну, что ты, мамулька! Ну, как я могу тебя бросить, такую умную, такую страстную, такую хорошую?

Это «мамулька» всегда раздражало Валерию, потому что подчёркивало её возраст. Каждый раз, когда Костя называл её так, пусть даже звучало это очень ласково, она тут же вспоминала, что на десять лет старше своего молодого любовника. И эти десять лет сегодня могут не иметь такого большого значения, но через несколько лет разница в их возрасте будет очень заметна, потому что женщина, какими бы косметологическими ухищрениями ни пользовалась, всё равно стареет быстрее. Вон их сколько пятидесятилетних супружеских пар, когда моложавый хоть и с сединой на висках муж озирается на молоденьких девушек, а жена одного с ним возраста, выглядит уже солидной дамой. А быть для взрослого мужчины мамулькой она просто не хочет.

– Не звони мне больше! Я тебя очень прошу! Между нами всё кончено. Надеюсь, ты меня понял.

– Ну, почему? Мамулька, ты за что на меня обиделась?

– Пожалуйста! Так будет лучше… Для нас обоих.

Валерия решительно повернулась и пошла по коридору в свой кабинет. Пожалуй, впервые за всё время её романа, она твёрдо приняла решение – заканчивать. Но сердце не хотело слушаться разума. Ему требовалось адреналина, новых волнений от жарких поцелуев, от страстных объятий, от вызывающего стоны единения тел.

И эта внутренняя борьба трезвого разума и доводящего до сумасшествия чувства не давала покоя. Но определяться всё равно было надо. Валерия смотрела на телефон, боялась, что Костя позвонит снова, и в тоже время очень хотела, чтобы он позвонил. Красивый навороченный аппарат молчал. В нём было много всяких опций, но не было главной – помочь сделать правильный выбор.


## КОТЁНОК

Котёнок, этакий пушистый серый комочек, смешно закидывая на сторону задние лапки, небольшими прыжками приблизился к Денису, остановился метрах в двух, долго разглядывал чужого человека, потом деловито понюхал какой-то цветок, фыркнул, недовольно помотал головой, снова посмотрел на сидящего на земле человека, осторожно, видимо уже имел печальный опыт общения с незнакомцами, приблизился, сел, прижав сбоку хвост, потом встал и начал карабкаться по грубой ткани джинсов. Взобрался на торчащее вверх колено, внимательно посмотрел до предела расширенными зрачками прямо в глаза. Не увидев в них агрессии, спустился вниз и, царапая сквозь тонкий свитер острыми коготками кожу, залез на грудь, доверчиво потёрся о небритый два дня подбородок, громко замурлыкал и начал устраиваться на плече, уткнувшись мордочкой за мочку уха.

Денис погладил котёнка и впервые за всё утро улыбнулся.

Нынешний день начался для него не самым лучшим образом. Вернувшись с гастролей и положив на стол полученные двадцать пять тысяч рублей – гонорар и отпускные, снова, в который уже раз услышал столь привычные упрёки жены, что нормальные мужики не на сцене кривляются, а вкалывают и семью содержат достойно. А вот у них добытчиком приходится быть ей, хрупкой женщине, которой хочется жить в нормально обустроенной квартире или ещё лучше – загородном доме, ездить на хорошей машине, а не на подаренных её отцом «жигулях», которые старше их замужней дочери, красиво одеваться, иметь дорогую косметику, чтобы не стесняться выходить на люди. Длинный монолог о его никчёмности был уже хорошо знаком до каждого слова, они точно так же произносились и полтора десятка лет назад, когда Денис уступил жене, оставил театр, два года был «челноком», возил из Турции дублёнки, из Китая электронику, из Польши – всякую дребедень. Эти товары жена умело продавала коллегам и их знакомым чуть дешевле, чем на рынке и в магазинах, и вроде успокоилась. Они отремонтировали квартиру, достроили, наконец, дачу, купили подержанную иномарку, оделись сами. Но материальная сторона лично ему совсем не приносила удовлетворения. Денис постоянно во сне видел себя на сцене, и когда во время случайной встречи с главным режиссёром тот спросил, не надоело ли талантливому артисту заниматься бизнесом, Денис честно признался, что очень скучает по театру, по зрителям, по той сумасшедшей работе, которая приносила ему возможность полной творческой самореализации.

– Так в чём дело? – хлопнул главный его по плечу. – Я тут задумал одну пьесу поставить, но нет у меня человека, который бы потянул на главную роль. Может вернёшься?

И Денис тотчас согласился. Он снова с самого утра до полуночи пропадал в театре, с полной самоотдачей играл в нескольких спектаклях, репетировал в будущих премьерах. Жена в театр принципиально не ходила, но самодовольно выслушивала от бывавших на постановках коллег похвалу в адрес мужа, не забывая подчёркивать, что это она создаёт ему все условия для проявления таланта, оградив от всех семейных обязанностей.

А незадолго до гастролей кто-то из доброжелателей сообщил жене, что у её мужа роман. Не просто роман, а самая настоящая страстная любовь. Денис был на все сто уверен, что это козни актрисы, претендовавшей на яркую роль, отданную режиссёром недавней выпускнице Щепки, где предпочтение отдаётся благовоспитанным девицам с длинной косой. Именно этот типаж полностью соответствовал роли в новом спектакле, в котором, по замыслу автора пьесы, скромная девушка до безумия влюбляется в мужчину почти вдвое старше её.

– Дружище, да вам даже играть не надо, – говорил режиссёр Денису. – Все только и говорят, что она втюрилась в тебя по уши, да и ты на неё не ровно дышишь. Так что потрясающий успех заведомо гарантирован.

Этот спектакль тоже значился в гастрольной афише, что к привычным упрёкам жены по поводу нищенской зарплаты добавило ещё и подогретую доброжелателями ревность. Спектакль действительно получился замечательный! Его премьеру сыграли в первый день гастролей, это мгновенно подстегнуло интерес избалованных зрителей одной из культурных столиц страны к постановкам провинциального коллектива.

Гастроли прошли с небывалым за последние годы триумфом, зато дома ждал скандал. Причём, на этот раз, прежде, чем хлопнуть дверью, жена поставила ультиматум: «Или ты сегодня же бросаешь этот свой чёртов театр, или чтобы вечером духу твоего не было в моём доме!». Она так и сказала – в моём доме, напрочь игнорируя обстоятельство, что эту трёхкомнатную квартиру семья получила в качестве подарка от областной власти, когда Денис стал заслуженным артистом.

Весь день Денис провёл в гараже, готовя машину к дальней поездке в родные края, куда они с женой обычно ездили на несколько дней во время отпуска. Поменял тормозные колодки, масло, почистил свечи, протёр провода, проверил давление в шинах. Под вечер зашли мужики из соседних гаражей, отметили начало его отпуска.

Эта выпивка только подогрела разгоревшийся утром скандал. Жена заявила, что никуда она с ним не поедет, а вот он может уматывать к чёртовой матери куда угодно. В конце концов, Денису надоело в сотый раз выслушивать одно и то же, он оделся и ушёл ночевать в гараж, прихватив по дороге бутылку.

Проснулся поздно. Настроение было отвратительным, состояние ещё хуже. Посмотрел на недопитую водку, сделал большой глоток, включил радио, но через несколько минут с раздражением убрал музыку.

Вышел на улицу, побродил вдоль закрытых гаражей. Народ или работал или был в отпуске и на дачах. Дошёл до автобусной остановки, сел в первый же подошедший и только на конечной увидел, что приехал в микрорайон, где до получения квартиры они с женой жили в комнатке будто случайно притулившегося среди «хрущёвок» рабочего общежития, куда его, как молодого специалиста, поселили по договору руководства театра и подшефного предприятия. Было в те годы такое шефство – заводы оказывали материальную помощь творческим коллективам, а те, в свою очередь, выделяли места на свои спектакли и устраивали выступления перед рабочими в канун государственных и профессиональных праздников.

Выйдя из автобуса, Денис тут же в ларьке купил бутылку пива и медленно пошёл вдоль аллеи. Он не был здесь почти двадцать лет, а в те годы они с женой и дочерью по выходным очень часто гуляли по дорожкам этого сквера, посаженного когда-то к очередной годовщине комсомола. Тополя с тех пор превратились в высокие раскидистые деревья. В центре города от тополей несколько лет назад начали избавляться, заменяя их жиденькими яблонями и рябинами, только те почему-то упрямо не желали приживаться. Но вырубить сразу все не получилось, а потом сменился губернатор, и его затею по борьбе с тополиным пухом, на который у высокопоставленного чиновника была аллергия, быстро забыли. Сейчас во многих местах тополиный пух белым ковром покрывал зеленеющие газоны и дорожки, а здесь, в сквере, его почему-то не было совсем.

Денис прошёл до конца аллеи с кое-где стоящими садовыми скамейками, повернул в сторону и сел под дерево. Он когда-то читал, что тополю можно пожаловаться, если плохо на душе или кто-то обидел, можно обнять его, а можно просто прислониться спиной. Денис согнул ноги в коленях, прижался затылком к коре дерева, закрыл глаза и задумался.

В сквере кроме него никого не было. Видимо от городской жары все старушки прятались на дачах, а молодые мамаши с детишками в колясках появятся только ближе к вечеру, когда солнце будет клониться к закату и не так сильно жарить.

Денис отхлебнул пива, пока оно не успело нагреться, снова откинулся спиной к дереву, закрыл глаза и сразу же задремал. Но вдруг сквозь сон услышал какой-то шорох. Открыл глаза и прямо перед собой увидел большого пса. Тот некоторое время с любопытством разглядывал чужого человека, потом свернул в сторону, подбежал к соседнему дереву, пометил его и неторопливо отправился дальше.

– Видимо, я занял его место, – с улыбкой подумал Денис. – Пёс хотел это дерево пометить, а пришлось другое.

Но улыбка сошла с лица, как только подумал, что пока они жили в комнате общежития, среди шумных соседей, с громкими разговорами приходивших со смены ближе к полуночи, а в дни авансов, получек и выходных устраивавших пьяные посиделки, они с женой чувствовали себя счастливыми. Всё начало меняться с получением квартиры, вдруг потребовавшей денег на мебель, на красивые шторы, люстры и прочие атрибуты интерьера. Денег не хватало, а жене хотелось, как у людей. И вот тогда начались упрёки, размолвки, ссоры, а потом и скандалы. И вот вчера его, будто нашкодившегося котёнка, выставили за дверь.

Только подумал про котёнка, как почти сразу же и увидел этот милый пушистый комочек месяцев трёх от роду. Особенно умилило, как он деловито обнюхивал лепестки какого-то небольшого цветочка. И вот это беззащитное существо устроилось теперь на плече и старательно мурлычет, уткнувшись холодным носом прямо за ухо.

– Наверное, выпустили на улицу погулять, а он заблудился, – подумал Денис. – Или из окна выпал. Хозяева теперь беспокоятся, ищут, а он вот тут плутает.

У Дениса даже мысли не могло возникнуть, что такое беззащитное крохотное животное кто-то мог просто принести в сквер в надежде, что найдутся сердобольные люди, приютят, покормят, оставят у себя дома.

– Покормят… Как же я сразу не догадался! Ты же наверняка голодный. – Денис, придерживая на плече спящего котёнка, встал на колени, допил пиво, поднялся на ноги и направился к ларьку на остановке. Купил небольшой кусок колбасы, стаканчик сметаны, водки, вернулся под то же самое дерево.

Котёнок с жадностью набросился на колбасу, потом Денис вытряхнул на крышку немного довольно густой сметаны. Это угощение оказалось незнакомым, и пришлось смочить палец в сметане и намазать котёнку нос. Тот начал недовольно облизываться, но быстро распознал вкус и стал угощаться самостоятельно.

На дорожке показался паренёк лет десяти.

– Мальчик, можно тебя на минутку? – позвал его Денис.

Тот подошёл и остановился в нескольких шагах.

– Ты не его ищешь? – спросил Денис и показал на котёнка.

– Нет, я просто домой иду.

– А-а, ну, извини!

Мальчишка успел пройти несколько шагов, когда Денис окликнул его снова:

– Слушай, мальчик, у тебя дома есть альбом для рисования или пара чистых листов бумаги?

– Есть, а что?

– Ты бы не мог мне подарить пару листов? И какую-нибудь картонку, чтобы удобнее рисовать.

– А Вы что, художник?

– Так, рисую немного.

– Щас принесу. У меня от изо осталось.

– Спасибо! И ещё чёрный карандаш, если есть.

– Есть. Совсем целый, потому что мы чёрным не рисовали.

Очень скоро мальчишка вернулся и протянул тоненький альбом для рисования.

– Тут у меня почти половина чистая.

– Спасибо большое! А это твои рисунки? – спросил Денис, листая альбом.

– Да.

– Молодец! У тебя хорошо получается!

– Меня и учительница хвалит, – подтвердил мальчуган, не торопясь уходить.

Денис в несколько минут набросал рисунок. Котёнок, нюхающий цветок получился очень милым.

– Кла-ассно! – похвалил мальчуган.

– Правда, понравилось?

– Конечно!

– Тогда дарю. Тебя как зовут?

– Дэн.

– Денис что ли?

– Да.

– Будем знакомы! Меня тоже Денис. Надо же какое совпадение! Держи, Денис, на память. Можно я ещё пару листов из альбома вырву?

– Да берите всё, мне он уже не нужен.

– Нет, брат, ты своими рисунками не разбрасывайся. Храни, вырастешь, своим детям будешь показывать. А я с твоего позволения ещё пару листочков возьму.

– Да, конечно! У Вас вон как здоровски получается. Мне бы так научиться.

– Научишься ещё! Надо только захотеть.

Дэн взял альбом, но продолжал стоять.

– Дядя Денис, а почему Вы тут один водку пьёте? Вы же не бомж?

– Трудно объяснить. Понимаешь, захотелось одному побыть.

– Так Вы же всё равно не один. Вон, с котёнком…

– А, – засмеялся Денис. – Действительно, не один.

– А можно я его подержу?

– Конечно, можно.

Мальчуган осторожно взял котёнка на руки, тот сразу же замурлыкал.

– Какой смешной…

– Хочешь такого?

– Да я бы взял, но у нас овчарка.

– Тогда понятно. Хотя собаки с кошками очень часто дружат.

– Наш бы тоже задружил, да мама не разрешит взять.

– Ну, я думаю, что этот просто потерялся. Наверняка у него есть хозяева и давно его ищут. Тебя ведь тоже наверняка уже потеряли.

– Нет, не потеряли. Если что, меня хорошо видно, вон наши окна на первом этаже, – показал Дэн в сторону стоящей неподалёку «хрущёвки». – Папа скоро с работы придёт, мы с ним нашего Рекса пойдём выгуливать. А Вы тут ещё долго будете сидеть?

– Не знаю, – искренне ответил Денис. Идти домой и заново выслушивать упрёки ему совсем не хотелось, напиваться с соседями по гаражу – тоже.

– Тогда я к Вам ещё загляну, если вы не уйдёте?

– Заходи, конечно!

Бережно передав мурлыкающего котёнка, держа альбом обеими руками, мальчуган побежал домой.

Денис поставил котёнка на землю:

– Давай, поиграй немножко, побегай. Хватит спать, засоня!

Котёнок важно выгнул спину, потом вытянул передние лапы, прогнулся вниз, смешно оттопырив зад с торчащим вверх хвостом. Денис сорвал травинку и начал водить ею возле носа котёнка, тот сразу включился в игру. А когда Денис поднял травинку высоко над головой котёнка, он встал на задние лапки, вытянул передние вверх, а потом, не достав до импровизированной игрушки, молитвенно сложил их перед собой. Это было настолько забавно, что Денис расхохотался, взял альбомный лист и в несколько минут набросал новый рисунок со стоящим в молитвенной позе котёнком.

Денис ещё немного поиграл с котёнком, но тот быстро утомился и с удовольствием устроился спать на плече, снова уткнувшись носом в шею за мочкой уха. И блаженство с души вытеснила враз накатившаяся тоска. Денис долго смотрел на аллею, в тени которой стали появляться первые гуляющие, потом взял лист бумаги и нарисовал босую грязную ступню, уходящую на уровне щиколотки под рваные края штанины.

Широкое металлическое кольцо вокруг ноги толстой цепью соединялось с другим таким же, закреплённым на бутылке с водкой.

– Не помешаю? – раздался рядом негромкий голос.

Увлечённый рисованием, Денис не услышал шагов и удивлённо поднял голову.

– Не помешаю? – спросил мужчина примерно такого же возраста, что и Денис.

– Нет, отчего же!

– Мне сын говорит, мол, там художник сидит с бутылкой водки. Дай, думаю, познакомлюсь, тем более, что рисунок твой сын уже в рамку вложил и на стол поставил. Действительно, красиво получилось.

– Да чего там! Я ведь не художник. Так, иногда балуюсь.

– Да полно скромничать! Можно присесть?

– Да, да, конечно! – показал Денис на место рядом. – Милости прошу.

– Смотрю, не пьётся? Сын говорит, давно сидишь, а бутылка едва почата.

– Не пьётся, – признался Денис. – Вот даже нарисовал на тему пьянства.

Мужчина взял рисунок в руки, внимательно посмотрел:

– Да уж! Точно подмечено. Многих знавал, у кого такие кандалы были. Меня Иваном зовут, тебя, сын говорит, Денисом.

Мужчина протянул руку. Денис с удовольствием пожал крепкую ладонь:

– Может, по глоточку за знакомство?

– Если только по глотку. Ты, вроде, не здешний? Что-то лицо не знакомое.

– Вообще-то жил в молодости вон в том общежитии.

– Так и я там жил! – обрадовался мужчина. – Тоже на заводе работаешь?

– Нет, в театре. Не ходишь в театр?

– Не хожу, – сознался Иван. – Я простой работяга, какие там театры? Не по нам это. А вот сына бы хотелось выучить. Чтобы образование получил, чтобы в люди выбился. Хватит того, что мы с женой всю жизнь у станка горбатимся.

– Знаешь, это ещё достаточно спорно, кто в люди выбился. Теперь вон сам президент уже за рабочие профессии агитирует. Да и зарплата на производстве не чета нашей. А рисовать Дэн пусть продолжает. У него хорошо получается.

– Да нам это и в школе говорят. Мол, талант у парня.

– Талант развивать надо. А вот то, что он у вас добрый растёт, это уже сейчас видно.

– Это точно, что добрый. Он ведь и меня сюда отправил. Говорит, там дяде плохо, целый день один сидит. Сходи, может помочь чем надо. Маленький, а понимает.

– Они лучше нас понимают, не зачерствела ещё душа.

– Это точно. Так что у тебя, дома проблемы?

– Долго рассказывать.

– А я не тороплюсь. Жена на даче живёт, сын в интернет засел на весь вечер. Так что я тоже, получается – один.

– Может тогда ещё по глоточку?

– Давай, коли без того разговор не получается.

Выпили, помолчали, потом Иван спросил:

– С женой разругался?

– Выставила. Говорит, или театр, или семья. Денег мало получаю, вот основная проблема. А тут ещё ревность добавилась.

– Загулял?

– Если бы! Так, доброжелатели…

– Эти могут, – согласился Иван. – Так ведь, поди, дым не без огня?

– Понимаешь, театр – это с одной стороны – одна большая семья, где все между собой по два-три раза переженились и всё про всех знают. С другой – это серпентарий с ядовитыми змеями. Все друг другу завидуют, каждый считает себя непревзойдённым талантом, а потому ядом брызжет, когда главную роль отдают другому.

– Ну, так у нас тоже все чужие премии да зарплату считать охочи. Как без этого-то?

– Так у нас и считать нечего! При наших зарплатах. У нас каждый, кто как может, на стороне приработок ищет. Кто кружок театральный возглавляет, кто преподаёт, кто корпоративы ведёт. Даже в ресторанах поют. А уж новогодние праздники – это самое выгодное время. Деды Морозы со Снегурочками нарасхват. У нас, собственно, с этого и началось. Она первый год у нас работает. Только в прошлом году диплом получила. Я её Снегурочкой и позвал, чтобы девушке заработать. А там из дома в дом, с утренника на утренник, везде угостить норовят. К полуночи-то по глоточку да по глоточку и хорошо получается.

– Ну, по пьяному делу оно до постели не далеко.

– Да не было никакой постели! Так, несколько раз поцеловались, и всё. Но девушка немного увлеклась. Если честно, и мне она нравилась, молодая, красивая, способная. А тут как раз в спектакле влюблённых играть. Ну, и доигрались. На репетициях поцелуи понарошку, а на сцене всерьёз. Чувства и взыграли! Перед гастролями кто-то жене позвонил, она первый большой скандал закатила с требованием от гастролей отказаться. А как откажешься, когда ты в главной роли? А вчера домой вернулся, думал, успокоилась, а она пуще прежнего. Или я, или театр. В гараже ночевал.

– А чего не к друзьям? Не к этой, к зазнобе?

– Друзья все в отпуске. А зазноба, как ты говоришь, замужем.

– Это серьёзно.

– Серьёзно! – согласился Денис. – Да и какая там зазноба, когда ничего не было.

– А что так?

– Так ведь муж у нас в театре служит, в одних спектаклях заняты.

– Это серьёзно, – повторил Иван.

– Серьёзно! – снова согласился Денис. – А жена без повода взъелась. Ладно бы действительно изменил, так хоть вину перед ней чувствовал.

– У баб, я тебе скажу, просто звериное чутьё. Они это дело загодя чуют.

– Может ещё по глотку? – спросил Денис.

– А знаешь что? Пойдём-ка мы к нам! Посидим почеловечески, закуску сварганим, а то как-то не по-божески, под деревом, будто бездомные. Пошли!

– Неудобно как-то, – засопротивлялся Денис. – Да и пора мне выбираться отсюда.

– Куда? Опять в гараж? У меня переночуешь. Жена, я тебе уже говорил, на даче живёт, на диване в большой комнате и устроишься. Пока я закуску готовлю, с Дэнькой моим пообщаешься. Парень рад будет с умным человеком поговорить. Он ведь настоящего артиста-то никогда живьём не видел. Только по телевизору. Пойдём, а?

Иван встал, протянул руку.

– Вставай, пошли. У нас дома всё запросто. И мне веселее вечер коротать.

– Погоди, а куда мне котёнка девать?

– У нас собака.

– Мне Дэн говорил.

– А знаешь что, давай мы ему тут еду оставим. Если хозяева не найдутся, завтра снова поесть принесём. Пошли.

Утром, с лёгким после долгих вечерних разговоров с Иваном о жизни сердцем, Денис вместе с гостеприимным хозяином вышел из дома.

– Ну, если надумаешь, дорогу знаешь.

– Да я сегодня, наверное, на родину махну на весь отпуск, родителей навестить.

– Это дело! – похвалил Иван.- Но если не уедешь, приходи! И мне веселее, и Дэнька тебе будет рад.

– Спасибо тебе, Иван! Хороший ты человек! Душевный.

– Ну, будь здоров!

Возле дерева, под которым накануне сидел Денис, и где на клочке бумаги ещё оставались кусочки колбасы и в стаканчике – остатки сметаны, никого не было. Денис долго ходил по скверу в тщетной попытке найти вчерашнего забавного котёнка, но его нигде не было.

– Дай бог, чтобы попал в хорошие руки! – подумал Денис, уже планировавший отвезти котёнка в деревню к родителям. Ещё раз внимательно посмотрел по сторонам и, горестно опустив голову, медленно побрёл к автобусной остановке.


## Супарень

«Атаман, это ты?

Если нет, извините за беспокойство!»

Такая записка пришла на моё имя после того, как я принял предложение неизвестной мне Нины Арцебашевой войти в круг её друзей. Нина оказалась довольно красивой молодой женщиной. По крайней мере, фото было сделано очень удачно. О себе она писала, что занимается бизнесом, любит литературу и путешествия. Снимки её друзей мне ни о чём не говорили, хотя фамилии двух мужчин вроде бы напоминали детские годы.

Николай Кочин. Помнится, был у нас в школе Колька Кочин, нескладный, удивительно худой, вечно сутулый, потому что стеснялся своего роста, парень. Этот полноватый с большими залысинами мужчина на фотографии ничем не напоминал моего одноклассника из Ново-Ковжинской школы, в которой я проучился четыре года, когда отца направили туда директором.

Валерий Емишев. Был у нас и Валерка Емишев, самый маленький в классе, вечный задира, всегда небрежно одетый в какие-то домашнего шитья курточки, плохо постриженный, с торчащими в разные стороны вьющимися волосами. Этот же был будто с рекламного плаката, самодовольный, преуспевающий в жизни банкир.

Ни одной женщины, ни внешне, ни по фамилиям я не знал. Поскольку мне и раньше предложения о дружбе поступали довольно часто, виной чему была моя известность недавно перешедшего в журнал популярного тележурналиста с собственной авторской программой, то я и на этот раз решил, что некая дама просто хочет за счёт моей известности добавить себе вес среди посетителей социальных сетей. Ну, и пусть.

Но обращение «атаман» заставило ломать голову, снова и снова внимательно всматриваться в портрет самой женщины и лица её друзей. Эту мою детскую кличку могли знать только те, с кем я, как теперь говорят, тусовался в школьные годы с пятого по восьмой, и действительно был у них атаманом. Нет! Я никого не узнавал. Закрыл крышку ноутбука и лёг спать.

Обычно я тут же проваливался в глубокий сон, но на этот раз будто какое-то наваждение заставляло мои утомлённые за день извилины усиленно шевелиться и не пускало в мир грёз. Я уже десять лет после развода с женой жил один. Она всё больше и больше входила во вкус красивой жизни и потому предъявляла практически невыполнимые из-за моих постоянных командировок и полуночных записей эфира требования. Детей не завели, поэтому расстались легко.

Со временем я купил квартиру на Конной, неподалёку от Старого Невского, соседка-пенсионерка раз в неделю наводила в комнатах идеальный порядок, на его поддержание у меня не было ни времени, ни желания, поэтому к её очередному приходу образовывался такой привычный для меня бедлам, что она лишь разводила руками.

Я лежал и пытался найти хоть какую-то связь между этой, пригласившей меня в свой круг, красивой женщиной и далёким детством и никак не мог найти. Мной вдруг почему-то охватило то ли какое-то беспокойство, то ли азарт докопаться до истины, и я снова включил компьютер. Нет, ничто в лицах самой женщины и её друзей мне ничего не напоминало, но это «атаман» не давало покоя. Я понимал, что прошедшие с той, школьной поры, два с половиной десятилетия всех нас сильно изменили, но ведь что-то характерное должно было остаться. К примеру, мои знакомые на групповых фотографиях класса меня узнавали без особого труда. Но тут…

Нинка у нас была одна. Нинка Козлова. Была она то ли на четыре, то ли на пять лет моложе меня, но всегда играла только с нами, мальчишками. С девчонками ей было не интересно, и со временем она стала полноправным членом нашей ребячьей компании, играла в футбол, при случае отчаянно дралась, никогда не распускала нюни, даже если ей изрядно доставалось от того же Валерки Емишева, за что взрослые с осуждением называли её супарень. Её руки и ноги, особенно локти и коленки, всегда были измазаны зелёнкой, которой мать обрабатывала новые и новые ссадины.

Супарень? Нинка? Нет, я не мог найти в портрете этой красивой женщины средних лет черты, хотя бы отдалённо напоминавшие ту Нинку из нашей ребячьей ватаги. Но откуда она может знать моё детское прозвище «Атаман»?

«Простите великодушно, но я не могу Вас вспомнить!» – написал я и нажал «Enter». И меньше, через минуту получил ответ: «Я так и думала, что зазнался Атаман. Конечно, Евгений Налобин – звезда экрана! Куда нам с нашим суконным рылом в ваш калашный ряд…».

«Нинка? Супарень?» – всё ещё не верил я.

«Наконец-то признал»

«Признаешь тебя, как же! Прямо с обложки глянцевого

журнала»

«Бывала и на обложке. Только в наших, местных журналах. Это ты на своём пятом канале на всю страну звездишь».

«Уже не звездю».

«Я знаю. Читала в интернете, и статьи твои в журнале тоже уже читала. Слежу, так сказать, за творчеством земляка».

«А ты-то как? Фамилию, вижу, сменила».

«Долгая история, Атаман. Вот если когда в наши края соберёшься, может и расскажу».

«Слушай, а эти мужчины – Емишев и Кочин, неужели Валерка и Колька?»

«И не только они. Катька с Танькой – тоже из наших. Из детства. Кстати, Танька меня на тебя и вывела».

«Ничего себе! Да, время сильно меняет. Никогда бы не узнал, встретив на улице».

«Так надо бы хоть изредка на встречи одноклассников приезжать, друзей детства навещать, тогда бы и узнавал. А то ведь некоторых ребят уже и в живых нет».

«Знаешь, я давным-давно собираюсь приехать хотя бы в областной центр. Я же ведь там среднюю школу заканчивал, туда на каникулы к родителям из университета ездил. Потом, когда работать стал, я их к себе в Питер забрал, но не долго они здесь протянули, оторванные от привычной жизни да без дела. В один год и мама, и папа тихо растаяли».

«Извини, что на печальные мысли навела!»

«Нет, ничего! Всё нормально. Давно перегорело, хотя с годами воспринимаешь потерю близких всё острее. Душа становится ранимей».

«Это точно!»

Мы переписывались чуть не до утра. Потом Нинка написала: «Если соберёшься в наши края, сообщи. Я ведь теперь тоже в областном центре живу. Встречу, чаем напою. Если захочешь, свожу на машине в наш посёлок, в нашу школу».

«Спасибо! Обязательно воспользуюсь приглашением!» – вежливо ответил я, лёг в постель, но заснуть так и не смог. Что-то будто перевернулось в моей душе, возвращая в далёкое школьное прошлое, о котором память услужливо стала подбрасывать новые и новые воспоминания.

– А что? Может действительно взять и махнуть на несколько дней? Всего и ехать-то ночь на поезде. Ведь столько лет собирался, но всё работа мешала. И в отпуске больше двух недель все эти годы не бывал, да и то в далёких краях. А тут совсем рядом, а недосуг. Редактор без проблем отпустит. Очередной номер сделан, в следующий две статьи сдал, третью только вычитать да правку внести. Еду! – твёрдо решил я, бодро вскочил с кровати, сварил кофе по-турецки и уже ровно в девять часов был в редакции, чего за мной никогда раньше не наблюдалось.

А вечером я сел в купейный вагон и отправился на встречу со своим детством.

– Ой, настоящий джентльмен! – похвалила меня Нинка, принимая букет белых роз. – Это с намёком или просто так?

– Если честно, мне просто нравятся белые розы, а продавщица что-то там ещё про язык цветов говорила, мол, именно этот букет выражает восхищение красотой девушки. Она была права, я восхищаюсь твоей красотой.

– Ой, Атаман, не надо, а! Я ведь давно не девушка и в эти мужские сказки не верю. Знаю, какие вы есть на самом деле.

Пока пробирались с перрона, с Нинкой приветливо поздоровались несколько мужчин, одинаково заученно крутивших на пальце ключи зажигания, на стоянке Нинка подошла к розовой машине с надписью крупными буквами «Миледи» и номером телефона заказа такси, положила цветы на заднее сидение и уселась за руль.

– Ты что, таксистом работаешь? – удивлённо спросил я.

– Почти. Сейчас самой таксовать времени не остаётся, но иногда люблю покататься. У меня свой таксопарк. Сорок машин и несколько маршруток.

– Ничего себе! – не смог я сдержать восхищение. – Ну, ты даёшь, бизнес-вумэн!

– Хочешь жить, умей вертеться. Усаживайся уже, поедем ко мне чай пить. Я же тебе обещала. Или ты кофе предпочитаешь?

– Можно и чай.

По пути нам то и дело моргали фарами таксисты, несколько раз во встречном потоке видел и розовые машины с надписью «Миледи». Сидевшие за рулём девушки приветствовали нас сигналом клаксона и радостной улыбкой.

– А ты, я смотрю, тут личность известная.

– А то! Это у вас там, на экране засветился, и все узнают. А у нас тут пришлось помучиться. Вот козёл! – обругала Нинка объехавшего на большой скорости по встречке и круто подрезавшего нас водителя «Линкольна».

– Я смотрю, у вас тут тоже, чем круче машина, тем наглее ездят.

– Почему-то все заблуждаются, утверждая, что чем круче машина, тем её хозяин наглее. А ведь в жизни всё наоборот – чем человек наглее, тем у него машина дороже. Он же по жизни идёт вот так, хозяином. Разбегайтесь все, кто слабже! И подрезать, и на обочину спихнуть, и в кювет загнать. А эта манера поведения отражается потом и на манере вождения. Вот так-то, мой дорогой Атаман. Не знаешь ты философии жизни, а ещё известный журналист.

– Интересная философия, – задумался я, приходя к выводу, что Нинка очень даже права в своих наблюдениях. Просто я сам почему-то до таких вполне очевидных выводов не додумался, что именно наглость позволила многим хозяевам жизни стать таковыми, а манера вождения своих дорогих машин, лишь отражение их характера.

– Просто ты оторван от реальной жизни, а мне эту философию пришлось на собственном опыте постигать. Думаешь, захотела я таксопарк создать, и он, как по велению золотой рыбки у меня появился? Э-э-э! Со стрельбы начиналось. Я после школы автодорожный закончила. Это как раз почти в самом начале перестройки, точнее полного развала всего и вся. Ребята никуда устроиться не могут по специальности. А тут девчонка. Я на последнем курсе замуж выскочила, муж предложил ещё заодно экономический закончить. Пошла. Делать-то всё равно нечего. Ну, учусь, а сама думаю, а дальше-то что? А тут у нас волна убийств с изнасилованиями по городу прокатилась. Вроде какой-то бомбила всё это делает. Тогда же, помнишь, как промышленность рухнула, одни заводы и фабрики позакрывались, а на других зарплату по несколько месяцев не выплачивали, таксопарки приватизировали, да те старые «волги» без обслуживания быстро на прикол встали, а ездить людям надо, вот и ринулся народ в бомбилы. Даже инженеры и профессора вечерами таксовали, но прежние таксисты делиться своим бизнесом не захотели. Там такие волки работали! Торопишься, плати тройной тариф, слякоть или гололёд – по двойному тарифу, надо ночью бутылку – пожалуйста, по двойной или тройной цене, даже девочку могли предложить. И всё это под бандитским прикрытием. Поэтому конкурентов быстро стали выдавливать. Не понял предупреждения, колёса порежут, ещё не понял, лобовое стекло вдребезги. И вот кто-то из таких отморозков начал на девчонок нападать. Посадит голосующую, вывезет в тёмное место, изнасилует, а чтобы не пожаловалась, ножичком.

– Ты такие ужасы рассказываешь…

– Атаман, это жизнь такая ужасная. После какого-то очередного убийства дошло до того, что женщины стали бояться в такси ездить. И вот тут мне мысль пришла, а может, вычитала где, создать фирму, в которой водителями такси будут только женщины, и заказы принимать исключительно от женщин. Женское такси, короче. Поговорила со знакомыми девчонками, пятеро согласились. В долги залезли, машины новые купили, начали работать.

Сначала бомбилы, что к тому времени уже вокзал, автовокзал и аэропорт к рукам прибрали, с усмешкой на нас смотрели, но когда поняли, что мы их клиентов уводим, стали угрожать. А потом одной нашей девочке все четыре колеса на вокзале прокололи. Она мне звонит, плачет. Ну, я сорвалась, приезжаю, со стороны немножко понаблюдала, без труда поняла, кто там старший, подхожу к нему, то да так. А он хохочет и под ухмылки других бомбил говорит: «А не пошли бы вы, шмакодявки, на этот самый. Могу и свой предложить. Можно прямо сейчас. Под мою крышу пойдёте, и рулить не надо будет, станете тут моих ребят обслуживать».

Ох, я и разозлилась! У нас участковым Петька Ершов был, помнишь, из нашей компании. Я – к нему, рассказала всё, а он только руками разводит, мол, у них всё настолько крепко схвачено, что ничего поделать нельзя. Говорю, Петька, дай мне на часик твой пистолет, я этого амбала попугаю.

Он аж оторопел! Мол, ты что, совсем сдурела? Знал, что ты ненормальная, но не подозревал, что до такой степени. Это же чистой воды уголовка! И тебя упекут, и меня за компанию, что тебе оружие дал. А я, мол, скажу, что нашла на улице.

– Так ведь всё равно только за хранение пять лет впаяют. А меня за утерю табельного оружия под суд отдадут.

И тут я расплакалась от всей этой несправедливости, от беспомощности, от того, что нет управы на бандитов. У меня настоящая истерика началась. Петька еле успокоил. Потом говорит, понимаешь, я бы с тобой сходил к ним, но у них такая крыша, что и меня с потрохами съедят. Но так и быть, пистолет я тебе дам. Гнался я как-то за одним жуликом, он в мою сторону на бегу пару раз выстрелил, а потом сбросил ствол. Догнать я его не смог – в темноте куда-то сгинул, но ствол подобрал. Там ещё один патрон есть. Только уговор, не стрелять, а то тебя сразу заметут. А вот попугать этого бугая можешь.

Я Петьке на шею кинулась, как к родному. Он из сейфа пистолет достал, показал, как пользоваться, и ещё раз предупредил, чтобы, упаси бог, стрелять не вздумала. Только в самом крайнем случае – в воздух.

Примчалась я на вокзал, думаю, вдруг этого ублюдка уже нету там, а то ведь злость пройдёт. Перекипит. Нет, вижу, стоит, водилам какие-то указания даёт. Подхожу, а он издали увидел, осклабился: «Ну, что, надумала? И правильно! Ноги раздвигать легче, чем баранку крутить», – навстречу двинулся, руки раскинул, облапать хочет. Противный такой, маленький, пузатый, рожа сытая, глазки жиром заплыли, рот слюнявый. – «Ну, пойдём в мою машину, покувыркаемся, а там и дело сладим. Давно у меня такой красотки не было».

Ему два шага сделать осталось, чтобы меня в охапку заграбастать, и такая во мне ненависть в этому ублюдку вскипела! Вытащила я из сумочки пистолет и говорю: «Если ты, мразь, или твои подонки ещё хоть одну мою машину тронете, если ещё хоть кого из наших девочек обидите, я сначала тебе ниже твоего толстого пуза отстрелю всё на фиг, а потом каждому из обидчиков. Понял, урод?! Я свои пять лет за причинение тяжких телесных повреждений отсижу, а тебе больше не с чем кувыркаться будет».

Он, было, остановился, но потом нерешительно так ещё шаг сделал. И тут я со страху курок нажала. Наверное, когда Петька меня стрелять учил, я впопыхах забыла на предохранитель поставить, потому что пистолет выстрелил прямо под ноги этому ублюдку. Кажется, даже туфлю зацепило, поскольку он, как мячик, на месте подпрыгнул и завизжал, будто подрезанный поросёнок:

– Ты что, совсем рехнулась? Дура грёбаная!

Смотрит на меня, а видок, думаю, у меня был настолько свирепый, что он поверил: могу и в лоб пулю засадить, и между ног запросто.

И тут вижу, лейтенант милицейский подходит:

– Что это у вас тут происходит? Кто стрелял?

Я едва успела пистолет обратно в сумочку сунуть, а амбал заулыбался:

– Да ты что, Вовчик? Кто тут может стрелять? Это какой-то чайник зажигание слишком раннее выставил, вот машина и стреляет. Вон он как раз отъезжает.

–А-а, – посмотрел вслед старым «жигулям» лейтенант. – Ну, тогда будь здоров, Максимыч!

– И тебе не хворать, Вовчик!

А я снова зло посмотрела в наглые глаза амбала, он сразу же взгляд опустил, и сказала:

–Ты всё понял? Из-под земли достану, если что!

Больше у нас конфликтов с бомбилами не было.

– Вот теперь я узнаю Нинку Супарня из нашей компании! Да! Героиня! Характер тот же, а вот внешне ничего от той Нинки из моего детства не осталось. До чего же ты преобразилась! Просто слов нет!

– Ну, ты же филолог, должен помнить про гадкого утёнка.

– Да, настоящая лебедь! Повезло твоему мужу, позавидовать можно.

– А нету мужа. Возвращался вечером с работы домой, у самого подъезда какие-то отморозки напали, избили, вещи и деньги отобрали и смылись. Он через два дня в больнице умер.

– Извини, Нина, не знал.

– Да, чего там. Пятнадцать лет назад это было. А если честно, то и не любила я его.

– А замуж зачем шла?

– Наверное, из жалости. Он-то в меня по уши был влюблён. Был готов, что угодно ради меня сделать. Думала, где я ещё такого найду? И любит, и квартирка есть. Чего ещё деревенской девчонке надо? Наверное, своего рода расчет был.

– А в детстве ты никогда расчётливой не была.

– Так ведь время людей меняет. Это ты, как был такой интеллигентный мальчик, на наших непохожий, таким интеллигентным и остался. Это, наверное, Питер не даёт деградировать, а мы тут в провинции, сам видишь…

Пока Нинка варила кофе и что-то готовила на завтрак. Я принял душ, переоделся в чистую одежду. Потом за кухонным столом мы долго вспоминали наше детство, наши проказы.

– А давай завтра съездим в деревню! – вдруг запальчиво предложила Нинка.- Знаешь, как там обрадуются такому знатному гостю. И я заодно в лучах твоей славы погреюсь.

И кокетливо рассмеялась.

– Или ты только на один день?

– Это уже будет зависеть от того, как меня здесь примут, – двусмысленно намекнул я. – Могу и задержаться. Меня ведь там никто не ждёт. С работы отпустили, книга не пишется.

– Тогда завтра едем, – постановила Нинка.

– А как дорога?

– Говорят, сносная.

Целый день Нинка возила меня, показывая город, который за два с половиной десятка лет заметно изменился в лучшую сторону. Только вот старинных деревянных домов с резными палисадниками стало намного меньше.

– Выжгли, – пояснила Нинка. – Глянется строителям место, и в центре, и река рядом, а тут памятник архитектуры. Но однажды ночью вдруг заполыхает памятник, и вот тебе чистое пятно. Застраивай. Видишь, сколько домов точечной застройки. Весь ансамбль нарушают своей безвкусицей. Но деньги, Атаман, деньги. Они сегодня сильнее эстетики. Они вообще сильнее всего!

– Увы! Грустно это.

К вечеру после поездок, пеших прогулок и посещений нескольких музеев и ужина в ресторане мы вернулись к Нинке домой. Мои слабые попытки устроиться в гостинице она пресекла сразу же:

– Вот ещё! Что я друга детства на ночь не пущу? Не полюдски это будет, Атаман. Ляжешь на диване в большой комнате. Или Ваша милость предпочитает люкс, президентский номер в пятизвёздочном отеле? Ничего, перебьёшься.

Она постелила мне на разложенном диване, деликатно удалилась, пока я раздевался и укладывался, потом вернулась, набросила на меня пуховое одеяло:

– У нас батареи ещё не включили, прохладно. Я тебя потеплее укутаю, чтобы не простудить дорого изнеженного гостя.

Села в кресло напротив, и мы ещё не меньше часа вспоминали свои детские годы. Потом она поднялась:

– Ладно, спокойной ночи, Атаман!

– Нинка, ты что меня одного оставляешь в незнакомом месте да ещё в холодной комнате? Может согреешь?

– Я тебе пуховое одеяло дала, не замерзнешь.

– В от под этим одеялом, в пуху да перьях я себя чувствую, как в курятнике. Даже яйца есть, и петушок. Осталось только курочку заманить, да шептунка пустить для запаха, и будет всё, как в курятнике. Знаешь, как здорово в курятнике деревенское детство вспоминать!

– Не знаю, не спала в курятнике. К тому же я свежий воздух люблю. Я даже зимой с открытым окном сплю. А ты, оказывается, только на вид такой интеллигентный, на самом деле – отъявленный пошляк

– Извини! Издержки профессии.

– Приятных снов!

И она прикрыла за собой дверь спальни.

– Нинка! – крикнул я ей вдогонку. – А может тогда я из этого курятника к тебе на свежий воздух? А?

– Таких охотников и до тебя много было, да ни один не рискнул, – донеслось из-за двери.

– А если я всё же рискну?

– Попробуй!

… Утром Нинка лежала, положив голову на моё плечо.

– Знаешь, Атаман, а я ведь в тебя с семи лет влюблена была. Влюбилась сразу, как только увидела, когда вы в наш посёлок приехали. Ты же был совсем другой, ну, не такой, как наши ребята. И они это тоже сразу поняли. Потому стал ты у нас Атаманом. Я ведь из-за тебя и к вашей мальчишеской компании примкнула, хотя сколько раз меня мамка за это вицей хлестала, чтобы не смела с вами хороводиться. Да-а, натерпелась я из-за тебя! И супарнем из-за тебя прозвали. А ты такой же кобель, как все мужики…

Нинка засмеялась, шлёпнула ладошкой меня по голому животу и сорвалась с постели в ванную.

Потом, когда мы пили кофе, Нинка долго молча смотрела мне в глаза и вдруг чуть ли не шёпотом произнесла:

– Атаман, сделай мне ребёнка…

Не ожидавший такого, я, наверное, минуту молчал, и только потом, проглотив вдруг нечаянно накативший к горлу комок, произнёс:

– Это что, предложение руки и сердца?

– Дурак ты, Атаман! – беззлобно откликнулась Нинка. – Вот как ты себе это представляешь? Ты из своего Питера к нам в провинцию не поедешь. Ведь не поедешь же, правда?

И вдруг мне в этой фразе послышалась какая-то тайная надежда, что я начну возражать и убеждать её в обратном. Пусть даже совру ради неё, но скажу то, что ей сейчас хочется услышать. Но я молчал.

– Вот то-то и оно! – продолжала Нинка. – И я тоже свою фирму не смогу оставить. Слишком многое у меня с ней связано. И девчонок своих не смогу предать. Ведь они все эти годы со мной рядом были. И гостевой брак не по мне, когда мы раз в месяц друг к другу ездить будем. А вот ребёночка от тебя я бы хотела. Лучше – мальчика. И чтобы обязательно на тебя был похож.

Нинка встала из-за стола, подошла к окну, и я заметил, что она украдкой вытирает наступившие на глаза слёзы.

Мы долго молчали, прежде, чем я сказал:

– И ты думаешь, я могу спокойно жить, зная, что у меня здесь растёт сын?

Нинка молчала. Я подошёл к ней, обнял за плечи. Она вдруг резко повернулась ко мне, уткнулась лицом в грудь и расплакалась, не стесняясь своей слабости.


## ПУТАНА ДЛЯ ЮБИЛЯРА

Вот что подарить человеку, у которого, вроде бы, и так всё есть? Как ни крути – вопрос очень сложный! Кирилл ломал над ним голову уже целую неделю. На работе, когда вдруг выдавалась - минута другая свободного времени, он придвигал к себе лист бумаги, на котором было набросано десятка полтора вариантов, дополнял список, вычёркивая что-то из заранее придуманного. Вечерами часа по полтора бродил по магазинам в надежде, что вдруг совершенно случайно наткнётся взглядом на какую-нибудь вещь, вполне ценную для юбиляра. Но все эти шопинги были напрасными. Продавцы услужливо предлагали свою помощь, но он досадливо отмахивался от всех этих менеджеров и консультантов: ну, что они могут предложить, совершенно не зная человека и его увлечений.

Хотя, собственно, увлечений у Володи и не было. Вот совершенно никаких. Только работа, работа и ещё раз работа. Именно это стало три года назад причиной его развода, потому что дома трудоголик почти не бывал. Даже находясь в квартире или своём загородном доме, он сразу после ужина уединялся в кабинете и занимался изучением предложенных проектов или углублялся в интернет.

Дина подала на развод в надежде, что это напугает мужа, заставит его изменить стиль жизни, больше времени уделять семье. Но напугать не получилось. В суд вместо вечно занятого Владимира пришёл его адвокат, очень быстро уладил все формальности, и супруги оказались без обязательств друг к другу.

После развода он, уступив жене загородный дом, остался в городской квартире, откуда было рукой подать до офиса. По выходным его теперь уже бывшая супруга Дина приходила делать уборку, стирать и гладить рубашки. Володя с его доходами без проблем мог бы нанять горничную, но категорически против была Дина. Ей не хотелось, чтобы в доме начала хозяйничать другая женщина. Пусть и приходящая, пусть и по найму.

Наверное, сказывалось чувство собственности. Но скорее всего, ей просто нужна была возможность приходить в их квартиру, где она счастливо прожила столько лет. А появись тут горничная, её приходы стали бы ненужными. Дине же они были просто необходимы. Она могла подолгу сидеть в кресле перед телевизором, не включая его, предаваться воспоминаниям, иногда при этом даже пустить слезу в тоске по прежним временам, когда жили довольно скромно, но интересно. А потом Володя с головой ушёл в бизнес. Это была какая-то болезнь. Уже и денег столько не требовалось, потому что у них появилось всё, о чём раньше даже не мечталось, а он просто не мог остановиться, уходя в работу всё глубже и глубже.

У Дины по сути всё складывалось нормально. Их дочь Дарья, пока училась во Франции, нашла там себе хорошую работу, у неё появился жених из состоятельной семьи, на осень была намечена свадьба.

У самой Дины тоже с личной жизнью проблем не было. На одной из научных конференций, что проходила на базе их университета, организаторы приставили её опекать французскую делегацию, потому что она единственная на кафедре в совершенстве владела французским. И ведь надо же такому случиться, в неё с первого взгляда влюбился парижский профессор.

Поначалу она расценила это, как желание иностранца скрасить на время форума свой досуг, отметить конференцию не только выступлением на пленарном заседании, но и победой над русской красавицей. Однако профессор не делал никаких попыток затащить её в постель выделенного ему люкса, а только галантно ухаживал и неотрывно смотрел глазами преданной собаки.

При расставании он сказал, что несколько лет назад овдовел и был бы счастлив доживать свой век с такой, как Дина, женой. А когда узнал, что Дина в разводе, а её дочь выходит замуж во Францию да ещё за сына его давнего приятеля, вообще, казалось, помешался рассудком от своего возможного счастья.

Они обменялись адресами и теперь каждый вечер часами общались по скайпу. Так что всё у Дины было нормально по сути. Но это по сути. А по сердцу…

А сердце болело за Володю. Она понимала, что совершенно беспомощный в вопросах быта, он всё равно не пропадёт. По крайней мере, пока успешно идёт его бизнес. Но она привыкла опекать его даже по мелочам и понимала, что может быть эта опека нужна больше ей самой, чем ему, только хотела считать, что без неё он точно пропадёт. Она и организацию застолья на юбилей своего бывшего полностью хотела взять в свои руки, хотя он убеждал, что устроит ужин в ресторане или закажет домой всё, что нужно.

Большой праздник в честь пятидесятилетия шефа устраивали его коллеги на следующей неделе, а в воскресенье, именно в день рождения, Дина решила устроить семейный ужин в кругу самых близких друзей. Этот ужин именно дома, а не в ресторане, опять же был нужен больше ей самой – она понимала, что здесь в её жизни это последний такой семейный праздник. Ну, разве что ещё прощальный, если во Франции у неё действительно всё хорошо устроится, и она по настоянию своего поклонника решится переехать к нему.

Дина позвонила Кириллу, сообщила о назначенном времени застолья, но на его просьбу подсказать что-либо дельное по поводу подарка, сокрушённо призналась:

– Ой, Кир, знаешь, я сама ничего путнего придумать не могу. Картины, вазы и прочее не подходит, потому что, ты же хорошо знаешь, он в упор не видит. Он же всё время где-то там, в облаках своего бизнеса витает. У нас ведь как было? Куплю картину, сама повешу, молчу, думаю, заметит или не заметит. Он месяца через три вдруг спрашивает: «Милая, мне кажется, у нас тут вчера ничего не было». Так что ты уж сам подумай – ты же его хорошо знаешь.

А за день до юбилея Кирилл вдруг решил приколоться над другом. Причем решение это возникло вдруг, как именно вдруг возникают все хорошие решения.

Уже в конце рабочего дня зашёл к нему в кабинет его заместитель, с которым были не просто деловые, а приятельские отношения. Он зашёл подписать какие-то пустяковые бумаги, попросил секретаршу принести ему чашку кофе, и, потягивая ароматный напиток, блаженно развалился в кресле.

– Ну, вот и закончилась неделя… Не знаю, как ты, а я вымотался до предела… Ты чем в выходные заниматься будешь? Может, на завтра сауну забронируем? Попаримся, девочек пригласим…

– Что? – рассеянно спросил Кирилл, рассматривая список возможных вариантов подарка юбиляру.

– Девочек, говорю, пригласим.

– Девочек? Старик, ты гений!

Кирилл возбуждённо вскочил с кресла, выбежал из-за стола и начал трясти руку приятеля.

– Ты что это так, как молодой кобель? – засмеялся зам. – Как будто мы никогда в сауне с девочками не были.

– Спасибо тебе, старик! Ты мне идею подал. Понимаешь, в воскресенье Вовка полтинник отмечает, и я уже недели две голову ломаю, что ему подарить. А подарю-ка я ему девочку на вечер. Так! Ты у нас спец по девочкам, давай, вызывай сюда десяток всех этих Мальвин, Элеонор, Изабелл и как их там ещё.

– Тебе десятка не многовато будет? – осклабился зам.

– Выбирать буду. Подарок всё-таки.

Через час из какого-то агентства эскорт-услуг в кабинет Кирилла прибыла целая делегация длинноногих красавиц и выжидательно встала вдоль стены. Кирилл бесцеремонно разглядывал этот девичий строй точно так же, как разглядывал бы выставленные на продажу напольные вазы. Осмотрев всех этих крашеных блондинок, брюнеток, шатенок и обладательниц всевозможных оттенков мелирования, Кирилл строго спросил:

– Так, кто из вас кроме того, что строить из себя принцессу и раздвигать ноги может быть хозяйкой? Не в смысле быть, а играть роль. Причем, безукоризненно.

Девчонки начали переглядываться, явно не понимая, чего хочет этот импозантный мужчина.

– Так что? Никто не может принести на стол тарелку и помыть посуду? Твою мать! Молодёжь пошла!

– Ну, я могу… – робко сказала одна, не самая броская. Кирилл на неё вообще не обратил внимания.

– Что именно?

– Стол сервировать, раз Вам только это нужно…

– Не только это. Отработаешь по полной.

– Как скажете, – безропотно согласилась девушка. Да и как она могла возражать против исполнения своих прямых обязанностей, ради которых их всегда и приглашали в офисы, на дачи, в сауны.

– Всё? Больше хозяйственных нет? Свободны!

Кирилл повелительно махнул рукой в сторону двери.

– Хотя нет, подождите. Вот ты, с сиськами, тоже останься. Остальные свободны. Как говорят на съёмочной площадке, всем спасибо, все свободны.

Не дожидаясь, пока закроется за уходящими невостребованными девушками дверь, Кирилл сел в своё директорское кресло и именно в этот момент ему в голову пришла совершенно другая идея.

– Присаживайтесь и слушайте сюда, – сказа он повелительно. – Вы мне нужны в воскресенье. Мамке своей скажете, чтобы ни в коем случае вас не задействовала. Я ваш вынужденный простой оплачиваю или, скажем, снимаю вас на двое суток. Всё поняли?

Девушки согласно закивали головами. Они были привычны ко всякому с ними обращению, но беспрекословное подчинение в их фирме было золотым правилом: клиент всегда прав. Тем более, чувствовалось, что этот клиент привык руководить и не потерпит никаких возражений.

– Ну-ка, встали из-за стола, я на вас ещё раз посмотрю.

Девушки снова встали к стене.

– Да вы что? Вы к клиенту приехали, или в очереди за билетами на электричку встали? Покажитесь, как следует!

Грудастая, соблазнительно виляя бёдрами, прошлась по кабинету, остановилась перед столом клиента, махнула головой, откидывая назад копну густых волос, провела ладонями по грудям, облизнула губы.

– Хороша чертовка! – подумал Кирилл. – Пожалуй, я её прямо сейчас и оприходую. Протестирую, так сказать.

Вторая растерянно стояла у стены, не зная, что делать, потом так же, как первая прошла вдоль кабинета, вернулась от двери и встала рядом с подругой.

– Новенькая что ли? – спросил Кирилл.

– Она у нас всего неделю работает, – сказала грудастая. – Но Вы не волнуйтесь, она сделает всё, как скажете.

После развода Кирилл некоторое время заводил романы, но потом понял, что проститутки ему будут обходиться дешевле. И самое главное, на них не надо тратить эмоции. Он быстро привыкал к людям и потом трудно с ними расставался. При романах это просто неизбежно, а тут вызвал, провёл вечер или оставил на ночь, и больше не вспомнишь. А свою ранимую душу он прятал за показной грубостью.

Постоянно имея дело с девочками по заказу, он воспринимал их только как службу сексуального сервиса и не больше.   И эти две ничем не отличались от всех предыдущих. Но на этот раз они нужны были для куда большего. Им, по только что возникшему замыслу Кирилла, предстояло играть роль. Одной – роль подруги Владимира, другой – его подруги. И этот спектакль предназначался, по сути, для одного зрителя – Дины, чтобы она увидела, что у её бывшего мужа в жизни всё складывается хорошо, и она может спокойно устраивать свою парижскую жизнь.

Вот только сможет ли эта молоденькая путана, что умеет сервировать стол, хорошо сыграть предназначенную ей роль? Кирилл присматривался к девушке и всё больше находил в ней сходство с Диной. Нет, определённо, при небольшой работе визажиста она действительно станет очень похожей на Дину в молодости. А что? Так даже лучше!

– Да садитесь вы уже! – почему-то с досадой сказал Кирилл. – Чего глаза мозолить.

Девушки послушно сели.

– Теперь слушайте задачу. Тебя как зовут?

– Элеонора, – сказала та, что должна будет играть роль подруги Владимира.

– Так! Первое! – строго сказал Кирилл. – На эти два дня забудьте свои блядские клички. И забросьте на антресоли эти свои наряды – не на обочину пойдёте дальнобойщиков соблазнять, а в приличное общество.

– Как скажете, – бойко согласилась грудастая. – Можем хоть принцессами быть.

– Принцессы, ёлки-палки! – ухмыльнулся Кирилл. – Думаешь, платье и причёска тебя сразу принцессой сделают? Ты слышала, чтобы принцесса по пять раз в день под клиента ложилась? – почему-то снова начал выходить из себя Кирилл. – Принцесса – это образ жизни! Это манеры, образование, уровень культуры, психология, наконец. Это образец великосветской дамы, а не проститутки.

– Можно подумать, среди великосветских дам нет проституток? Только они не по вызову это делают.

– Тут ты права, – согласился Кирилл. – Так как вас зовут?

– Таня, – сказала первая.

– Мария, – представилась грудастая.

– Меня – Кирилл Иванович. – На эти два дня – Кирилл.

– А можно Кирюшей? – спросила Мария. Этот самодовольный клиент уже давно её раздражал. Она бы с удовольствием послала его куда подальше, но прекрасно понимала, что после этого мамка как минимум на месяц обложит её штрафами и при первой же возможности отправит к ментам на «субботник». А ей это надо? И деньги тоже нужны. Поэтому и приходилось терпеть, что, впрочем, было делом привычным.

– Я сказал, чтобы все клички, пупсики там, котики и прочее вы на два дня забыли. Не в сауну идёте. Теперь о главном. В воскресенье у моего друга юбилей. Ты, – он кивнул Тане,- должна будешь сыграть роль его подружки. Ты, соответственно – моей. Мы оба холостяки, поэтому ситуация вполне правдоподобная. Там будет бывшая жена юбиляра. Надо, чтобы она убедилась, что её бывший муж не обделён женским вниманием, чтобы она могла спокойно выходить замуж и строить заново своё счастье. Понимаешь, ты должна изобразить из себя влюблённую в него девушку, преданную подругу и хорошую хозяйку.

Таня кивнула.

– Завтра мы съездим к нему домой, чтобы ты не путала, где спальня, а где кухня с туалетом, знала, где лежат тарелки, а где – постельное бельё, отвезёшь туда зубную щётку и свою косметику, чтобы было видно, что ты там живёшь. Хотя нет, сейчас мы поедем в магазин и всё это купим, часть сразу выльешь в раковину, а то его жена сразу заподозрит подвох, если флакончики будут стоять на полке непочатыми. Так, что ещё? Два-три платья. И не вот этих вот «для работы». Есть приличные? Ну, пару ещё прикупим. Короче, надо создать видимость, что ты там если и не живёшь пока, то постоянно бываешь.

У тебя какое образование?

– Я на отделении PR учусь.

– Это хорошо! Книжки читаешь?

– Мало, – созналась Таня.

– Значит, ещё один момент: завтра мы с вами едем на пару художественных выставок, чтобы было о чём за столом поговорить. Потом – к юбиляру домой, потом вместе ужинаем, чтобы познакомиться. А сейчас – за кремами, духами и что там ещё? Я в этом деле совсем не разбираюсь.

– У нас денег с собой нет, – сказала Таня.

– Это уже не твоя забота. Твоя задача – выбрать нормальный товар. Разбираешься?

– Конечно!

– Тогда – поехали! Маша, ты поможешь!

– С радостью! Я вообще страсть как люблю по магазинам ходить. Может, и мне что-то купите?

– Ты брось эти замашки базарной торговки! – строго сказал Кирилл. – Не заработала ещё.

– Так я готова.

– Времени нет. – Кирилл с сожалением посмотрел на часы, потом на сексапильную девицу, подумал, что и надо-то ему минут пятнадцать, но решил всё же сначала делать дело. – Потом отработаешь.

– Как скажешь, котик!

– Я что говорил про котиков, пупсиков, папиков? – строго сказал Кирилл. – Ещё раз услышу, и пойдёшь в сауну с бригадой. А не со мной.

– Извините!

Кирилл подал девушкам по две пятёрки на парикмахера и другие мелкие расходы, расплатился с сутенёром, который терпеливо дожидался в приёмной, флиртуя с секретаршей, и они отправились по магазинам.

Вечером, когда подъехали к его дому, он кивнул Маше, чтобы шла с ним, а водителю приказал отвезти Таню.

– И никаких клиентов сегодня! – строго напутствовал на прощание. – Мне завтра твоя истасканная физиономия ни к чему.

Уже дома, пока Мария принимала душ и готовила на кухне нехитрый ужин, Кирилл позвонил Володе.

– Старик, я тебе тёлку снял.

– Да пошёл ты, – беззлобно огрызнулся тот.

– Я не шучу. Завтра мы вместе идём ужинать, я тебя с ней познакомлю.

– Извини, не могу, у меня куча дел.

– Ну, эта куча у тебя никогда не уменьшается, а перед юбилеем мы устроим маленький мальчишник.

– Мальчишник устраивают перед свадьбой, а не перед юбилеем.

– А мы будем ломать традиции. Ты же у нас известный креативщик.

– Кир, я честное слово, и не могу, и не хочу.

– Вовка, ты свои монашеские замашки оставь хотя бы на дни юбилея. Ты когда девку за сиськи лапал? И сам, поди, не помнишь?

– Знаешь, и не страдаю как-то без этого. Это ты у нас жить не можешь, если за сиськи не подержишься.

Кирилл расхохотался:

– В от это ты точно сказал. Жить не могу. Наверное, в детстве меня слишком долго от груди не отлучали, так до сих пор и не отлучусь. И завтра у тебя тоже такая возможность будет.

– Не будет! Некогда мне.

– Вовка, я сначала просто хотел тебе сюрприз сделать, а потом, знаешь, о чём подумал. Давай для Дины спектакль устроим. Ну, пусть она увидит, что у тебя есть подруга и перестанет себе душу рвать. Она же тебя, дурака, до сих пор любит, хотя тебе ничего кроме твоей работы не надо. Ну, пусть она со спокойной душой уезжает к этому французу, пусть строит своё счастье. Что она не заслужила что ли этого? А так она тут до старости и будет тебе носки стирать и виноватить себя. Надо тебе это? Старик, ну, не будь ты таким эгоистом! Короче, на твоём юбилее ты будешь с девушкой. Сделаем вид, что у тебя с ней роман, и что у вас намечаются перспективы. Захочешь, можешь её в постель затащить, она не откажется, а не захочешь, дашь на такси и отправишь домой. Суть моей затеи понял?

– В общих чертах.

– А больше тебе и не надо. Не забивай голову деталями, остальное – моя забота. И не забудь, завтра у нас мальчишник.

– Я подумаю.

– Тогда – пока! У меня на кухне красотка заждалась.

– Пока, кобельеро!

В субботу Кирилл с девушками побывал на двух выставках, потом пообедал с ними в своём любимом ресторане, и к концу трапезы поймал себя на мысли, что уже давно не относится к ним, как снятым для плотских утех девушкам по вызову. Они вели себя настолько естественно, что он не заметил, как стал чувствовать себя не клиентом, а просто мужчиной в окружении двух очаровательных и довольно интересных собеседниц.

Владимиру о профессии подруг он тоже решил ничего не говорить.

После обеда он сказал, чтобы девушки привели себя в порядок к ужину, дал им ещё денег, причём Таня застенчиво начала отказываться, но он настоял с требованием сделать в салоне вечернюю причёску, и попрощался до вечера, назвав время и место встречи. Потом позвонил другу.

– Готов к мальчишнику?

– Слушай, я честное слово, совсем забыл про твоё предложение.

– Я напомнил.

– Я даже не знаю.

– Старик, всё решено. Ты дома или на работе?

– Как раз домой собираюсь.

– В шесть я за тобой заеду. Столик в ресторане я уже заказал.

– Я право не знаю…

– Никаких отговорок! – настойчиво сказал Кирилл и отключил телефон.

Ужин прошёл хорошо, но из-за громкой музыки, хоть столик и находился в самом дальнем углу, поговорить не удалось, поэтому, когда вышли на улицу, Кирилл напросился на чашку кофе к Володе. Тому неудобно было отказывать, и компания переместилась в квартиру юбиляра.

Через час, разложив в ванной и на столике в спальне косметику, повесив в шкаф купленные накануне платья, Таня уже действительно чувствовала себя в чужой квартире вполне комфортно. Но самое главное, Кирилл заметил, что девушка Володе понравилась. Она тоже вполне уверенно играла роль влюблённой. Снова забрав Машу к себе с ночёвкой, Кирилл оставил пару для продолжения знакомства.

В воскресенье он с утра отправил Машу в салон делать праздничную причёску. Потом уже вместе с ней по дороге к Владимиру купил букет цветов юбиляру, немного подумал и взял ещё один для Тани, хотя скажи ему кто ещё в пятницу, что он будет дарить цветы проститутке, он бы расценил это не как шутку, а как оскорбление. С девушками этой категории он не церемонился, обращаясь по принципу: деньги – товар. Точнее: деньги – услуга. Разве что особо понравившейся мог приплатить сверх установленного тарифа.

Кирилл специально решил приехать загодя, чтобы до начала сбора гостей ещё раз проинструктировать Таню, как ей себя  вести, чтобы не вызвать подозрений у жён их общих друзей, хотя самим друзьям было всё равно, кто сидит рядом с юбиляром. Самое главное, надо было поставить всё так, чтобы никакого подвоха не заподозрила Дина.

Дверь, к великому удивлению Кирилла открыла Таня. Ещё больше он удивился, когда она, приветливо улыбаясь пришедшим, обернулась и крикнула в глубину квартиры:

– Володя, принимай гостей! Вы извините, я ещё не всё успела сделать. Проходите, я – на кухню.

– Маша тебе сейчас поможет, – распорядился Кирилл. – Ну, где ты там, дружище? Дай я обниму своего постаревшего друга.

Они долго обнимались, тискали друг друга, похлопывали по плечам, потом Кирилл, заметив разительные перемены в своём вечно погруженном в задумчивость друге, сказал:

– А ты сильно изменился.

– Что, за сутки сильно постарел?

– Наоборот, ты сильно помолодел. Это теперь вообще совсем другой человек!

Владимир расхохотался:

– Ладно, вы проходите в комнату, а мы с Танюшкой будем заканчивать кое-какие приготовления. Она там задумала что-то грандиозное, я помогаю, но пока понять ничего не могу.

Маша поздравила юбиляра, вручила букет и поцеловала в щёчку:

– Вы идите, я Тане сама помогу.

В комнате, когда девушки закрылись на кухне, готовя это самое что-то грандиозное, Кирилл спросил:

– Ну, как ты?

– Всё отлично! Спасибо тебе!

– За что? – не понял Кирилл.

– За то, что познакомил с такой замечательной девушкой.

– Смотри, не влюбись.

– Да я, кажется, уже влюбился.

– Похоже, потому что вид у тебя довольно глупый.

– Да ну тебя!

Когда из ресторана доставили заказ, девушки снова попросили мужчин не мешать им и чуть не силой вытолкали в кабинет. Через полчаса позвали:

– Идите принимать работу.

Кирилл был удивлён не столько тем, что стол был хорошо сервирован, сколько тем, что Таня знала количество ожидаемых гостей. Значит, Володя ей уже сказал об этом заранее.

– Молодец! – подумал Кирилл. – Но ещё больше молодец она, что успела так быстро войти в предназначенную ей роль.

Юбиляр сидел во главе стола, справа от него сидела Дина, слева – Таня. Бывшая жена украдкой внимательно присматривалась к девушке, которая, в свою очередь, влюблёнными глазами смотрела на именинника. Потом, когда кто-то из гостей вышел на балкон покурить, кто-то начал танцевать, Дина увлекла

Кирилла в кабинет.

– Кир, давно это у них?

– Что?

– Да не юли ты, тебе это не идёт.

– В смысле, давно ли у Вовки роман с Таней? Честно скажу, не знаю. Так, что-то намекал по телефону…

– Хватит врать, Кир! Никогда не поверю, чтобы ты, лучший друг, и ничего не знал. Он же просто светится счастьем! И я уверена, это не из-за юбилейных торжеств. Понимаешь, я вчера утром тут прибиралась, ничего не было, а сегодня вижу и косметику, и даже какую-то одежду в шкафу. Она что, сюда переселилась?

– Я не знаю, но когда мы приехали, она была здесь.

– Бедная девочка!

– Почему?

– Кир, ты же знаешь, из-за чего мы развелись. Но мы-то серебряную свадьбу отметили, я уже скоро бабушкой может быть стану, а она ведь совсем юная. Каково ей будет время в одиночестве коротать, потому что Вовку кроме работы ничего не интересует.

–Дина, а ты обратила внимание, что она очень похожа на тебя?

– Кир, ты тоже это заметил?

– Я думаю, что именно из-за этого он и обратил на неё внимание.

– Не знаю, всё равно мне жаль эту девочку.

– Может, просто ревнуешь?

– Кир, я тебе честно говорю: всё давно перегорело.

– Тогда спокойно устраивай свою парижскую жизнь. Будем считать, что ты передала своего бывшего в хорошие руки, – засмеялся Кирилл. – Пойдём к гостям, а то скажут, что слишком долго сплетничаем.

– А ты тоже молодец! – похвалила Дина. – Такую видную девушку оторвал. Неужели остепенился, старый кобель? Или просто так, на один день? Ведь, насколько я знаю, ты давно уже не заводишь романов.

– Боюсь романов, Диночка! Где-то вычитал, что любовь, как корь, чем раньше переболеешь, тем легче переносится. Вот и остерегаюсь.

– Болтун ты неисправимый! Пошли к гостям.

Когда гости разошлись, Кирилл с юбиляром выпили ещё по рюмочке, потом вместе с девушками долго пили кофе и обсуждали, как замечательно прошёл праздник. Уже ближе к полуночи Кирилл встал:

– Ну, что, девочки, пора по домам. Собирайтесь!

– А чего это ты раскомандовался? – спросил Володя.

– Так время уже, нам пора.

– Спасибо, что пришли! И не смею задерживать – завтра, действительно на работу.

Наутро чуть свет Кирилла разбудил телефон. Звонил Володя:

– Старик, извини, что рано, просто потом закрутимся по делам, и будет некогда.

– Что случилось? – встревожился Кирилл.

– Знаешь, кажется, у нас скоро снова будет праздник.

– Свадьба что ли? – пошутил Кирилл.

– Ну, не свадьба, конечно! Для начала просто помолвка. Я сделал предложение, но Таня просила дать ей время подумать.


## ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТА


Впервые за последние несколько месяцев Иван Андреевич шёл с высоко поднятой головой и не отводил взгляд в сторону, когда кто-то попадался навстречу. Он снова чувствовал себя тем, кем был много лет в этом родном городе – человеком уважаемым и авторитетным. Ещё бы! С наступающим Новым годом его поздравил сам Президент! Ну, пусть и не совсем сам, а его пресс-секретарь, но это не умаляет значения самого факта признания его былых заслуг, о которых так быстро стали здесь забывать.

«Многоуважаемый Иван Андреевич», – писал от имени Президента страны его пресс-секретарь. – «Нам хорошо известны Ваши личные заслуги перед Вашими земляками в деле сохранения ведущих предприятий города в самый трудный для экономики России период начала 90-х. Вы сумели не просто сохранить предприятие, которым руководили много лет, но и с годами превратить его в многопрофильный перерабатывающий комплекс, оснащённый передовыми технологиями и отвечающий самым современным требованиям.

Мы хорошо знаем Вас, как организатора и руководителя благотворительных фондов, оказывающих столь необходимую помощь сиротам, инвалидам, престарелым гражданам, помогающим начинающим предпринимателям развивать малый бизнес – за которым основа экономики провинциального города.

Вы всю свою сознательную жизнь боролись с несправедливостью и были предельно строги как к себе лично, так и к своим близким и сотрудникам, к деловым партнёрам.

Хорошо осведомлены мы и о сегодняшней ситуации, о попытках очернить Ваше доброе имя, захватить Ваш бизнес, об оказываемом на Вас психологическом давлении со стороны местных органов власти и правоохранительных структур. Поверьте, мы взяли это непростое дело под свой неослабный контроль и обещаем Вам, что во всём детально разберёмся.

Пусть наступающий год станет для Вас счастливым! Не теряйте надежду, оптимизм и веру в торжество справедливости!

Желаем Вам крепкого здоровья и долгих лет жизни!

Счастья и успехов Вам и Вашим близким!

Пресс-секретарь Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина Дмитрий Песков».

К этому письму был прикреплён и звуковой файл. Голос самого Президента пусть и общими фразами желал ему непременных успехов, счастья в личной жизни и крепкого здоровья. Правда, голос был каким-то не очень чистым, но, видимо, плохое качество интернет-связи добавило этих шумов, как часто бывало, когда Иван Андреевич общался по скайпу со своими давними друзьями-приятелями.

Пришло это письмо от Президента вчера в десять вечера. Иван Андреевич как раз в десять закончил отправлять свои электронные открытки-поздравления старым знакомым, чтобы те загодя могли прочитать его добрые пожелания, посмотрел заголовки новостей, ничего интересного не увидел, ещё раз прочитал присланный ему текст и пошёл в комнату, где жена смотрела какой-то очередной сериал.

Сказал жене про поздравление президента, что вот, не зря он верил в торжество справедливости. Знают про него даже в Кремле, значит – разберутся во всём. Иначе к чему бы самому Президенту его с Новым годом поздравлять? Подал отпечатанный на принтере текст. Жена мельком глянула, в сторонку отложила, мол, потом, в рекламную паузу, прочитаю, кино уж больно интересное, про любовь.

Был тот сериал про любовные переживания провинциальной певички, которую на какой-то вечеринке заметил нефтяной «генерал», положил на неё глаз, оплатил ей пару клипов, снял квартиру в Москве и теперь носился с новой пассией, как говорили раньше, будто с писаной торбой. Семья жила где-то на Севере, и «генерал» блистал с молодой любовницей на столичных тусовках, демонстрируя ею, как Абрамович яхтой, свою успешность. А она в лучах давно желаемой славы, обжигаемая восторженными взглядами раздевающих её тело любвеобильных богатеев, окунувшись в мир сытости и роскоши, мигом забыла своего оставленного в провинции безумно влюблённого в неё молодого инженера и всё реже вспоминала живущую в нищете больную мать.

Ох, уж эта память человеческая! Почему-то с этой, невесть за какие грехи ниспосланной нашему народу, перестройкой очень быстро перестроилась абсолютно вся жизнь. И особенно не понятно было Ивану Андреевичу, почему так резко изменилось людское мировоззрение. Понятие добра как-то вдруг очень быстро потеряло цену, зато мерилом всего стало богатство.

А ведь чаще всего было-то оно насквозь фальшивым! Чуть появились деньжата, надо, чтобы все это видели. Жене – драгоценности, наряды дорогие, шубы по цене хорошей машины, себе обязательно – внедорожник. Да такой, чтобы и знакомые, и чужие сразу обзавидовались. И пошло-поехало! Не заработал денег, не намышковал, в банке в долги залезть, но чтобы блеснуть, шикануть, показать, что он ого-го!

Иван Андреевич понимал, что начало тому было положено ещё в самом начале «строительства капитализма», этими шашлычниками да торговцами сникерсами. Волну гнать, говорили они тогда, объясняя это необходимостью имиджа преуспевающего человека, успешного бизнесмена, чтобы видели потенциальные деловые партнёры, с кем дело имеют. А у тех самых деловых партнёров у самих вошь на аркане. И вот друг перед другом пыжатся! А на поверку делов-то один пшик. Как от сырого пороха, только вонь одна.

Нет, были, конечно, люди серьёзные! Они дело делали. Пока первые друг перед другом волну гнали да петушились, вторые производства налаживали, технологии запускали, даже с заграницей работать начинали. Вот тут-то первые вдруг и осознали, что не тем занимались.

Власть тоже вкус к деньгам почувствовала. Ушлые чиновники спешно стали разные правила устанавливать. Мангалы с обочин дорог да с городских улиц убрать. Хочешь народ кормить, ставь кафе, чтобы и руки помыть, и еду на посуду чистую положить, и отхожее место в сторонке иметь. Чтобы всё чин-чином! Все самодельные киоски из горбылей жестью обитых да металлических листов с глаз долой убрать – пейзаж городской портят. Хочешь бизнесом дальше заниматься, ставь честь по чести торговый павильон. Где взять? Да вон фирма одна предлагает. Подсуетились ребята, с продажными чиновниками сделку заключили, с каждой продажи процент в конверте. У тех, кто через суды пытался решение оспорить, заполыхали один за другим самодельные хибарки.

Вместо мангалов кафушки поставили, пора туалетами заниматься – не дело это антисанитарию разводить. Биотуалеты как раз образовались на рынке. Не хочешь покупать-устанавливать, санэпидстанция тут как тут. На первый раз – штраф, а потом избушку на клюшку.

А деньги-то свободные на шубы да иномарки потрачены. Шубы греческие из выращенных в тепле норок да раньше неслыханных зверьков через год-другой протираться начали, иномарки подержанные на прикол встали: запчастей нет, а если и есть, то дешевле новые «жигули» купить, чем старьё зарубежное ремонтировать. За границей ведь не дураки живут, считать хорошо умеют, знают, что дешевле новую машину купить, чем старую ремонтировать. Налоги у них опять же от хлама вовремя избавляться стимулируют. Вот и обрадовались в Европе, что рынок сбыта хороший объявился. И наши перекупщики на этом деньги хорошие сделали, автосалоны да сервисные центры открывать начали.

И сдулись те мыльные пузыри, осела пена, волну гнать нечем стало. А Иван Андреевич не выпячивался. Жил в построенном ещё дедом крестовом доме на берегу озера, поставил его на новый фундамент, подвёл газ, наладил автономное отопление, сменил крышу, сделал тёплую мансарду, где обустроил себе кабинет, в котором нередко и ночевал. И хотя стоял дом уже лет полтораста, в последнее время стал предметом нападок, мол, Иван Андреевич вопреки всем санитарным нормам возвёл себе особняк почти на берегу в заповедном парке.

А ведь этот парк ещё в юности он с друзьями и начал разбивать. И вовсе не потому, что прямо перед окнами родительского дома простирался пустырь, зарастаемый каждым летом таким чертополохом, что сквозь него было не продраться. Когда-то до революции тут был сад. Мать рассказывала, что богатый купец Сыромятников, чей дом стоял с противоположной стороны, привёз саженцы яблонь, груш, каких-то диковинных, не виданных раньше в этих суровых краях деревьев, нанял весной мужиков, огородил забором, чтобы не забредали туда коровы с козами, и разбил большой сад. На удивление местных, даже диковинные деревья прижились. А Сыромятников к троице качели построил, дорожки обустроил, скамейки садовые вдоль них поставил, и стал этот сад местом гуляний горожан. После революции там по воскресеньям духовой оркестр играл, люди в танце кружились, а потом провозгласили, что праздной суете не место в жизни строителей светлого будущего. Запустел сад, зарос, яблони от старости сгинули, и лишь остались торчать клёны с лиственницами да дубы. Вот комсомольцы и решили тогда восстановить этот парк, сделать его снова местом отдыха молодёжи. Не один воскресник устраивали, прежде, чем весь мусор собрали, дорожки проложили, танцплощадку устроили. И снова стало это место на берегу озера излюбленным для отдыха горожан. И даже в трудные девяностые Иван Андреевич своих работников на субботники сюда выводил, деньги предприятия на благоустройство выделял. И полюбили этот парк люди.

А их переулок с деревянными домами по другую сторону дороги никому не мешал. А вот как обустроил свой дом Иван Андреевич, как засверкал обшитый белым сайдингом особняк, так и стал он предметом зависти. Потом откуда-то привезённый губернатором новый глава города через дом от Ивана Андреевича себе коттедж трёхэтажный поставил. На месте том пятистенок стоял, ещё вполне добрый, ему бы один угол выцепить да крышу сменить, но какая-то городская комиссия признала строение пожароопасным и подлежащим сносу, как ветхое жильё. Владельцам квартиру дали в пятиэтажке, какую-то компенсацию выплатили. Они и согласились.

Потом таким же макаром ещё один трёхэтажный коттедж вырос. Построить его построили, но заселяться никто не торопился. Поговаривали, что глава города специально на продажу его задумал, то ли на бюджетные деньги, то ли добрые люди таким образом отблагодарили в качестве отката за землю в центре под торговый комплекс. Вот тут и стали в якобы независимой газете статейки про новых русских появляться. Дом главы каждый раз на дальнем фоне оказывался. А особняк Ивана Андреевича – на переднем плане.

Те, кто в городе давно жил, всё знали, но для многих эти заметки стали темой досужих обсуждений и осуждений. Особенно для тех, кто в начале перестройки волну гнал, а потом ни с чем остался. А ведь он тогда многих из этих ларёчников к себе на работу устраивал. Думал, новое поколение, по-новому мыслит, класс собственников, эти помогут производство наладить. Ага, помогут! Они больше о своём кармане заботились, чем об общем деле. Одного вороватого за руку поймал, предупредил. Не помогло. Выгнал. Второму это уроком не стало, думал, что не заметят. Третий попался. Понял, что из этих шашлычников никакой новый класс собственников не получится, ворьё это самое что ни на есть натуральное. Хапуги, одним словом. Много тогда врагов себе нажил, когда понял, что с такими ему свой комплекс не поднять. Растащат по кусочкам, стоит только отвернуться. За ними глаз да глаз нужен, а разве за каждым углядишь? И стал собирать себе команду из честных да работящих. Не правда, что не осталось таких в годы всеобщей растащиловки. Остались. И сгодились. Вот с ними Иван Андреевич и стал развивать своё детище. И ведь многое сделал. Так что прав пресс-секретарь президента, есть у него, Иван Дмитриевича, заслуги. Есть!

Умом природным жил, надеждой, что кончится этот бардак, поймёт народ, власть одумается. Производство спасёт страну да работящие люди, которые не о сиюминутной выгоде пекутся, а о будущем думают. Ох, сколько он в начале девяностых по окрестным районам помотался! Он-то понимал, что если загубят скот, то и его предприятию по переработке молока хана придёт. Сам ладно, сам с голоду не помрёт. И силы есть, и руки работящие, и голова хорошо варит. А вот рабочие-то чем займутся, если производство закрыть? И с главами районов говорил, и с директорами совхозов, которые акционерными обществами сделались. И с народом сельским. Мол, как вы без коров жить-то будете? Держите скотину, во все века русский мужик своим хозяйством пробивался, как бы трудно ни было.

Там, где в хозяйствах мужики головастые остались, там удалось и поголовье сохранить, и закупки. Три молоковоза купил, с раннего утра машины по деревням ездили, молоко с ферм и у селян забирали. На комбинате вместо постоянно бьющихся стеклянных бутылок в пакеты фасовать начали, в областном центре два фирменных магазина открыл, с владельцами крупных о поставках договорился.

Но не везде его понимали. Были и такие, кто растранжирил собственность, распродал по дешёвке имущество, хапнул деньги и подальше смотался. А кто-то и в долги залез. Помнит, как с одним твердолобым ругался. Тот, мол, мы у себя вместо ферм народные промыслы откроем. Корзинками, сувенирными лаптями, туесками да колёсами тележными торговать станем. Туризм опять же начнём развивать, иностранцев принимать, словом новым – экотуризм – козыряют.

– Да какой тут экотуризм? – изумлялся Иван Андреевич. – Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Чем ты сюда иностранцев заманивать станешь?

– Озёра у нас, караси с ладонь величиной, судак, щука хорошо на блесну берёт. Дичь боровая в достатке имеется. Медведи, опять же. Вон, только дай рекламу в странах Европы, валом повалят к нам на рыбалку да на охоту.

– А ты где их селить-то будешь?

– Охотничий домик построим, рыбачьи хижины на берегу озёр поставим.

– Ну, приедет к тебе за экзотикой один такой турист-охотник, выбросит на дороги пару тысяч долларов, тебе тысячу за рыбалку-охоту даст. Проживёшь? А домики эти тебе в какую сумму влетят, не подсчитывал? За сколько лет окупить думаешь?

– Не считал, но знаю, что оправдаются.

– В от смотрю я на тебя, взрослый мужик, а как мальчишка рассуждаешь. Ты думаешь, там в Европе много дураков, чтобы в такую даль к тебе карасей ловить ехать? Про Америку уж и не говорю, одна дорога в пару тысяч долларов влетит. Да ты, дурья башка, хоть почитай, что у них там не карасей костлявых, форель в горных реках ловят. И живут в рыбачьих домиках со всеми удобствами. А кормить ты их чем, пирогами своей жены будешь? У них там сервис на высшем уровне организован, а у тебя зимой в дощатом туалете задницу морозить? Летом тучи комаров кормить? Экотуризм! Едрит твою мать, бизнесмен хренов, – выходил из себя при таких разговорах Иван Андреевич. – А лукошки твои кому нужны? Ну, сотню корзинок ты в городе летом продашь, когда грибы пойдут. И то вряд ли – люди теперь с пластмассовыми вёдрами привыкли. Дешевле твоих лукошков. Тележные колёса? А телеги где остались? Лошадей-то извели. Держись за скотину! И людям своим каждодневно талдычь, что без скотины не прожить. И без огорода тоже. Я бы, на твоём месте, каждому огород хоть в полгектара на тракторе пахал за бесплатно, окучивал бы, осенью картошку копать помогал и тут же закупками занимался, чтобы не маялись люди. А ты вон всё чёрным на откуп отдал. Они за копейки у твоих сельчан картошку скупают, а потом в десять раз дороже продают. Неужели тебе трудов своих земляков не жалко?

Сам Иван Дмитриевич огород держал. И не только огород. В одном пригородном хозяйстве уже много лет на паритетных началах для своих рабочих поле под картошку выторговывал. И вспашку, и окучивание, и вывозку в погреба организовывал. Особенно в начале голодных девяностых это помогло. Горя не знали, когда в магазинах было шаром покати. Молоко, творог, кефир, сметану прямо на комбинате для своих продавали. На эти продукты по бартеру, ох, и модно это было в те годы, мясо да рыбу выменивали. Выжили. Так что тысячу раз прав пресс-секретарь в своём поздравлении.

В середине девяностых стали производство расширять. Мясопереработку наладили. Мини-цех купили, колбасу делать стали. Сначала для своих рабочих, а потом и на продажу. Потом решил рыболовецкие бригады создать. Решил и создал, коптильный цех купил по дешёвке, в областном центре сбыт наладил. В кризисном 98-м опять выдюжили. С северянами контракты заключили, начали свою продукцию туда возить. Транспортные затраты с лихвой окупаться стали, потому что нарасхват их свежая продукция пошла. Наладили поставки молочных продуктов.

Деньги появились, производство расширять начали. Технологии новые внедрили, специалистов обучили за границей, чтобы не угробили дорогую технику. Люди в деревнях поняли выгоду, по две-три коровы завели, молоко вёдрами сдавать стали. Платил он без задержек, даже кредиты на покупку скота выделял. И не только кредиты. Вон, даже в Кремле прознали, что фонды организовал, в детские дома, в дома инвалидов и престарелых продукты за полцены поставлял. Потом узнал, что кое-где директора химичить начали, нашёл управу через областную власть, заменили вороватых.

Фермерам кредиты оформлял на развитие мясо-молочного производства. Депутатом выбрали, стал в областной Думе законы по поддержке сельхозпроизводителей проталкивать. Не всегда понимание находил, с губернатором встречался, доказывал, и ведь доказал. Из бюджета тоже предпринимателям на селе помогать начали.

Самого олигархом называть стали. Да хоть как зови! Правда, не бедствовал, но и не хапал. А с чего хапать, когда все средства в развитие производства пускал? Обижались акционеры, мол, дивидендов не получают, отшучивался, что сам больше их страдает. Но ведь зато цена акций с развитием производства неуклонно растёт, понимать надо. Кто-то понимал, а кто-то и продавал не приносящие сиюминутной выгоды акции.

Жена тоже не понимала. Но молчала, зная, что спорить с ним бесполезно. Он ещё, когда только директором стал, сразу дал понять, что совет её выслушает, но решение принимать будет сам.

Но с женой проще. С родственниками расстались, это хуже. И со стороны жены, и со своей тоже. Правда, и было их не очень много, и дружбы особой как-то не водили. У жены с коллегами по работе отношения были более тёплыми, чем с сёстрами, а у него тоже – с друзьями юности, чем с братом. А всё из-за работы.

Когда в девяностых рушиться всё стало, и предприятия одно за другим закрывались, люди без дела оставались, не больно-то привечавшие раньше, родственники вдруг про него вспомнили, к нему на поклон пошли. Жена за своих племянниц хлопотала, мол, девки на выданье, экономисты да инженеры с дипломами, а работы нету. Никак они не хотели понять, что ему инженеры и экономисты с головой нужны, а не с дипломом. Обижались, по праздникам гоститься перестали.

С братом также разругались. Взял шофёром на молоковоз. А он раз напился, на линию не выехал, завгаром быстро подмену нашёл, второй раз поездку сорвал, пришлось выгнать. Мало ли что брат! Дело прежде всего. Зато другие тоже уши прижали, мол, если брата уволил, так уж с ними точно цацкаться не станет.

Да, строг был! Может иногда и чрезмерно, согласен, но ведь не ради того, чтобы власть свою над людьми продемонстрировать, а чтобы дело не страдало. Ради дела сам был готов сутками без сна работать, и от других того же требовал. На той строгости и держалось предприятие. Да вот стало вдруг лакомым куском для падких на лёгкую наживу. Намекали, что лучше продать бизнес, не дадут ему дальше работать. Зарвался, мол, слишком гордый стал.

А он и вправду гордый был. Не хотел голову склонять ни перед кем. Ни перед начальством каким, ни тем более перед хапугами. Сделал вид, что не понял.

Сначала по мелочам пакостить стали. На молоковозе, когда водитель с полной цистерной в город ехал, в магазин за сигаретами заскочил, все колёса порезали. Пока из города другие привезли, а они ведь не лежали на складе готовыми, купить надо было, забортовать, привезти да поставить, молоко на жаре скисло. Потом на втором так же сделали. Нанял охрану, водители с охранниками ездить стали. Вроде бы меры принял.

Из области звонят, оба магазина пожарники закрыли. Только разрулил, в оба магазина потребнадзор по жалобе нагрянул. Опять та же история – штрафы, угроза лишением лицензии. Налоговая с фронтальной проверкой нагрянула. И пошло-поехало. Потом один поставщик отказался. Поехал выяснять, а тот глаза прячет. Сознался, что надавили, пригрозили неприятностями. Потом со вторым такая же картина.

А вдобавок банк в нарушение договора затребовал досрочное погашение кредита. Понял – не удержать, коли со всех сторон жмут. Да подавитесь вы! Плюнул на всё, продал акции, совсем дёшево, лишь бы отделаться, намекнули, что позднее цена будет ещё ниже.

Жена утешает, что давно пора отдыхать. Вон уж к семидесяти приближается, о здоровье пора подумать, все обследования, от которых отмахивался, пройти, на курорт или в санаторий съездить. Деньги есть, чего теперь жалеть. А не о себе думал, о людях. Ведь они в него верили, как-то новые хозяева обойдутся? Оставят или выгонят следом за директором? Ну, руководство – само собой, заменят: свои, проверенные, нужны. А ведь и рабочих тоже могут на улицу выгнать – таджики да киргизы с узбеками намного дешевле обходятся. Точнее – не дешевле, просто разницу себе в карман работодатели класть станут. А разница со всех вместе ох какая внушительная получается! А что сделаешь? Он теперь никто и звать никак.

Мало того, что уступил своё детище за бесценок, людей на произвол вынужден был оставить, так ещё и морально уничтожить задумали. В газетах настоящую травлю устроили, каких только небылиц не наплели. Один суд по защите чести и достоинства проиграл, второй тоже и понял, что против системы воевать бесполезно. Силы уже не те, а у противника ресурс богатый. И на газеты влияние есть, и на суды, оказавшиеся продажными.

А те, кто вчера зад лизать были готовы в благодарность за добро и в расчёте на будущие подачки, при встречах на другую сторону улицы переходить начали, чтобы не здороваться. И так стало тоскливо на душе, что не выдержал, запил. Пил, пока сердце не прихватило.

Увезли на скорой, в больнице будто в насмешку в коридоре на каталке оставили, капельницу вкололи, и на том спасибо. Это бы чуть раньше, одноместную палату предоставили, сестру-сиделку отрядили. А теперь что цацкаться с пенсионером? Да ещё с облитым грязью со всех сторон и с головы до ног. Ладно, хоть в больницу увезли. А могли бы и дома оставить, объяснив, что пациент в нетрезвом виде.

Да, жизнь! Вот тебе лицевая сторона, а вот тебе и изнанка!

Капельницу сняли, не стал врача дожидаться. Встал с каталки, домой ушёл. У больницы частника поймал, к себе приехал. Помирать так помирать… Не помер. Сердце лекарствами подлечили, а душа-то болит! Нету таких пилюль, чтобы душа на место встала.

Чтобы чем-то заняться, решил мемуары писать. С детства начал. И снова тоска смертная накатила. Ведь тяжелейшее было время! Отец его в войну ранение получил, после госпиталя дали две недели дома отдохнуть. Приехал капитан артиллерийский на побывку, успел кое-что по дому поделать, да и обратно на фронт. А через девять месяцев и родился он, Ванюшка. Брат на три года старше не обрадовался пополнению – в няньках сидеть, хоть и маленький совсем.

Сказать, жили впроголодь, ничего не сказать. Про крапивные щи говорят, а он их на всю жизнь запомнил. Потому что в кипячёной воде кроме крапивы ничего другого и не было. Да и крапиву ту ещё поискать надо было, хоть и на окраине у заброшенного сада жили. Лопухов полно, а крапивы нету.

Отца в конце войны ещё раз ранило. Писал, что контузило и ногу осколком посекло. Но контузило, видать, крепко, если память о семье да родителях напрочь отшибло. С медсестрой из госпиталя сошёлся и к ней на её родину жить уехал.

Появлялся потом как-то раз. Жена-то с его родителями в этом дому жила, так он у друзей остановился. Отца с матерью да жену с ребятишками только проведать заходил. Сыновьям своим горсть конфет-подушечек из магазина захватил, с отцом бутылку выпил. Не клеился разговор, коли сразу сказал, что только навестить явился. Посидел, чаю попил, да и отправился ночевать к другу. Мать, пока был, даже в доме не показывалась.

Уже у порога вспомнил, что до войны полушубок фасонистый покупал, забрать бы с собой. Мать его вышла в сени, вернулась с полушубком в руках, молча подала, он и ушёл.

Иван Андреевич хорошо помнит, как потом мать рыдала на плече у свекрови. То ли полушубка фасонистого жалко было, то ли мужа. А за полушубок тот, сквозь рыдания говорила, им в войну большие деньги давали, можно было сколько крупы купить, чтобы в крапивный суп добавлять да детей не пустой водой кормить. Ну, сберегла так и сберегла! Пусть ирод носит, детей вспоминает.

И ведь вспомнил. Только полушубок к тому времени вряд ли уж и годен для носки был. Приехал, когда не только родители, но и мать на том свете были, а Иван Андреевич большим человеком стал, комбинатом руководил.

Явился в отцовский дом сгорбленным сухоньким старичком с облезлой тросточкой в руках.

– Прости, – говорит, – сынок, может и не хорошо я тогда поступил в отношении вас, но эта медсестра меня, можно сказать, с того света вытащила, выходила, на ноги поставила. И влюбился я в неё. И она в меня тоже. А любовь та была сильнее нас и нашего трезвого рассудка, помутила разум, к тому же забеременела она от меня. Как было бросить девку, коли обрюхатил?

– А нас двоих можно было бросить?

– Вам проще, у вас тут дед с бабкой да мамка сильная. А у неё всех родных война унесла. Ей бы с ребятёнком не выжить было. Думаю, ты теперь меня поймёшь и простишь. И вырос, вижу, весь в меня.

– Нет, извини, не в тебя. Сходство, может, внешнее какое и есть, но я своих сыновей нигде не бросал. Так что вряд ли пойму.

– Я думал остатки дней у вас дожить. Пенсия у меня хорошая, в тягость не буду.

– А что в той семье не остался?

– А не сложилось, сынок. И в другой раз женился да тоже не сложилось. Давно я один, а к вам ехать стыдно было. Это вот уж когда сил не стало, решил, не выгонит сынок старика отца.

– И не называй меня, пожалуйста, сынком. Не был ты мне отцом, не растил, не воспитывал.

– Ну, как же, ведь отец я тебе.

– Давай забудем об этом, как забыл ты много лет назад. И оставим этот разговор.

– Ну, как же, сынок? Дом-то этот мне по наследству принадлежит. Ещё мой дед его строил.

– А ты за последние шестьдесят лет хоть один гвоздь тут вбил, хоть одну доску приколотил? Ты своего деда могилку-то хоть сможешь найти? Наследство он, видите ли, требует! На улицу я тебя не выгоню. Есть у меня на работе комната для приезжих, поживёшь пока там, а потом что-нибудь придумаю. Пошли, отвезу на ночлег.

– И ночевать в родном доме не оставишь?

– Нет! Собирайся, поехали.

На другой день Иван Андреевич отвёл гостя на кладбище. Тот сел на лавочку в оградке, где были похоронены его дед с бабкой, родители и брошенная жена, долго смотрел на ухоженные холмики могил и молча плакал. Каялся в поступке или просто плакал от беспомощности своей, что вот, на склоне лет, остался никому не нужным, никем не любимым. Как знать, о чём думал этот седой щуплый старичок, назвавшийся отцом. В том, что это был отец, Иван Андреевич не сомневался, он видел схожие черты в этом изборождённом морщинами лице, в горбинке на переносице, но никаких сыновних чувств при этом не испытывал. Разве что жалось, какую испытывал к подопечным дома престарелых, над которым шефствовало его предприятие.

Через неделю он похоронил отца рядом с могилой деда. Будто чувствовал старик приближение кончины и не хотел ложиться в чужую землю. Сначала думал Иван Андреевич положить гроб на новом погосте, но потом решил, что не в его власти вершить суд над усопшим. Он и так, может быть, много раз осудил себя за покинутых родителей, брошенную жену и оставленных детей. Пусть покоится с миром!

Снова и снова возвращался мыслями Иван Андреевич к письму Президента. Правду говорил прежний губернатор на одном из совещаний, когда собрал их, предпринимателей всей области, чтобы призывать к совести, прежде всего о народе думать, а не о своём сиюминутном обогащении.

– На каждого из нас, – говорил губернатор, – есть в нужном месте папочка с документами. И на меня, и на вас. И в каждой такой папочке, как у всевышнего, всё до мельчайших подробностей учтено. У одного эта папочка килограмм весит и позволяет хоть завтра за шкирку взять, но время нужное не пришло. У другого в ней всего пара листочков. Но и эти листочки могут иметь настолько веские факты, которых вполне хватит, чтобы надолго упрятать за колючую проволоку.

А ведь действительно, всё учтено. Вот ведь и в письме Президента даже про его не прощённого отца намёк есть. Мол, предельно строг к себе и окружающим, и не прощает никакой подлости. Ну, прости, отец, не смог простить твоего предательства. Родину бы ты предал, может, быстрее бы простил. Вон теперь её никто не ценит, большие начальники в розницу и оптом Родиной торгуют. Но ты, отец, не Родину, ты нас, конкретно меня, маму мою, которая нас в голодные годы выходила, ты её предал. Ты родителей своих престарелых предал. Вот как простить после этого? Так что не суди строго с того света, если он есть. Сам во всём виноват.

Так успокаивал себя Иван Андреевич, а сердце совсем не от ходьбы сильнее билось. После инфаркта врачи ему настрого запретили волноваться. А как при его работе не волноваться? И дома сидючи спокойным не быть. Включи телевизор, газету почитай, там наводнение сотни жизней людских унесло, там пожар никак потушить не могут, деревни целые выгорают вместе с жителями, там склад военный взорвался, неделю боеприпасы ухают, там чиновника посадили за взятку в несколько миллионов, там министр миллиарды на сторону увёл, там сирот в детском доме обворовали. И всё безнаказанно! Как тут спокойным оставаться? Как сердце беречь?

Да к тому же сердце-то уже не молодое, инфарктами раненое. А первый инфаркт ведь и не за что получил. По сути разобраться, сгоряча ему тогда строгий выговор влепили. Сорвал поставки сгущённого молока. Добро бы геологам недопоставил или морякам дальнего плавания, подлодку бы атомную не обеспечил перед боевым выходом. А то в Москву пять тонн недодали! И снабженец, морда сытая, жалобу в обком накатал. Да эти пять тонн для Москвы – тьфу, плюнуть и растереть! А видно, обещал пройдоха кому-то нужному человеку, а тут обломилось.

Вызвали их тогда на секретариат обкома партии с первым секретарём горкома и влепили по выговору за то, что не обеспечили важные поставки. Не сам выговор тогда Ивана Андреевича взволновал, а несправедливость. Прямо в коридоре обкома сердце прихватило. Где бы в другом месте, может, не жилец был, а тут мигом скорая прилетела, откачали. Потом секретарь по промышленности в больницу заезжал, успокаивал. У меня самого, говорит, по несколько выговоров каждый год, так что привыкай. Но Иван Андреевич привыкать не хотел да и не мог. Первым то взыскание было и последним. Сказать кому, не поверят, потому что строгости тогда были ох какие! За любой срыв плана наказывали. А как иначе? А иначе – никакой тебе дисциплины. Теперь вон не наказывают, так и бардак кругом, за что ни возьмись. Рыночная, говорят, экономика. Власть ответственности не несёт, на деловых партнёров в арбитражный суд подавать надо. А в суде часто смотрят, у кого кошелёк толще. Докатились!

Так задумался Иван Андреевич, что чуть не столкнулся со старым другом Петром Евсеевичем. Всю жизнь шли по жизни рука об руку. И в комсомоле вместе хороводили, и потом в руководителях предприятий долго ходили. Пётр Евсеевич хоть и моложе был, на два года раньше на пенсию вышел. Устал, говорит, прогибаться перед каждым мелким чинушей. Не по мне эти методы руководства. Жил на другой стороне парка, вечерами часто встречались во время прогулок, говорили о стремительно ускользающей жизни, о политике. В плохую погоду заходили к которому-нибудь домой, пропускали по паре стопочек для здоровья, но по причине надорванных работой сердец не злоупотребляли, потому и жёны по этому поводу никогда не ворчали.

– О! Иван Андреич! Здравствуй, дорогой! Ты теперь у нас знаменитость!

– О чём это ты? – осторожно спросил Иван Андреевич.

– Ну, как же! Не скромничай, не скромничай! Читал сегодня в газете адресованное тебе поздравление Президента. Поздравляю! Поздравляю! Хотя не думал, что ты его в газету отдашь. Раньше ты не был таким честолюбивым. Всё скромничал да скромничал, как красна девица.

– Что-то ты Пётр Евсеевич, загадками говорить стал. Ну, было дня три назад по электронке письмо от Пескова с поздравлением Президента. Я ещё сначала подумал, не розыгрыш ли чей, но смотрю – адрес обратный – кремль. Песков – собака – я – точка – ру. А при чём тут газета?

– Да не думал я, что ты в газету поздравление отдашь.

– Так я и не отдавал. А-а-а, так это, поди, жена сподобилась! – высказал догадку Иван Андреевич. – Ну, точно! Я же ей распечатку вечером отдал. Но она не говорила, что в редакцию отнесла, хотя днём куда-то ходила. Я думал, по магазинам.

– Тут вишь, дело-то какое, Иван Андреевич. Как бы чего не вышло! Письмо-то это я тебе написал, а внук мой в интернете адрес создал, будто бы из Кремля от Пескова оно отправлено. Но у кремлёвского домена адрес свой, не на яндексе. Решил пошутить, настроение тебе поднять, а то, смотрю, совсем закис у меня старый друг.

– Ну, пошутил! Вот пошутил так пошутил! Это каким же ты меня дураком перед людьми выставил! Эх, Пётр Евсеевич, Пётр Евсеевич!

– Да не думал я, что ты это письмо в редакцию-то отдашь! Думал, позвонишь мне, похвастаешь, вместе посмеёмся. А ты, вишь, всерьёз принял. Да разве там до нас с тобой?! У них задачи мирового уровня, до простого ли им человека! Чудак ты, ей богу.

– То-то я думаю, откуда бы им в Кремле всё про меня в таких подробностях знать! А главное – я в то поверил, что они под контролем все эти рейдерские захваты держат, что рано или поздно разберутся.

– Наивный ты, Иван Андреевич, человек! Да им бы под контролем рейдерские захваты промышленных гигантов держать. Ты смотри, что в стране-то делается! Отрасли друг у друга отвоёвывают, а ты про свой комбинат. Да таких комбинатов по России-матушке десятки тысяч. Никаких контролёров не хватит их под контролем держать. Морозец сегодня. Пойдём ко мне, по стопочке пропустим за уходящий. Хоть и был он не очень добрым, но уходящих плохо не поминают. Пошли!

– Нет, спасибо, Пётр Евсеевич, что-то мне сегодня не до стопочки. Жмёт сильно. – Иван Андреевич сунул руку под дублёнку и потёр грудь. – Ты иди, а я ещё немного погуляю. Дома-то совсем плохо, воздуха не хватает.

– Ну, как знаешь! Тогда – до завтра!

– До завтра, Пётр Евсеевич!

Пройдя немного по безлюдной в вечерний час аллее, Пётр Евсеевич обернулся, чтобы помахать другу рукой, и увидел, как он, держась за фонарный столб, медленно сползает на холодный снег.


## ХРУСТАЛЬНЫЙ ЗВОН

Андрей с трудом сел, опустил ноги на пол, из-под ступни скользнула и покатилась под диван пустая бутылка, стукнулась там о другую, опорожненную ещё раньше, и под этот стеклянный звон комната сразу пошла весело кружиться. Потолок начал крениться вправо, диван поплыл влево, а окно стало подниматься вверх. Чтобы прекратить это безобразное поведение интерьера, пришлось откинуться обратно на подушку и закрыть глаза.

Он был совсем трезв. Ну, почти совсем, настолько, насколько может быть трезвым человек, что находился в глубоком запое несколько дней. Несколько. А сколько именно? Андрей попытался вспомнить, какой сегодня день недели, но в голове всё перепуталось.

В понедельник ему неожиданно объявили об увольнении, вторник он просидел в интернете в поисках работы, отсылал в разные фирмы резюме, вечером зашёл Сашка, и они напились. Напились до беспамятства. Нет, такое с ним случалось и раньше, чтобы наутро не вспомнить, как закончился вечер. Бывало несколько раз, напивался до полного одурения, выслушивал потом, краснея, как провинившийся подросток, рассказы жены о своём безобразном поведении. Может быть, жена несколько приукрашивала, а может, оно именно так и происходило, но никак не хотелось верить в своё близкое к скотскому состояние. Извинялся, причём искренне, клялся жене и особенно сам себе, что больше такое не повторится, но со временем позор забывался, и случался новый казус.

Вот и с Сашкой получилась отвратительная история. Напившись, он из-за какого-то пустяка приревновал приятеля к жене, без лишних слов врезал ему кулаком, тот ответил тем же. Схватились всерьёз, и если бы не жена, не известно, как и чем закончилась драка.

Наутро левый глаз Андрея заплыл фиолетовым фингалом. В таком виде идти куда бы то ни было на собеседование по трудоустройству было равно самоубийству. Коротая дни, утром надевал большие солнцезащитные очки, шёл за пивом. К вечеру «догонялся» водкой.

Через неделю, когда синяк уже заметно побледнел, но пьянка не прекращалась, жена забрала дочь и улетела к матери. Теперь можно было делать, что хочешь. И Андрей начал пить беспробудно.

Напиваться до беспамятства он стал через полгода после переезда в Москву. Прав был их новый знакомый, отдыхавший на Мальдивах в соседнем бунгало, что в столице выживают волки. И то, лишь сбиваясь в крепкие стаи. Одинокого или отбившегося там загрызут махом.

– Москвичи-то сегодня кто? – спрашивал знакомый, сильно нажимая на О. – Да такие же провинциалы, как мы с тобой. Коренные – те в основном люди интеллигентные, особенно, если это представители «белой кости», ну, те, у которых и деды с прадедами в Москве жили, может, ещё дворянскую кровь имеют. А вот москвичи, о которых я тебе говорю, и которые сейчас всё под себя подмяли, это совсем другой коленкор. Эти все из провинции, наглые, борзые, жадные и завистливые. Они по трупам лезли, лезут и будут лезть. Вот даже если ты с ними никак пересекаться не будешь, а все равно тебе подножку подставить надо, потому что ты тоже пополняешь эту свору, разбавляешь её, так сказать, своим появлением среди них. А значит, раз их становится больше, то избранность тех, кто раньше прорвался, теряется. Инфляция с девальвацией получается.

Тот, из соседнего бунгало, испытание Москвой не прошёл. Он нашёл в себе мужество отказаться от почему-то так манящей всех столицы, вернулся обратно в свою Вологду и возобновил прежний бизнес, который на радостях чуть было не продал, перебираясь в столицу. Потом, правда, писал, что новоиспечённым москвичам стало тесно в столице, где некуда вложить дуриком набежавшие миллиарды, и попёрли эти волки нахрапом в регионы. У кого-то, сбивая цену, перекупали бизнес, с упрямыми не церемонились. И действовали по-волчьи, врываясь в овечье стадо, резали его не для прокорма, а в силу необузданного инстинкта.

Андрей тогда слушал рассказы соседа, но считал, что это вырывается наружу его затаённая на всех обида. Просто не сумел реализоваться в Москве, а признать себя неудачником не позволяет гордость. Вот и пытается объяснить всё волчьими законами бизнеса, где нет места морали и дружбе, где мерилом всему – исключительно доллар.

Когда чуть позднее Андрею предложили перебираться в Москву и назвали зарплату в десять тысяч (в столице уже давным-давно рубли, или, как там говорят, «деревянные», не в ходу, поскольку мерилом всего выступает доллар), он вспомнил горький опыт мальдивского знакомого, но решил, что уж с ним такая история точно не случится.

Через месяц, с первой большой получки, снял квартиру, отдав за неё ровно треть заработанного. Правда, жильё было удобным, с мебелью, какой у них дома никогда не бывало. Собственно, и дома у них тоже своего не было – жили у тёщи, схоронившей мужа ещё до замужества дочери.

С тёщей у Андрея отношения были ровные, даже родственные, а когда у них родилась дочь, тёща оставила работу и целиком посвятила себя малышке и домашнему хозяйству. Так что у молодых забот по дому практически никаких не было.

Может, именно поэтому, когда после переезда в Москву абсолютно всем пришлось заниматься самостоятельно, между супругами то и дело возникали размолвки. То жена ездила с дочерью в зоопарк, там не заметили, как пролетел день, вернулись домой поздно, и она не успела приготовить ужин, а он вернулся измотанным и голодным, поскольку днём не успел даже сбегать в буфет, чтобы съесть кусок пиццы. То вдруг жена потратила на какие-то пустяки солидную сумму денег из тех, что планировали откладывать на покупку собственной квартиры.

Потом как-то он вернулся с работы очень поздно, изрядно выпивший и беспричинно нагрубил жене. Та не сдержалась, потому что нервы от новой жизни тоже были на пределе. Раньше она, ещё со школы, была в центре событий, а в Москве оказалась в какой-то изоляции – искать хоть какую-то работу не позволял неустроенный в садик ребёнок, с соседями контактов никаких не было, потому что все они с утра до позднего вечера находились на работе. И оставалось только заниматься с малышкой да крутиться возле плиты. Эта невольная изоляция очень быстро изрядно надоела. Хотелось перемен, хотелось ощущать себя нужной не только домашним, бывать в театрах, на выставках, на концертах – ведь столица так изобилует возможностями культурного досуга. Но не было работы, не было театров и музеев, потому что муж возвращался очень поздно, чаще всего уезжал в офис по выходным. Ему надо было закрепиться на новом месте, проявить себя в полной мере, как старательный и инициативный сотрудник.

С инициативой у Андрея проблем не возникало. Он ещё в школе был этаким генератором идей, да, собственно, именно за креативное мышление и попал в поле зрения московского руководства фирмы. И на новом месте сразу увидел возможности, которые почему-то не замечали те, кто работал дольше.

Андрей охотно делился своими соображениями с коллегами, рисовал схемы, делал расчёты и был просто шокирован, когда на одном из совещаний у начальства Борис, работавший с ним за соседним столом и не блиставший какими-то способностями, вдруг озвучил все предложения и наработки Андрея, выдав их за свои. Через неделю именно он, а не Андрей, стал начальником отдела вместо возглавившего Австрийское представительство фирмы предшественника.

Андрей тогда попытался переговорить с Борисом, с начальством, доказывая, что именно он автор этих принятых к реализации идей, но начальство отмахнулось, а Борис прямо спросил, хочет он и дальше работать в его отделе или будет искать справедливость. Пришлось смириться, но чувство гадливости от возникшей ситуации заставило вечером напиться до потери памяти.

Борис теперь явно к нему придирался, заставляя предлагать новые и новые идеи и наработки, которые тут же докладывал начальству от своего имени, а когда Андрей несколько раз на еженедельных оперативках озвучивал специально приберегаемые от заведующего отделом новинки, тот стал свирепеть. Всё шло к явной развязке. И вот, она наступила.

– Нет! Надо завязывать с пьянкой, искать новую работу, – принял твёрдое решение Андрей. Голова была совершенно ясной, хотелось незамедлительных действий. – Всё! Больше не пью! Первым делом надо посмотреть почту, может, есть ответы на разосланные в разные фирмы резюме. Надо внимательно посмотреть вообще всю почту последних дней – не написал ли уже кому в пьяном виде, не договорился ли о встрече, о собеседовании. Итак – сначала почта, потом надо обязательно позвонить жене и попросить прощения. Она должна понять, ведь они же действительно любят друг друга. Ну, была размолвка, ну, была его отвратительная пьянка, но ведь всё же наладится. Больше никаких пьянок, а значит и размолвок на этой почве. Работу он непременно найдёт не хуже предыдущей, будут деньги, устроят ребёнка в частный садик, жена тоже устроится по специальности, станут по выходным отдыхать всей семьёй, гулять по паркам, по музеям и выставкам. Это очень полезно для малышки, чтобы с раннего детства приобщалась к настоящему искусству, росла разносторонне развитой. В этом возрасте, когда память впитывает всё очень легко, как раз и надо давать как можно больше.

Будет она заниматься рисованием, музыкой, танцами, потому что потом в школе, а это будет очень хорошая школа, наверное – частная, с умными и хорошими педагогами, все полученные в малолетстве уроки очень даже пригодятся.

Всё! Начинаю новую жизнь! Итак – почта, потом звонок жене.

Андрей поднялся, опустил ноги на пол. Правая задела и опрокинула стоящую возле дивана бутылку. Послышалось бульканье вытекаемой из горлышка водки. Андрей наклонился, поднял бутылку, поставил на стол. По комнате поплыл запах спиртного, и почему-то захотелось выпить.

– Нет, всё решено. Больше не пью. Надо начинать трезвую жизнь. Вылью сейчас остатки водки в раковину, приму контрастный душ, позавтракаю, выпью крепкий кофе и займусь поисками работы.

Андрей взял бутылку, некоторое время смотрел на неё, потом вылил остатки водки в стоящую на столе кружку с прилипшим к стенке пакетиком чайной заварки, поставил пустую посуду на пол.

– Нет, больше пить не буду, пора браться за ум. – Дотянулся до лежащего на полу ноутбука, включил, долго ждал, пока загрузится программа, открыл почту. Во входящих было только одно непрочитанное письмо. Приглашали на собеседование по поводу трудоустройства.

– А какое сегодня число? – подумал Андрей, щёлкнул курсором по календарю. – Поздравляю! На собеседовании надо было появиться вчера. Чёрт!

От досады почему-то сразу же на душе сделалось гадко и пусто. Значит, идти никуда не надо. Тогда зачем принимать душ? Зачем бриться? Андрей провёл ладонью по щеке. Сойдёт. Включил скайп, чтобы пообщаться с женой и дочерью, но их в сети не было. Ладно, позвоню по телефону. Дотянулся до лежащего на столике айфона, на один разговор зарядки ещё хватало, но голос оператора сообщил, что данная услуга в настоящий момент не доступна – на счёте не хватает необходимых средств.

Положил бесполезный аппарат на стеклянную поверхность столика рядом с кружкой.

– Нет, пить не буду!

Но решимость начать прямо сейчас новую жизнь постепенно улетучилась. Работы нет, и никто не приглашает, на телефоне, чтобы позвонить жене, нет денег, общаться по скайпу не с кем. Вокруг – пустота. Вот сидит он один в этой московской квартире никому не нужный. Был бы пьяницей, пошёл сейчас к собутыльникам, поплакался на жизнь, выпили с ними по соточке, поговорили про футбол, про политику, про не желающих понять их тонкую натуру жён, добавили ещё по стопочке. Но у него нет собутыльников. И друзей, которые бы искали его, впавшего в затяжной запой, тоже в Москве нет – они остались в родном городе. Жена уехала к матери. Он совсем один в этой чужой квартире. И так себя стало жалко, что от тоски Андрей заплакал. Сначала из его глаз выкатились две слезинки, он вытер их тыльной стороной ладони, и вдруг совсем по-детски зарыдал. Зарыдал от одиночества, от тоски, от безысходности. Зарыдал в голос, как могут рыдать только женщины, не в силах справиться с непосильным горем.

Эти накопившиеся внутри эмоции вырвались наружу, а когда Андрей успокоился и открыл глаза, взгляд уткнулся в кружку с налитой в неё водкой. Поднёс кружку к губам, в ноздри ударил неприятный запах водки, вызывая приступ тошноты.

– Нет, не буду пить. Хотя… Ладно, начну новую жизнь завтра…

Пересиливая тошноту, Андрей залпом выпил содержимое кружки, поставил её на стол и стал мгновенно пьянеть, остатками сопротивляющегося алкоголю сознания понимая, что опять уступил своей слабости.

Через пару минут он пьяно откинулся на спину, закидывая на диван ноги, зацепил пустую бутылку, она покатилась и стукнулась об опорожненные раньше. Из-под дивана снова раздался хрустальный звон.


## ХРЕНЬ

– Ладно, Сашок, давай за нас с тобой, за мужиков! Всё остальное – хрень!

Нет, есть, конечно, мировые ценности, есть эрмитажи и третьяковки, но всё остальное – по большому счёту – хрень. Это я тебе говорю!

Ты чо такой квёлый? Ты же нормальный мужик. Ты семью в достатке держишь. Ты работящий, ты шабашки имеешь. Ты и плиточник, и маляр. И всё, что угодно. Ну, гнобит тебя твоя за пьянку… Да хрен с ней, Санёк! Давай за нас с тобой, за непонятых!

Вот почему ты ко мне с бутылкой приходишь? А-а-а! Потому что дома тебя не понимают! Потому что жена твоя Нюрка, дома пить не даёт. А у меня можно. Потому что я один живу, без жены.

А ведь была. У-у, змея подколодная! Не помню, я тебе рассказывал или нет, я её из маляров взял. Я в то время начальником строительного управления был. Ой, смазливая была девка! На это я и повелся. А она сразу себя возомнила! Я ведь когда трестом-то руководить стал, она царицей себя считала. По базам ездила да дефицит себе отбирала. Но я не о том. Хрень всё это!

Санёк, ты спишь или с открытыми глазами слушаешь? Ты – молодец! Ты – работяга! У меня таких полторы тысячи в подчинении было. Жалко, что ты тогда не у меня работал. У тебя руки золотые! Ты бы у меня… А-а-а! Что бы ты у меня, когда я и сам… Однокомнатная «хрущёвка» и на закуску банка кильки. Да, это раньше килька была! Мы в командировках-то постоянно килькой закусывали. Там же рыбка к рыбке была! А теперь на полбанки – томатный соус. Ты извини, Санёк, другого-то я тебе на закуску со своей пенсии предложить не могу. Мимо меня эта долбанная приватизация прошла. Не обогатился. Да что там? Я один, что ли в дураках остался? Ты бери килечку-то. Вон там какая ещё одна толстая осталась.

Что-то ты ничего не ешь? Проголодался, ведь, поди, за целый-то день? Перекусили днём? Ну, тогда ладно. Давай ещё по стопочке. Я ведь понимаю, что ты ко мне не за разговорами моими занудными стариковскими приходишь. Тебе тут, наверно, просто, душу отвести можно. Да-а-а! Тут у меня не коттедж. Уж прости по-соседски! Это раньше у меня квартира в обкомовском доме была. Киевский проект. А сколько я в ней времени-то проводил? Круглые сутки на работе. Вы, конечно, завидовали начальникам. А от «хрущёвки»-то она отличалась только размером кухни да большой прихожей. В этой прихожей у нас шкаф одёжный стоял да диван. Вот на этом диване я часто и спал, потому что когда приезжал домой с объектов поддатый, меня моя фифочка дальше прихожей не пускала. Мол, не могу я тебя, пьянь подзаборную, в комнаты пустить – у меня там мебель дорогая стоит. Чего доброго – запачкаешь. А я не скандалил.

Тогда ведь стоило жене или соседям куда пожаловаться, с работы бы полетел. А мы не за должность держались, работу надо было делать. Ладно, хрень всё это. Давай, Сашок, ещё по одной.

Нет, ты – молодец. Ты хоть и пьёшь, у тебя – руки золотые. Тебя ценят. Вон, везде обычно таджиков на работу берут, а тебя – всё одно держат. Ну, и хрен с ними, что платят мало. Тебе хватает? Дочке квартиру надо? Ну, давай, я свою ей отпишу. Мне ведь не много осталось. У моей бывшей вон какой бизнес, а дочка, сам знаешь, давно в Хорватии живёт. Санёк, у меня ты – самый близкий человек. Ты мне – как младший брат! Санёк, мы как братья, а всё остальное хрень.

Давай, брат, за нас! У нас ещё осталось. Что-то ты совсем раскис? Понимаю, день был тяжёлый. Это я, пенсионер, ни хрена не делаю. А тебе деньги зарабатывать надо, семью кормить. Ты помнишь, что я квартиру дочке твоей отписать обещал? Вот, давай за это выпьем!

Что-то ты, Санёк, совсем отяжелел. Давай я тебя домой провожу. Нет, пожалуй, мне до соседнего подъезда тебя будет не дотащить. Оставайся у меня. Завтра твоей Нюрке скажем, что у меня ночевал.

Пойдём, я тебя на диван положу, а сам тут, на кухонном уголке перекантуюсь. Нет, давай я тебя лучше на бок поверну, а то, упаси бог…

Ну, вот и ладно. Давай, Санёк, спи… А я пойду, приберусь на кухне. Там ещё твоя стопка осталась. Допью. Одна хрень! Всё одно – тоска смертная. Вот повесился бы тут. Да только потом тебя подозревать будут. Да и как твоей дочке в квартире повешенного жить? Ладно, я уж лучше помру на улице, у дерева.

Одна хрень…


## ЗАПОЗДАЛОЕ ПОКАЯНИЕ

Полгода назад, когда у Михаила случился инсульт, и его правую половину парализовало, он – убеждённый атеист – вдруг стал обращаться к богу. Но в отличие от большинства верующих, обращаться не как к духовному покровителю, а как просто к живому человеку, наделённому неограниченной властью над людьми. И над ним, Михаилом – тоже.

Михаил обращался к богу, как всесильному начальнику. Как, например, к первому секретарю обкома КПСС, которого партия наделила неограниченными полномочиями на вверенной ему в управление территории. Никогда не забыть Михаилу, каким робким он был на беседе с Первым, когда тот пригласил его, инструктора отдела строительства, к себе, чтобы предложить должность управляющего в создаваемом строительном тресте.

– Хватит тебе тут штаны протирать, – басил Первый. – Пару лет поработаешь на производстве, кабинетный лоск сбросишь, а то ишь, франтом каким рядишься, потом переведём обратно, уже на отдел. Через год уедешь на учёбу, а там и секретарём по промышленности можно рассматривать. Парень ты башковитый, вижу, толк будет. Так что – вперёд!

К этому разговору Михаил был готов, потому что друзья из орготдела намекали о возможности такой карьеры, говорили, что он в числе кандидатов на ту хлопотную, но престижную должность. Отказываться было не резонно, да и не принято. Согласие дал сразу, но, наливаясь стыдливым румянцем, робко попросил оставить за ним квартиру в обкомовском доме, что-бы перевезти из деревни тёщу, которая останется в городе с его детьми-школьниками.

– Ладно, зайди к Мясникову, скажи, со мной согласовано.

Это был последний раз, когда Михаил просил. Потом уже требовал или просто брал то, что считал нужным. Поскольку вопросы с созданием треста были согласованы на самом верху, и лимиты по выделению материалов и оборудования утверждены в Госплане, управляющему требовалось только мотаться самому и гонять подчинённых, чтобы, упирая на авторитет Первого, добиваться поставок. Дело раскручивалось более, чем успешно, но едва забрезжил означенный Первым срок пребывания в должности, чтобы вернуться в область, всесильная партия приказала долго жить.

Михаилу в отличие от его коллег из обкома и горкомов с райкомами, можно сказать, повезло. Те остались не у дел и начали лихорадочно искать возможности трудоустройства. Звонили и ему, но он нуждался в инженерах, а не идеологах, и дипломатично обещал подумать, порешать, поспособствовать, поузнавать у знакомых руководителей производств. Это слово «порешать» было в ходу в партийных органах, правда, в те времена чаще всего означало положительный результат, но с началом перестройки просто превратилось в глагол несовершенного вида без всяких обязательств обещающих и очень слабых надежд для просящих.

А с развалом партии и её руководящей роли начался обвал всего и вся. Геология, на которую государство возлагало большие перспективы, оказалась ненужной, слишком затратной для почему-то враз ослабевшей экономики. Строительный трест, едва успевший развернуть объекты почти по всему Северу, перестали финансировать. Без работы оказалось население целых посёлков. Но Михаил выкрутился. Благодаря развернувшейся приватизации, за копейки скупил технику, которая могла пригодиться, создал малое предприятие, пару лет перебивался по мелочам, а потом, когда Газпром, чуть ли не единственная выжившая в разваливающейся стране структура, начал возводить заводы и коттеджные посёлки для своих рабочих, подсуетился и получил хорошие заказы. Благо, были старые связи, была техника, были квалифицированные кадры.

Конечно, приходилось ловчить. И с партнёрами, и с налогами, и с работниками. Обман стал просто нормой жизни.

– А как иначе? – оправдывал себя Михаил. – Заказчику за так коттедж надо? Надо? Его замам и нужным людям, от которых зависит выделение земли под застройку, материалы, «крышевание» и прочее – тоже надо. И совсем в противоположной стороне от коттеджного посёлка вырос на берегу реки второй – для этих самых, нужных. Себе он дом тоже поставил. Рядом с одной базой отдыха, приватизированной по дешёвке её директором. Ну, конечно, пришлось в реконструкцию базы не слабо вложиться. Зато дом себе поставил на самом берегу, среди сосен, отгородившись высоким кирпичным забором от изредка наезжающих отдыхающих.

Про этот дом знали только родные. Официально Михаил жил в той самой трёхкомнатной квартире обкомовского дома, считавшегося престижным из-за его планировки и расположения в самом центре города. Для приёма нужных людей снимал домик на той самой базе отдыха, отгороженной забором от своего шикарного особняка.

Гости с нескрываемой завистью любовались его домом, интересовались, кому принадлежит, но он отнекивался, что понятия не имеет. От греха подальше и документы оформил не на себя, и даже не на жену, а на тёщу, прописанную всё в той же бывшей обкомовской квартире.

– Ох, Мишка, доиграешься! – опасливо предупреждал младший брат, когда Михаил во время обильного застолья делился с ним своими успехами. – Не гневи бога, братуха! Он хоть и высоко, да всё видит. Не дай господь, отольются тебе слёзки тобой обманутых.

– Ты с каких пор такой богобоязненный стал? – отмахивался Михаил. – Оглянись, братишка! Не ворует только ленивый. Посмотри, все тащат. Разница только в том, что возможности у людей не одинаковые. Если я тащу миллионами, то мои рабочие тащат у меня червонцами да сотенными. И знают, ведь, что я знаю. Но это у нас своего рода мирное соглашение. Они на меня молятся, что заработок даю, а я их не гоню, потому что проверены в деле. Это же мастера! Вот хочешь, мой экскаваторщик кепку с твоей головы ковшом снимет? И я ему плачу! А ради хорошего заработка он, если что сломается, на соседней стройке с такого же экскаватора деталь скоммуниздит.

– Ох, не по-христиански это, брат. Не по-божески.

– Да пошёл ты со своим боженькой! Он на небесах, а на земле на своём предприятии я – боженька. На меня мои работники молятся.

– Грех это великий, Мишка! И гордыня твоя грех, и сребролюбие, и стяжательство.

– А пить со мной вот этот дорогущий коньяк, купленный, как ты выражаешься, на ворованные деньги, не грех? Ну, так и помалкивай, проповедник хренов.

Брат обижался, уходил и потом долго не показывался. Михаил сам, спустя какое-то время, звонил или заезжал, и брал их с семьёй к себе в загородный дом на выходные. И опять, стоило мужикам выпить, начинал братишка увещевать старшего, предупреждать, что зачтутся все дела на страшном суде. А то и раньше. И ведь как накаркал.

Когда разразился дефолт, бизнес свой строительный Михаил спас с большим трудом. Еле-еле сводил концы с концами, стал пить, раздражался по мелочам, кричал на подчинённых, а уж после работы отводил душу на домашних. Кончилось тем, что жена подала на развод.

Дети уже институты закончили, своей жизнью жили. Им Михаил успел квартиры сделать, деньгами помогал. А при разводе осталась ему всё та же обкомовская квартира, поскольку коттедж официально принадлежал тёще.

– Ну, и хрен с ними, бог не выдаст, свинья не съест, – утешал себя Михаил. Вскоре женился на молодой сотруднице, бросил пить, поправил дела в бизнесе, вошёл в число тех, кому благоволил новый губернатор. Получил заказы на строительство жилья в райцентрах, где стали возводить целые посёлки по ипотечному кредитованию. И снова как на золотую жилу напал. Только теперь деньги уже старался за границу выводить, в один из оффшорных банков на Кипре.

Предварительно туда в отпуск с молодой женой съездили, осмотрелись. Всё хорошо, но наших многовато. Решил, что Португалия побольше, территория попросторнее, и хотя там тоже русских богачей хватает, можно быть не на виду.

Там и решил со временем прикупить себе домик, чтобы доживать в мире да покое. Старость-то не за горами! За шестьдесят уже перевалило. Жене тридцать, силы на неё беречь надо. Надумал, что ещё пару лет сливки поснимает и продаст свой бизнес. Желающие найдутся. Вон москвичи вовсю в провинцию прут, в столице деньги девать некуда, в регионах присматривают возможности выгодных вложений. Даже если придётся продешевить, всё равно хватит.

И шло бы всё нормально, да разразился большой скандал. Заместителя своего губернатор сдал с потрохами, чтобы самому чистым остаться. Ну, известное дело, натравил на того всю свору проверяющих. Весь подконтрольный ему бизнес трясти начали в поисках компромата. А что его искать, коли без боязни жили. Так, уши прятали, а потяни за хвост, мало не покажется.

И к Михаилу одна проверка за другой. Говорили ему раньше друзья-приятели, что с бюджетными деньгами лучше не связываться, что опасно это. Не послушал, понадеялся на надёжную властную крышу. И сплоховал, не подстраховался. Сначала на замгубернатора дело завели, потом на руководителей двух фирм, через которые основные бюджетные деньги отмывались на инженерные сооружения да благоустройство будущих посёлков.

Потом и к Михаилу маски-шоу нагрянули. Бумаги из сейфов изъяли, компьютеры с собой увезли. Успокаивал себя, что может это просто рейдерский захват. Ну, придётся предприятие отдать, акции по дешёвке продать, да и хрен с ним. Не с голой задницей останется – есть накопления на Кипре. Но всё равно жалко – так хорошо дело шло.

– Эх, пожадничал! – сокрушался и ломал голову, как быть дальше, каким образом действовать. – Ладно, может, обойдётся. Мало что ли проверок на его веку бывало. Ну, дать придётся. Лимон зелёных на эти цели всегда держал. Даже жена ничего о нём не знала. И никакая проверка не найдёт, потому что спрятано там, где никто и не подумает. Тоже жалко, сколько бы на этот лимон жить можно было, но пусть подавятся, ноги бы унести. Только бы не колония! Там не выдержать. Тогда и кипрские деньги ни к чему. Всё псу под хвост! А тут ещё брат масла подлил, мол, предупреждал я тебя, что добром не кончится.

Накаркал, гадёныш!

И шарахнуло от тяжких дум! Так шарахнуло, что едва на тот свет не отправился. Да шарахнуло-то не вовремя! Домой из района ехал. Какой-то лихач так подрезал, что только большой опыт от столкновения спас. На полном ходу вывернул руль, правым колесом с асфальта съехал, еле удержал машину, чтобы в кювет не скинуло. Остановился успокоиться. А от стресса в глазах вдруг зарябило, в висках застучало. Достал из бардачка коробочку с лекарствами, которые всегда с собой возил, но от волнения выронил, наклонился поднять, тут и шарахнуло.

Так в машине бы наверное и помер, свесившись с водительского сиденья вниз головой, но на счастье глава соседнего района из области ехал, увидел машину, остановился. Потом пока «скорая» приехала, пока в больницу отвезли, пока обследование проводили. Может, если бы сразу врачи подключились, и не было бы таких последствий. Но уж, как судьбой написано.

Теперь радоваться бы, как советует младший брат, что жив остался, наказание божье, мол, такое уготовано, чтобы было у человека время осознать грехи свои тяжкие. Послал бы куда подальше брата с его философией, да не послать: не только правая сторона отнялась, речь тоже утратил. Только мычать и может. Левая рука вот ещё подвластна. И то хорошо – кукиш показать можно, когда не согласен.

Только кукиш-то ему теперь сама судьба показывает. Когда из больницы домой выписали, очень тяжко было сознавать, что надежды на реабилитацию мало. Думал, может деньги помогут в хорошую московскую клинику устроиться, где с каждым пациентом индивидуально работают, речь восстанавливают, массажи всякие делают, ходить заново обучают. Левой рукой жене на ноутбуке написал, где деньги заховал. Она обрадовалась, в Москву его отвезла, в клинику устроила. Три месяца он там пробыл, а потом сказали, что дальнейшее лечение не оплачено. Жена на звонки врачей не откликалась, брат приехал, домой доставил, сиделку нанял, чтобы кормила да памперсы меняла.

Ох, уж эти памперсы! Вот опять по телевизору рекламу показывают, что и влагу они целые сутки держат, и тело воздухом дышит. Да ни фига оно не дышит! А может сиделка не те памперсы покупает? Вон у Михаила уже и пролежни появились, брат матрас специальный купил, теперь лежишь круглые сутки как на бегемоте. Всем телом дыхание животного ощущаешь, как его мышцы то с одной стороны напрягутся, то с другой. Вот в таком шевелении и живёшь. Тут кого угодно вспомнишь, хоть бога, хоть чёрта. Но бога как-то сподручнее, к нему народу больше за помощью обращается.

Михаил тоже сначала его, как человека, просил помочь быстрее выздороветь. А потом, когда на выздоровление надежду потерял, хотел было просить о скором избавлении от мучений, да как-то неловко молить бога, чтобы смерть послал, избавил бы и самого мученика, и брата от лишних хлопот.

Михаил хотел было уж и помочь богу, да только как? Ну, сдавил себе пальцами левой руки горло до боли, держал, держал, пока не закашлялся…

Сиделка покормила его полчаса назад, сменила памперс. Теперь до утра лежать наедине со своими думами. Как на грех по малой нужде захотелось. Потерпеть бы до утра, чтобы спать сухим, да только зачем терпеть. К тому же за полгода Михаил уже привык к тому, что организм чаще и чаще перестаёт его слушаться… И приходится лежать в мокром.

– Разве думал, что вот так доживать придётся? – думал Михаил. – И за что мне, Всевышний, такие мучения? Грешил? Обманывал? Обещания раздавал, которые и не собирался выполнять? Ну, не без этого. Если честно, чуть не каждый день. Но я ведь и добро людям делал… Может больше надо было? Как знать, где та мера добра и зла? Ведь пока всё хорошо, не задумываешься. Зато теперь для дум времени достаточно.

И ради чего жизнь потратил? Обманывал незнакомых и врал близким, ловчил и изворачивался, чтобы сохранить собственную независимость от всех и вся, удержать свой бизнес, множить свои доходы, накапливать капиталы? И где теперь это всё? И, главное, зачем теперь это всё? Вот лежишь тут, никому не нужный, предаёшься воспоминаниям, которые уже не могут радовать, придавать силы. Только горше становится на душе от былого богатства, всесилия денег, возвышения над подчинёнными.

А что изменишь? Осталось только вот так лежать и медленно догнивать. Медленно, потому что врачи говорят – сердце ещё крепкое.

На глаза Михаила выступили слёзы и одна за другой покатились по плохо выбритым щекам.


## ВОРОНЁНОК

С утра совсем нездоровилось. Вдобавок к мучающему уже целую неделю радикулиту подскочило давление. После натирания поясницы финалгоном спину немного отпустило, а когда тайком от жены, которая вечно ворчала, что он стал употреблять много лекарств, выпил таблетку акупры вкупе со спазмалгоном, голове тоже стало легче. Зато пришло осознание, что не головная боль была основной причиной плохого самочувствия. Тревожно было на душе. Прямо-таки гнело предчувствие чего-то нехорошего, какой-то беды, отвратить которую Владимир Иванович был не в силах.

В последнее время, то ли из-за радикулита, то ли накопившейся за зиму усталости, Владимир Иванович стал нервным, раздражался из-за каждой мелочи. Вот и сегодня он будто встал не с той ноги и изо всех сил сдерживался, чтобы не сорваться из-за какой-нибудь ерунды.

– К Веньке что ли сходить да нажраться как следует, чтобы отпустило, – подумал вдруг Владимир Иванович, и совсем было уж собрался идти за припрятанной в сарайке бутылкой, как вспомнил, что Вениамин намеревался съездить на машине в город, свозить свой японский лодочный мотор, купленный там же подешёвке и доставляющий новому хозяину больше головной боли, чем удовольствия от стремительного движения обгоняющего всех катера. Собственно и «Вихрь» был хорош, да не послушал тогда друг Владимира Ивановича, продал на радостях от импортного приобретения, а теперь вот скоро уже всеобщим посмешищем станет. Ладно, хрен с ним, с мотором, да и с Венькой тоже. А может оно и к лучшему, что уезжает, а то бы напились, как это бывало в редкие дни безделья, а потом бы опять маялся от и без пьянки высокого давления.

Владимир Иванович вышел во двор в надежде, что на свежем майском воздухе полегчает. Спину от мази уже немного отпустило, так что можно что-то поделать по хозяйству. Да хотя бы разобрать сети, до сих пор висящие в сарайке после первомайской браконьерской рыбалки.

На дворе гомон огромной стаи ворон, что уселась на недалёкой от забора сосне и ближайших деревьях, стал просто невыносимым. В доме, при включенном телевизоре, это громогласное карканье переносилось легче.

– И чего разгалделись! – со злостью подумал Владимир Иванович. В своём, построенном возле опушки доме в конце улицы они с самого начала привыкли к шумному птичьему гомону. Вороны на ближайшей от дома сосне собирались в морозные зимы и всем скопом громко орали, а весной, когда самые хитрые норовили занять давно построенные поближе к людям чужие гнёзда, крики эти могли вывести из терпения кого угодно. Владимир Иванович с женой давно привыкли к этим шумным и вороватым соседям, но сегодня гвалт был настолько громким, и ворон было так много, что копившееся с раннего утра раздражение начало перехлёстывать через край. Казалось, на окраине посёлка собрались птицы не только свои, местные, а слетелись они со всей округи на какую-то птичью конференцию по очень злободневному вопросу.

Не выдержав, Владимир Иванович вышел за калитку посмотреть на причину небывалого гомона доброй тысячи крикливых птиц. Они суетливо перелетали с места на место, опускались на землю возле ближайшей сосны, на которой ещё много лет назад было устроено большущее гнездо, деловито ходили вокруг ствола и кричали ещё громче. А когда мимо опрометчиво побежал по каким-то своим собачьим делам соседский Мухтар, с деревьев на него накинулись десятки ворон. От такой свирепой атаки пёс поджал хвост и с визгом кинулся к своему дому.

Владимир Иванович направился к дереву узнать причину беспокойства, но вороны, успокоившись было после трусливо сбежавшей собаки, закружились совсем рядом с человеком, так и норовя наброситься и заклевать незваного гостя.

– Да что они взбесились в самом-то деле? – неприязненно подумал Владимир Иванович, на всякий случай размахивая над головой подобранной на дороге палкой, отпугивая самых смелых. Не доходя до сосны метров пятьдесят, остановился и стал наблюдать за птицами, что деловито ходили вокруг ствола дерева и громче остальных что-то обсуждали на своём непонятном человеку языке. – Э-э-э-э! Да там, похоже, птенец из гнезда выпал, – сообразил старый охотник. – Ну, в этом деле я вам не помощник! Годы не те, чтобы по деревьям лазить да выпавших воронят в гнездо складывать!

Между тем гвалт становился уже совсем невыносимым! Владимир Иванович никогда в своей жизни попусту не тратил патроны, но тут пошёл в дом за ружьём, чтобы выстрелами отогнать подальше гомонящую стаю. Повернувшись в обратную сторону, увидел клубы чёрного дыма, что поднимались над домами соседней улицы.

– Да что они там, сдурели что ли? – раздражённо подумал Владимир Иванович. – В этакую сушь да мусор сжигать! А то раньше времени не было! Хозяева етит твою мать! С этаким ветром и до беды недалеко… – Но не успел мысленно как следует обругать нерадивого хозяина, вздумавшего в неподходящую для сжигания мусора погоду запалить костёр, как понял, что дело тут куда как серьёзнее. Над домами уже не просто поднимался дым, над крышами лихо плясали огромные языки яркого пламени.

К полыхающему дому Владимир Иванович успел почти одновременно с пожарной машиной. Та встала поперёк улицы, и пока выскочившие в термокостюмах огнеборцы раскатывали шланги и тянули их к вырытому неподалёку водоёму, из установленного над кабиной брандсбойта ударила по огню тугая струя. Через пару минут в сразу сникшее пламя через выбитые стёкла вонзились ещё два мощных потока. Огонь сразу будто присел, сник, спрятался под стреляющую от неимоверной жары осколками шиферную крышу, и в небо стал подниматься уже не чёрный, а серый, густо разбавленный паром дым.

Сбежавшийся в разгар рабочего дня народ, в основном – пенсионерки, от которых никакой помощи ждать не приходилось, боясь стреляющих кусков кровли, что разлеталась по всему палисаду, жался к другой стороне улицы.

– Ой, а что это тут происходит? – продвигаясь с края к середине людской шеренги, спрашивала то одного, то другого полупьяная хозяйка горящего дома Верка. – Батюшки мои, дак ведь это же мой дом-то горит! Люди добрые, да помогите же! Спасите! У меня же там в холодильнике недопитая бутылка осталась.

Верка едва держалась на ногах, но это никого не удивляло, потому что в таком состоянии после прошлогодней неожиданной смерти мужа, когда она осталась с двухмесячным ребёнком на руках, поражались поселковые только в том случае, если видели её трезвой.

– Люди добрые, я же ведь только на минутку к Наташке и сходила-то. Бореньке кашку вариться поставила и побежала.

– А Борька-то твой где? – встрепенулась вдруг бабка Фрося.

– Так где же ему быть? Дома и лежит. Он же у меня не ходит ещё.

– Люди! – вдруг заполошенно закричала Евфросинья. – Так ведь ребенок в доме-то остался! Спасите, люди!

И ринулась было в сторону пожарища, но Владимир Иванович ловко перехватил её за плечи, остановил, и старушка беспомощно стала оседать на пыльную дорогу. Владимир Иванович подбежал к поливающему водой быстро утихающее пламя пожарнику, что-то прокричал ему сквозь шум ревущих струй брандспойтов и бросился к горящему дому.

– Едрит твою! – выругался пожарник, бросил шланг на землю, и тот стал мотаться из сторону, будто хвост раненой змеи. В два прыжка догнал огнеборец Владимира Ивановича, сбил его наземь, нахлобучил поглубже шлем, опустил защитное стекло и заскочил в готовый вот-вот обвалиться дом. Ещё через пару минут он выбежал на улицу, прижимая к груди закутанного в одеяло ребенка. Передал хрупкое тельце в руки успевшего подняться с земли Владимира Ивановича, ловко поймал мотающийся шланг с сильно бьющей струёй и снова направил его внутрь дома.

Владимир Иванович передал свёрток кому-то из подбежавших баб, обессиленно опустился на землю, прислонившись спиной к штакетнику. От волнения опять сильно подпрыгнуло давление, и в глазах забегали серые мушки.

Бабы, взяв ребенка на руки, враз заголосили, к ним мотаясь из стороны в сторону, подбежала Верка.

– Ой, Боренька мой миленький! Да как же ты так-то? Да что же это происходит-то? – причитала она, прижимая к себе хрупкое тельце задохнувшегося в дыму и заживо поджарившегося в пламени ребенка. И уже было не понять, находилась она в данный момент до беспамятства пьяной или серьёзно тронулась умом. Она то принималась целовать скукоженное от огня личико сына, то сильно прижимала к груди маленький свёрток, то снова принималась осыпать поцелуями бездыханного младенца. Через несколько минут истерик, на которые невозможно было смотреть, Верка вдруг обмякла и тоже опустилась на землю неподалёку от Владимира Ивановича.

В это время к пожарищу подъехал на своей служебной «Оке» участковый, из короткого разговора с народом быстро понял ситуацию и сел рядом с Веркой.

– Ну, что, доигралась? Догулялась? А сколько я тебе говорил, что за ум пора браться, что не доведёт тебя до добра твоя вечная пьянка. Понимаю, что горе у тебя было, что тяжело, а теперь-то что, легче будет? Эх, Верка-Верка! Ведь под суд теперь пойдёшь… Как пить дать пойдёшь…

Верка не слышала участкового, не видела происходящего. Она прижимала мёртвое тело и тупо смотрела в землю перед собой. Бабы, перешёптываясь, отступили подальше в сторону, поглядывали то на ополоумевшую от горя Верку, то на пожарников, проливающих остатки крыши, чердак и внутренности обгоревшего дома, сразу ставшего страшным от воды и копоти.

Владимир Иванович поднялся и пошёл к себе. Вороны от недалёкого пожара не только не угомонились, а кричали ещё громче, десятками перелетая с дерева на дерево, опускаясь на землю для обсуждения возникшей проблемы: как водрузить выпавшего из гнезда птенца на место.

Владимир Иванович сам не раз видел, как эти смышлённые птицы, воруя куриные яйца, протыкали скорлупу, зажимали через проделанную дырку клювом, поднимались на крыло и несли добычу ещё не умеющим летать малышам. Но вот как взять в клюв беспомощно хлопающего ещё не оперившимися культяпками птенца и поднять его на место, не знали.

Некоторое время Владимир Иванович наблюдал за возней вороньей стаи, потом резко развернулся и решительно зашагал в сторону потушенного пожарища. Огнеборцы, сняв каски и расстегнув толстые брезентовые куртки, сматывали шланги, укладывали их в специальные ниши. Когда Владимир Иванович подошёл к старшему и что-то сказал ему, тот сердито отмахнулся:

– Уважаю я тебя, Владимир Иванович, но вот всякой фигнёй заниматься… Ты уж извини, не стану.

– Ну, что тебе, трудно что ли? – настаивал проситель.

– Не трудно. Совсем не трудно, но ты хоть понимаешь, о чём просишь? Тут вон ребёнок погиб, а ты со своим птенцом привязался.

– Да пойми ты, дурья твоя башка! Не мой это птенец, но надо… Надо, Витя, надо. Знаю, что отец твой никогда бы в таком деле не отказал. А ты... Эх, молодёжь пошла бесчувственная. – Владимир Иванович с досадой махнул рукой и отвернулся, смахивая вдруг непонятно от чего набежавшую слезу. Был он далеко не сентиментальным, но только что погибший на пожаре ребёнок почему-то встал перед глазами, и пожилой человек не смог сдержать слёзы.

Владимир Иванович, как-то враз постаревший, опустив всегда гордо расправленные плечи, вдруг сник, ссутулился и побрёл домой.

– Да погоди ты, Владимир Иванович!

– А-а! Чего годить? – отмахнулся тот, не поворачиваясь, чтобы не показать свою неожиданно подступившую слабость – на людях расплакался хуже бабы.

– Да поднимем мы твоего воронёнка! Владимир Иванович! Слышишь? Поднимем, говорю. Сейчас вот ещё раз проверим, не осталось ли где огня, и поднимем.

– Так ты проверяй, а ребята пусть мне помогут, – сразу же начал командовать Владимир Иванович.

Лейтенант, соглашаясь, махнул рукой:

– Чёрт с тобой! Бери машину. Володя, сделай там, что Владимир Иванович велит. Да, смотри, осторожнее. Не свались там.

– Не свалится, – пообещал Владимир Иванович. – Я сам поднимусь, пусть только лестницу свою пожарную к месту подаст.

– А вот это уже дудки! – запротестовал лейтенант. – Навернёшься, с меня спросят. Скажут, как это ты гражданского покалечил?

– А если твой Вовка свалится, с тебя разве не спросят? Да и что, Вовка вороньи гнёзда видал? Птенцов в них укладывал? Нет уж, это я сам сделаю.

– Вот чёрт упрямый! Ладно, только осторожнее там.

– Ты мне ещё куртку свою брезентовую дай, каску, ну, да и всю экипировку, чтобы птицы не поранили. За птенца своего они любого до смерти заклевать могут.

Едва пожарная машина подъехала к указанному Владимиром Ивановичем дереву, и вверх, прямо к гнезду потянулась выдвижная лестница, сотни ворон поднялись в воздух и устроили такой ор, что впору было затыкать уши. Владимир Иванович загодя надел куртку, надвинул шлем, опустил на лицо защитное стекло, натянул грубые рукавицы и направился к сидящему под сосной птенцу. Увидев, что малышу грозит опасность, птицы одна за другой пикировали на человека, били его по голове, норовили попасть по лицу, садились на плечи. Владимир Иванович осторожно, чтобы не повредить хрупкое тельце птенца, зажал его в грубой пахнущей дымом рукавице, залез на площадку машины и стал подниматься по качающейся под тяжёлым телом лестнице. Вовка просунул её сквозь сосновые ветки прямо к самому гнезду. Неуклюже продираясь через толстые сучья, Владимир Иванович добрался до гнезда, в котором сидели, широко разинув клювы, три таких же, как выпавший, птенца. Бедолага тут же устроился между ними и стал так же жалобно пищать, требуя еды.

Владимир Иванович улыбнулся и начал спускаться вниз. Вороны победно кричали и кружились уже на некотором отдалении, больше никто не пытался клюнуть или с размаху ударить в лицо.

Вовка не спеша убрал лестницу, развернулся и поехал к пожарищу, где его ждали остальные бойцы расчёта. А Владимир Иванович долго стоял у калитки и наблюдал, как постепенно успокаивались птицы, как небольшими стайками разлетались они в разные стороны, а вскоре совсем прекратили гомон. И лишь хозяева гнезда  деловито облетали ближние огороды в поисках корма для своего прожорливого и быстро подрастающего потомства.

А Верку наши после обеда в уцелевшей от огня сарайке. Она висела в сделанной из бельевой верёвки петле, а у входа валялась недопитая бутылка водки. Скорее всего, та, что оставалась в холодильнике выгоревшего дома, потому что ни в магазине, ни на улице погорелицу в тот день никто не видел.

Похоронили мать с ребёнком в одном гробу, хотя многие бабы и были против этого, мотивируя свою позицию тем, что не должна мать быть вместе с ребёнком, которого не уберегла.


## БЕЛЫЙ РАБ

Работы не было никакой. Уже два месяца Никита каждый день ходил на Центральный рынок, где собирались такие же, как он, в поисках хоть какой-нибудь халтуры, кучковались по полдня и, удручённые, расходились по домам. Лишь изредка двух-трёх приглашали на пару часов вместо загулявших грузчиков. На железную дорогу, где ещё в студенческие годы Никита с ребятами частенько разгружал вагоны, соваться не имело смысла. Грузы почти не поступали, а на уголь, что шёл к ТЭЦ и муниципальным котельным, давно сформировалась своя «мафия».

Летом с работой было проще. Его, мастера на все руки, который мог быть сварщиком, слесарем, плотником, столяром, электриком, штукатуром и ещё бог весть кем, лишь бы нашлось дело, те, кто уже пользовался его услугами, рекомендовали друзьям и знакомым, но беда была в том, что стройки, так же, как и заводы, остановились, даже быстро обесценивающиеся деньги народ старался сохранить на ещё более трудные времена. Этими трудностями в канун предстоящих выборов стращали каждодневно. Если кто и затевал ремонт в квартире или на даче, так только потому, что дальше тянуть было невозможно.

Многие из тех, у кого была машина, начали таксовать. Никита тоже сновал по городу в поисках клиента. Соваться на вокзал не смел – там сколотилась своя команда, прозванная за дикие расценки бомбилами. Чужаков они близко не подпускали, а тех, кто осмеливался сунуться, наказывали жестоко: прокалывали колёса, били стёкла и даже морду. Поэтому сшибить немного денег можно было только патрулируя улицы. Люди берегли каждый рубль, но находились и такие, кто шиковал. Их-то и можно было найти у немногочисленных ресторанов города, возле гостиниц, куда съезжались командированные северяне с длинным рублём и широкой душой, что обычно бывает у выпившего человека.

Частный извоз обогатиться не позволял, но траты на бензин и запчасти окупал с лихвой. Оставалось и на самое необходимое. К тому же жена работала в поликлинике, где зарплату хоть и с задержками, но выдавали. Так что семья, в отличие от многих других, горя не знала.

Но случилась беда. В субботу утром Никита пошёл в гараж за машиной, заодно прихватить пакет картошки да банку огурцов, что


насолила жена на зиму со своего дачного участка в четыре сотки. Теплица у мастерового мужика была сделана на совесть, урожай давала хороший. Огурцов и помидоров хватало на всё лето при том, что на зиму заготавливали десятками трёхлитровых банок.

Увидев на воротах гаража спиленные дужки навесных замков, Никита даже похолодел.

– Украли! – сразу же пронзила убийственная мысль.

Но машина оказалась на месте, зато все четыре колеса были сняты. С полок смели весь инструмент и самодельный сварочный аппарат с солидным запасом электродов. Почти подчистую был опорожнен и кессон. Воры вывезли все варенья-соленья и половину картошки.

Это была трагедия! Купить новые колёса было негде и не на что. Так что статья небольшого дохода от извоза отпадала начисто. Продуктов тоже было жалко, но дома оставался кое-какой запас макарон и риса – до лета протянуть можно. Тем более, что дочка Лариска ходил в детский садик, а там худо-бедно кормят. Сами как-нибудь пробьются.

Жена от печальной вести сразу расплакалась навзрыд. Никита сохранял самообладание, успокаивал супругу, понимая, что вот сейчас и наступают те чёрные дни, о которых так много говорят по телевизору.

Погоревали, посидели молча, потом Никита поднялся:

– Бог не выдаст, свинья не съест. Переживём! Руки есть, дело найдётся. Будет работа, будут и деньги. – И будто подытожил, – Всё будет хорошо!

Но хорошо не становилось. Зарплату жене задерживали уже три месяца. Перед властями стояла альтернатива: выплатить долги бюджетникам, или купить уголь и мазут, чтобы не разморозить котельные и хоть на минимуме продержать тепло до окончания холодов. Хочешь – не хочешь, а второе становилось важнее. Начальники всех рангов шли в школы и больницы, беседовали с работниками, объясняли трудную ситуацию. Люди понимали, хотя их кто-то должен был понять тоже.

Обеспокоенные нарастающим недовольством населения, власти боялись протестного настроения, роста популярности коммунистов, реальных шансов Зюганова на президентских выборах против Ельцина. Но сделать ничего реального для кардинального изменения ситуации не могли. Чтобы отвлечь от проблем экономических упор был сделан на окончании Чеченской войны. Этот так называемый локальный конфликт, в котором гибли тысячи молодых ребят, действительно мог сыграть важную роль. Про войну каждый день стали говорить, что она идёт на убыль, что власти уже принимают меры по восстановлению разрушенной экономики кавказской Республики, изыскивают для этого резервы.

И будто в подтверждение политики государства однажды на рынке Никита на борту старого «Рафика» увидел крупными буквами объявление о наборе рабочих для строительства жилья в Грозном. Подошёл узнать, что да как.

Вертлявый молодой парень с акцентом спросил про специальность, про семью, братьев и сестёр. Никита рассказал, что работал по шестому разряду на экспортном участке завода строительной техники, что завод в перестройку остановился – заграница почему-то от нашего оборудования отказалась, отечественные организации из-за нехватки денег обходились собственным старьём. Похвалился, что имеет корочки электрика, монтажника, плотника, может быть печником и вообще сделает, всё, что нужно – руки растут из нужного места.

Начал расспрашивать про зарплату, про условия работы, общежитие, кормёжку. Вертлявый отвечал уклончиво, обещал не обидеть. Это смущало, но Никита за годы перестройки убедился, что, как правило, только такие вертлявые и могут делать бизнес в создавшихся условиях неразберихи и беззакония. К тому же, с одно стороны подпирала нужда, а с другой прямо у этой машины уже подпирала очередь таких же, как он, желающих работать.

– Не хочешь, гуляй. Не задерживай очередь, дай другим место, – напирал вертлявый.

Никита, не долго думая, решился. Оставил для оформления контракта паспорт. Ехать на работу надо было уже завтра. Автобус отходил от рынка рано утром.

Жена хотела отговорить, но протесты её были больше формальными. Оба понимали, что это даёт хоть какой-то шанс. Приближался дачный сезон, там нужны мужские руки, одной да без машины, справиться будет трудно. Понимал это и Никита, спрашивал про отгулы и отпуска, вертлявый обещал через два месяца двухнедельный отпуск за переработку. Этого вполне хватало, чтобы сделать всё необходимое на огороде.

Было какое-то нехорошее предчувствие, но Никита старательно отгонял его прочь, объясняя это первой за многие годы серьёзной разлукой с семьёй. Утром с небольшой сумкой самого необходимого для поездки пошёл вместе с женой провожать дочь в садик. У ворот она поцеловала его в щёку и погрозила пальчиком:

– Папулечка, ты смотри, долго там не задерживайся! Я буду очень скучать. – И тут же по-взрослому поправилась. – Мы с мамой вместе будем по тебе скучать.

В Грозный отправились на этом же самом «рафике». Перед отъездом один, пришедший с женой, спросил у вертлявого второй экземпляр контракта.

– Слушай, что ты со своей бумажкой прицепился? – неожиданно взорвался тот. – Тебе что, бумажка нужна или деньги? Будет тебе контракт. Начальник сегодня подпишет, хочешь, жене передаст. Пиши адрес.

Мужчина отошёл и начал шептаться с женой.

– Так ты едешь или нет? – начал торопить вертлявый.

– Даже не знаю.

– К то ещё ехать не хочет? Кому деньги не нужны? Выходи по одному, через минуту отправляемся.

Все стали устраиваться в салоне. Тот, что был с женой, тоже нерешительно потоптался, и шагнул следом за остальными.

– Ты за контрактом сама можешь сходить, – сказал вертлявый женщине. – Ленина, 47, офис 234. Спроси Магемеда. Всё, поехали!

Вместо Грозного их среди ночи, долго петляя по извилистым горным дорогам, привезли в какое-то небольшое селение. Там мужики поняли, что их просто продали в рабство.

Кормили не до сыта, но вполне сносно, чтобы могли работать. Работать на износ, с раннего утра и до наступления темноты. За любую провинность били. Причём нещадно, норовя выколотить любое желание неповиновения. На ночь загоняли в глубокую яму – зиндан, утром опускали туда лестницу, чтобы смогли выбраться наружу и начинать работать.

Бежать было некуда. Да и глупо. Можно было ориентироваться по солнцу и идти на север, но куда? Кроме этого небольшого селения, где кроме хозяина да его вооружённых автоматами сыновей, провожавших на работу под конвоем, даже спросить название местонахождения, было не у кого. Да что бы оно могло дать это название? Какая разница, как оно называется? Какой-нибудь шартан-мартан или карой-марой? И что? И где это, если смотреть на карте? Да и где эта карта? Было понятно только одно, что родной город остался далеко на севере, дорога туда только одна, на которой тут же поймают, изобьют или застрелят. Оставалось одно – ждать.

И они дождались. Закончилась одна чеченская кампания. Пролетели три года мирного сосуществования. Это для всех других пролетели, а для них, белых рабов, это были три томительных года тяжёлой работы и надежды.

Когда новая война привела федералов и в эти далёкие от малонаселённых районных центров места, мужики получили свободу. Освободив из плена, военные передали их каким-то чиновникам, которые не очень торопились с оформлением документов и возвращением невольников домой. Правда, привели в божеский вид, приодели, дали немного денег.

Никита сразу же спросил, где найти почту, чтобы отправить домой телеграмму. Написал: «Дорогая, не волнуйся. Был в рабстве. Теперь уже всё в порядке. Скоро буду дома. Люблю! Целую! Обнимаю!»

Почтальон из местных протянул листок телеграммы обратно:

– Так не положено.

– Что не положено? – переспросил недоумевающе Никита.

– Про рабство. У нас в стране нет рабства. Это вам не Америка, где негров рабами держат.

– В Америке тоже уже полтораста лат назад рабство отменено.

– Тем более. В таком виде принять не могу.

Никита переписал текст, заменив «был в рабстве» на «был в плену».

– Вы разве военный? – поинтересовался телеграфист.

– Нет, гражданский.

– Тогда почему в плену. Пленными бывают только военные.

Пришлось переписывать ещё раз. Написал просто «были серьёзные проблемы с работой». Так этот текст и ушёл домой. Только вот про скорое возвращение написал опрометчиво. Билеты им с Фёдором, с которым так опрометчиво попали в чеченское рабство на Центральном рынке и вместе пережили эти тяжелейшие годы в горном селении, дали им почему-то с двумя пересадками. Вторая была в Екатеринбурге. Там они и вляпались в новую беду. И ведь как глупо снова вляпались!

В сторону дома шли один за другим только скорые поезда, а им билеты дали самые дешёвые – плацкарта в пассажирском, неспешно идущем от станции к станции. Ждать его оставалось чуть меньше суток. Деньги кончались, очень хотелось есть. И тут к ним подвалил хорошо одетый мужчина:

– Мужики, если у вас есть время, можно хорошо заработать.

– Кого-то убить или со стройки материалы стырить? – недоверчиво спросил Фёдор.

– Ну, зачем же? – засмеялся мужчина. – Всё легально. Мне надо вагон водкой загрузить. Вагон есть, машины пришли, а грузчиков нет. Наверное, не удержались, выпивки-то сколько хочешь. Но у меня строго: если увижу, что кто-то к бутылке приложился, сразу выгоню без всякой оплаты. Так что? Берётесь?

– Вдвоём нам, поди, и не осилить целый вагон, – засомневался Никита.

– Зачем вдвоём? У меня уже четверо есть.

– Ну, вшестером-то быстро загрузим. А то у нас поезд под утро.

– Да успеете, – заверил мужчина. – Зато домой с деньгами поедете.

– А что? – переглянулись мужики и согласились.

Когда коробки со спиртным из кузовов большегрузных машин перекочевали в вагон, мужчина, то и дело поглядывавший на часы, горестно развёл руками:

– Похоже, придётся самим за деньгами ехать. Сейчас я позвоню.

Он отошёл в сторону, о чём-то несколько минут говорил, вернулся к грузчикам.

– Всё нормально! Кассирша проспала, машину за ней отправили, а нам будет быстрее тоже прямо в контору проехать. Да не волнуйтесь, потом на вокзал отвезём. Успеете на свой поезд. Вот как раз и машина подошла. Загружайтесь.

Машина оказалась УАЗиком-«буханкой» с кузовом, наглухо заделанным листами железа вместо стёкол. Вдоль стенок – откидные неширокие лавочки. Едва уселись, мужчина захлопнул дверку, и машина помчалась в сторону конторы, изредка останавливаясь на работающих ночью светофорах оживлённых перекрёстков. После нескольких таких остановок выскочили на загородную трассу. Это мужики поняли по ощущаемой даже в закрытом салоне скорости, которую выжимал из последних сил натужно гудящий двигатель.

Вскоре погас плафон, и дальше ехали в полной темноте. Уже попадавшие в подобный переплёт, Никита с Фёдором поняли, что снова влипли в скверную историю. Чем-то она кончится на этот раз? Хотелось верить, что не новым чеченским пленом. Всё-таки Чечня была отсюда далеко, да и по дороге домой видели, сколько там теперь наставлено контрольно-пропускных пунктов. А ещё на вокзале слышали разговор двух пассажиров, один из которых жаловался, что на трассах полно гаишников, которые на всех дорогах возле крупных городов устроили обязательную проверку документов. Особенно ночами. Это утешало.

Но, как оказалось, напрасно. Нет, в Чечню их не увезли. Часа через два машина остановилась, послышались разговоры, потом снова проехали сколько-то, опять остановка, ещё чуть-чуть, и вот снова остановка.

Открылась дверка, в лицо ослепительно ярко ударил луч света.

– Выходи! Да побыстрее, не к тёще приехали!

Грузчики начали выходить наружу, последний замешкался, и тут же охнул от удара резиновой дубинкой.

– Вы что, блин!

– Поторапливайся, не хрен сонную муху изображать! За направляющим бегом – марш! Бегом, я кому сказал!

И снова послышался сзади глухой удар, сопровождаемый стоном и руганью.

Впереди бегущий освещал дорожку фонарём, бежали за ним всего несколько минут, как он остановился возле тяжёлой металлической двери, щёлкнул выключателем, и сразу тусклая лампочка загорелась над уходящими вниз бетонными ступеньками.

– Вперёд! Бегом, я сказал!

И опять глухой удар. На этот раз остановившемуся впереди Фёдору.

Их загнали в какое-то бетонное сооружение, провели через несколько толстых дверей с круглыми запорами, похожими на корабельные. Плафон из толстого стекла за металлической решёткой осветил квадратное помещение с брошенными на пол матрасами. Некоторые из них были заняты одетыми в комбинезоны людьми.

– У страивайтесь на свободные. Отдыхайте, на работу в семь утра.

Дверь медленно и со скрипом затворилась. Лампа погасла.

– Люди, это куда мы попали? – нарушил тишину Никита.

– В ад вы попали… С чем вас и поздравляем. Только в котлах с кипящей смолой мифические черти, а тут самые что ни есть настоящие. Как хоть вас-то сюда угораздило?

– Да вагон водкой загрузить подрядились. Загрузили, а потом в машину посадили – и вот мы тут.

– На вокзале подряжались?

– На вокзале.

– Ничего нового. Я вот так же год назад подзаработать побыстрому решил.

– Так ты что, уже целый год здесь?

– Я год, а есть и больше. Кто сколько выживёт при здешних харчах. Сил не останется или заболеешь – в расход.

– Твою мать! – выругался Никита. – Ведь мы только что из чеченского плена освободились. Выходит, опять в рабство угодили?

– Выходит так. Ладно, отдыхай, а то утром на работу погонят. Тут сачковать не дают. Чуть что – дубинкой по почкам. А то и по морде. Охранники – просто зверьё. И где таких нелюдей набрали?

– Охрана из наших? Из русских?

– Из русских. Добро бы какие-то чужаки были, а то свои же и гнобят. За любую провинность избивают. А скольких на тот свет за этот год отправили, так и не знаю. Может пятерых, может – шестерых. Изобьют прилюдно до полусмерти другим в назидание, а потом куда-то утащат и всё. И больше мы этих людей не видели.

– А что за работа?

- Тут при советской власти раньше механический завод был, теперь линию по разливу водки поставили. Думаю, нелегальную. Кто там, на розливе, не знаю, мы на упаковке работаем, да коробки на склад оттаскиваем. А живём здесь, в бывшем бомбоубежище. Не убежишь. И подкоп не сделаешь.

– А на работе тоже никакой возможности сбежать?

– Куда? Там конвейер прямо в склад выходит, из него только ворота для машин. И постоянно охранники. Отсюда один коридор на улицу, вас как раз по нему наверняка и привели, а второй – к рабочему месту.

– А кормят как? – встрял в разговор Фёдор, который уже давно говорил, что сильно проголодался.

– Скоро узнаешь, – малообещающе ответил незнакомец. Казалось, только забылись тревожным сном, как загорелся на потолке плафон, с пугающим скрежетом открылся запор, и дверь распахнулась наружу.

– Выходи! – скомандовал молодой мужчина в камуфляже, поколачивая резиновой дубинкой по ладони. – Шевелись давай, шевелись!

Фёдор, не успев как следует проснуться, сел на грязном тюфяке и начал продирать глаза, и в тот же миг дубинка упруго ударила его по плечу.

– Кому сказано, шевелись!

Чуть не бегом выскочили из помещения, заторопились по длинному коридору. Было вместе с прибывшими ночью тут человек двадцать.

– Полчаса на умывание и туалет, потом – завтрак. – Громко скомандовал охранник. Было понятно, что адресовано это больше новичкам, поскольку остальные распорядок дня уже знали.

Никита повертел головой в поисках полотенца, но увидел, как те, кто находился здесь раньше, утираются просто рукавом.

– Да! У чеченцев в этом плане было даже лучше. Там по утрам на ручей водили, вечерами заставляли купаться в холодной воде. Заботились, чтобы не завшивели работники, а тут вон как – никакой гигиены.

– Привыкай! – сказал сосед. – Раз в неделю банный день устраивают. Комбинезоны меняют, на пропарку забирают. В бомбоубежищах же раньше и бани делали, и прожарку для белья. Так что концлагерь у нас со всеми удобствами. Даже столовая своя с кухней.

На завтрак оказалась переваренная пшеничная каша, чёрный хлеб и жидкий чай.

– Чеченцы лучше кормили, – сказал вполголоса Фёдор и тут же получил уже второй за утро удар дубинкой.

– Разговорчики! – прикрикнул охранник.

Линия разлива если и была старой, то с какого-то мощного завода. Бутылки шли из цеха споро, и мужики едва успевали их раскладывать в картонные коробки и складировать у стены. Если кто-то зазевался, и если бутылка падала на бетонный пол и разбивалась, тут же следовал удар дубинкой. По голове, по плечам, по рукам, по чему попало. Охранники не церемонились.

Стоило кому-то в ответ на удар изматериться, тут же следовали ещё два или три сильных удара.

Время тянулось бесконечно. Наконец, конвейер остановился.

– Перекур! – объявил охранник.

– А в плену вы чем занимались? – спросил тот, с которым успели поговорить ночью.

– Камни таскали. Там же вокруг каждого дом каменная ограда, да и сами дома пришлось ремонтировать. Почти все были разрушены. То ли бомбы, то ли снаряды. Некоторые вообще с землёй сравняли. Может, наши, а может и сами, кто их знает. Может вместе с нашими бойцами взрывали, когда те на постой становились. Нам же никто там ничего не рассказывал. С местными не общались. Женщины, правда, некоторые очень добрые были. Когда без охранников работали, там же бежать некуда, украдкой сунут кусок лепёшки, а то и кусочек мяса. Да и кормили, в принципе, сносно – им же мы нужны были сильными и выносливыми, а с голодного отощавшего какая работа? Да они и сами не больно-то богато живут. По крайней мере, те, у кого мы в рабстве были.

– А вырвались как?

– Федеральные войска пришли в село, нас и вызволили.

– Да! – вздохнул сосед. – Там война была, можно было надеяться, что свои придут, освободят. А тут вокруг все свои, а освободить некому. Вот, брат, проблема-то в чём. Тебя хоть как звать-то? А то говорим-говорим, а так и не познакомились.

– Никита.

– А меня Иваном. Тут ещё один Иван был, да пару дней назад их со Стёпкой забили до смерти. Ещё трое заболели, вот им и понадобилась свежая сила.

– А за что забили?

– Да охранник ни за что ни про что Стёпке дубинкой врезал, а тот огрызнулся и в ответ в морду дал. Ну, его и начали лупцевать, а Иван парню на помощь кинулся. Изметелили обоих, утащили,а потом два выстрела слышно было.

– А хоронят где? – поинтересовался Никита, хотя, если дойдёт очередь до него, какая разница, где лежать.

– Так тут же завод большой раньше стоял до перестройки. Я даже бывал на нём не один раз. А потом всё растащили, стены, наверняка, остались, территория огромная, хорони, где хочешь. Никто никогда не найдёт. Да и кто искать будет? При таких объёмах спиртного у этой мафии денег хватит, чтобы от любой милиции откупиться. Причём, на самом верху. Думаю, если бы надёжной «крыши» не было, не могли бы они столько лет да с такими объёмами тут подпольное производство иметь. Всё куплено! И вот ведь до чего жадные – не хотят даже за небольшую зарплату рабочих нанимать. На бесплатных рабах наживаются. Хотя, с другой стороны, вольные-то они и проболтаться могут. А мы кому скажем? Отработали своё, и закопали нас.

– Неужели всё настолько безнадёжно?

– Я много думал, но выхода никакого не вижу. Даже если мы на охранника набросимся, наружу вырвемся, там наверняка с автоматами охрана. Не могут они такое производство да без надёжной охраны держать.

– Да, влипли, ничего не скажешь. Подзаработали на подарки родным, – вздохнул Никита.

И снова долгие часы работы.

– Хоть бы там поломка какая случилась! – утомлённо сказал Фёдор, когда встретились у стены, укладывая рядом коробки. – Уже сил никаких нет.

Поскольку на складе, так же, как в убежище, было только искусственное освещение, ощущение времени терялось. Были лишь ориентиры, по которым определяли время суток: подъём, обед, ужин, отбой. Но установи подъём на вечер, а отбой на утро, никто этого даже не поймёт.

Привыкшие за годы рабства к беспрекословному подчинению, Никита с Фёдором и тут не роптали. Понимая, что каждая попытка самовыражения повлечёт лишь удары дубинкой, они работали молча, переживая за товарищей по несчастью.

А переживать приходилось чуть не каждый день. Вчера, например, один из грузчиков споткнулся, упал с полной коробкой в руках. Послышался звон разбитого стекла, и по бетону начало быстро расползаться мокрое водочное пятно. Охранник тут же подскочил и начал колотить провинившегося дубинкой. Потом в склад забежал ещё один. Устав махать дубинками, они стали пинать лежащего без движения мужчину. Через какое-то время он перестал стонать и безвольно вытянулся на бетонном полу.

– Чего уставились? – заорал первый. – Работы нету? А ну, быстро фасовать.

Вдвоём они за ноги оттащили избитого к большим воротам и бросили его там. До конца смены мужчина не шевелился – то ли был без сознания, то ли счёл за лучшее не подавать признаков жизни, чтобы не напроситься на новую серию побоев.

На следующий день, укладывая коробки возле самых ворот, Никита услышал на улице громкий разговор.

– Ты куда вчерашнего жмурика дел? – строго спрашивал один.

– Да мы его вместе с той дамочкой, которую ты из волыны положил, в прорубь сунули и по течению отправили.

– Вам что, другого места не нашлось, кроме, как в прорубь? Обленились до невозможности!

– Дак а чево? Впервой что ли? За зиму-то уж сколько вниз по течению отправили.

– Да вы совсем охренели? Их же потом прибьёт где-то. Менты искать станут, откуда выплыли.

– А оно им надо – это, искать?

– Это когда трупа нет, дела нет. А будет труп, будет дело. И висяки никому не нужны, так что по любому искать придётся.

– Да небоись, начальник! Их до половодья вон куда унесёт. Пусть там свои менты в своих местах и ищут.

– Короче, мудозвон хренов, больше никого в прорубь не спускать. Тут хороните. Вам что тут места мало?

– Дак тут земля мёрзлая.

– Этих вон берите могилы рыть. Пусть на свежем воздухе пробздятся.

– Как скажешь, начальник! Ты у нас бугор.

– Вот то-то и оно.

Никита специально стал укладывать коробки поровнее, чтобы дослушать разговор этих двоих из охраны. Слова Ивана подтвердились – трупы забитых насмерть хоронят прямо на территории. А те, спущенные в прорубь, ведь и впрямь могут весной где-то всплыть, заставить милицию начать розыски, которые могут привести и сюда, к этому заброшенному заводу. Так что начала теплиться надежда, но этими своими мыслями он ни с кем не стал делиться. Ни слова не сказал даже Фёдору.

Никита пытался вести календарь своего пребывания в заточении, делал небольшие черточки на стене возле самого пола. Когда закончился третий месяц, гвоздик окончательно стёрся, и календарь пришлось вести только в уме.

Прошло около полугода. За это время охранники забили за провинности ещё троих. Один сломал руку, его увели, и больше он в коллективе не появлялся.

И вдруг однажды в цех ворвались омоновцы. Трупы действительно всплыли, а поскольку всех их прибило в одном месте на крутом повороте, неподалёку от впадения реки в другую, искать стали выше по течению. Шесть трупов, половина которых была с огнестрельными ранениями в голову, заставили поднять милицию сразу двух областей. Контроль над расследованием взял заместитель Генерального прокурора по федеральному округу, прибыла группа следователей из Москвы.

Именно их внимание и привлекли цеха заброшенного завода далеко на окраине областного центра. Поехали осматривать, но оказалось, что предприятие действующее, но охрана, не смотря на удостоверения сотрудников Генеральной прокуратуры, на территорию не пустила.

Следователи отступили, сели в машину и уехали в город. Охрана тут же доложила своему начальству, те – хозяевам подпольного предприятия. Они начали искать защиту у своих высоких покровителей с генеральскими погонами, но москвичи оказались шустрее. Пока местные защитники теневого бизнеса совещались да думали, как быстрее вывезти куда-нибудь всю готовую продукцию, сырьё и тару и бросить предприятие, по команде из Москвы ОМОН ФСБ уже штурмовал завод.

Нескольких охранников в камуфляже сунули в одну машину, подневольных рабочих – в поданные милицейские автобусы, чтобы взять показания и проверить на причастность к совершённым ранее правонарушениям. Среди них тоже могли быть и настоящие преступники.

Делом занимались сразу несколько ведомств, поскольку налицо было уклонение от уплаты налога, нелегальное производство спиртного, насильственное удержание людей в неволе, не исключалось привлечение нелегалов из-за границы, контрабанда спирта. И в дополнение ко всему предстояло проверить, не отсюда ли уплывали вниз по течению трупы.

Никиту и Фёдора продержали целую неделю. Собирали сведения, делали запросы в Чечню, получали оттуда подтверждения, что им действительно выписывались документы для проезда по месту жительства, наводили справки о родственниках. Потом довезли до вокзала за несколько минут до отправления поезда.

– Ну, мужики, надеюсь, больше вы ни в какие передряги не попадёте? – сказал провожавший капитан. – Но имейте в виду, вы нам ещё понадобитесь, так что, если куда ехать надумаете, в местном отделении адрес скажите. Вы у нас – важные свидетели.

Домой Никита попал только к вечеру, когда семья уже собиралась дожиться спать.

– Кто там? – спросила из-за двери жена.

– Да я это, Никита. Открывай давай, не бойся.

– Какой Никита, – осторожно переспросила женщина.

– Дам муж твой Никита. Или ты уже другого мужа нашла, пока я по белому свету скитался?

– Господи! – донеслось из-за двери. – Господи-и!

Женщина от растерянности долго не могла открыть замок, потом, когда дверь распахнулась, она со слезами бросилась мужу на шею.

– Доченька, иди сюда скорее, наш папка приехал! Иди, встречай.

– Папочка! Как же долго я тебя ждала! – закричала радостно дочь и тоже бросилась на шею этому, как показалось, совсем незнакомому мужчине, которого так крепко обнимала мама. – Папочка, ну, почему ты так долго не ехал? Мы тебя так долго ждали! Так долго!

– А как ты выросла за это время! – восклицал Никита. – Совсем уже взрослая стала.

Потом семья долго сидела на кухне. С одной стороны к Никите прижималась дочь, с другой – обнимала жена.

– Теперь мы тебя больше никуда не отпустим, – говорила дочь. – Ведь правда, мамочка, не отпустим?

– Да я и сам от вас больше никуда не поеду, дорогие вы мои. Настрадались тут без меня…

И они разглядывали друг друга. Повзрослевшая за годы его рабства дочь и заметно постаревшая от переживаний жена. Да и сам он за время скитаний тоже сильно сдал.

– Теперь мы всегда будем вместе.

– Всегда-всегда? – переспросила дочь.

– Всегда-всегда!

И вся семья счастливо засмеялась.


## НОХЧАЛЛА

Абдулка высматривал своего кровного врага. В развалины этого давно разрушенного здания, от которого остались горки камней и битого кирпича, мальчишка пробрался ещё ночью. Накануне он перенёс сюда из схрона замотанную в тряпьё снайперскую винтовку, спрятал её под обломками камней поближе к остаткам выходящей на блок-пост стены. До блок-почта по прямой было чуть больше километра, поэтому федералы, давно привыкшие к далёким развалинам, не обращали на них внимания – чтобы стрелять с такого расстояния, надо быть профессиональным снайпером.

Абдулка профессиональным снайпером не был. Он в своей жизни, особенно когда появлялся в лагере у старшего брата, научился хорошо стрелять из автомата, но делать это из винтовки Драгунова не приходилось. Была она почти одного с ним роста да и весила почти вдвое тяжелее удобного со складным прикладом АКМС.

Днём Абдулка приготовил себе удобное для стрельбы место, поэтому, достав винтовку, и положив её на камни, устроился и стал ждать утра. Незадолго до восхода солнца задремал, а когда проснулся, по территории блок-поста уже ходили люди. Стрелок снял колпачки с прицела и начал высматривать среди федералов Кривоносого. Мешали зачем-то нарисованная в прицеле ёлочка из треугольничков и непонятная горка с цифрами наклоном налево. Зачем всё это было нужно, Абдулка не знал. Куда удобнее было бы простое перекрестие! Заводишь в него цель, плавно (это обязательное условие для стрельбы мальчишка усвоил давным-давно) нажимаешь на спусковой крючок, и всё…

Вообще-то Кривоносого Абдулка бы узнал и без приближающей оптики прицела. Он невзлюбил этого наглого сержанта с самой первой встречи. Он тогда помогал матери на небольшом рынке своего селения разбирать привезённый из Итум-Кали нехитрый товар. Эта торговля не приносила большой выгоды, но в дополнение к пособию на детей и по безработице для взрослых помогала им жить. Основными покупателями были федералы да те жители села, у кого не было машин, и где некому было ездить за сорок километров в райцентр.

Федералы были очень разные. Почему-то всегда ходивший вместе с Кривоносым всегда улыбающийся Коля был полной противоположностью своего вечно угрюмого напарника. Когда они появились на рынке в первый раз, он сразу же потрепал Абдулку по голове и спросил:

– Тебя как звать?

– Абдулмалик.

– Можно я тебя буду звать просто Абдулкой? Ну, как старший брат младшего?

– Можно.

– А скажи-ка мне, как будет по-вашему «Здравствуйте!»

– Маршалла хуьлда.

– А пожалуйста?

– Алийша, – бойко ответил Абдулка.

– Спасибо?

– Баркалла.

– Извините?

– Бехк ма билла.

– Нет, брат, мне за один раз столько не запомнить. Ты согласен меня учить?

– Согласен, – сказал польщённый вниманием Абдулка.

– Тогда, договорились!

Они купили сигареты, мыло, два тюбика зубной пасты, рассчитались.

– А что это ни у кого лепёшек нет? – спросил Кривоносый. – Ребята говорили, тут хлебом торгуют.

– Торгуем, – подтвердила мать Абдулки Камилла. – Но только если сначала вы нам муку продадите. Гуманитарной помощи нам самим не хватает, не только на продажу.

Федералы повернулись уходить, но Кривоносый, что-то вспомнив, вернулся:

– Водкой торгуете?

– Нет, нет, – замахала руками Камила. – Водкой запрещено торговать. Штраф большой.

– Ну-ну… – недовольно промычал Кривоносый и неторопливо пошёл в сторону блок-поста, разглядывая выставленный на сооружённых из кирпичных обломков примитивных прилавках резиновые сапоги, соль, сахар, чай. Эти прилавки каждый делал для себя сам. Ещё в прошлом году у семьи Абдулки тут был деревянный прилавок, но зимой его пришлось разобрать на дрова, заменив невысоким помостом из кирпичных обломков.

Отец Абдулки Захид раз в неделю ездил на своих старых «жигулях» в Итум-Кали, через надёжных поставщиков брал на продажу товар. Из разговоров можно было понять, что в райцентр он поступал из Грозного, в основном из присылаемой из Египта, Иордании и других арабских стран гуманитарной помощи. Часть её раздавалась населению воюющей республики, часть неведомыми путями попадала к боевикам, а немалая доля продавалась через рынки.

В Итум-Кале Абдулка много раз бывал ещё до войны. Он тогда начинал учиться в местной школе, и учительница возила их в краеведческий музей имени Хусейна Исаева, где рассказывала про большого русского поэта Лермонтова, очень любившего Кавказ. Он примерно 150 лет назад за какую-то провинность был сослан на Кавказ и офицером воевал именно в этих местах, бывал в Итум-Кале.

Учительница рассказывала, что Лермонтов восхищался гордым чеченским народом, который не хотел покоряться русскому царю и был готов скорее умереть, чем смирить свою гордыню. Очень ярко это проявилось в стихотворении о битве на реке ВалерИк, вода которой была красной от пролитой крови воюющих. В этом стихотворении Лермонтов восхищался отвагой чеченцев и сокрушался бессмысленностью непримиримой войны. Несколько строк из этого стихотворения Абдулка тоже хорошо запомнил:

Я думал: «Жалкий человек.
Чего он хочет!.. Небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?»

Абдулке кроме этих строк, особенно последней, заставляющей задуматься, потому что и спустя полтора века опять идёт война, почему-то очень хорошо запомнились в музее карандашный рисунок Лермонтова «Сражение при Валерике. Начало боя». Там был нарисован ещё какой-то генерал, фамилию которого Абдулка запамятовал. И справа на стене небольшая картина акварельными красками «При Валерике. Похороны убитых».

В школе рассказывали, что в недрах их родного Итум-Калинского района имеются запасы природных богатств из всей таблицы Менделеева, а Менделеев был очень умным и грамотным русским учёным, который эту таблицу составил, указав в ней даже такие элементы, которые тогда ещё были не открыты.

Бабушка знала множество целебных трав. Она до восхода солнца уходила в горы и собирала там разные листочки, выкапывала корешки, сушила их в тени и лечила от разных болезней. Мать Абдулки тоже кое-что из тех трав запомнила, а вот сам он своих бабушку и дедушку уже начал забывать, потому что они погибли ещё в первую войну, когда федералы бомбили их село, через которое по знаменитому Георгиевскому тракту уходили в сторону Панкисского ущелья боевики.

Отец много рассказывал Абдулке о непокорном чеченском народе, о том, как ещё пятьсот лет назад жители местных сёл защищались от захватчиков, строили вдоль границ крепости. Их ставили таким образом, чтобы с одной обязательно была видна другая, и если надвигалась опасность, горцы зажигали на башне костёр, передавая таким образом сигнал о нападении.

Абдулка однажды с отцом даже ходил к Дёрахой бав – родовой крепости тейпа Чантий. На машине к Дёрской башне, как её называли русские, было не подъехать, поэтому они прошли по каменистой тропе пешком. Абдулка хотел подняться наверх и убедиться, что с башни действительно видно соседнюю, а может и их село, но все лестницы наверх были разрушены. Может сгнили, а может федералы разобрали, обезопасив себя от возможных снайперов наверху, а заодно использовав дерево для отопления. Но не только лестниц не хватало у башни, местами была разрушена крыша, а внизу с северо-востока зияла огромная пробоина величиной с два Абдулкиных роста.

Так что про Абдулку нельзя было сказать, что к своим двенадцати годам он остался неучем. Другое дело, что эти знания как-то не особо привлекали парня, зато он готов был целыми днями возиться с оружием. Разбирать и собирать автомат его научил старший брат Анзор. Он скрывался от федералов у боевиков, не веря, что объявленная амнистия сделана действительно, чтобы дать возможность мужчинам вернуться к своим семьям, а не для того, чтобы выманить из леса, разоружить и осудив на несколько лет, отправить куда-нибудь в Сибирь, в колонии строгого режима.

Мать и отец уговаривали Анзора сдаться каждый раз, когда он появлялся ночами дома, без проблем пробираясь тайком из своего лагеря, чтобы навестить родителей и жену Хасипу. Они поженились три года назад, но детей до сих пор не было, и вот только теперь из разговора взрослых Абдулка узнал, что через несколько месяцев в их доме появится маленький. Анзор, конечно же, хотел сына! А сама Хасипа, как узнал Абдулка из случайно подслушанного разговора её с Маликой – старшей сестрой Абдулки, мечтает о дочери.

Анзор теперь появлялся ночами дома всё чаще и чаще, но сдаваться федералам по амнистии не решался. Абдулка виделся с ним иногда и днём, выбираясь мимо блок-поста за хворостом. Вязанки заранее заготавливал Анзор, поэтому у них было время просто посидеть и поговорить.

На блок-посту Абдулка был своим человеком. С Колей они действительно сдружились. Он легко запоминал чеченские слова, буквально сразу же выучил счёт до десяти. Когда Абдулка во время своего первого учительского опыта называл: « Один цхьаъ, два – шиъ, три – кхоъ, четыре – диъ, пять – хиъ», Кривоносый спросил:

– И на хрена тебе это надо?

– Интересно же! – искренне изумился Коля. – Да и живя здесь, надо знать язык местного населения.

– Это они пусть в совершенстве русским владеют!

– Можно подумать. Ты русским в совершенстве владеешь.

– Матерным – да, этот они лучше всего понимают. Тут без мата хрен порядок наведёшь. Совсем, как в армии.

– Ладно, Абдулка, ты его не слушай. Учи дальше. А как будет десять?

– Итт.

– Двадцать?

– Ткъа.

– Сто?

– БІе.

– Тысяча?

– Эзар.

– Хороший?

– Дика.

– А плохой?

– Вониг.

– Я?

– Со.

– Ты?

– Хьо.

– Ты мне дома на бумажку это всё запиши, я учить буду, а то так быстро забуду. Ага?

– Ага, – кивнул головой Абдулка.

Потом через несколько дней Коля и Кривоносый на рынке увидели Малику.

– Это кто там с твоей мамой? – спросил Коля.

– Малика. Сестра моя. Ей уже семнадцать.

– А как будет по-вашему красивая?

– Хаза.

– Она у тебя хаза. Скажи, когда ей восемнадцать исполнится. Я свататься приду. Возьмёшь меня в родственники?

– Ей нельзя замуж за русского, – серьёзно объяснил Абдулка. – Это чеченец может жениться на русской, а девушке за русского замуж нельзя.

– А если я выкраду?

– Тебя накажут.

– Ни фига себе, какая несправедливость! – засмеялся Коля. – Чеченцу значит можно русскую в жёны взять, а чеченке замуж за русского нельзя. Придётся красть невесту.

– Тогда кто-то из нашего рода должен будет смыть позор твоей кровью, потому что если женщина позволила себе что-то с чужим мужчиной – это самый большой позор. И виновный должен быть наказан.

– Застрелить что ли?

– Или зарезать.

– И ты тоже сможешь в меня стрелять?

– Нет, это должен делать только взрослый.

– Да все они тут в тебя стрелять готовы! – встрял в разговор Кривоносый. – Все они зверьми смотрят. Только отвернись, в спину бабахнут.

– Чеченец никогда в спину врагу стрелять не станет, – сказал Абдулка. – Это нохчалла.

– А что такое, как ты сказал, ночахла?

– Нохчалла, – поправил Абдулка. – Это закон.

И Абдулка стал рассказывать, что нохчалла – это гостеприимство, это умение быть уступчивым, приходить на помощь, уважать женщину, это дружба на всю жизнь, в дни печали и в дни радости. А дружба для горца – понятие святое. Вообще нохчалла – это всё, что помогает чеченцу.

– А ты – молодец! – похвалил Коля. – Ты меня тоже учи этим своим правилам. Как это – нох-чал-ла, да?

Абдулка молча кивнул. Он старался казаться взрослым, а взрослый чеченец должен быть немногословным. Отец всё время повторяет: «Не знаю, нет – одно слово; знаю, видел – тысяча слов». Но поскольку Коля постоянно расспрашивал об обычаях и просил обучать новым словам, мальчишка становился очень словоохотливым. Коля ему нравился своей добротой, постоянной улыбкой. А вот Кривоносый был нелюдим и имел неприятную внешность, всё время казался каким-то злым и угрюмым.

Когда эти федералы приходили на рынок, Коля всякий раз спрашивал у Захида:

– Как жизнь, Захид? Как дома? Все ли здоровы?

– Дела реза хуьлда – Да будет доволен тобой Всевышний, – отвечал с поклоном отец, – Всё хорошо, Коля, все здоровы. Что тебе из дома пишут? Как мама с папой живут?

– Баркалла, Захид! Всё хорошо.

– Чо ты с ними цацкаешься? – выговаривал Кривоносый. – Нам с ними что тут, детей крестить что ли?

– Арсен, вот если бы иностранец приехал в твою родную деревню и поздоровался с твоими родителями по-русски, им бы ведь приятно было?

– Ну, так то же другое дело.

– Почему, другое? – возражал Коля. – Мы тут в гостях, вот и должны себя вести соответствующим образом.

– Ни фига себе в гостях! Мы тут, как говорит командир, конституционный порядок наводим, а не в гостях находимся. Гость, блин! С автоматом наперевес! Ты тут новичок, а я уже в первую чеченскую воевал, знаю, как они к таким гостям относятся. Зазеваешься, и пуля в затылок.

– Но они же, как говорит Абдулка, в спину не стреляют.

– Что ты сказки всякие слушаешь?! И в спину нашим стреляли, и в затылок, и шею кинжальчиком – вжик, и хана…

Вот за такие разговоры, которые не таясь вёл Кривоносый, Абдулка его и не любил, и даже боялся. Но с Колей сдружился, как со старшим братом. Потому, всякий раз, проходя мимо блок-поста за хворостом, забегал к федералам. Иногда ему совали конфеты, которые он незаметно прятал в карман, чтобы угостить мать, сестру и невестку, а иногда даже давали банку говяжьей тушонки, совсем не лишней к их скудному столу.

За то время, пока Абдулка был на блок-посту, он из разговоров федералов узнавал какие-то новости: то о выводе войск и заменой федералов на местных гвардейцев, то о предстоящих операциях по зачистке того или иного района. Вот и в этот раз, давая уроки чеченского языка Коле, он случайно расслышал, как два офицера что-то говорили про готовящуюся операцию против боевиков в районе крепости Цой-Педе. Мол, по оперативным данным, именно там скрывается одна из банд, поскольку место очень хорошо защищено самой природой. Мыс на слиянии рек Чанты-Аргун и Меши-Хи неприступен с трёх сторон, а четвёртая своим длинным перешейком упирается в подножия хребта Коре-Лам.

– Самое простое, – говорил один из офицеров, – нанести бы туда бомбовый удар, но не разрешают наверху, потому что как раз там находится некрополь, этот город мёртвых имеет исторические памятники ещё то ли пятого, то ли девятого века, поэтому хрен кто позволит его разрушить. Кто-то из штабных там бывал ещё в советское время, говорит, что в этих склепах с крышами из сланцевого камня есть лазы с глубокими нишами. Представляешь, сколько там боевиков может сидеть в засаде? Этих склепов-то почти полсотни. Но сами склепы являются памятниками истории, а ещё есть выложенная камнем фигура вроде бы Святого Георгия да две сторожевых башни. С этих башен могут и по вертушкам шарахнуть, но вроде бы туда, в этот город мёртвых, готовят десант. А наших бойцов могут привлечь к операции, чтобы отрезать боевикам путь к отступлению в Панкисское ущелье.

Абдулка запоминал каждое слово, стараясь не пропустить ничего, а сам в это время учил Колю своему языку.

– Ишак?

– Вир.

– Конь?

– Говр.

– Корова?

– Етт.

– Кошка?

– Цициг.

– Собака?

– Эр.

– Я обязательно запомню. Прямо сейчас пойду запишу и выучу.

– А мне надо за хворостом, а то не успею насобирать.

– Ну, иди, Абдулка, а то и правда, не успеешь.

Вскоре сообразительный Абдулка уже из слова в слово передавал старшему брату подслушанный разговор офицеров.

– Молодец, брат! – похвалил Анзор. – Очень вовремя ты это подсказал. А когда они собираются операцию проводить?

– Не знаю, не говорили.

– Ну, наверное, скоро. А ты никаких приготовлений не заметил?

– Нет, всё как всегда.

– Ладно, иди домой, скажи, что я сегодня ночью зайду попрощаться. Мы, наверное, надолго уйдём.

– … Эй, хозяин! Принимай гостей! – раздался за невысоким каменным забором голос Кривоносого.

Захид приказал Анзору выходить через вторую дверь, расположенную в конце дома, сам пошёл навстречу незваным гостям:

– Собар де. Подождите! Извините, мы уже спать легли.

– Так не поздно ещё, – проронил Кривоносый.

– Это вам, молодым, не поздно, а нам уже пора. Да и керосин экономим, зря лампу не зажигаем.

– Суьйре дика хуьлда! Добрый вечер! – поздоровался, как учил Абдулка, Коля.

– Суьйре дика хуьлда! Добрый вечер! – ответил хозяин. – Проходите, гости дорогие! Гость в доме – радость... Куда не приходит гость, туда не приходит и благодать! – говорил Захид, приглашая федералов на веранду. – Сейчас угощение принесём. Жена у меня заболела, спину сильно ломит. Малика, неси угощение!

Через пару минут на веранду вышла Малика с двумя тарелками в руках. На одной из них были лепёшки, на второй – чашка со сметаной.

– Сейчас чай согреем, надо только керосинку раскочегарить.

– Не надо чая, хозяин, – остановил Кривоносый. – Ты нам лучше водки дай. У Коли вон День рождения, отпраздновали, но не хватило.

– Нету водки, – виновато сказал хозяин. – Не держим. Сам не пью, да и строго у нас с этим. Сами знаете.

– Да мы же не на халяву просим. Продай бутылку! На вот тебе деньги, – Кривоносый полез в нарукавный карман камуфляжной куртки и вытащил оттуда смятые купюры. – Вот, все бери. Тут, правда, немного не хватает, но не первый день знакомы – сочтёмся ещё.

– Вы же знаете, что за торговлю водкой штраф большой платить надо, – заговорил Захид. – Сами же на блок-посту проверяете машину, когда мы с товаром ездим. Не берём водку, и дома не держим.

– Ну, это мы сейчас сами проверим.

Кривоносый встал с табуретки, властно стал теснить хозяина рукой от двери в дом.

– Спят у нас все, – с достоинством встал в дверном проёме хозяин, не пуская гостей в дом. – Жена больная спит, мальчонка, сноха у меня беременная.

– Беременная, говоришь? От кого же это беременная, если муж в бегах? Или он где-то поблизости бандитствует? А может и сейчас дома прячется?

Кривоносый щёлкнул предохранителем и передёрнул затвор.

– Досмотр делать будем!

– Побойтесь бога, – спокойно стоял в дверном проёме хозяин. – Какие у нас в доме бандиты? Вы же нас хорошо знаете, постоянно у нас товар на рынке покупаете. Абдулмалик вон Колю по-чеченски учит разговаривать.

– Хозяин, не мельтеши! Пусти добром, иначе хуже будет, – С пьяной настойчивостью настаивал Кривоносый и ткнул хозяина стволом в живот. Тот вынужден был посторониться и пропустить мужчин в большую комнату, слабо освещаемую лампой с едва прикрученным фитилём. Из этой комнаты вглубь дома уходил коридор с комнатами по одной стороне.

Не желая встречаться с пьяными, Абдулка своевременно юркнул под деревянный диван, на котором спал и наблюдал за происходящим из-под сползшего почти до пола старенького одеяла.

Коля остановился у самого входа, а Кривоносый осмотрелся и направился было дальше.

– Туда нельзя! – снова встал на пути хозяин. Там женщины. Чужой мужчина не имеет права входить в те комнаты.

– А может мы к ним свататься пришли! – с вызовом сказал Кривоносый. – Колька вон давно по твоей красавице-дочке сохнет. Вот прямо сейчас и женится. А я, так и быть, твою беременную невестку приласкаю.

И снова ткнул хозяина стволом в живот.

– Не смейте осквернять мой дом! – выпятил грудь хозяин. – Если вы пришли в гости, то и ведите себя с достоинством, не унижайте себя и не позорьте хозяев.

– Да пошёл ты! – закричал вдруг Кривоносый. – Мы тут хозяева, что хотим, то и делаем. А ты будешь выполнять наши приказы. И девки твои сейчас любую мою прихоть выполнять станут, а не то – разговор короткий. Зачистку проведём и за оказание сопротивления на месте уложим.

– Слушай, – поятнул Кривоносого за рукав Коля, – оставь. Пошли к себе, действительно, поздно уже. Да и хватит нам.

– Тебя никто не спрашивает! – отмахнулся Кривоносый. – Защитничек хренов! Встань вон у входа и не мешай!

Коля послушно отошёл к двери, встал в проёме.

– А ну, давай сюда оружие и медленно выходи из дома! – в тот же миг раздался за спиной у Коли спокойный мужской голос . Кривоносый резко обернулся и полоснул автоматной очередью в сторону двери. Анзор успел отскочить, а сражённый пулями Коля медленно осел на пол и свалился головой вперёд, прямо к центру комнаты.

– Вы моего друга убили! – заорал Кривоносый, всадил очередь в неподвижно стоящего хозяина и выскочил из дома.

Абдулка не плакал. У него ещё не было усов, но он твёрдо помнил три запрета для настоящих мужчин, которые уже носят усы: не плакать от горя, не смеяться от радости, не убегать ни при какой угрозе.

Слёзы не текли из глаз Абдулки, но плакала его душа, его сердце разрывалось от боли. В один миг он потерял убитым отца и потерял друга. И оба они были убиты одним и тем же человеком. И этот человек стал теперь его кровным врагом.

Командование не захотело давать происшествию огласки, боясь наказания. Дело замяли, представив так, будто во время вечернего обхода территории патруль был обстрелян из дома местного жителя его пришедшим навестить жену сыном. Патрульные вынуждены были открыть ответный огонь, и в этой перестрелке погибли боец и местный житель – хозяин дома.

Захида по местному обычаю похоронили в тот же день, а тело Коли отправили на его родину.

Абдулка же решил мстить. Он без труда нашёл схрон, притащил в развалины снайперскую винтовку и теперь ждал появления Кривоносого.

Наконец Абдулка увидел своего врага. Кривоносый сладко потянулся, заложив руки за голову, но пока Абдулка прицеливался, повернулся к нему спиной. Мальчишка от досады даже стукнул кулаком по земле, боль сразу же вернула хладнокровие.

Кривоносый стоял спиной к Абдулке и курил. Курил не спеша, с наслаждением. И продолжалось это целую вечность! Наконец он щелчком отбросил окурок в сторону бочки для мусора и повернулся к умывальнику, прикреплённому к врытому в землю столбику.

В прицеле Абдулка хорошо видел сделанную возле сердца татуировку – горящую на костре ведьму, и стал целиться именно в неё. Кривоносый плескал из умывальника воду на лицо, растирал по телу, потом выпрямился и стал мокрыми ладонями приглаживать волосы. В это время Абдулка плавно нажал спуск.

Через миг Кривоносый пулей метнулся в сторону и закричал:

– Снайпер! Нас обстреливают!

Двор сразу же опустел, все попрятались за выложенной из камней и мешков с песком ограде, осторожно высматривая, где мог засесть снайпер.

– Там он, в развалинах, – кричал Кривоносый так громко, что в утреннем воздухе голос был хорошо слышен даже Абдулке.

Абдулка понимал, что самое лучшее сейчас отползти из убежища и потом низинкой убежать подальше, но хотелось завершить задуманное. Выискивая в прицеле Кривоносого, он далеко не сразу заметил, как подрулил к самой ограде блок-поста БТР и дал по развалинам очередь из крупнокалиберного пулемёта. Следом за первой короткой очередью, понеслась вторая, третья. А под огневым прикрытием с блок-поста, пригибаясь, побежали с автоматами федералы, чтобы потом с полпути плеваться гранатами из подствольника.

Пули вгрызались в твёрдую землю, рикошетили от обломков камней и с тонким свистом улетали в разные стороны. Абдулка вжимался в землю, высматривал через прицел своего врага и молил Аллаха, чтобы тот дал ему возможность сделать ещё один выстрел.


## ПРЕСС

В густом тумане было видно, как впереди идущая машина моргнула яркими огнями стоп-сигнала и резко взяла влево. Райнер отпустил педаль газа и тоже свернул на левую полосу, поближе к разделительному заграждению.

– Яма там что ли? – промелькнула мысль. – Или кто-то с грузовика что-то потерял.

За две недели поездок по дорогам Германии он совсем отвык от того, что на дороге могут быть подобные препятствия и потому, несмотря на плотный предутренний туман, в который беспомощно упирались лучи фар, ехал по аэропортовской трассе без малейшей опаски. Но тут пришлось сосредоточить внимание. И очень даже вовремя, поскольку вдруг прямо перед собой увидел бледный силуэт. Райнер ещё не успел сообразить, как нога автоматически перекинулась с педали газа на тормоз, руки круто вывернули руль влево, и машина чуть-чуть не задевая за металлические пластины ограждения, плавно обошла бредущего по трассе человека и, низко поклонившись капотом, остановилась. Несколько секунд Райнер ошалело смотрел вперёд, затылком и спиной ожидая удара идущего следом авто. Но её водитель тоже успел среагировать, обогнул справа и, не останавливаясь, уехал в сторону города.

В лучах фар стоящей наискосок к полосе движения машины появился тот самый бредущий по проезжей части человек. Это была девушка в светлом платье, делающем её в плотном туманном мареве почти неразличимой. Шла она нетвёрдой походкой, сильно раскачиваясь из стороны в сторону.

Райнер вышел из машины, чтобы сказать всё, что он думает по поводу предутренней прогулки девушки, которая только чудом не попала под машину.

– Тебе что, жить надоело? – крикнул он явно нетрезвой особе. – Эй, я к тебе обращаюсь!

Девушка мелкими шагами шла вперёд, будто не видя и не слыша ни машины, ни окрика.

– Ты что, совсем? – спросил снова Райнер, взял девушку за локоть согнутой руки, зажимающей на груди обрывки платья.

Девушка продолжала идти вперёд, уткнувшись невидящими глазами в какую-то только ей одной различимую точку.

– Надо же так наклюкаться! – подумал Райнер и предложил:

– Садись, до города довезу, а то не ровен час, под машину попадёшь.

Девушка, не поворачивая головы, послушно пошла к машине. Райнер открыл дверку, помог сесть на заднее сиденье, пристегнул ремень безопасности. Наверняка никто в этот предрассветный час не остановил бы его, а если и остановил, то не стал бы придираться к не пристёгнутому пассажиру на заднем сидении. Но Райнер был педантом и правила соблюдал не только во время поездок по Германии, куда часто мотался по делам фирмы, основанной с братом, уехавшим вместе с родителями несколько лет назад на постоянное жительство.

Райнер сел за руль:

– Тебе куда в городе? Я довезу.

Попутчица молча смотрела невидящими глазами вперёд, что-то бессвязно бормоча себе под нос. Вот она стала поправлять упавшие на лицо волосы, и порванное платье оголило её груди почти полностью.

– Да тут, похоже, криминал, – подумал Райнер. – Надо везти в больницу.

Ближайшая больница находилась на самой окраине города, немного в стороне от трассы на аэропорт. И хотя Райнер никогда в ней и не бывал, знал, где она находится. Подрулил прямо к приёмному покою, долго стучался в запертую дверь, и когда полусонный охранник приподнял дверку небольшого оконца и грубо спросил, какого хрена ему надо, пришлось тоже переходить на повышенные тона и потребовать срочно врача для сидящего в машине пациента.

Через несколько минут вышел мужчина в светлозелёном халате с фонендоскопом на шее.

– Что тут у вас?

– Там в машине девушка в невменяемом состоянии. Похоже, изнасилованная, – сказал Райнер и поспешил добавить. – Я её подобрал на дороге из аэропорта.

– Ну, давайте сюда вашу жертву.

– Прошу заметить, – уточнил Райнер. – Не мою жертву, а подобранную мною жертву.

– Пусть будет так, – лениво согласился мужчина.

Райнер вернулся к машине, открыл дверку, отстегнул ремень безопасности, взял девушку за локоть:

– Пойдём, тебя надо врачам показать.

Девушка послушно выбралась из салона, и по-прежнему не говоря ни слова, поднялась по ступенькам на крыльцо, прошла внутрь здания.

– Вот моя визитная карточка, – протянул доктору тоненькую картонку Райнер. – На случай, если вдруг милиции, простите, полиции потребуются какие-то показания. Ведь вы же обязаны сообщать правоохранительным органам о подобных случаях.

– Посмотрим, – неопределённо ответил доктор. – Может, просто пьяная. Упала, одежду нечаянно порвала. Полежит у нас, проспится и – домой. Чаще всего так оно и бывает.

– Простите, а вашу фамилию можно узнать?

– А Вам зачем? – с удивлением спросил мужчина.

– Ну, как же? Я же должен знать, кому передал пострадавшую.

– Ещё не факт, что пострадавшую. Я же Вам ясно сказал, что может просто девушка дозу не рассчитала. А может и вообще – наркоманка. Вы же видите, она не в себе.

– Именно поэтому я её к вам и привёз. Так как ваша фамилия?

– Барсуков. Доктор Барсуков, если это имеет какое-то значение.

– Спасибо! Если что, на визитке все мои координаты, в том числе и номер мобильного телефона.

– Хорошо. Я понял.

– До свидания!

– Будьте здоровы!

* * *

– Привет, ты где?

– Здорово! Уже подъезжаю.

– Быстро разворачивайся и мотай куда подальше.

– Да я бы с превеликим удовольствием, но меня же полкан вые…., если на службе не появлюсь.

– А если появишься, тебя на зоне всем отрядом лет семь, а то и десять е….. будут.

– Ты чо? С утра поддатый?

– Это ты, козёл, еще не протрезвел. Сиди в машине, я выйду.

Сергей вернулся в кабинет, сказал девушке, что его срочно вызывает начальство минут на 10, а она пусть пишет заявление, подробно изложив всё, что помнит.

– Ты чо, совсем мозги пропил? – накинулся Сергей на Вадима вместо приветствия. – Вот, блин, меня будто боженька отвёл вчера ехать вместе с вами, тоже бы по уши в говне сейчас сидел.

– Да ты хоть нормально-то объясни, чо взбесился.

– Вы тёлок вчера сняли?

– Двух. Правда, одна на перекрёстке выскочила.

– А вторая с длинными светлыми волосами в сером платье? Симпатюля такая с пухлыми губами?

– А ты откуда знаешь?

– А она сейчас у меня в кабинете сидит, заяву на вас пишет. Вы чо с ней наделали? Чо других не было, которые бы просто так дали? Обязательно надо было насиловать?

– Да мы это… Я точно не помню… Знаешь ведь, бухие были. Мы после тебя добавили, я потом ваще с пробелами помню.

– Добавили, да. Ты сел за руль, и вы поехали тёлок искать, потому что твоя Галка тебя послала куда подальше. Это я знаю. А потом?

– А фиг его знает! Ты чо загружаешь-то? Рассказывай. Если знаешь.

– Я не знаю, где вы катались, но тёлку эту вы отвезли, походу, на дачу твоего деда, в сторону аэропорта.

– Ну, были мы там. Да, точно были. Я счас вспомнил. И тёлка была… Ага, симпотная такая, фигуристая. Корчила, блин, из себя недотрогу.

– И вы на ней платье изорвали.

– Это, вроде, Стёпка… А может и я… Чо выкобениваться-та, если с мужиками оттянуться приехала?

– Положим, она не сама к вам напросилась, а вы их с подружкой насильно в машину затолкали.

– Да не, мы, вроде, по-хорошему… Слушай, не грузи, а!

И так голова не варит.

– Короче, пи….страдатель! Эта девица у меня. Она тебя опознает, как не фиг делать! Говорит, помнит, что один, с усиками, картавит, что у него на чёрной футболке надпись по-английски «Я – герой!».

– Она чо, по-английски шарит?

– Она в универе учится на романо-германской филологии. Живёт в общаге, сама из деревни. Ты соображай, соображай, чо делать-то? Вам же со Стёпкой лет по семь светит, как пить дать. 131-я, часть вторая – с использованием беспомощного состояния жертвы. Вы на хрена её так накачали-то? Ей капельницу в больничке ставили, а всё равно то ли бухая, то ли наркоту ей вкололи.

– Не, не кололи. У меня нет, а вот колёса какие-то Стёпка её пить заставил. Это я ещё помню. А она, говоришь, в больничке была?

– В том-то и дело. Оттуда гиппократ дежурному главка позвонил, а тот уже в наше отделение, по месту нахождения жертвы. Всё зарегистрировано. Так что крындец вам! Есть изнасилование, есть кровоподтёки на руках, на лице, на ногах, в промежности – разрывы. Вы там чем её трахали-то?

– А хрен его знает… Вроде Стёпка бутылку совал, когда уже сам не мог. Слушай. А чо делать-то?

– Ты меня спрашиваешь? Ты вчера, когда в дугу бухой был, меня спрашивал? – начал злиться на друга Серёга.

– Выручай, братан! Пузырь с меня. Хоть самый дорогой.

– Ты чо, в натуре не врубился? Ему до десяти лет светит, а он – пузырь! Короче, есть у меня одна задумка, но это будет дорого стоить.

– Серёга, не томи!

– Ты говорил, дед тебе свою квартиру отписал. Оформляй дарственную на меня, я постараюсь чо-нибудь придумать.

– Ты чо, тоже с бодуна или с дуба рухнул? Ни хрена себе! Квартиру!

– А у тебя другого выхода нету. Или квартира, или зона.

– Бли-и-и-ин! – застонал, схватившись за голову Вадим. – Ну, ты же друг!

– А если – что, я лет на семь сяду, это как? За бутылку коньяку? Потому что друг, поэтому я тебе и предлагаю.

– Слушай, не нуди, а! И без того тошно. Ну, отдам я тебе квартиру деда, делай чо-нить.

– Короче, ты прямо сейчас едешь к нотариусу, привозишь мне дарственную, я делаю всё, чтобы вас со Стёпкой прикрыть. Или закрыть? Тебе как больше нравится.

– Да пошёл ты!

– И не груби! Не в твоих интересах.

* * *

– Так, Инна, значит, вы с подругой по имени Надежда сели машину к незнакомым мужчинам…

– Мы не сели, они нас заставили.

– Хорошо, заставили. Каким образом? Они вам угрожали оружием? Может, пистолет к голове приставляли?

– Ой, я вспомнила! – обрадовалась Инна. – Точно! У одного из них кобура была с пистолетом. Такая, как по телевизору в кино про милицию показывают.

– И он угрожал вам пистолетом?

– Нет, но они были сильно пьяные. Оба. Который за рулём – тоже. Хотели познакомиться, но мы уже домой торопились. Да и не понравились они нам. К тому же – пьяные.

– В котором часу это было?

– В двенадцатом. Мы от подруги с дня рождения домой шли.

– С Дня рождения? Значит, вы были в состоянии алкогольного опьянения?

– Да что Вы такое говорите! – возмутилась Инна. – У нас там на всю компанию только бутылка шампанского была. Это и родители подруги подтвердят, они тоже с нами вместе праздновали.

– Допустим, вы были в состоянии лёгкого алкогольного опьянения.

– Говорю же, мы трезвые были.

– Ну, какие- же трезвые? Вы шампанское пили? Пили. Значит в состоянии лёгкого алкогольного опьянения.

– Вам виднее.

– Итак, вы в состоянии лёгкого алкогольного опьянения сели в машину к незнакомым мужчинам. Они вас не запугивали, не принуждали, силу не применяли.

– Силу? Я не знаю… Они Наташку почти силой в машину усадили, а я потом уже сама села, чтобы подругу одну не бросать в беде.

– В от видишь, ты села добровольно. Села в машину к нетрезвым, как сама говоришь, мужчинам, чтобы ехать с ними в неизвестном направлении развлекаться.

– Вовсе и не развлекаться.

– Но ведь вы же с ними поехали. Потом, как ты пишешь, на перекрёстке, пока машина стояла на красный свет, подруга выскочила, а ты поехала дальше одна. А почему ты не выскочила?

– Потому что подруга сидела на переднем сидении. А я на заднем, а с краю сидел второй мужчина и, кроме того, он держал меня за руку.

– Это уже почти интим. Если он был тебе неприятен, почему ты не убрала руку?

– Я пыталась, но он каждый раз сжимал сильнее, и мне было больно.

– Идём дальше. Вы поехали куда?

– Куда-то на дачу.

– Сможешь назвать адрес?

– Нет, я не знаю. Куда-то в сторону аэропорта, потом долго ездили по улицам дачного кооператива.

– Дачу сможешь найти?

– Не знаю. Вряд ли. Это же в темноте было. И я там никогда не бывала. Нет, наверное, не смогу.

– Что было на даче?

– Там они пытались заставить меня раздеться, я отказалась. Тогда они порвали моё платье.

– Били?

– Да, вот видите, синяки остались.

– Потом?

– Потом заставляли пить водку. Я отказалась, тогда они повалили меня на стол и стали вливать прямо из горлышка в рот.

– Надо было не глотать, а выплёвывать.

– А Вы когда-нибудь были в такой ситуации?

– Нет и не хотел бы. Я предпочитаю пить добровольно.

– А я нет! – отрезала девушка и отвернулась.

– Ну, не надо обижаться. Что было потом?

– Потом они меня насиловали.

– Ты сопротивлялась?

– Конечно! Я даже предупредила их, что я ВИЧ-инфицирована. Думаете, эти синяки я сама себе поставила?

– В этом экспертиза разберётся. А ты что, на самом деле инфицированная?

Девушка минуту помолчала, потом согласно кивнула головой.

– Значит, ты их предупредила? Хорошо. А потом?

– Потом, когда издевательства закончились, и они заснули, я убежала.

– Убежала?

– Ушла. Я не знаю, как нашла дорогу. Бродила наугад, потом услышала шум машин, решила, что там дорога, по ней пошла в сторону, куда ехали машины.

– Голосовать не пыталась?

– Не знаю. Наверное – нет.

– Почему?

– Мне было стыдно людей, потому что я была в таком жутком виде.

– Потом?

– Потом меня подобрал какой-то мужчина и отвёз в больницу. Вот и всё.

– Так, теперь слушай сюда. Из твоего сбивчивого показания я понял, что вы с подругой сели в машину к незнакомым нетрезвым мужчинам, подруга выскочила, а ты поехала с ними в неизвестном направлении, что дом, в котором ты была, найти не сможешь, номера машины не знаешь, мужчин – тоже. То есть, у нас нет абсолютно никаких зацепок, чтобы начать поиск этих злодеев. Так?

– Так… – растерянно прошептала Инна и кивнула головой.

– И как, скажи, пожалуйста, нам искать этих злодеев, если нет ни единой зацепки? Или, может быть, там есть свидетели? Может, соседи вас видели? Может, кто-то что-то слышал?

– Не знаю. Наверное, все уже спали, потому что огней в окнах я не запомнила. А может Наташка номер машины запомнила? Можно, я ей позвоню?

– Звони.

– Ой, а моя сумочка у них в машине осталась. Телефон там.

– Звони с этого, – подвинул капитан аппарат.

Инна набрала номер подруги.

– Наташка, я тебе потом всё расскажу, ты не посмотрела номер машины тех мужиков, которые нас остановили? Да потом всё расскажу! Посмотрела или нет?

– 987? Спасибо!

– А марка машины, цвет? – подсказал капитан.

– Какой-то «жигуль» тёмно-серого цвета.

– Не густо! – капитан задумался. Это был действительно номер оперативной машины без опознавательных знаков полиции, на которой ездил Вадим. Выпутать коллег-приятелей становилось труднее.

– Скажи, – решил Сергей идти напрямую. – Ты своим заявлением чего хочешь добиться? Наказания негодяев, компенсации морального вреда или просто мщения?

– Не знаю, – растерялась девушка. – Просто я думала, что зло должно быть наказано.

– Думала, думала… Если бы думала, в машину к пьяным мужикам не села. Так что раньше думать надо было! Вот скажи, как эту долбанную машину искать? У нас больше двухсот тысяч машин, представляешь. Сколько среди них с номером 987? Ты там в салоне нацарапала что-нибудь? Кровь твоя на обивке осталась? Понимаешь, если даже мы найдём эту треклятую машину, что предъявить? Что хозяин тебя изнасиловал? Он может сказать, что машина была в угоне, что утром её поставили на место, его самого ты не запомнила, опознать не сможешь, дачу найти – тоже. И не факт, что машина и дача принадлежат одному и тому же человеку. Как бы ещё тебе встречный иск не выкатили за оговор, за клевету и так далее. А может ты просто отомстить своему парню таким образом решила, что он тебя на другую поменял? Вот скажи, теоретически возможно такое?

– Не знаю… – растерянно вымолвила девушка.

– А я знаю. Случаев таких – пруд-пруди. Вон вчера в интернете обсуждали, как девушка сама себя изнасиловала и заяву подала на парня, который её бросил.

– Что подала?

– Заяву. Ну, заявление написала на изнасилование. Хорошо, вовремя разобрались, а парню бы судьбу изломала. Хотя, он и так уже в СИЗО попарился сколько-то. А что этот, который тебя в больницу отвёз? Он тоже насиловал? Или ты ему добровольно дала.

– Да что Вы такое говорите? – обиделась девушка.

– Ну-ну, ты целку-то из себя тут не строй. Так насиловал или нет?

– Нет.

– А ты хорошо помнишь? Врачи утверждают, что у тебя в крови было два с половиной промиле. Это же сильное опьянение! И ты хорошо помнишь, где он тебя подобрал, куда возил, что делал?

– Не знаю, где подобрал. Я действительно была сильно пьяная. Я не знаю, сколько они в меня влили там, на даче.

– Вот! – торжествующе заявил капитан. – Ты не помнишь, где тебя этот мужик подобрал, куда возил, сколько времени ты была в его машине, что он с тобой делал? Может даже это именно он тебе платье порвал, изнасиловал, а потом в больницу отвёз, чтобы подозрения с себя отвести. Видал я таких! Эти олигархи совсем обнаглели! Считают, что им в этой жизни всё позволено. Кровопийцы! Чужим трудом, на чужих слезах себе миллиарды делают.

– А он что – олигарх?

– А то! Вот его визитка. Мне доктор в больнице передал. Неприятный, говорит, тип. Наглый такой, самоуверенный, на доктора наезжал. Так он тебя насиловал или нет?

– Нет… Нет. Я точно помню, что он просто подобрал меня на дороге. Усадил в машину и привёз в больницу.

– Зря ты ему не дала. Мы бы с него сейчас миллиончик-другой евро стрясли за причинение тебе морального вреда. Судя по всему, этих миллиончиков у него немало. Вот смотри: генеральный директор совместного российско-германского предприятия «Штудгарт» Райнер Гербер. Знаю я это предприятие. У них база в несколько гектаров, по всей области десятки магазинов, торгуют как продуктами из Европы, так автомобилями и шмотками. Если не ошибаюсь, именно в Штутгарте «мерсы» делают. Хочешь «мерс»? Новый, навороченный?

– У меня прав нет.

– Купишь. Или сдашь на права, вон курсы на каждом углу. Подумай! Этих гавриков мы, я тебе честно признаюсь, вряд ли найдём. Да, если уж быть совсем откровенным, никто по большому счёту и напрягаться не станет. Знаешь, сколько таких заявлений в год? Почти все висяками остаются. Это уж когда серийный насильник появляется или там малолеток насилует, тогда всю ментовку на уши ставят. А простых изнасилований десятки. А сколько всего, вообще никто не знает, потому что большинство никуда не обращается. Знают, что бесполезно. Да и стыдно, если уж так-то разобраться. Это сколько возни: вот сейчас мне рассказывала, потом прокурорским, потом адвокату, потом на суде, если найдут насильника. А там ещё при людях, со всеми подробностями, кто сколько раз, куда, каким образом? Представляешь? А потом разговоры всякие пойдут. В университете все пальцем показывать станут. Тебе это надо? Давай, мы с тобой так сделаем: прижмём этого олигарха, он шум поднимать не захочет, ему проще денег тебе отвалить. Они же люди занятые – им некогда по ментовкам да по судам раскатывать. Бизнес делать надо. Мы его припугнём, он тебе мани отвалит, ну, ты там потом со мной поделишься малость, и всё. И у него проблем нет, и мы при деньгах. Идёт?

– Но его же за это потом посадят?

– Да кто его посадит? Ты сейчас заяву на него пишешь, что он подобрал тебя по дороге, завёз в лесополосу, изнасиловал, потом отвёз в больницу, чтобы подозрения с себя снять. И всё! А когда заплатит, ты заявление забираешь и говоришь, что претензий к нему не имеешь. И тип-топ.

– Я даже не знаю… – протянула девушка.

– Чо, олигарха пожалела? А он своих рабочих жалеет, он нам втридорога свои товары продаёт, жалеет наших стариков да старушек-пенсионерок?

– Он же всё-таки благородно поступил, подобрал меня на дороге, в больницу отвёз. Мог бы ведь, как другие, стороной объехать.

– Я смотрю, ты этого олигарха защищать начинаешь?

– Не то, чтобы защищать, а… – девушка сделала паузу, подбирая нужные слова. –Просто он же не виновен, а те будут спокойно ходить, над другими девушками издеваться.

– Пусть другие девушки тебя не волнуют. Это их проблемы! Ты после этого случая всех мужиков ненавидеть должна! А ты вон слюни распустила! Жалко ей, видите ли, олигарха-кровопийцу стало. Ты лучше о себе подумай. Тебе что, деньги – лишние? У тебя родители миллионеры? Ты где живёшь? В особняке XIX века с колоннами?

– В общежитии университета.

– А потом в собственную квартиру переедешь. Да тебе просто счастье улыбнулось! Лови момент.

– Не честно это как-то…

– А ты такая честная? Ну, тогда и живи так, как сейчас. Ты заявление написала? Написала. Я его принял, передам, куда следует, а ты свободна. Всё, можешь идти, коли жалостливая такая. Иди – иди! У меня к тебе вопросов больше нет. Да! Вот тут ещё подпись свою поставь. И дату.

Девушка расписалась, посмотрела по сторонам в поисках календаря.

– А число какое ставить?

– Так сегодняшнее и ставь. Всё, свободна! Некогда мне с тобой лясы точить – бандитов ловить пора. Иди, иди!

– А его точно в тюрьму не посадят?

– Кого его?

– Ну, этого, который меня подвёз… Олигарха этого…

– Да если бы я и захотел его посадить, их ведь просто так не упрячешь. У них там адвокаты лучшие, денег – море. Откупятся. Так, разве что пару дней у нас в камере посидит, пока деньги дороже свободы. А потом заплатит в обмен на отказ возбуждать уголовное дело, поскольку ты своё заявление назад заберёшь. Он тебя даже в глаза не увидит, а кто ты есть на самом деле, он даже и не узнает. Давай, решайся. Деньги лишние не бывают. Хоть что-то за свои страдания получишь. Не от тех, так от этого олигарха.

– А что надо писать?

– Решилась? Ну, вот и молодец! Садись, пиши: «Я опоздала на последний дачный автобус, который отправляется в 23 часа, и пошла в город пешком, на аэропортовский трассе проголосовала, и меня подобрал незнакомый мне гражданин. Я без опаски села в его дорогую машину, считая, что на таких машинах ездят порядочные люди. Он же завёз мена в придорожный лес, силой заставил меня выпить целую бутылку водки и в грубой форме изнасиловал, причинив при этом мне телесные повреждения. А именно – синяк на левой щеке, многочисленные ушибы на запястьях, на предплечьях, на бёдрах. Прошу вас найти насильника и наказать его по всей строгости закона».

– Может не надо «по всей строгости закона»?

– Это у нас форма заявления такая. Так что пиши. Вот и молодец. Теперь поезжай домой и спи спокойно. Хотя погоди, как ты в таком виде по городу поедешь. Давай я тебя отвезу, заодно посмотрю, где живёшь. И номер телефончика своего оставь, чтобы я потом тебе позвонил, когда деньги забирать.

– Так у меня же сумочка в той машине осталась…

– Ах, да! Ну, может, подбросят. Пошли, я тебя отвезу.

* * *

– Так, Райнер Александрович Гербер. Вы догадываетесь, зачем Вас так спешно сюда пригласили?

– Понятия не имею.

– Это связано с той девушкой, которую Вы сегодня утром…

– А! Ну, да! – перебил капитана Райнер. – Я полагал, что у правоохранительных органов ко мне могут быть вопросы, поэтому и оставил доктору свою визитную карточку.

– Да, вопросы у нас к Вам есть. Хотя, как Вы видите, мы пока беседуем без протокола. Итак, где вы находились сегодня ночью в пределах 23 часов до 4 часов по местному времени?

– Это имеет какое-то отношение к той девушке?

– Непосредственное! Итак, я спрашиваю, где вы были сегодня ночью?

– В Москве.

– Ха-ха! А согласно заявлению пострадавшей, именно в это время Вы глумились над ней в лесочке неподалёку от автодороги аэропорт – город, а затем, вдоволь натешившись, отвезли в больницу, чтобы запутать следствие.

– Значит, вы подозреваете меня в изнасиловании той девушки?

– Да, и она в заявлении указала именно Вас, дорогой господин Гербер.

– В таком случае, я без адвоката разговаривать с Вами не собираюсь. Даже без протокола. Вы обязаны пригласить сюда моего адвоката, потому что согласно части 2 Конституции российской Федерации и части 3 статьи 49 УПК РФ каждый задержанный, заключённый под стражу, обвиняемый в совершении преступления, имеет право пользоваться услугами адвоката с момента задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения.

– Ого! Грамотный! Наверное, юридический закончили?

– Имел счастье, – бросил Райнер. – Как гражданин России, как задержанный, я требую пригласить сюда моего адвоката.

– А кто сказал, что Вы задержаны? Ничего подобного! Мы просто пригласили Вас побеседовать

– В таком случае – до свидания!

Райнер встал и направился к двери.

– А ну, сядь на место! – рявкнул капитан. – А то….

– Это угроза? Вы угрожаете мне физической расправой?

– Сядь, я сказал, и хватит тут корчить грамотного! Будет тебе сейчас адвокат! А потом я тебя определю на хату с урками. Они очень любят, когда к ним насильников сажают. Изголодались мужики без баб, ох, и обрадуются.

– Я больше не желаю с Вами разговаривать.

Капитана вдруг взбесила самоуверенность этого холёного молодого мужчины, которого, судя по всему, не так-то легко будет сломать. А значит, он не согласится откупаться, чтобы не навредить своей репутации. Ах, репутация! Нажмём на это.

– Сейчас мы даём в сводку происшествий сообщение об изнасиловании девушки и задержании по подозрению в совершении преступления гражданина Гербера, генерального директора крупного российско-германского предприятия. Представляешь, как журналисты обрадуются такой «клюкве»? Да через час интернет будет только об этом и говорить.

– Вполне вероятно! Зато через какое-то время весь интернет будет говорить об очередном сфабрикованном уголовном деле, а ваше ведомство будет по решению суда выплачивать мне компенсацию за причинение морального вреда и компенсацию фирме за нанесение ущерба деловой репутации. Я знаю нашу судебную систему, поэтому сразу же обещаю, что дело дойдёт до Страсбурга. А тогда уже и тебе не носить погоны, и твоему начальнику – тоже.

– Ты чо, гнида, мне ещё угрожать будешь? Да я тебя в лагерях сгною за изнасилование, за сопротивление сотрудникам правоохранительных органов при исполнении ими своих служебных обязанностей. Ты зачем, сука, меня головой об стенку ударил?

И капитан подскочил к стене и со всего маху стукнулся затылком об оклеенную обоями стену.

– Поосторожнее! – предупредил Райнер. – А то вдруг ещё какие-то мозги остались, выколотишь…

– Да я тебя, гнида! – капитан рассвирепел от боли, от собственного бессилия нахрапом сломать бизнесмена и невозмутимости его поведения, от того, что казавшийся очень простым план внезапного обогащения рушится в один миг, подбежал к мужчине и изо всех сил ударил его в поддых. Но тот в долю секунды ловко ушёл в сторону, видимо, занимался боксом, и кулак врезался в деревянную планку обналичника. Капитан взревел от боли, распахнул дверь и заорал на весь коридор: «Дежурный! Срочно на помощь! Избивают!»

Из соседних дверей выглянули несколько сотрудников.

– Что случилось?

– Да вон, подозреваемый в изнасиловании на меня с кулаками набросился. Я с ним, как с интеллигентным человеком, а он, гнида, на меня кинулся. Дежурный, в обезьянник его! Быстро!

Бизнесмена увели в камеру, капитан сел за стол, но тут же вскочил и начал нервно ходить вдоль небольшого кабинета. Казавшаяся такой близкой удача вдруг отвернулась. Сергей уже видел себя в новой квартире, уже планировал, на что потратит отданные бизнесменом деньги. Не все же этой глупой девице отдавать! И себе на карманные расходы оставить надо. А когда карманы глубокие, то и расходы большие. Наверное, поделить пополам было бы справедливо. И теперь все эти планы рушились из-за самонадеянного богатея, который наверняка не знает, куда бы ещё эти свои миллионы пристроить. Не хочет, гад, делиться! Но погоди, мы тебя заставим раскошелиться! Только надо всё делать быстро, потому что придётся или отпускать, или предъявлять обвинение. Но в этом случае надо идти на уступки и вызывать его адвоката. Значит, надо успеть за эти три часа. Сломать, заставить подписать явку с повинной. Он же не дурак, должен понимать, что это ему обойдётся дешевле. И сразу объяснить, что девица готова заявление забрать, если он заплатит. Блин! Одному не справиться. Придётся звать Стёпку, у него морда зверская, если разозлить. А этот бизнесмен его разозлит. Как пить дать, разозлит! Но ведь делиться придётся! А, хрен с ним! Хотя, почему делиться? Он же свою свободу отрабатывать должен? Должен! Вот пусть и отрабатывает.

Капитан набрал на мобильнике номер Степана.

– Давай, бегом ко мне! Бегом, я сказал! Тогда бросай всё и приезжай. У меня две новости, и ты ни от которой не будешь в восторге. Нет! Не могу ждать! И тебе не советую!

Капитан положил мобильник на стол, долго бездумно смотрел на него, потом провёл ладонью по волосам. Затылок отозвался болью.

Надо бы экспертизу сделать, засвидетельствовать ушибы, чтобы были доказательства нападения задержанного. Но на это уйдёт масса времени. Потом. Всё потом! А сейчас надо прессовать. Прессовать! Прессовать этого гада, пока он не собрался с мыслями, пока не вызвал на подмогу своего адвоката. Тогда всё! Тогда останутся одни только проблемы. Если что, девица наверняка расскажет, что именно я подсказал идею валить всё на бизнесмена. Тогда – полный звездец! Из органов вылечу с треском. И это ещё в лучшем случае только этим закончится. Это же сразу целый букет статей. И по каждой светит немало.

В ожидании, пока подъедет Стёпка, капитан сходил в дежурку, взял изъятые у Райнера вещи, вывалил на стол содержимое портмоне. Так, фотография жены с ребёнком, какие-то бумаги на иностранном, загранпаспорт… Оба на! В Москве он был ночью!

Темнит, мудила! Вот же его маршрутная квитанция, где указано «Франкфурт на Майне – Москва – Тюмень», посадочный талон с датой и временем вылета из Франкфурта и Москвы. Темнит, гад! Он в полночь уже был в Тюмени. Значит что? Значит, раз домой ехал под утро, завернул после командировки к любовнице. А вот этот факт обнародовать он точно не захочет, иначе прокол. Иначе жена всё узнает. Вот с этого и надо начинать.

План допроса перебил Стёпка. Он приоткрыл дверь, просунул голову:

– Ты один?

– Заходи давай! Дело срочное!

– Мне Вадик уже в общих чертах рассказал.

– Да ни хрена ещё Вадик не знает! Фу, от тебя разит, как из деревенского туалета!

– Ну, извините, сэр, не успел зубы почистить перед тем, как предстать пред ваши ясные очи.

– Ты эти словечки для девочек прибереги, клоун. Если они

тебе ещё когда нужны будут.

– Что за отвратительные намёки, милейший!

– Да перестань ты кривляться, блин! Противно! Ты на конец намотал не триперок какой, а у девки – СПИД. Врубаешься?

– Ты что серьёзно, братан?

– Нет, блин, так, потешаюсь. Она вам, козлам, говорила, что у неё СПИД?

– Не помню… Может и говорила… Мы же вдребадан бухие были. Нам было пох…

– Вот теперь будет не пох! Короче, сейчас сюда приведут одного бизнесмена, его надо как следует прессануть, чтобы он вину взял на себя.

– С какого перегона он на себя возьмёт?

– А с такого, что именно он эту вашу девицу на трассе подобрал и в больницу отвёз. А она написала заяву, что это он её изнасиловал в извращённой форме. Ты меня за эту заяву до конца дней самым дорогим коньяком поить будешь. Короче! Сейчас мы его будем прессовать. Ты делаешь свирепую рожу, хотя она у тебя и так бандитская…

– Спасибо, братан, за комплимент!

– Потом благодарить будешь. Он утверждает, что ночью был в Москве, но вот его билеты, а по ним он прилетел сюда в полночь. Секёшь? Он после прилёта где-то был. Где, раскрывать не захочет. Ему будет дешевле заплатить этой девице, чтобы она заяву забрала.

– Врубаюсь, хотя, если честно, голова не варит.

– А она у тебя никогда не варила, иначе бы вчера не вляпались вы в это дело, по которому светит лет по десять. Так, мы его прессуем, но аккуратно, чтобы следов не осталось. Он мужик ушлый, с юридическим образованием. Генеральный директор, значит, есть юрист. Думаю, хороший. В такой фирме дураков не держат. Другое дело, что он не по уголовным, а по гражданским делам должен быть спец, по всяким там арбитражным спорам. И тем не менее – никаких синяков. Прессовать, прессовать, прессовать! Давить на психику.

– Да ладно, чо ты, как новичка. Впервой что ли? Сделаем, как миленького! Ещё в благодарность нас в кабак поведёт.

– Ага, цианистым калием напоить…

– Ха-ха!

* * *

– Итак, гражданин Гербер, Вы утверждаете, что ночью были в Москве.

– Да, утверждаю. И кроме того я снова заявляю, что без адвоката я с вами разговаривать не стану. И снимите с меня наручники. Вы не имеете права заковывать меня в наручники.

– Да я бы и не заковывал Вас в наручники, если бы Вы, дорогой господин, не набрасывались на меня с кулаками во время нашей предыдущей беседы. Это первое. Теперь – второе: в билете указано, что вы в 23.30 прилетели в Тюмень. Вот билет и вот посадочный талон.

– В полночь я был в Москве. И это последнее, что я вам скажу, пока здесь не появится адвокат.

– А я пригласил адвоката. Вот он перед Вами, – пытаясь сдержать снова накатывающую от невозмутимости бизнесмена ярость, сказал капитан.

– Я этого господина не знаю, и знать не хочу. У меня есть свой адвокат.

– А вот это ты зря! – угрожающе сказал капитан. С этим господином тебе придётся познакомиться. И прямо сейчас.

– Мне это ни к чему. У меня есть свой адвокат, который ведёт мои дела и дела фирмы.

Степан поднялся из-за стола, обошёл его, встал за спиной Райнера и ловко, одним движением надел ему на голову заранее приготовленный полиэтиленовый пакет, зажав его на шее. Когда Райнер стал задыхаться, Степан поставил его на ноги и резко ударил кулаком в поддых. Задержанный потерял сознание.

– Ну, что же ты такой малохольный-то оказался? – участливо спросил «адвокат», когда после сунутого под нос пузырька с нашатырным спиртом мужчина пришёл в сознание. – С тобой даже не интересно! Ты же, как кисейная барышня, чуть что – сразу в обморок. А ведь это только начало нашей с тобой душещипательной беседы. Так где ты был в полночь? В Москве, у любовницы, или в лесополосе над девчонкой издевался?

Райнер молчал. Он читал в интернете истории о пытках в милиции, но потом, после проведённой Медведевым реформы министр Нургалиев клялся, что теперь в органах правопорядка остались исключительно кристально честные кадры, всё негативное ушло в кошмарное прошлое, а те, кто бросал тень на славное ведомство, уволены или даже осуждены. И вот теперь этот кошмар происходит уже не где-то в неведомых далёких от столицы провинциях, где случайно могли остаться по причине не докатившейся до них чистки изверги, а в крупном городе, столице почти самого большого в стране региона, и в их руки почему-то попал он, законопослушный гражданин Райнер. Эти мучители должны понимать, что истязания честного ни в чём не повинного человека им даром не пройдут, что в случае чего его родственники в Германии устроят международный скандал. В нём не заинтересованы ни правительство, ни министр, ни местный генерал. Хотя, у нас министры за преступления своих подчинённых не отвечают. Это не Европа, где руководитель того или иного ведомства сразу же подаёт в отставку, если кто-то из подчинённых порочит это ведомство своими куда менее страшными преступлениями. Молчать, молчать, молчать. Или пойти им на уступки, чтобы узнать, что эти изверги от него хотят? Потом в суде, если дело дойдёт до суда, правда должна раскрыться. Его адвокат Вернер, друг детства и однокурсник по юридическому, тоже немец по происхождению, всегда круглый отличник, не оставит его в беде. Почему я отказался, когда он хотел поехать со мной вместе? Надо только дождаться с ним встречи. Выдержать. Выдержать всё, что ему уготовили эти негодяи!

– Ну, как? Оклемался? Можем продолжать беседу?

Райнер молчал.

– Ты, гад, будешь сознаваться, где был после полуночи?

Ты будешь рассказывать, как издевался над бедной девчонкой? Тебе что, проституток мало? Или на них денег жалко? Захотел бесплатно?

Райнер молчал.

Снова пакет на голову, снова удар под дых, скипидар, чтобы привести в чувство.

– Так, где ты был после полуночи?

Райнер молчал.

И опять – пакет на голову, опять удар в живот, потеря сознания. Ещё пару лет назад врачи ставили Райнеру диагноз «унковертебральный артроз шейного отдела позвоночника», как итог его многолетних занятий кик-боксингом во время учёбы на юрфаке. Но на лечение всё время не хватало времени, даже несмотря на постоянные уговоры родителей, утверждающих, что в Германии работают самые лучшие врачи, и они помогут наладить ему нормальное кровоснабжение головного мозга. И вот эти пытки дали о себе знать. Когда в третий раз Райнера привели в чувство, он вдруг повалился на пол, и Степан едва успех подхватить сползающее со стула безжизненное тело, чтобы задержанный не стукнулся головой о пол или край стола.

– Может, прикалывается над нами? – спросил, привстав со своего места капитан.

– Не похоже. Вроде и в самом деле в отключке. Может он больной какой? Отбросит коньки, потом греха не оберёшься.

– А отбросит, нам даже лучше. Девица на него заявление написала, подозреваемый на допросе сознался, только вот не успел подписать протокол, переволновался и умер. Дело можно закрывать. Ты, кстати, какие колёса девке давал? Сунь остатки в бардачок машины бизнесмена. Лишняя улика, что это он. Наверняка у неё в крови этот препарат обнаружат. Сумочку её – туда же. Я сейчас с криминалистами осмотр организую. Там, поскольку у девчонки порывы, наверняка кровь на сиденье должна быть. Так что ещё улика. Не отвертеться олигарху!

Райнер пошевелился, попытался поднять голову.

– Очнулся? А мы думали, уже того, жмурик. Ты чего такой малохольный? Нервы не в порядке? Нервничать надо было, когда девушку в лесополосу завозил, когда насиловал её. А теперь я тебе советую просто написать явку с повинной, в суде зачтут. На вот бумагу. Хотя, можешь просто вот тут на заявлении написать. что с обвинениями согласен. Между прочим, девушка не настаивает, чтобы тебя лишали свободы. Говорит, можешь откупиться. Пару лимонов отстегнёшь, и свободен. И никакого уголовного дела. И жена не узнает, и в прессу твои вольности не попадут. Думай. У тебя есть часа полтора, а потом – извини, я должен буду тебе официально предъявить обвинение. И тогда уже обратного хода не будет. Да, забыл поздравить – девица-то эта спидная, она говорит, что предупреждала насильника. В колонии тебя лечить никто не будет, а на свободе может ещё и протянешь сколько. У тебя же денег немеряно. Выбирай: откупишься от неё или за решётку пойдёшь. Я бы на твоём месте лучше два лимона девице отстегнул. Пусть лечится.

* * *

Вернер уже больше часа пытался дозвониться до Райнера, но тот на звонки не откликался. Если его пригласили в отдел рассказать о подобранной на трассе девушке, это могло занять минут пятнадцать. Столько же на дорогу. Куда он запропастился? И адвокат решил ехать в отделение.

Машина Райнера стояла на парковке. Дверки её были распахнуты, и возле авто крутились несколько человек, кроме одного все были в гражданской одежде.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровался Вернер. – Я адвокат владельца этой машины, что здесь происходит?

– Документы есть? – каким-то безразличным тоном спросил тот, что в форме.

– Да. Вот, пожалуйста! – Вернер достал из сумочки удостоверение и доверенность, которую на всякий случай всегда носил при себе. Теперь этот случай как раз представился.

Капитан посмотрел документы, вернул обратно.

– Криминалисты в присутствии понятых проводят осмотр машины, в которой, по заявлению потерпевшей, произошло изнасилование.

– По закону я имею полное право присутствовать при осмотре и получить копию протокола.

– Конечно, конечно! Всё, что Вы имеете по закону, вы получите, а пока отойдите, пожалуйста, в сторону и не мешайте работать.

* * *

– Кто ведёт это дело?

– Я, – ответил капитан.

– Мне нужно свидание с моим подзащитным.

– Не сейчас.

– Вынужден напомнить, что адвокат вправе иметь с подзащитным свидание наедине и конфиденциально без ограничения их числа и продолжительности.

– Но не более двух часов.

– Нам хватит.

– Предварительно я должен знать, в чём обвиняют моего подзащитного. Дайте мне, пожалуйста, документы уголовного дела.

– Там пока только заявление потерпевшей.

– Тем не менее.

Прочитав короткий текст заявления, Вайнер записал в блокнот данные заявителя и посмотрел на капитана:

– И это всё?

– А что Вы ещё хотите?

– Это самый настоящий оговор моего подзащитного, и у Вас нет абсолютно никаких оснований для его задержания.

– Как это нет? Вот пострадавшая пишет, что Ваш подзащитный посадил её в машину на трассе аэропорт – город ближе к полуночи, потому что она опоздала на автобус, который отправляется в 23 часа. Так?

– Там написано.

– Так вот, в это время мой подзащитный находился в аэропорту Шереметьево, а в Тюмень прилетел только в 4.35.

– У него в билете указано, что самолёт прибывает в 23.15, как раз по дороге домой он и посадил в машину девушку, над которой потом надругался.

– В билете – да. Но самолёт рейса Франкфурт на Майне – Москва – Тюмень – Иркутск был задержан в Москве на 4 часа из-за сильного тумана в Тюмени.

– Вы в этом уверены? – спросил капитан, чувствуя, как разом прихлынула к лицу кровь.

– Да.

– У Вас есть подтверждающие это документы?

– Документы будут.

– Вот тогда и продолжим наш разговор.

– А теперь я хочу видеть своего подзащитного.

* * *

– Райнер, что происходит?

– Я сам не понимаю. Они меня пытали, чтобы я признался в этом изнасиловании и выкупил заявление девушки за два миллиона.

– Надеюсь, не евро?

– Пока нет.

– Что за пытки были? Следы остались?

– Нет, они поступают умно: надели на голову пакет и ждали, пока упаду в обморок. Били только под дых. Так что синяков нет, ссадин и повреждений тоже. Почему именно я попал под этот пресс, не знаю. Если бы я не подобрал эту девушку на трассе, а всё было подстроено каким-то другим образом, я бы мог предполагать, что это делается с целью рейдерского захвата. Но ведь девушку могли подобрать другие машины. Правда, впереди ехавшие тормозили, но они даже не останавливались, так что высадить её не могли. И к тому же они не могли быть уверены, что я подберу идущую посреди дороги пьяную особу в изорванном платье. Так что это не подстава. Отсюда вывод – у них нет ни малейшей зацепки для поиска настоящего преступника, а я просто тот, с кого можно получить деньги и не регистрировать заявление. А может, выгораживают кого-то знакомого. Ты свяжись со Славкой, пусть по своим каналам этого капитана и его окружение проверит. В любом случае за жабры взять можно хотя бы за попытку сфабриковать материалы.

– Они твою машину досматривали, таблетки какие-то нашли в ящике для перчаток.

– У меня никаких таблеток не было.

– Значит, подбросили. Буду требовать наличие твоих отпечатков на коробочке. На всякий случай – тебе в руки ничего не давали, чтобы отпечатки оставить?

– Нет.

– Не исключаю, попробуют сделать так, чтобы ты эту коробочку взял в руки. Например, подадут, чтобы ты якобы мог их получше рассмотреть. Не бери. Впрочем, теперь они без меня тебя на допрос вызывать не имеют права. Но будь осторожен. Если пытали, могут и дальше пойти на любую провокацию. Я поехал к этой девице, пока они не опеределили и куда-нибудь не спрятали, потом в аэропорт – за справкой.

– Со мной из Германии ещё трое прилетели. У меня должна быть визитка одного из них. Пригодится в качестве свидетеля.

– Ещё вопрос: ты эту девицу сразу в больницу завёз или ещё куда-то заезжал.

– Прямо в больницу.

– Там её при тебе зарегистрировали?

– Да, я настоял, хотя доктор был, я тебе скажу, не сама любезность. Я его, видишь ли, разбудил в такую рань.

– В котором часу это было?

– Ровно в пять.

– Тогда всё нормально.

– В смысле?

– В смысле, что ты за 25 минут не успел сесть в машину, подобрать эту девушку, изнасиловать её и привезти в больницу. Тут ехать минимум 15 минут. Тем более – в туман при плохой видимости. Часа через два я тебя вызволю.

* * *

Вернер сел в машину, установил в навигаторе адрес пострадавшей, набрал телефон Славика, их однокурсника и надёжного друга ещё с институтских времён. Телефон был настроен на радиоприёмник, поэтому, набрав номер, он тронулся с места и разговаривал уже на ходу. Лаконично объяснил суть проблемы, в которой оказался их друг, рассказал, что его прессуют, заставляя признаться в изнасиловании или откупиться, назвал фамилию капитана и сообщил, что едет к пострадавшей, поскольку боится, что её куда-нибудь увезут, так как дело шито белыми нитками.

– Хорошо! Давай там у неё и встретимся. Я как раз совсем рядом.

Паркуясь на тесной площадке возле общежития, Вайнер увидел, как из подъезда вышел капитан, таща за руку белокурую девушку. Адвокат схватил включённый видеорегистратор, одной рукой снимая происходящее, второй вырулил с парковки, ставя свою машину поперёк выезда, преграждая таким образом путь машине, к которой направлялся капитан. С видеорегистратором в руке он встал перед капотом капитанского авто, снимая происходящее.

– Выключи видео! – заорал капитан. – Это вмешательство в частную жизнь!

– Это случайно не пострадавшая? Лариса Ивановна Пошехонова? И куда вы направляетесь, если не секрет?

– Какое твоё дело? – вскипел капитан.

– Я уверен, что это видео в интересах моего подзащитного. Так Вы – Пошехонова Лариса Ивановна? Я бы хотел с Вами побеседовать по поводу произошедшего с Вами несчастья. Я адвокат гражданина Гербера, обвиняемого Вами в изнасиловании. У меня есть несколько вопросов, и уверен, что не в интересах капитана препятствовать нашей беседе.

– Да отвяжитесь вы от меня все! – заплакала девушка, вырвала из рук капитана, села на бордюрный камень и заплакала, закрыв лицо ладонями. – Не надо мне ваших миллионов, не надо мне квартиры, машины, не надо ничего, только оставьте меня в покое! Ну, пожалуйста!

– Какой машины? Каких миллионов?- переспросил адвокат.

– Да никаких ваших миллионов! – вспылила девушка. – Катитесь вы все к чёртовой матери! И оставьте меня в покое!

– Девушка, я сотрудник ФСБ, вот моё удостоверение, – включился в разговор подбежавший к троице Славик. – Я прошу Вас вернуться домой и никуда не выходить до моего приезда. Надеюсь, час, максимум – полтора. Договорились?

Девушка закивала головой.

– Тогда идите к себе домой и никому не открывайте. Хотя – минуточку. Молодой человек, – обратился Славик к Вернеру, – а Вы какое отношение имеете к этому делу?

– Я адвокат обвиняемого.

– В таком случае я Вас попрошу, – делая вид, что они не знакомы, сказал Славик, – взять опеку над этой девушкой. Вы не торопитесь? Тогда, может, вы вместе проедете к отделению, где находится Ваш клиент?

– Мне как раз туда и надо, но прежде нужно заехать в больницу и взять справку в аэропорту.

– Думаю, в аэропорт Вам ехать не обязательно. Надеюсь, что мы с капитаном обойдёмся без излишних формальностей.

Всю дорогу до отделения Славик и капитан молчали. Капитан было заговорил, но его прервали:

– Не отвлекайте меня, пожалуйста, разговорами.

В отделении оба прошли в кабинет капитана.

– Вы догадываетесь, почему наше ведомство заинтересовалось этим делом?

– Понятия не имею.

– Капитан, капитан… Вы задержали по подозрению в совершении тяжкого преступления руководителя крупного предприятия с иностранными инвестициями, поэтому мы не можем оставаться в стороне от этого дела, которое может наделать много ненужного шума и негативно сказаться на инвестиционной привлекательности нашего региона. Что у вас на него?

– Заявление потерпевшей, – дрогнувшим голосом ответил капитан, уже нисколько не надеясь на благополучный исход так прекрасно задуманной авантюры. Ведь не будь этот бизнесмен таким упрямым, сейчас бы и сам он был на свободе, а не в камере, и у него, Сергея, в кармане лежала бы солидная пачка денег. Эх, не дожали этого олигарха, надо было ещё проводочки подключить, подёргался бы пару раз и подписал всё, что надо. Эх, надо было сильнее прессануть! Не успели…

– Позвольте ознакомиться с этим заявлением?

Капитан подал бумаги, сел в своё кресло и стал смотреть в окно, краем глаза наблюдая за фээсбэшником. Тот не спеша прочитал текст, отодвинул бумагу на середину стола:

– И на этом основании вы задержали уважаемого человека?

– А что, мало?

– Капитан, это же липа чистейшей воды! Если бы Вы удосужились проверить алиби подозреваемого, вы бы узнали, что его самолёт из-за тумана у нас был задержан в Москве и прилетел с опозданием на 4 часа. Значит, подозреваемый никак не мог подобрать девушку на трассе около полуночи, поскольку прилетел только в половине пятого утра. Это первое. Теперь – дальше. Давайте предположим, что он совершил акт насилия по прилёте в Тюмень, сколько, по Вашему, на это потребуется времени? Заехать в сторону от дороги, избить сопротивляющуюся девушку, совершить с ней акт.

– Ну, минут пятнадцать надо…

– Вот! А с момента посадки самолёта до записи в журнале регистрации пациентов больницы прошло всего полчаса. Отнимите отсюда время на дорогу, когда при таком тумане сильно не разгонишься, что у нас остаётся? А ничего не остаётся. Даже пяти минут. Ещё один момент. В бумажнике обвиняемого есть визитная карточка его коллеги, с которым они вместе летели. Вы с ним связались? Нет! Иначе бы в деле присутствовал протокол свидетельских показаний. Машина обвиняемого находилась на платной стоянке аэропорта, наверняка среди документов должен быть чек на уплату, и в нём указано время выезда со стоянки. Вы проверили? Явно нет.

– Не успели, товарищ майор.

– Или не хотели? Сейчас самое лучшее, что вы можете сделать, это освободить подозреваемого и лично перед ним извиниться. И надеяться, что он не станет обращаться в прокуратуру с жалобой на Ваши действия. И прошу Вас не уезжать за пределы города, у нас ещё могут быть к Вам вопросы. А сейчас подыщите мне, пожалуйста, свободный кабинет, где бы я мог поговорить с пострадавшей. Уверен, что в субботний день они почти все свободны.

* * *

– Лариса Ивановна Пошехонова?

– Да.

– Я внимательно прочитал Ваше заявление. Примите мои искренние сожаления по поводу случившегося и простите великодушно, но я обязан задать Вам несколько неприятных вопросов. Видите ли, в своём заявлении Вы указываете, что обвиняемый подобрал Вас на трассе около полуночи. Так?

– Да…

– Но дело в том, что он прилетел в Тюмень только в половине пятого утра. Следовательно, в полночь он не мог Вас подвозить на машине. Вас ведь предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний?

– Да.

– Где Вы были всё это время?

Девушка молча смотрела куда-то в угол.

– Лариса Ивановна, Вы понимаете, что по Вашему заявлению человеку грозит лет десять, но у обвиняемого есть алиби, у него прекрасный адвокат, я о нём много наслышан, поэтому Ваше заявление больше похоже на оговор. А это уже статья. И очень серьёзная, потому что вы обвиняете человека в страшном преступлении. Зачем Вам это надо?

– Это всё он…

– Кто он? Обвиняемый?

– Нет, этот из милиции. Извините, из полиции. Он сказал, что настоящих насильников всё равно не найти, так пусть хоть этот олигарх мне заплатит. У него не убудет, а мне вроде как компенсация за причинение морального вреда.

– Понятно! Значит, изнасиловал один, а компенсировать должен другой. Интересно получается.

– Я честное слово, не хотела, но этот сказал, что так будет лучше всем.

– Да уж! Особенно этому вашему олигарху.

– Да мне, правда, его жалко было. Он же меня на трассе подобрал, в больницу отвёз, но этот, из милиции, пообещал, что с ним ничего не сделают. Просто заплатит мне какую-то сумму на лечение и всё. Ну, как благотворительность.

– Благотворительность? Хороша с Вашей стороны благотворительность! Человек к вам со всей душой, а вы его – под суд.

– Да мне, правда, его жалко. А вот тех я бы пожизненно посадила, будь моя воля.

– Тех? Значит, их было несколько?

– Двое.

– Извините, но я попрошу рассказать мне, как всё было на самом деле.

Девушка рассказала всё от начала до своего побега, что не знала их раньше, а вот имена их запомнила, потому что они называли друг друга по имени, но ту дачу найти не сможет, поскольку ехали в темноте, долго крутились по улицам. А обратно она выбиралась долго, в основном – на шум машин на трассе.

– Вы сопротивлялись? Царапали их, кусали, пинали? То есть, могут у них быть следы Вашего сопротивления?

– Наверное – да. Но разве я могу справиться с двумя мужиками.

– Сколько им лет? Примерно?

– Наверное, под тридцать. Один сильно картавил. У него ещё усики такие смешные. Оба высокие, тренированные. Стрижка короткая. У второго залысины на лбу большие и вообще волосы редкие.

– Может, татуировки какие?

– Который с залысинами, у него девушка не плече выколота. На правом. Больше ничего не помню. Да! Я думала, что если скажу, что у меня ВИЧ-инфекция, они от меня отстанут, но они

только хохотали.

– ВИЧ-инфекция? Вы и вправду инфицированы?

– Нет, что вы! Это я так, чтобы отстали.

– Спасибо! Давайте я Вас домой отвезу. А лучше к себе домой, мои все в отпуске.

– Я к вам не поеду, – замотала головой девушка.

– Да не бойтесь вы! – засмеялся Славик. – Просто дома небезопасно, они же знают, где Вы живёте и к Вам нагрянут.

– У них в машине моя сумочка с документами осталась.

– Вот видите! Поехали!

Славик отвёз девушку домой, по дороге несколько раз сбрасывая входящие на мобильник звонки, сказал дежурное, чтобы чувствовала себя, как дома, дал халат жены, предложил принять ванну и расслабиться.

– Бар там, – показал на шкафчик, если захотите чего-нибудь выпить, не стесняйтесь.

– Нет, спасибо! Меня прошлой ночью уже напоили. До сыта!

– Ну, бывайте! Я думаю, что к вечеру мы их найдём, тогда и домой можно без опаски.

– Спасибо Вам!

– Да не за что!

* * *

– Сегодня к вам должны были обратиться двое мужчин, провериться на ВИЧ-инфекцию. Мне нужно знать, кто они.

– Извините, но у нас обследование проводится анонимно.

– Но у вас по субботам не так много народу проходит обследование? Я думаю, и в будни тоже? А эти двое сегодня ночью совершили тяжкое преступление. Если быть точным, изнасиловали девушку. У вас есть дочь? Слава богу, что это была не она, но Вы можете помочь разыскать преступников. Были?

– Да, приезжали двое. Говорят, за компанию. Жениться надумали, невестам справки предъявить, что здоровы.

– Тогда расскажите всё, что помните: как выглядели? Как одеты? На чём приезжали?

– Ну, один обходительный такой, хотя лицом на уголовника смахивает. Встреть на улице, подумаешь, что бандит. Ну, залысины у него, волосы русые, редкие. Оба высокие, спортивного телосложения. Стрижка короткая. Второй картавит. Одеты? А как сегодня все одеваются? Джинсы, футболки. У одного какая-то надпись на футболке иностранная. Палочка, а может И латинская и по-иностранному слово неприличное.

– Какое?

– Ой, мне даже неудобно.

– И всё же?

– Что-то типа ХЕРО.

– Вот так? – Славик написал на бумажке «hero».

– Вот-вот!

– Это значит – герой. А на какой машине они приезжали?

– Да «жигули» обычные, десятой серии.

– Вы хорошо разбираетесь в машинах?

– А у меня у самой «десятка», – улыбнулась женщина.

– Цвет?

– У моей?

– Нет, у этих мужчин.

– Ой, извините! Мокрый асфальт.

– Может и номер запомнили?

– А что его запоминать? Легче лёгкого – 987 вд, регион наш. А вот первой буквы было не видно – грязь.

Пробив через дежурного номер, Славик узнал, что это оперативная машина того самого отдела, капитан которого фабриковал дело против Гербера. И всё сразу стало понятно – он вместо своих коллег хотел подставить другого человека, а если бы тот согласился откупиться, о преступлении никто бы так и не узнал. Славик тут же позвонил друзьям, сообщил всё, что успел узнать, а ещё через несколько минут доложил начальнику своего отдела, что в силу обстоятельств вынужден был подключиться к расследованию преступления. Тот дал добро сообщить обо всём в службу собственной безопасности ГУВД. Ещё через десять минут Славик был у дома полковника СБ и докладывал оперативные данные.

– Я подозреваю, что они сейчас заметают следы преступления, – сказал в конце разговора Славик.

– Не успеют, – заверил полковник. – А, если не секрет, ваше-то ведомство тут каким боком?

– Человек, против которого пытались сфабриковать дело, руководитель крупного предприятия с иностранными инвестициями. Если что, инвестиционная привлекательность нашего региона сильно бы пострадала. А наша страна в этом плане и без того не в почёте у иностранцев.

– Тогда понятно. Можете доложить своему начальству, чтобы отдыхал спокойно. На даче, поди, или на рыбалке? Хотя он вроде рыбалкой-то не увлекается.

– На даче, – заулыбался Славик. – Шашлыки жарит.

– Ну, привет ему от меня передавай.

– Спасибо!

* * *

Через полчаса три друга обсуждали ситуацию, в которую по доброте душевной вляпался Райнер.

– Всё, хватит о грустном! – перебил друзей Славик. – Ты лучше расскажи, как в командировку скатался? Как там, в Европе? А то я ведь с этой своей работой за границей так никогда и не бывал. И, похоже, до пенсии не светит.

– Зато потом я тебя к себе в службу безопасности возьму. Начальником! – рассмеялся Райнер. – Будешь по заграницам кататься на отдых.

– Ловлю на слове! Так как там в Европе? Дороги, говорят, отличные?

– Да уж, дороги, что надо! И главное – там по автострадам девчонки пьяные по ночам не шляются.

– Ребята! Да она же у меня дома. Совсем забыл на радостях, что всё так благополучно закончилось. Надо ехать.

– И как ты на машине выпивши?

– Машину у тебя оставлю, а сам на такси. На этой же машине и её домой отправлю.

– Может, ей позвонить, чтобы у тебя ночевала? Или такси вызвала?

– А куда звонить? Мобильник она у тех гадов в машине оставила, на мой городской не ответит. Да и денег у неё нету. Кстати, Райнер, может ты действительно за счёт фирмы ей квартиру купишь? Ты же всё равно каждый год огромные суммы на разного рода благотворительность тратишь.

– А за что ей квартиру? За то, что она хотела по оговору меня в тюрьму посадить? Или за то, что миллион с меня захотела содрать?

– Ну, согласись, что это её тот тип с панталыку сбил. Она же, похоже, добра в жизни не видела. Да этот твой поступок, когда за зло добром платят, ей все мозги наизнанку перевернёт. Она же людям верить станет! А так, смотри, она через год университет закончит, ты её к себе в фирму на работу взять сможешь. Готовый переводчик немецкого.

– У меня немцев, сам знаешь, предостаточно. Все, кому нужно, на немецком отлично разговаривают.

– Ну, она наверняка ещё второй язык изучает, английский, французский или испанский. Ты же говорил, что у тебя интересы есть к Франции, к Испании, к Венесуэле. Ты же можешь ей не просто подарить квартиру, там ей придётся неподъёмную для неё сумму налогов выплатить. Ты можешь с ней договор заключить, что она по окончании учёбы обязана у тебя в фирме отработать три или пять лет. Я правильно говорю, Вернер?

– Как вариант, да.

– Вот видишь.

– Я подумаю.

– Думай, друг, думай.

– А твой-то в этом какой интерес? Хочешь её своим осведомителем сделать?

– Дурак ты, Райнер!

– А я и не отрицаю. Был бы умным, не влип в эту отвратительную ситуацию.

– Ладно, ты думай, и пошли такси ловить. На этой же машине её к себе домой отправим, я объясню, что все мерзавцы для неё уже никакой опасности не представляют. И посидим у меня.

– Поехали!


## ЭКСТРАСЕНС

Из последних сил шкандыбал я в сторону своего уже совсем недалёкого дома из поликлиники после очередного сеанса физиотерапии, который моя преклонных лет соседка называла лазарем. Вот уже третий месяц я бродил по одному и тому же давно надоевшему маршруту то на очередной приём невропатолога, то на процедуры. Я испытал на себе уже полный набор аппаратуры, что имелась в этом лечебном заведении, но болезнь не отступала. Воспаление седалищного нерва пронзало моё тело от большого пальца левой ноги до темечка при малейшем движении. Не помогали ни какие-то сильнодействующие импортные препараты, что своими путями доставали знакомые доктора, ни сеансы физиотерапии. К моему исцелению, не говоря о жене, подключились уже все друзья и приятели, я испробовал десятки найденных в интернете народных рецептов, но все усилия к искреннему удивлению докторов оказывались безрезультатными.

Болезнь вконец измотала меня. Я был близок к нервному срыву, а ежедневные хождения на не дающие улучшения процедуры только приближали этот момент. Благо, что находилась поликлиника совсем рядом – всего в каких-то двухстах метрах. Будь она дальше, я бы давным-давно забросил надоевшее лечение, потому что в тряском автобусе я бы просто сошёл с ума от боли, а в такси не смог бы втиснуться, поскольку любая попытка согнуться отдавалась резкой болью.

И вот шкандыбаю я себе домой в предвкушении уже близкого окончания изматывающего пути в надежде рухнуть на кровать и расслабленно вытянуться, как с лавочки возле расположенного в подъезде соседнего с моим домом магазина «Продукты» поднимается и встаёт на моём пути невзрачного вида мужичок в замызганной одежонке.

– Я вижу, Вам плохо, – участливо произносит он и смотрит на меня пронзительным взглядом чёрных глаз.

– Мужик, не то слово. Мне просто очень хреново, поэтому извини, мне не до беседы.

– Я Вам сейчас помогу, – обещает он.

Смотрю я на него: ну, чем он может мне помочь? Составить компанию, хлопнуть по стакану и снять боль известным русским способом, который, если верить рассказам фронтовиков, полевые хирурги нередко использовали в войну, наливая раненому в качестве анестезии полстакана спирта? Спасибо! При желании я могу это сделать и дома, в комфортных условиях, и блаженно расслабиться в постели. Ведь вижу же я, что моему неожиданному сострадателю просто не хватает на бутылку, иначе не сидел бы он возле магазинчика на лавочке в ожидании более состоятельного компаньона.

– Я прошу Вас, присядьте, пожалуйста, – прервал мои размышления бичовского вида лекарь.

– Мужик, если я сяду, мне потом уже не встать и домой не дойти. Ты уж дай мне дотащиться, пока силы есть.

– Я Вас убедительно прошу, присядьте, – уже более настойчиво предлагает мужчина и подталкивает меня за плечо к скамейке, с которой только что сам встал. Не в силах сопротивляться, я опускаюсь на лавочку и обессиленно откидываюсь на спинку. И сразу же боль молнией пронзает всё моё тело.

– Вы извините, за один сеанс вылечить я Вас не смогу, тем более, что тут много отвлекающих факторов: и люди ходят, и машины шумят, но боль сниму.

Полулёжа, я окидываю взглядом тщедушную фигурку и невольно улыбаюсь: тоже мне целитель, сказал бы прямо, что на бутылку не хватает, я бы добавил просто так, зачем же над больным человеком-то измываться.

– Вижу, Вы мне не верите, – говорит мужчина.

– Если честно, не верю,- откликаюсь я, пытаясь сесть удобнее, и острая боль снова пронзает всё тело.

– Напрасно! Понимаете, я обладаю огромным запасом космической энергии, поэтому без труда могу снять любую боль, даже не настраиваясь на дополнительную подпитку через астральный канал.

– Ну, всё! Влип! – устало подумал я. – Только сумасшедших мне ещё и не хватало! Тут уже недостающим на бутылку полтинником не отделаешься. Придётся до самого вечера выслушивать всякую хрень про космическую энергию, вселенский разум, божественные силы и надрелигиозное сознание, про его связь с инопланетянами, про мир тонких материй, подсознательное мышление и прочие подобные дела, которыми заполонены пространства интернета.

Пока я это думал, мужчина достал из кармана грязных брюк связку ключей, среди которых был один большой, то ли от гаражных ворот, то ли от самодельной металлической двери квартиры, расстегнул рубашку, приложил связку к заросшей густыми с проседью волосами груди и… Они остались висеть, как на гвоздике.

Нет, я видал подобные фокусы по телевизору, но хорошо зная возможности современной техники по созданию разного рода спецэффектов, никогда серьёзно не относился к показываемому на экране. А тут фокус происходил в полуметре от моего лица без всяких манипуляций.

Мужчина взял ключи, сунул их в карман, энергично потёр ладонями, разогревая их, повернул в мою сторону, слегка растопырив пальцы.

– Закройте глаза и думайте о чем-нибудь приятном, – мягко сказал он, и снова начал тереть одну ладонь о другую.

Я послушно закрыл глаза. Мне было интересно, что будет делать мужчина, а сам думал о том, что полтинником тут уже не отделаться – придётся дать на бутылку, а то и на две: ведь он же не просит, а честно зарабатывает эти деньги. Мне их было нисколько не жаль, тем более, что мужчина устраивает для меня персональное шоу.

Около минуты лекарь-самозванец водил над моей головой ладонями, изредка задевая поднимаемые лёгким дуновением горячего июльского ветерка волосы. Потом он сделал резкий выдох и вполголоса произнёс:

– Можете открыть глаза. – Внимательно посмотрел мне в глаза. – Как Вы себя чувствуете?

Мой затылок был, будто налитый свинцом. Я настолько ощущал эту тяжесть, что хотелось откинуть голову назад в надежде на облегчение.

– Что-то в затылке тяжело, – сознался я.

– Минуточку, сейчас исправим.

Он снова потёр ладони одна о другую, поднёс к моему затылку, и я сразу же почувствовал, как тяжесть быстро начала исчезать.

– Теперь хорошо?

Я покрутил головой вверх-вниз, из стороны в сторону… Всё было нормально.

– Сейчас вы метров пятьдесят пройдёте и забудете, которая нога у Вас болела, – сказал мужчина. – Ну, будьте здоровы! Вон как раз и друг мой идёт. Мы к нему на дачу собрались.

– Сколько я Вам за лечение должен? – всё ещё с лёгкой иронией спросил я.

– Нисколько! – удивил он меня ответом. – Просто я если вижу, что на улице или в транспорте человеку плохо, стараюсь помочь. Вот и всё.

– Ну, может хоть под шашлычок бутылочку купите? – настаивал я.

– Спасибо! Я не употребляю. Будьте здоровы!

Он махнул мне рукой и направился навстречу идущему из глубины двора такому же невзрачно одетому мужчине.

Я, превозмогая боль, поднялся с лавочки, добрёл до дома, думая о любопытной встрече и загадочном мужчине, который за всё время нашего общения ни разу не улыбнулся, и свалился на кровать, блаженно растянувшись и стараясь не шевелиться. Я лежал так минут пятнадцать, мучила жажда, стоявший на тумбочке стакан для воды оказался пуст, и мне пришлось идти на кухню. В ожидании уже привычной при вставании острой боли я опустил на пол одну ногу, другую, поднялся, сделал шаг, другой… Обычно в таких случаях меня будто пронзало током, я к этому давно привык и готовился стойко принять удар. Но боли не было. Я сходил на кухню, выпил целый стакан минералки из холодильника, вернулся в спальню, остановился перед трюмо. Посмотрел на себя в зеркало и не заметил никаких внешних изменений, зато заметил упавший тюбик мази, которым жена растирала мне по утрам поясницу, в забывчивости нагнулся поднять его, и когда уже дотянулся пальцами до пола, вдруг осознал отсутствие ужа давно ставшего привычным «удара током».

Невольно заулыбавшись, я лёг на кровать, согнул в колене одну ногу, другую, сделал несколько движений, имитируя езду на велосипеде, снова встал. Мне никак не верилось, но я был совершенно здоров! И от этого осознания у меня проснулся давно пропавший аппетит.

По дороге на кухню поднял с пола брошенные мимо полочки ключи, подкинул их на ладони. Потом расстегнул пуговицы рубашки и, копируя недавнего знакомого, приложил связку к груди. Ключи просто прилипли к моему телу, будто намагниченные.

А чудесным образом вылеченное воспаление седалищного нерва, о чём было написано в выданном мне в поликлинике листке нетрудоспособности, никогда больше не напоминало о себе даже малейшими признаками.


## ПЛАНЫ НА ВЫПУСКНОЙ

Серёжа ещё раз провёл пальцем по лезвию только что отточенного как бритва небольшого ножа и удовлетворённо улыбнулся. Это было то, что надо.

– Ты чего это с ножиками-то сегодня возиться вздумал? – спросила бабушка. – Нельзя в праздник ножи точить, не к добру это. Примета такая есть.

– Да ладно, бабуля, какая примета? Вон совсем уже ножи затупились, даже хлеб не режут, – возразил парнишка, достал из ящика стола второй нож и тоже начал водить им по бруску, извлекая неприятные для бабушкиного слуха звуки.

– Совсем большой стал, – залюбовалась бабушка внуком. – И хозяйственный. Вон даже до ножиков сам додумался.

Погладила парня по плечу и пошла в комнату, чтобы не слышать противного вжиканья металла по правИльному бруску, сохранившемуся ещё с незапамятных времён, когда была в доме корова, и летом семья дружно выходила на сенокос. А теперь остались они вдвоём с внуком в этом чудом сохранившемся ещё дедовом доме, рядом с десятком таких же, вросших чуть не по окна в землю, среди обступивших со всех сторон многоэтажек. В годы её молодости это была самая окраина города, ставшая с годами чуть ли не его центром. Она, так же, как и все соседи из частных домов, извещения о предстоящем сносе получили ещё около двадцати лет назад, но видно чиновники никак не могли определиться, кому из застройщиков продать этот очень лакомый для престижной застройки участок.

Хлевы давным-давно опустели, потому что даже если завозить купленное в окрестных деревнях сено, некуда стало выпускать коров или даже коз, лишь некоторые по привычке держали кур, и петухи по утрам задорно горланили на всю многоэтажную округу, призывая из-за горизонта ленивое солнце. Бани пришли в негодность, а новые строить не имело смысла, и даже ремонтировать проседающие от времени крыши, в надежде на скорое переселение в городские благоустроенные квартиры, люди не хотели. Единственно, за чем следили, так это за печными трубами, чтобы не спалить, упаси господь, себя и соседей.

После смерти дочери во время неудачных родов, зять женился на женщине с двумя детьми, своего внука Серёжку она взяла из их городской квартиры к себе на первое время, а так и прожил он у неё до окончания школы. Отец с новой семьёй материально жил трудно, к двоим чужим, прибавилось двое своих, поэтому с небольшой зарплатой особо не нашикуешь, но понемногу помогал сыну деньгами. Вот и на выпускной спроворил ему новый костюм.

Когда бабушка увидела внука в этом наряде с белой рубашкой да галстуком, не смогла сдержать слёзы: совсем взрослый стал. Глядишь, год-другой и жениться надумает, хоть и не дружил до сих пор парень с девушками.

Он вообще в последние годы был какой-то замкнутый. После школы в основном валялся на диване с книжками. А когда на четырнадцатилетие директор школы купил ему в подарок компьютер, так и вовсе целыми вечерами просиживал перед монитором. Единственно из дома отлучался только в школу, да по выходным ходил к директору.

Сергеем Максимовичем бабушка нахвалиться не могла. Уж с такой сердечностью он к её внуку отнёсся, такой заботой да вниманием окружил, что и слов нету. Серёжку в первый класс она отвела в соседнюю школу – и с домом рядом, и главное, её давняя подружка там директором работала, так что сирота всегда под надёжным присмотром.

Серёжка рос скромным и не больно-то разговорчивым. Ну, да и есть в кого – из отца-то тоже лишнее слово не вытащишь. Но уж зато каким красавцем с малолетства был, прямо ангелочек какой. Глазёнки пронзительно голубые, личико круглое, волосы светлые и кучерявые, а когда подрос, все Есениным звать стали. Так в школе эта кличка за ним и сохранилась. Есенин да Есенин до самого выпускного.

А ведь он и вправду стишки пописывать начал. Ей, старой, на 8 Марта там, на День рождения и на Новый год такие вирши сочинял, что аж до слёз пробирало. И подружка её, директриса школьная, всё нахваливала, говорила, талант несомненный у парня, далеко пойдёт. Она ему и поддержку всяческую обещала, да на пенсию Марию Васильевну отправили, когда Серёжка в пятый класс перешёл. Вот на её место-то Сергея Максимовича и перевели откуда-то из дальнего района, где он небольшой сельской школой руководил.

Ох, и расстраивалась тогда Мария Васильевна! Не хотела на пенсию-то уходить. Она же себя без ребят и представить не могла – всю жизнь в школе, с ребятишками. Из-за них, чужих-то, и своей семьи, своих детей не завела. Всё некогда было. Всю себя без остатка чужим посвятила. Хотела в своей школе, если не рядовым учителем, хоть сторожихой остаться, а не согласился Сергей Максимович. Побоялся, что она лидером останется, хоть и неформальным.

Звали её в другие школы, но она душой к своей прикипела. Но, чтобы совсем от привычной жизни не отрываться, стала репетиторством заниматься. А к бабушке-то часто захаживала, про дела бывшей своей, а теперь Серёжкиной школы рассказывала. Ей-то самой все новости Альбина Никандровна приносила. Эта хоть и молодая ещё была, а про всё и про всех во всём городе знала. Она первой и сообщила, что будто бы хотят Марию Васильевну на пенсию отправить, и что на её место из деревни уже кого-то пригласили. А через день уже шепотом в кабинете рассказывала, что зовут преемника Сергеем Максимовичем Девятковым, что мужчина он очень видный, интеллигентный, ему сорок лет, но холостой, и женат ещё не был, потому как в деревне достойную супругу сыскать трудно. Вот теперь в областном центре его точно окрутят. Даже в их школе вон сколько молодых, красивых да незамужних. И невольно посмотрев в зеркало, поправила причёску.

– А ты-то чего вдруг заприхорашивалась? – почему-то неожиданно резко спросила тогда Мария Васильевна. – У тебя же вон муж-красавец да двое детей.

– Да нет, это я просто так. Женское начало верх берёт. Хочется же нравиться не только своему мужу, – стала с кокетством оправдываться Альбина Никандровна.

Но Марии Васильевне преемник с первого взгляда не понравился. Каким-то ненатуральным показался. Об этом и подруге своей сказала, правда, сразу же оговорившись, что может это в ней ревность взыграла, жалко чужому человеку передавать школу, в которой без малого тридцать лет директорствовала. И ещё бы могла работать да работать, но наверху захотели лицей создать, а у неё, мол, для этого уже и сил маловато, да и для экспериментов взгляды слишком консервативны.

Учительницы от Сергея Максимовича с первого дня в восторг пришли. Он сразу добился, чтобы школа лицеем стала, эксперименты предложил, а от нового статуса да экспериментальных программ зарплата сразу увеличилась. И хотя сам взялся преподавать математику в пятых-шестых классах, будучи страстным поклонником творчества Романа Виктюка, активно принялся создавать школьный театр, в который принимал только мальчиков. При этом не возражал, если зам по воспитательной работе соберёт для альтернативы вторую уже смешанную труппу.

С ребятами из своего театра уже на осенних каникулах он съездил на несколько дней в Санкт-Петербург, водил их там на спектакли, в Эрмитаж и Русский музей. Помимо этого с удовольствием дополнительно занимался с отстающими мальчиками после уроков, объясняя свой энтузиазм тем, что хочет иметь по своему предмету только хорошистов и отличников.

Серёжку он тоже несколько раз оставлял после уроков, утверждая, что если не лениться, он через пару лет легко сможет успешно принимать участие в городских и областных олимпиадах по математике.

После нескольких таких занятий Сергей Максимович пришёл к Серёже домой, познакомиться с условиями проживания мальчика. Познакомился с бабушкой, на которую произвёл двойственное впечатление. Может быть, говорила она потом Марии Васильевне, из-за уже полученной от той оценки преемника. Но внешне такой обходительный и вежливый, был новый директор каким-то уж слишком слащавым, при прощании вопреки этикету первым подал руку. Ладонь оказалась влажной, пальчики тонкими, пожатие вялым. И вообще рука больше походила на женскую.

В тот визит директор спросил разрешения вести с мальчиком дополнительные занятия. Совершенно бесплатно, потому что он, как потомственный педагог, считает своим долгом пестовать таланты и помогать малообеспеченным. Заодно, перед этим вежливо извинившись, сказал, что понял, почему от Серёжи пахнет потом.

– Да, – сконфузилась бабушка, – ходим мы с ним в общественную баню, но, конечно же, одной помывки в неделю для паренька маловато, а отец живёт в микрорайоне на окраине, поэтому ездить на автобусе к нему мыться далековато.

– Если Вы не возражаете, пусть он приходит ко мне, принимает ванну, моется в душе, сколько ему заблагорассудится.

– Ой, ну зачем Вам-то такие хлопоты?! – изумилась бабушка. – Ведь веками баню раз в неделю топили. И ничего вроде, жили.

– И всё же! – настаивал директор. – Мне это ничего не стоит, а мальчику нужна гигиена. И если Вы не против, пусть Серёжа завтра после уроков приходит ко мне. Я же вон в том доме, по соседству с вами, квартиру получил.

– Ой, мне, правда, так неловко, так неловко, – засуетилась бабушка.

– Да всё хорошо, – успокоил Сергей Максимович. – Поверьте, мне это совершенно не хлопотно. Наоборот, доставит удовольствие.

Разве могла тогда бабушка предполагать, что директору это и в самом деле доставляло удовольствие. Да если бы ей кто и сказал подобное, она, воспитанная совсем в другом духе, ни за что бы не поверила в подобные наветы. Даже теперь, когда даже по телевизору об этом стали говорить более, чем открыто. А тогда никаких подозрений в её голову и прийти не могло.

Серёжа на следующий день после уроков забежал домой, взял полотенце, смену белья, мыло, мочалку и помчался к директору домой. Бывая у отца, он мог часами булькаться в наполненной тёплой водой ванне, пока совсем не опадёт пена от специально налитой в воду мыльной жидкости.

Но прежде, чем мыться, Сергей Максимович повёл Серёжу в большой магазин за обновками. Продавщицы, скучая без покупателей, с умилением наблюдали, как интеллигентный, хорошо одетый мужчина, выбирал для своего кудрявого сыночка новую одежду, и перешептывались, что, скорее всего, если это отец, то живущий в разводе, или приехавший откуда-нибудь состоятельный родственник наряжает племянника или кем он там ему приходится. Потому что уж очень разнилась по цене их одежда.

Купив Серёже два костюма – повседневный и спортивный, туфли и красивые кроссовки, две рубашки, футболки, несколько трусов и несколько пар носков, Сергей Максимович повёл счастливого от такого количества подарков мальчика принимать ванну.

Когда Серёжка вдоволь набулькался в тёплой воде с ароматными добавками из пакета, на котором было написано «Морская соль», Сергей Максимович намылил губку и стал тереть мальчику спину, потом руки, живот и всё остальное.

– Да я сам, – пытался было сопротивляться Серёжка.

Но Сергей Максимович возражал:

– Вот сначала я как следует тебя отмою, а потом уж ты сам, сколько захочешь.

Мальчишке было неловко, даже стыдно, что его, пятиклассника, как лялечку моет чужой дядя, но перечить директору не посмел.

С тех пор эти процедуры повторялись раз за разом весь учебный год. А в июле после выпускного директор пошёл в отпуск и, собрав полтора десятка мальчиков из малообеспеченных и неблагополучных семей, поехал с ними в заброшенный детский лагерь на берегу реки. Там им две недели предстояло жить в палатках, самим готовить на костре еду, загорать, купаться и ходить в походы по недалёким окрестностям в поисках давно забытого поселения древних людей.

Девочек включать в группу директор отказался наотрез, мотивируя, что жить они будут в спартанских условиях, не приемлемых для будущих светских дам, каковыми предстоит стать выпускницам лицея.

Загорали и купались, по примеру директора, совершенно голыми, чтобы уже этим походить на древних, стоянки которых искали. Он снимал на видеокамеру их походы, различные соревнования, приготовление пищи, часы отдыха. Говорил, что это будет документальным отчётом о профинансированном департаментом образования проекте, а по желанию ребят может потом сделать каждому на память об этом лете небольшой фильм.

Они резвились на берегу и в воде голыми, совершенно не обращая внимания на съёмку и не подозревая, что Сергей Максимович постоянно делает наезды и крупным планом снимает их гениталии для совершенно другого фильма, предназначенного для своих друзей, таких же, как он сам, любителей мальчиков.

Эти кадры тоже впоследствии станут косвенным подтверждением в пользу выдвинутого против него обвинения, но это будет уже спустя пять лет, когда удастся спасти его после возмездия, придуманного повзрослевшими ребятами накануне выпускного вечера.

Эту тему они затронули совершенно случайно при обсуждении планов проведения выпускного. Ребята сидели тогда впятером на школьном стадионе.

– Ну, вот! Как говорят, прощай, школа! – с грустью сказал Владик.

– Наконец-то! – отозвался Димон. – Блин, до чего же опротивели эти сальные поглаживания Чирика (так называли ученики между собой директора, используя в прозвище его переиначенную фамилию).

– Да уж, – подтвердил Валерик. – Не зря в прошлом году пацаны на выпускном этого пидора отмудохали. Мне тоже его эти поглаживания да обнимания всю плешь проели. Блин, как бы врезал, да сперва аттестат получить надо.

– Так что, может врежем на выпускном? – предложил Димон. – А что? Нам теперь терять нечего, аттестаты будут в кармане. Накачаем как следует, и отмудохаем за все унижения, что от него за эти годы пережили.

– Да его вообще кастрировать мало, – вставил молчавший в глубокой задумчивости Серёжа.

– Ну, Есенин, ты даёшь! – повернулся в сторону обычно молчаливого друга Валерик. – Откуда такая агрессия?

– Нет, правда, пацаны, что толку? Ну, отмудохаем мы его, пи..люлей навешаем, и что? Вспомните, как его в прошлом году ребята уделали. Две недели из дома не показывался, а замашки свои грязные всё равно не прекратил. Как лапал, так и продолжал. И ведь знает, пердун старый, что если бы он девчонок так наглаживал, давно какой папаша морду расквасил. Или вообще загремел в ментовку за растление. А с ребятами ему всё безнаказанно проходит. Потому что кто из нас жаловаться будет, да и кому жаловаться? У него же всё там схвачено. Этих пидоров полно хоть в ментовке, хоть в прокуратуре. Друг друга всегда отмоют. Прав Есенин, кастрировать нафиг надо, чтобы больше ни к кому не приставал.

– Тогда уж не кастрировать, а оскопить. Отрезать нафиг все причиндалы, – решительно заявил Димон.

– Посадят, – уныло сказал Серёжа. – И припаяют на всю катушку за причинение тяжких телесных повреждений, совершённое группой лиц по предварительному сговору.

– Я всю вину на себя возьму, – заверил Серёжа. Он не знал, насколько далеко зашли приставания директора к его друзьям, потому что никто из них никогда бы до конца не сознался, но для него самого те сначала будто бы невинные прикасания к промежности во время мытья уже в шестом классе получили более откровенное продолжение. Сначала только с директором, а ещё через год уже и с его друзьями. Но об этом Серёжа даже под страхом смерти никогда никому не смог бы признаться. Ему легче было бы решиться на самоубийство, чем прослыть гомиком.

– Ну, то, что ты один смог бы оскопить здорового мужика даже в сильном его подпитии, никто не поверит, – начал размышлять Димон. – Нужен план, чтобы нас никто не заподозрил.

Ребята долго обмозговывали все детали предстоящей мести опостылевшему директору. Решили, что под предлогом нежелания светиться, пару бутылок водки оставят в каморке охранника. Они уже не ученики, и любитель выпить, он просто не сможет отказаться от бесплатного угощения теперь уже бывших школьников. В середине праздника, когда народ начнёт выходить из зала покурить, заманят директора к нему в кабинет. Там каждый из пятерых выпьет с ним на брудершафт…

– Это что, мне с ним целоваться надо будет? – брезгливо переспросил Димон.

– Да ладно, ради спасения будущих поколений учеников придётся пойти на такую жертву, – улыбнулся Валерик.

Решили, что к выпитому за столом пять стопочек доведут его до состояния если не полной невменяемости, то почти до беспомощного состояния, в котором снять с него брюки и сделать острым ножичком одно движение будет делом пустячным. Потом Димон уводит охранника в его каморку, выпивает там с ним, в это время ребята выходят на крыльцо, а потом уже на глазах охранника всей гурьбой возвращаются в здание. Таким образом, алиби им будет обеспечено. Есенин заходит в кабинет директора, видит лежащего в луже крови директора, зовёт учителей, те вызывают «скорую». Инцидент исчерпан. А поскольку в городе и так о нетрадиционной ориентации директора молва распространилась широко, дело его друзья постараются замять.

Этот план всем понравился, и ребята разошлись по домам, чтобы назавтра, на выпускном вечере, привести приговор в исполнение.

Есенин, как инициатор именно такого наказания, пообещал приготовить ножичек. Поэтому, наточив в ящике стола все инструменты, Серёжа самый маленький и удобный для хранения завернул в обрывок газеты, спрятал в карман купленного отцом костюма, прошёл в комнату к бабушке. Сел рядом и обнял её за плечи.

Серёжа знал, что если дело раскроют, ему дадут лет пять. Бабушка такого горя наверняка не переживёт. Её было жалко, но от решения своего парень отказываться не собирался.

– Хорошая ты моя бабулечка!.. – сказал Серёжа и обнял любимую бабушку. Она удивленно повернула голову: с чего бы это вдруг её всегда такой сдержанный на эмоции внук, вдруг расчувствовался, но решила, что причиной тому сегодняшний выпускной, и за ним – начало новой, уже взрослой, жизни. А это объятие расценила, как расставание с детством.


## ПУАНСОН


Пуансон сидел, склонив голову набок, и с видом большого знатока любовался работой хозяина. На дворе было невыносимо жарко, можно было бы спрятаться в тени, но верный пёс любил сидеть рядом с Виктором, когда тот вдохновенно, ничего не замечая вокруг, вырезал из огромной толщины брёвен поразительной красоты фигуры людей или животных.

Вообще-то Пуансон мало что смыслил в искусстве в целом и в скульптуре в частности, и не эти глазастые чурки нравились собаке, а получала она удовольствие от наблюдения за процессом созидания, когда хозяин увлекался делом настолько, что забывал обо всём на свете. И ещё нравился Пуансону запах стружки, она струилась из-под острого инструмента и, смешно подпрыгивая, укладывалась на землю. От этой стружки пахло природой, пахло лесом, куда по утрам и вечерам они ходили гулять, и где можно было вдосталь порезвиться.

Но пёс знал, что через пару месяцев увлечённой работы, когда у скульптора забирали и увозили со двора готовые изделия, он потом несколько дней пил похожую на воду жидкость из стеклянных бутылок с отвинчивающимися крышечками.

Это время Пуансон всем своим собачьим нутром откровенно не переносил. И не только потому, что хозяин иногда по два дня забывал его кормить, а нужду, стыдно признаться, справлять приходилось в дальнем углу двора за уложенными на жерди для просушки толстыми брёвнами. Они не влезали ни в какие пилорамы, и потому руководство комбината по бросовой цене продавало комли художнику для изготовления из них скульптур для городских скверов и парков, для украшения территории богатых владельцев коттеджей и, конечно же, офиса деревоперерабатывающего комбината, где забавные деревянные зверушки встречались во всех коридорах и даже в кабинете директора.

Эти запойные дни были невыносимыми главным образом потому, что хозяин, если дело было зимой, затаскивал пса в дом, ложился с ним в обнимку на пол, и что-то долго рассказывал, а летом усаживал рядом на ступеньку крыльца, брал обеими руками за морду, целовал в хромовый нос, плакал и, дыша отравляющим чуткое обоняние собаки перегаром, жаловался, что никто кроме Пуансона его не понимает, что кругом одни бездари, которые абсолютно ничего не смыслят в искусстве, но смеют принимать решения, определяя, что хорошо, а что никуда не годится.

Видимо, то, что делал Виктор, по мнению людей, на которых он жаловался своему верному четвероногому другу, опять никуда не годилось, и потому художник уходил в глубокий запой. Пёс терпеливо выслушивал пьяные страдания хозяина, сочувственно моргал умными глазами и старался отвести морду в сторону, чтобы вдохнуть чистого воздуха. Если же на дворе была зима, и выслушивать длинные монологи хозяина проходилось в доме, Пуансон вытягивал морду вдоль грязного затоптанного пола, прикрывал нос обеими лапами, и жалобным взглядом смотрел в глаза собеседника, читая в них невыразимую тоску и безысходность.

Пуансону в такие часы было очень жаль своего хозяина, и своё сочувствие он выражал легким поскуливанием, вызывавшим у художника новый приступ надрывного плача, от которого даже у собаки начинало ныть сердце. А хозяин брал бутылку, делал несколько круговых движений, вливал в себя часть содержимого и через несколько минут валился на пол рядом с собакой. Пуансон осторожно выбирался из объятий и устраивался возле входной двери, сквозь едва приоткрытые веки чутко наблюдая за спящим.

Потом, когда в доме кончалась водка, хозяин с побледневшим лицом, то и дело утирая выступающую на лбу испарину, наклонялся к помойному ведру и с противными для чуткого собачьего слуха стонами пытался очистить свой организм от ядовитого содержимого. В этот день художнику был не мил весь белый свет, и когда Пуансон подходил к его постели и сочувственно лизал лицо, очищая от противно пахнущей слизи, Виктор трясущимися руками гладил своего друга по голове и еле слышным голосом просил прощения.

Но такие запои бывали у художника не часто. Дни глубокой депрессии сменялись потом удивительным творческим подъёмом, и он творил целыми днями. Заканчивал одну скульптуру, наутро начинал другую, потом третью.

Ранним утром и по вечерам они с Пуансоном ходили гулять в лес, в который упиралась их улица, и который местные жители почему-то называли парком, хотя никаких скамеечек или осветительных фонарей там не было. Был сосновый бор с протоптанными по нему тропинками, на опушке приткнулся ничем не огороженный стадион с футбольным полем да тремя рядами деревянных скамеек на деревянных же врытых в землю столбах. Иногда здесь играли в футбол, но в основном это место использовали для своих встреч и выгула подопечных городские собаководы.

Именно здесь три года назад во время прогулки поздним вечером Виктор под кустом акации нашёл жалобно поскуливающего щенка, что боязливо озирался по сторонам своими глазками, ещё не совсем раскрытыми после недавнего появления на свет. Мужчина взял крошечный пушистый комочек на руки, сунул под пиджак, и малыш сразу же начал тыкаться под мышку в поисках материнского соска.

По дороге домой художник завернул на соседнюю улицу, где двое пенсионеров продолжали держать корову, выпросил у них литровую банку парного молока и дома сразу же начал приучать щенка к блюдечку. Голод и природная сообразительность, полученная генами от матери – немецкой овчарки, не заставили нового хозяина долго мучиться. Стоило щенка пару раз ткнуть мордочкой в ещё тёплое молоко, как он стал лакать самостоятельно.

Через два дня Виктор дал своему питомцу кличку. Он долго думал, как оригинальнее назвать найдёныша, чтобы ни у кого другого такого имени не было. Всяких там барбосов, бобиков, тобиков и прочее – отмёл сразу, иностранные клички, так же, как многочисленные на европейский манер вывески магазинов, ему претили, а в голову ничего путнего долго не шло, пока во время работы не потребовался ему пуансон – инструмент для резьбы по дереву. А что – очень даже не плохо для пса хозяина, профессия которого как раз заключается в этом виде искусства. Так и стал щенок Пуансоном.

Подрастая, он обретал стать настоящей немецкой овчарки, но вот с окрасом получился конфуз. Породистый пёс был какой-то пятнистой наружности и потому выглядел довольно забавно. А ведь именно это обстоятельство и стало причиной того, что оказался маленький щенок выброшенным в парке. У Станислава Сергеевича – хозяина матери Пуансона, занимавшегося разведением щенков, немецкая овчарка жила не столько ради бизнеса, сколько для охраны. Вообще-то именно она, принеся большой приплод, в своё время и натолкнула на мысль о продаже щенков и зарабатывании на этом неплохих денег.

Деньги и у хозяина и так были. И немалые. Занимался он строительством, имел крупную для небольшого городка фирму, благодаря дружбе с местными чиновниками, получал солидные заказы с оплатой из бюджета, делился с друзьями-партнёрами наваром, и бизнес успешно развивался. Но строительство быстро наскучило, хотелось ещё чего-нибудь. И занялся городской олигарх собаководством. Станислав Сергеевич из долгих разговоров на выставках узнал, что рынок уже «схвачен», что некогда очень популярные бойцовские породы не разводят разве что ленивые, хотя спрос на них в последнее время сильно упал. Что терьеров тоже вполне достаточно, да и много ли у них найдётся состоятельных покупателей на такую дорогую игрушку, не смотря на то, что её имеют Алина Кабаева и Александр Песков.

Для начала купил начинающий собаковод в Москве аляскинского маламута – собаку удивительной выносливости, признанной в мире самой идеальной для упряжек. И ещё взял басенджи, чтобы продавать щенков многочисленным охотникам.

Станислав Сергеевич сразу же организовал в областной газете публикации про редкие породы собак, не преминув в первую очередь расхвалить маламута и басенджи, с видом большого знатока рассказав корреспонденту, что на родине этой породы, в Центральной Африке, ее ценят за ум, быстроту, магические свойства, охотничьи способности и... молчание. Туземцы широко используют все эти способности на охоте для загона дичи в сети, преследования раненного зверя, для сопровождения охотника по джунглям и для предупреждения их о приближении опасных животных. И что именно басенджи были забальзамированы и уложены в захоронения с египетскими фараонами. Реклама возымела действие, и многочисленные знакомые начали обращаться к Станиславу Сергеевичу с вопросами, за консультацией, за помощью. Теперь его время в значительной степени занимали поездки на всевозможные выставки, чтение специализированных сайтов, общение в чате с увлечёнными собаководами.

Но это была часть бизнеса, а овчарка оставалась любимым другом. Именно она и чуть не подорвала авторитет своего хозяина. А произошло всё банально просто. Однажды под вечер Станислав Сергеевич совершенно случайно выглянул на пустынную в это время улицу и увидел просто сумасшедше красивую девушку. Величавой походкой она проходила мимо коттеджа Станислава Сергеевича, на поводке у неё был ирландский сеттер живущих через несколько усадеб соседей. А шла чаровница в сторону леса. На ней был короткий топик и удивительно узенькие шортики, размерами больше смахивающие на мужские плавки, чем предмет женской одежды. Станислав Сергеевич кобель был ещё тот. Он сразу же сделал стойку. Метнулся со второго этажа вниз, выскочил во двор, на бегу схватил поводок, пристегнул её к ошейнику побежавшей поласкаться Альме и выбежал за ворота. Быстрым шагом он нагнал неторопливо идущую девушку:

– Это что же за красавица на нашей улице появилась? – с радушной улыбкой поприветствовал он, едва поравнявшись. – Надолго в гости?

– Да нет, на пару недель к тётушке приехала. Вот собаку выгулять попросили.

– Да, сеттеру гулять надо много, ему свобода нужна, а не на поводке с хозяйкой вышагивать.

– А мне тётушка так и сказала, чтобы я сразу же на краю парка поводок отстегнула.

Девушка оказалась разговорчивой, весело смеялась шуткам Станислава Сергеевича, и он уже давно мысленно раздев её глазами, мечтательно прикидывал, как бы заманить её завтра на дальний укромный пляж, где в безлюдном месте соблазнить столичную штучку без комплексов.

За разговорами быстро дошли до опушки парка, Леночка наклонилась отстегнуть поводок, но карабинчик почему-то не поддавался, или девушка хотела подразнить импозантного мужчину, явно проявившему к ней интерес, но стояла она, повернувшись аппетитной попкой к жадно пожирающему её взглядом мужчине минуты две. Любуясь стройной фигуркой, Станислав Сергеевич совсем забыл, что у Альмы прошла течка и начинается охота, и что её ни в коем случае нельзя спускать с поводка, что её вообще не следовало бы выводить на прогулку, но мысли были целиком заняты созерцанием молодых прелестей, и он дал собаке волю. Две давно знакомые суки большими прыжками помчались между сосен, а Станислав Сергеевич продолжил обольщение, уже с первых минут обещавшее неплохой романчик и сладкое развлечение в череде серых будней провинциального городка.

Сеттер то и дело появлялся в поле зрения, а его Альма куда-то запропастилась. И только через час Станислав Сергеевич забеспокоился, отправился по парку на поиски и к ужасу своему увидел , что его породистая овчарка спарилась с каким-то грязным дворовым псом, в чьей крови было не намешано разве что дешевого портвейна – излюбленного пойла местных бичей.

Альма виновато смотрела на хозяина, но прервать не санкционированный хозяином процесс уже не могла. А Станислав Сергеевич молил всемогущего бога, чтобы этот позор не увидел кто-нибудь из собачатников, потому что молва тут же распространится по всему городу, и на его бизнесе можно сразу же ставить жирный чёрный крест.

Слава богу, всё обошлось, и появившись через пару месяцев на свет божий, три щенка на вид были чисто породистыми, а четвёртый оказался пятнистым. В это время Станислав Сергеевич со своим басенджи как раз участвовал в двух выставках в Питере и Москве, и дома появился только, когда у щенков уже прорезались глаза. Что-то ёкнуло в сердце далеко не сентиментального охотника, не поднялась у него рука утопить кутёнка, но и отдать кому-то было категорически нельзя. В этом случае сразу же распространилась бы молва о неплановой вязке, поставившая под угрозу весь его собачий бизнес. И Станислав Сергеевич под вечер просто отнёс щенка в парк. Там он и обрёл нового хозяина в лице подобравшего его художника.

* * *

– Ну, что? Нравится? – повернулся Виктор к Пуансону, перед этим дважды обойдя законченную скульптуру и придирчиво приглядываясь к любовно выполненной работе. Вывалив от жары на сторону длинный язык, с которого стекала тонкая струйка слюны, Пуансон ещё больше наклонил голову и начал вилять хвостом, раскидывая тонкую стружку по деревянному помосту, на котором работал мастер. Глаза пса выражали такую же радость, как и у его хозяина, довольного своей работой.

– Вот пусть теперь кто-нибудь попробует забраковать! В морду дам! – угрожающе выговорил художник, ещё несколько раз обошёл вокруг деревянной скульптуры, потом сел на ступеньку крыльца и долго не сводил глаз с законченного произведения.

На другой день во двор художника пришли трое. Два мужчины и молодая женщина в легком очень смело открытом платье, что вполне оправдывалось царившей всё лето неимоверной жарой. Пуансон понятливо отошёл в сторону, а потом и вовсе забрался в свою любовно излаженную хозяином просторную конуру с резными обрамлениями у входа и красивым коньком. Положив морду на порог своего домика, пёс внимательно наблюдал за гостями, готовый в любой момент кинуться на защиту хозяина, если того потребует ситуация. Но обстановка была дружественной, мужчины задержались не надолго, выпили холодного квасу, радушно пожали на прощание руку художнику, называя его безумно талантливым, и ушли. Женщина, упорно отказывалась заходить в дом, села на любимое место Пуансона на верхней ступеньке крыльца и прямо на коленях долго писала какие-то бумаги. Потом хозяин принёс бутылку вина, громко выстрелил пробкой, налил пенящийся напиток в большие бокалы. Пуансон закрыл глаза, с тоской представляя, что теперь хозяин снова долго не сможет остановиться, что он снова уйдёт в запой, будет целыми днями беспробудно спать, обнимать пса и горько плакаться ему о своей доле непонятого художника и брошенного женой мужчины. Потом он постепенно приходить в себя, чтобы с новой силой окунуться в работу над интересным и денежным заказом.

С крыльца то и дело доносился какой-то неприятный для собачьего слуха визгливый смех гостьи, негромкие разговоры, тонкий звон хрустальных бокалов, снова противный смешок. Про Пуансона хозяин совсем забыл, и от этой обиды пёс отодвинулся дальше вглубь конуры и задремал, не теряя контроль за происходящим во дворе. У ворот хозяин долго держал руку гостьи, не желая её выпускать из своей мозолистой ладони, потом поцеловал запястье, чмокнул женщину в щёку, что-то спросил, она согласно кивнула и снова визгливо засмеялась. Художник побежал в дом, через минуту вернулся, надев на ноги вместо драных тапочек вполне приличные шлёпанцы, в которых выводил Пуансона на прогулку, предупредительно открыл калитку, выпуская дамочку на улицу, торопливо шмыгнул за ней следом.

Вернулись они вечером, когда Пуансону уже было невтерпёж идти на прогулку, чтобы опорожнить мочевой пузырь, метя по дороге кусты, заборы и деревья. Едва женщина шагнула во двор, пёс выбежал к дорожке, сел, поджав под себя хвост, и тявкнул. Так, для порядка и для того, чтобы напомнить о себе хозяину и показать, что он на месте, и дом находится под надёжной охраной.

– Ну-ну-ну, не обижайся, дружок! Сейчас мы с тобой пойдём погуляем. Ирочка, ты тут осваивайся, там в доме найдешь, что надо, накрывай стол, а мы быстренько с Пуансоном на прогулку сходим.

– Не задерживайтесь, я буду очень скучать, – кокетливо пропела женщина и протянула руку, чтобы погладить собаку по голове. Пуансон молча сморщился, слегка приподнял верхнюю губу, обнажая острые клыки, от чего у него на переносице появились спешные складки. – Ой, какой ты смешной! – сказала гостья, опять хохотнула на высоких тонах, но руку убрала. Потом после прогулки она делала ещё несколько попыток подружиться с собакой, но Пуансон или снова морщил нос, обнажая клыки, или молча отступал на несколько шагов в сторону.

Женщина Пуансону не понравилась с первого взгляда. Его раздражали и её визгливый отвратительный смех, и какой-то сладковатый слишком приторный аромат её духов, и то, как расстилался перед ней с угодливой улыбкой всегда такой уравновешенный художник.

Ночевала женщина у хозяина. Вечером они топили баню, вместе парились, выскакивали голышом под устроенный рядом с баней душ, громко хохотали и совсем не обращали внимания на Пуансона, за все три года своей собачьей жизни впервые испытавшему такое к себе безразличие хозяина.

Пуансон не на шутку обиделся, и когда утром, проводив гостью, хозяин позвал своего верного друга, он впервые не подчинился и остался лежать в своей конуре.

– Ты что, дружочек, заболел? – участливо спросил хозяин, наклонившись к искусно сделанному собачьему домику. – Ну, вылезай же давай, позавтракай, да пойдем погуляем, а потом я начну работать. Или может ты обиделся на меня? Не надо, дружочек, обижаться, у нас, людей, жизнь очень сложная, тебе твоим собачьим умом не понять. Главное, что я тебя люблю, своего лохматого верного друга, и мы всегда будем вместе.

Но вместе они были теперь совсем мало, всё свободное время, все вечера, как только приходила эта неприятная Пуансону женщина, хозяин забывал о собаке, обнимая на крыльце свою гостью и о чём-то с ней весело воркуя. И теперь эта женщина занимала хозяина не только вечерами и ночами, она незримо присутствовала и днем. Точнее, её присутствие становилось всё зримее, потому что Пуансон видел, как из толстой чурки вырисовывается образ визгливой хохотушки.

Через несколько дней скульптура была почти готова, Виктору оставалось лишь закончить лицо, и потому два вечера женщина стояла рядом со своей деревянной копией и выносливо позировала.

– Всё! – однажды воскликнул художник. – Закончил. Нет, ты посмотри, какая прекрасная получилась скульптура! Таких еще не было в моей творческой жизни! Вот что любовь творит с человеком! Ты мой ангел, моя муза, ты – моё вдохновение, моя любовь, моя жизнь!

Художник схватил женщину на руки и стал носить её вокруг статуи.

– Ну, отпусти, уронишь же, – молила она, но Виктор ничего не слышал. – Теперь надо подыскать в городе место, и пусть все любуются тобой, пусть все видят мою любимую женщину. Завтра я обработаю её антисептиком и подарю городу.

– Может, лучше оставишь себе на память?

– Нет, я подарю городу, такую красоту должны видеть все! А дома у меня есть ты.

– Витя, я выхожу замуж и уезжаю в Москву. Извини, что я тебе ничего на эту тему не говорила, но я же, правда, не знала, что ты на меня будешь иметь настолько серьёзные виды, что ты влюбишься, как мальчишка. Я думала, ну, почему бы нам не закрутить кратковременный роман. И не более того. А в Москве у меня всё серьёзно. Там у меня большие перспективы. А здесь в этой дыре – что? Так ведущим специалистом по культуре до пенсии работать? Ладно, пойдём в дом, милый.

– Милый?

– Ну да! А что изменилось?

– Да вроде бы ничего и не изменилось, но тебе лучше уйти. Дай мне побыть одному, о жизни подумать.

– Ты правда этого хочешь? И не хочешь провести со мной ночь напоследок?

– Извини, не хочу… оставь меня… Ну, пожалуйста! – почти на крик перешёл Виктор.

– Ну, как знаешь…

Женщина зашла в дом, через минуту вышла с сумкой в руке.

– Ты, не передумал?

– Нет…

– Тогда – пока…

Когда женщина ушла, Пуансон сел рядом с хозяином, лизнул его в щёку.

– Эх, Пуансон, Пуансон, друг ты мой верный!

Хозяин обнял пса, долго сидел без движения, погруженный в тягостные думы, потом встал и вышел за ворота. Вернулся он через полчаса с пакетом, полным звенящих бутылок. Сел на крыльце, достал и отдал Пуансону кусок колбасы, отвинтил крышку бутылки и долго пил прямо из горлышка. Посидел, обхватив голову руками, допил содержимое и откинул посуду в сторону. Бутылка покатилась по доскам помоста прямо к ногам деревянного изваяния и, уткнувшись в него, остановила своё движение. Художник посмотрел в сторону своего произведения, откупорил ещё одну бутылку, отпил из неё, пошатнувшись поднялся со ступенек, подхватил пакет и пошёл в дом.

На улице он появился только на следующий день к вечеру. Нетвердой походкой с полупустой бутылкой в руке вышел на крыльцо, снова сел на верхнюю ступеньку и немигающим взглядом затуманенных алкоголем глаз уставился на белое изваяние. Любуясь своим произведением, несколько раз делал по два-три глотка, пока не опорожнил бутылку, потом с большим трудом встал, обошёл вокруг скульптуры, завернул в сарайку, достал топор и начал рубить то, что с такой любовью выстругивал. С каждым ударом топора в художнике закипала новая и новая вона злости, и щепки летели далеко в стороны, осыпая прибранный было двор.

Художник рубил и рубил, и вот уже на смену кхеканью из его легких стал вырываться какой-то надрывный крик, с которым уходила из сердца боль… Закончив рубить, Виктор устало вытер со лба пот, растерянно осмотрелся вокруг, откинул в сторону топор и ушёл в дом заливать своё горе.

Всю ночь на душе у Пуансона было очень тоскливо, а под утро эта тоска вырвалась на волю жутким протяжным воем. Пуансон сидел на крыльце и, запрокинув вверх голову, выл до тех пор, пока не пришли соседи.

Потом была «скорая», была милиция, было много разного народа. Накрытого с головой хозяина унесли на носилках и куда-то увезли.

Через два дня во дворе снова появилось много народа, мужчины вынесли из машины гроб, поставили его на выставленные во двор табуретки, соседи, которые не собирались ехать на кладбище, начали прощаться.

– Слушайте, – вспомнил вдруг кто-то из друзей художника. – У Вити же собака была. Замечательный такой пёс с забавным окрасом. Её что, кто-то забрал?

Этот друг прошёл по двору, заглянул в конуру.

– Э-э, да он тут. Ну, выходи, дружочек, забыл, как тебя Виктор называл. Вылезай, давай, проститься с хозяином.

Пуансон лежал, отвернувшись в угол и положив морду на лапы. Друг хозяина дотянулся до ошейника, потянул. Пёс повернул голову, и человек увидел в глазах собаки крупные слёзы.

Пуансон плакал.


## ПАРОХОДЫ ПАХНУТ ОГУРЦАМИ


Николай с раннего детства знал, что пароходы пахнут малосольными огурцами. В их северной деревне огурцы не выращивали. Пробовали было некоторые, просили живущих в городах родственников прислать им семена, те откликались, укладывали плоские зёрнышки в конверт между листами обширных посланий о своей жизни, отправляли на родину. Но то ли семена по  дороге прихватывало морозом, то ли хитрили чернявые продавцы, всучивая невсхожие, но если у кого и шли худосочные стебельки в рост, смиренно погибали даже при не значительных похолоданиях, что зачастую случались аж до середины июня.

И хотя своих огурцов в деревне не было, дурманящий запах малосольных Колька запомнил с раннего детства. Было ему тогда пять лет, когда мать взяла его на подводу встречать давно не бывавшую в родных краях бабушкину сестру. Та ещё в молодые годы уехала в город, закончила училище и всю жизнь проработала поварихой. Её большая фотография, сделанная для доски почёта, сильно выделялась среди других, разложенных за стеклом в большой раме, висевшей в простенке горницы.

– Хоть кто-то из нас в люди выбился, – много раз говаривала бабушка Груня и наставляла Кольку слушаться мамку, хорошо учиться и уезжать в город на большие заработки. Нечего тут в деревне делать, кроме как коровам хвосты крутить.

Про эти коровьи хвосты она вспоминала часто, и Кольке было интересно, как их крутят, потому что ни разу он этого так и не видел, хотя коровы были в каждом дворе, да ещё очень много – в колхозном стаде.

И вот тётя Маня отписала зимой, что хотела бы летом погостить, а потом телеграфировала, что приедет недельки на две пароходом. Пусть встречают. То, что пароходом, и так было ясно, поскольку другого транспорта в их края летом и не было. Это зимой на почтовых санях добирались до волости, как постаринке часто называли деревню с расположенным в барском доме сельсоветом, а ежели кому в район надо было, так с ночёвкой у добрых людей, или, если уж сильно повезёт, из волости на какой попутной машине в кузове. Так что туда ездили только уж по очень большой надобности.

Вот и Колька нигде дальше соседней деревни не бывал. А тут сразу аж за пятнадцать километров да ещё пароход увидеть!

Пароход к их двухэтажной плавучей пристани, называемой непонятным словом дебаркадер, по расписанию причаливал вечером. Приехали загодя, чтобы дать лошади отдохнуть. Хоть Кольке и не терпелось увидеть пароход, облазив всю пристань, куда только можно было заглянуть, он умаялся, и пока мамка разговаривала с какой-то знакомой, забрался в телегу, лёг полежать на охапке свеженакошенной травы и заснул.

– Кольша, вставай, пароход идёт, – растормошила его мамка.

Колька открыл глаза. За поворотом реки, за высокими деревьями медленно двигалось огромное количество огней. И когда это чудо выплыло из-за мыса, парень даже обомлел. Пароход оказался сверкающей ярко освещёнными круглыми и квадратными окнами большой белой громадиной. Он был даже больше их скотного двора, расположенного за окраиной деревни. Его ограждения и оконные рамы сверкали золотом, отражая многочисленные ярко горящие лампочки, укрытые толстыми стёклами плафонов. Вдоль бортов стояли люди и смотрели на очередной на их длинном пути причал, выискивая среди встречающих знакомые лица.

Тётка вышла первой, как только матросы бросили с борта парохода широкий трап. Она обнялась с мамкой, прижала к своему грузному телу худенькое тельце племянницы и долго плакала. Но Кольке было не до них – он любовался пароходом.

После того, как сошли немногочисленные приехавшие сюда пассажиры, по трапу бойко засновали грузчики. На укреплённых широкими ремнями на спине каких-то деревянных устройствах, делавших их горбатыми, они почти бегом таскали мешки с мукой и сахаром, ящики с консервами, катали железные бочки с растительным маслом и керосином. Грузчики сновали с товаром между установленными вдоль узкого прохода бочонками и кадушками, от которых исходил какой-то вкусный, но незнакомый Кольке запах.

Когда грузчики закончили свою работу, пароход дал гудок, матросы убрали трап, отцепили толстые канаты, и причал медленно поплыл против течения. Колька даже не испугался, а, наоборот, обрадовался возможности прокатиться, чтобы потом рассказать ребятам о своём приключении. Только, когда причал отплыл уже довольно далеко, Колька посмотрел назад и понял, что это пароход отправился дальше, а пристань, как стояла прикреплённая к столбам на берегу, так и стоит себе дальше. А пароход дал ещё один вызывающий тоску протяжный гудок и скрылся за высоким берегом, унося с собой вкусный неведомый запах.

– Ой, как огурцами-то малосольными вкусно пахнет! – сказала мамка и взяла Кольку за руку.

– А я, знаешь ли, не удержалась, купила вам на гостинца немножко. У нас-то в городе их давно уже полно, не в диковинку, а здесь ведь, помнится, не растут они. – И тётка подняла с деревянной палубы причала свои сумки и сетку-авоську с размокшей от рассола газетой, в которой было что-то завёрнуто.

Утром бабушка подала на стол чугунок картошки и выставила на тарелке те самые малосольные огурцы со смешными пупырышками. Точь в точь такими, как появляются на Колькином теле после долгого купания в холодной воде. От этих огурцов по всему дому шёл такой же запах, как на пристани от парохода, на котором огородницы везли бочонки и кадушки с новым урожаем куда-то дальше на Север.

Вкуса тех, первых в своей жизни малосольных огурцов, Колька не запомнил, но вот запах отпечатался в его сознании на всю жизнь.

* * *

Колька закончил в своей деревне семилетку, хотел поехать на курсы трактористов, но на медицинской комиссии его забраковали по зрению, и до армии, как прозорливо пугала бабушка, крутил коровам хвосты – работал на ферме, помогал трактористам на вывозке кормов, на силосовании, на ремонте техники к весеннему севу или уборке. В армию попал в стройбат. Их часть в числе многих других восстанавливала Ташкент после сильнейшего землетрясения. Но матери писал, что служит в частях особого назначения, и пусть Верка ждёт – вернётся домой с деньгами и наградами, и уедут они все вместе жить в город.

Потом мать написала, что Верку он, оказывается, перед армией обрюхатил, на всю округу опозорил, так что к концу службы ребёнок уже на своих ногах бегать будет. Потом из дома писали, что Верку мать взяла к себе, помогает ей нянчиться с дочкой, которая растёт здоровой и весёлой.

Только вот жениться Кольке никак не хотелось. В Ташкент на восстановление города со всего Советского Союза народ съехался. И девчонок – маляров да штукатуров, откуда только не было. Многие тоже из деревни, оторвались от родительского надзора да в удовольствиях себе не отказывали. И вино в наспех созданных из палаток да вагончиков строительных городках рекой лилось, и любовь крутили направо и налево. А солдаты что? Не люди что ли? Тем более, что стройбат никогда строгостью дисциплины не отличался. И вечерами в самоволку, и днём с объектов то и дело сбегали, особенно, если зазноба завелась.

Завелась такая зазноба и у Кольки. Не то чтобы серьёзное у них что-то было, но любовь крутили. А потом, когда дело уже к дембелю шло, и Колька всерьёз подумывал остаться в Ташкенте работать, она себе другого нашла, из гражданских. И записался Колька на комсомольскую стройку на Север – дороги на нефтепромыслы строить. Думал, подзаработает денег, а платили там очень хорошо, заберёт к себе Верку с дочкой, и будут они жить-поживать. Начальник уже и комнату в общежитии обещал, коли такое дело. А повернулось всё по-другому.

Напились мужики с получки, слово за слово до кулаков дошло, а там и до серьёзной драки. Кто-то в горячке ножик схватил и пырнул другого в живот. Серьёзного увечья не нанес, но уголовное дело милиция возбудила. И как-то так получилось, что с ножиком в руке видели именно Кольку. Сам он ничего не помнит, вроде бы вообще пьяный в комнате спал, но против свидетелей не попрёшь. И вкатили Кольке три года.

Разве об этом домой напишешь? Да мать с горя руки на себя наложит. Позор-то какой! Воспитала сыночка, ничего не скажешь! Сначала девку обрюхатил, живёт в чужом доме не венчаной, не расписанной, ждёт благоверного, а он в тюряге сидит, как бандит какой.

И не стал Колька домой ничего писать. Отсидел половину, за хорошее поведение досрочно на химию вышел, там после освобождения и работать остался. А домой-то что писать? Так и сгинул Колька для родных и знакомых на необъятных просторах. Навсегда сгинул. Его адреса менялись, а сам он домой больше так никогда о себе никакой вести и не подал.

Женился, взял женщину старше себя с ребёнком-школьником, помог его на ноги поставить, относился, как к родному, потому как нет-нет да и вспоминал, что и его дочь где-то растёт без родного отца с чужим дядей. Может, если есть бог на свете, воздаст добром за его добро и его кровиночке.

Жизнь как-то махом пролетела! Приёмный сын сам по себе, со своей семьёй. Дети его тоже уже почти взрослые. Жена после выхода на пенсию ещё несколько лет бухгалтером проработала, а потом махнула рукой и стала всё лето на даче проводить.

Он тоже честно до пенсии доработал, на зиму ещё куда-нибудь устраивался, а летом с женой дачей занимались. Отстроил всё, чтобы не хуже, чем у людей. К топору да рубанку с детства, чай, приучен. Да и всю жизнь на стройке отработал, кой-чему научился. Руки-то бог дал из того места, откуда надо.

Жена, зная, что любит малосольные огурцы, делала их по самым разным рецептам, а всё одно того аромата, который с детства Николаю запомнился, не получалось. Он хвалил, сам пытался и холодной водой заливать, и кипятком, и с листом чёрной смородины, и с листом вишни, черёмухи, и с укропом, и с хреном, и ещё какие-то травки добавлял, а вот не получалось того запаха, что был у огурцов пароходных.

Как только лето наступало, как огурцы в теплице созревали, всё новые рецепты искал да придумывал. Вкусно было! А не то! Вот не то и всё тут! И почему-то каждое лето всё более остро всплывал в памяти запах тех огурцов. С парохода. Уж и сам на себя злился – ну, что ему те огурцы дались? Блажь какая-то и не более того! А почему-то вдруг такая тоска накатывала! Руки опускались. И хотелось сесть на тот пропахший малосольными огурцами пароход и плыть в родную деревню.

Зачем? Вот именно – зачем? Кто его там помнит? Мать, поди, давным-давно люди добрые схоронили честь по чести, Верка, если и не уехала куда от позора, сама давно бабушка. Ребята, вместе с которыми детство прошло? Так, поди, мало кто уже и в живых остался. При нашей-то продолжительности жизни в деревне до половины седьмого десятка дотянуть – уже подвиг. Тем более читал не раз в разных газетах, мол, спилась деревня окончательно, вымерла. Дочка Веркина? Его дочка. Да что там его? Он ведь даже имени её не знает, какая дочь, не им выращена и воспитана. На могилку матери сходить? Так ведь верно жена говорит, можно и в здешней церкви свечку за упокой поставить, коли душа томится.

Успокаивал себя всякий раз. А как лето начинается, как огурцы созревают, будто наваждение какое – неотступно запах малосольных огурцов тоску навевает. Вот намедни приехали с женой в город по пенсионным делам, заглянул на рынок за мясом, а на самом входе будто огорошило – на весь огромный рынок запах малосольных огурцов разносится. Взял у какой-то чистенькой бабульки килограмм коротеньких с пупырышками. Точь в точь таких, как тогда тётка с парохода на гостинец купила. По дороге за бутылкой водки зашёл.

Жена из пенсионного фонда вернулась, а он сидит на кухне распьяным пьяной. На тарелке последний из купленных малосольный огурец лежит, и запах духмяный по всей квартире. А Николай смотрит на этот огурец и плачет.

Ничего пьяному не сказала, а наутро за чаем и говорит:

– Ну, чего ты маешься? Ну, если невмоготу, поезжай ты с богом, не береди душу себе и мне. Думаешь, мне легко смотреть, как ты сам не свой из угла в угол ходишь.

– Легко сказать, поезжай. А на какие шиши?

– Ой, да невелики деньги на билеты. Не на край земли ехать! Сегодня пенсию получим. Бери билет и отправляйся на здоровье. На даче все дела сделаны, за неделю управишься. Может, хоть душу свою успокоишь. На могилку матери сходишь. Своих кого, если живы, навестишь.

Про Верку с дочкой Николай так никому всю жизнь и не рассказывал. И жена про них ничего не знала.

И поехал Николай в родные места. Сначала сутки на поезде, потом на пароходе. Названия того, из детства, Николай не помнил. Фамилия какая-то была, это точно, но чья фамилия, не знал. Да и что он мог тогда знать в свои пять-то лет? Этот, судя по расписанию, тоже был с фамилией. Может, и тот же самый, может другой какой.

Николай прямо с поезда на речной вокзал приехал, билет купил на верхнюю палубу, чтобы подешевле, потом в город вернулся – гостинцев каких взять да на дорогу поесть – в ресторанах ихних на поездах да пароходах цены, знамо дело, не на пенсионеров рассчитаны.

С покупками пришёл на причал, а там вовсю посадка идёт. И как много лет назад, в пору его младенчества, таскают на палубу кадушки с малосольными огурцами. Бабы на грузчиков может, то мужья да сыновья ихние, покрикивают, не строго так, а для порядка, следят, чтобы аккуратно ставили вдоль стенок, не стукнули, упаси бог, кадка течь даст – рассол вытечёт, считай, товар загублен.

Николай стоял в сторонке и наблюдал за посадкой. На трап ступил уже чуть ли не последний. Остановился возле собравшихся кучкой торговок. Из разговора понял, что ездят они все на север каждый год да по несколько раз. Разговорился с одной молодухой, признался, что этот запах малосольных огурцов, которыми, совсем, как в годы его детства, пропахло от кормы до носа судно, помнит всю жизнь.

Потом к разговору подключились остальные. Между собой они уже давно обо всём переговорили, а тут новый человек, может, что интересное выведать удастся. И он, как на духу, почти всю свою жизнь им и порассказал. Вечером, когда стал собираться выходить, попросил одну продать ему килограмм малосольных на гостинцы.

– Да теперь-то тут в деревнях тоже у многих теплицы есть, у нас уже и не покупают, – сообщила та и тем не менее открыла деревянную крышку кадки и достала для него несколько штук ароматных пупырчатых, совсем, как из далёкого детства, огурчиков. Другие тоже засуетились. Тоже интересного собеседника потчевать начали. И набрали ему ароматных гостинцев целый пакет с ручками.

– Да куда же мне столько? – изумился Николай. – Мне же ещё пятнадцать километров пешком идти. Ну-ка донеси столько-то!

– А ничего! Донесёшь. Своя ноша не тянет. А мы тебе от чистого сердца, кушай на здоровье да вспоминай деревенское детство. У вас там такие огурчики не растут.

– Что правда, то правда! – согласился Николай. – Таких я больше никогда с детства и не пробовал. Спасибо вам огромное! Богатых вам покупателей!

* * *

Пешком так далеко Николай давно уже не хаживал. Но торопиться было некуда, поэтому пару раз присаживался на разные коряги, которые валялись на обочине наезженной дороги. Если бы она имела развилки, он бы задумался, по которой идти, потому что за сорок с лишним лет, с той поры, как увозили его по этой дороге на пароход, провожая в армию, лес изменился. По сути, это был совсем другой лес, совсем другая дорога.

К восьми утра вышел на косогор. Здесь издавна было расположено кладбище, ещё до революции построена часовня. Часовня стояла и теперь, в ярком солнечном свете сиял выкрашенный под золото крест на небольшой луковке над крышей из досок. Совсем, как в давние годы, только креста тогда не было – его сняли ещё то ли в двадцатых, то ли в тридцатых.

Рядом со старым кладбищем, которое хорошо помнилось, на котором среди старых вековых сосен по-прежнему росли кусты сирени, пристроилось современное. Под него отвели часть примыкающего к погосту поля, поэтому кресты и памятники из дешёвой мраморной крошки да металлические оградки сиротливо торчали среди открытого пространства. Лишь кое-где прижимались к оградкам хилые стволы сирени, не желающей приживаться на песчаной почве.

Дорога из его родной Демидовки в соседнюю Семёновку проходила как раз мимо погоста. Николай присел на услужливо устроенную кем-то из сельчан лавочку, будто не решаясь так рано потревожить покой ушедших в мир иной жителей двух всегда мирно сосуществовавших между собой деревень.

Его родная Демидовка за эти сорок с лишним лет сильно изменилась. Тут и там стояли вдоль пыльной песчаной дороги ещё рубленные дедами пятистенки, только крыши на них, в былые годы покрытые дранкой, теперь отливали разноцветными красками металлосайдинга. Но совсем рядом с ними стояли и покосившиеся избы, и даже отсюда было видно, что огороды возле них давно не возделываются, а значит, жители давно уехали или покоятся вот здесь, за его спиной под могильными холмиками.

Их дом был с того края деревни, что тоже хорошо просматривался отсюда, но своего дома Николай так и не мог разглядеть. И не по причине ослабевшего зрения – далеко он видел хорошо, просто их дома, кажется, уже не было.

Николай долго всматривался в тот дальний край деревни и не заметил, как на дороге появилась женщина. Она шла по направлению к кладбищу. Заметив, но всё ещё пытаясь разглядеть дом своего детства, Николай переводил взгляд с улицы на подходившую лёгкой походкой женщину, в которой, казалось, было что-то очень знакомое. Но он никак не мог знать её раньше!

Женщина тоже давно уже присматривалась к сидящему на лавочке седому старику, пытаясь ещё издали узнать в нём когото из деревенских, что раз в несколько лет наведываются сюда из разных краёв навестить могилы давно ушедших в мир иной родственников.

Молодая, идущая лёгкой походкой женщина, сильно напоминала ему Верку, только не ту, молодую, а лет этак на двадцать постарше.

– Надо же, какое сходство! – поразился Николай. Но его Верка, если и не уехала никуда из деревни, подальше от позора, тоже уже десять лет, как на пенсии. Может, кто-то из племянниц? У неё же была сестра, был младший брат.

– Здравствуйте, – приветливо улыбнулась женщина.

– Здравствуй, девушка! Здравствуй, моя хорошая!

– Спасибо за девушку, отец! – засмеялась женщина. – Я вон уж скоро бабушкой стану. А Вы к кому-то в гости приехали? Что-то я Вас не знаю. И в магазине никто ничего не говорил.

– В магазине? – спросил Николай.

– Ну, да! Я в Семёновке в магазине работаю, а у нас там новости передают раньше, чем по радио. Про Вас никто ничего не говорил. Сегодня ночью что ли приехали? На пароходе?

– Да, на пароходе. Знаете, на таком, который насквозь пропах малосольными огурцами.

– Малосольными? – засмеялась женщина. – Не замечала.

– Да, знаете ли, именно малосольными огурцами.

– А Вы к кому, если не секрет?

– Да я, знаете ли, ни к кому. Так, сам по себе, можно сказать.

– Ну, коли так, заходите в магазин, если что понадобится. До свидания, отец! Всего хорошего!

Через несколько минут она оглянулась, ещё раз внимательно посмотрела на совсем седого небогато одетого старичка, но,видимо, так ничего и не вспомнив про незнакомого гостя, пошла на работу.

Николай поднялся, прогулялся по рядам могил на новом кладбище, вчитываясь в фамилии на табличках и всматриваясь в фотографии. Фамилии будто бы были знакомыми, но лиц он не узнавал. Да и как их было узнать, если многие из упокоившихся родились уже после его отъезда. Нашёл несколько ровесниц матери, похороненных в последние десяток лет.

– Может и моя мамка ещё жива? – вдруг будто ударила в голову мысль. – Так, я родился, когда ей было двадцать. Теперь ей восемьдесят пять. А что – вполне! Только вот куда наш дом делся? Ладно, пройду ещё по старому кладбищу. Эх, надо было у женщины спросить! Вот не догадался! А как она сказала – отец? И вдруг снова будто ударила догадка – так ведь и вправду отец. Ну, конечно, это же Веркина дочь, то есть их с Веркой дочь! Вот почему она на неё так похожа!

Николай так разволновался, что закололо в левом боку. Он осмотрелся и присел на заросший травой холмик. Это же ведь его дочь была! А он и не признал! Только может быть и к лучшему, что не признал? Она ведь его тоже не знает. Он даже фотографий своих матери не слал. Только из армии одну, ещё в самом начале службы, когда на принятии присяги с автоматом в руках снимался.

Посидел, достал из кармана таблетку валидола, положил под язык, дождался, пока растает, потом поднялся и пошёл по заросшим травой тропинкам на другой край погоста. Там были могилки его деда и бабки. Нашёл их без труда, потому что кладбище с тех давних пор продвигалось в другую сторону – ближе к дороге. Рядом со старинными металлическими крестами бабки и деда появился скромный памятник из мраморной крошки. С фотографии на Николая смотрела его мать, только очень постаревшая, в повязанном на голову платочком, совсем такая, какой помнил он свою неугомонную бабушку.

На глаза навернулись слёзы. Вытер, наклонился прочитать даты.

Надо же! Всего на год опоздал. Ровно на год, потому что годовщина будет как раз завтра. Будто знал, будто тянуло что-то неведомое!

Могилки деда с бабкой и матери были ухожены, трава выполота, оградка покрашена. Обратил внимание на сломанную молнией старую чуть не в обхват толщиной сосну. Молния расколола её в щепу, и только двухметровый пень с острыми лучинами торчал над землёй, да отброшенный мощной силой разломанный на куски ствол валялся в противоположной от могилок стороне. Трава возле пня тоже была выполота, но Николай почему-то далеко не сразу заметил на нём овальную табличку. Совсем такую, как прикрепляют на памятники. Сделал несколько шагов навстречу и увидел на табличке свою армейскую фотографию. Под ней была только дата рождения.

Николай просидел возле могилок целый день. Слёзы почти непрерывно текли по его изборождённым морщинами щекам. Под вечер встал, положил возле пенька с фотографией вручённый ему торговками пакет с гостинцами и пошёл по лесной дороге в сторону пристани.

Утром пропахший малосольными огурцами пароход должен был идти в обратную сторону.


## ТОСКОВА-А-АЛ…

– Тосковал Фёдор-то Андреич! Ой, тоскова-а-ал! – баба Маня уголком повязанного под подбородком платка вытерла глаза, хотя слёз вроде бы и не было. – Как Клавдию-то схоронил, так и затосковал. Всё сидел на лавочке, высматривал, не идёте ли который: ты али Тамарушка. Жда-а-ал вас-то, а ишь, как получилось, что не довелось на похороны-то приехать. После Клавдеи-то он сдал сильно! Оне ить душа в душу шестьдесят годков прожили и, поверишь ли, не разу не ругивались. Да, тоскова-а-ал. Да и она, видать, там тоже по ёму тосковала, вот и забрала к сибе. Ить как раз на сороковой день и забрала. Помянули, как полагается, на погост сходили, потом чаю попили, по рюмочке на помин души выпили. Утром прихожу, а Фёдор-то Андреич всё сидит в красном углу к стене привалившись. Видать, сразу опосля нас и помер сердешный. Слава те, господи, что не намаялся. Вон, Евсей-то, царство небесное, чуть не два года лежнем лежал. Да ты ево должон помнить, по празникам всё с гармонью по деревне ходил.

Андрей действительно помнил этого старика по своим нечастым приездам в деревню к деду и бабке. В праздники дед Евсей надевал пиджак с полученными на войне медалями и наяривая на гармошке, ходил из одного конца деревни в другой, иногда громко горланя «Катюшу». Звук гармони на какое-то время умолкал, когда кто-то через раскрытое на летней жаре окно зазывал музыканта в дом, усаживал с компанией за стол. Но тесно было гармонисту в доме. Он выпивал стопочку, отправлялся на улицу и ходил по ней из одного конца деревни в другой до тех пор, пока какая-то очередная стопка не оказывалась самой сильной и не укладывала его возле чьего-нибудь палисадника.

Помнил Андрей, что Евсей воевал вместе с его дедом, часто рассказывал разные фронтовые истории, в которых всегда выглядел героем. Дед слушал молча, иногда досадливо перебивал, называя краснобаем, пытался перевести разговор на другие темы, но удавалось это редко. В деревне все истории с героическими подвигами деда Евсея слышали по сто раз, зная их наперёд, хотя рассказчик каждый раз приукрашивал свои воспоминания новыми и новыми деталями, вычитанными в книгах или виденными по телевизору, сам искренне веря, что был не просто участником тех событий, но и главным героем.

Поскольку деревенские ветераны действительно дошли до Берлина, это давало Евсею повод рассказывать, как они с Фёдором охраняли лежащий в траншее обгорелый труп Гитлера и даже водружали над Рейхстагом знамя.

– Да какой такой Кантария, какой Егоров? – возмущался Евсей, багровея лицом то ли от возмущения, то ли от выпитой браги. – Да того грузина специально сфотографировали, чтобы Сталину угодить. Привезли потом и сфотографировали вместе с Егоровым. Одного-то грузина нельзя было, потому что основную-то победу русские выиграли. А это мы с твоим дедом Фёдором первые-то знамя подняли. Нет, всего-то там пять или шесть знамён было, с разных сторон заходили, чтобы ежели одних убьют или ранят, другие могли до крыши добраться. Но первые мы с Федькой были. Вот вишь, и медаль «За отвагу» за то получили. Твой-то дед чо-то стисняется носить, у Клавдеи в сундуке медали прячет, а нам вмистях их сам Жуков вручал.

Дед Фёдор махал рукой, отсаживался подальше от всё больше распалявшегося рассказчика, ворча, что тот брешет, как сивый мерин.

– Не слушай ты, Андрюха, старого враля! – ворчал он уже после, доставая папиросы. – Он тут тебе с три короба наврёт, чтобы ты потом в газете своей про ево напечатал. Был у нас тут один такой кариспандент. Евсей ему столько нарассказывал, что потом стыдно было людям на глаза показываться.

Из-за скромности деда Фёдора Андрей совершенно ничего не знал о его фронтовом прошлом, о подвигах, отмеченных орденами да медалями. От рассказанного Евсеем дед отмахивался, мол, не верь этому вралю, но и сам ничего не рассказывал. Такой уж по природе был молчун! Не чета соседу.

– Так ведь дед Евсей крепкий старик был! – изумился Андрей. – Казалось, до ста лет проживёт и не крякнет.

– КрепкОй-то крепкОй, – поддакнула бабка Марья. – А вот на другой день опосля Троицы кондратий-то и хватил. Экой здоровый был, а иссох потом весь, болесь-то совсем иссушила. И сам, сердешный измаялся, и Татьяна-то с им намучилась. И твоего деда, ишь, господь прибрал. А ить много моложе миня обое были. Тоскова-а-ал дед-то. Переживал, что на похороны Клавдеи ни Тамарушка, ни ты не приехали.

– Баба Маня, – а тебе сколько лет?

– Ой, голубок ты мой сердешный, дак я и сама ужо забывать стала. У миня уж внучка на пензию лонись вышла. На северах заработала дак на пять годков раньше отпустили. А мне-то самой уж девяносто скоро стукнет.

– Здорово! – восхищённо сказал Андрей.

– Дак и чо здорово-то? Здорово, когда не болит ничо, а когда то суставы ломит, то голова болит, дак уж и здоровова-то мало. Ладно, пошли-ка, вон старухи уж почти до деревни доковыляли. Не догнать.

Андрей ещё раз обвёл взглядом могилки деда и бабки, поправил прислонённые к крестам привезённые им из города венки, поклонился. Баба Маня трижды перекрестилась, и они пошли с погоста.

Не смотря на свои почти девяносто, баба Маня шла довольно споро. Старух, конечно, не догнали, но и к дому Фёдора Андреевича пришли немногим позднее их. Баба Маня перед дверью посторонилась, пропуская Андрея вперёд. Он, было, хотел зайти следом, но она подтолкнула:

– Тибе первому нада с погоста.

Едва Андрей переступил порог, как стоявшая сбоку от двери старушка брызнула ему в лицо изо рта водой. Он отпрянул в сторону, потянулся утереться ладонью, но ему услужливо подали полотенце.

– Не обижайся, милок, так полагается. Это чтобы печаль смыть. Дед-то твой в приметы не верил, вот и тосковал.

Не пошедшая на кладбище Зинаида, которую Андрей почему-то так и не мог вспомнить, вымыла пол, прибрала в доме, накрыла стол. Пришедшие с погоста помыли под рукомойником руки с мылом, прошли к столу. Снова, как на кладбище, помянули усопшего кутьёй, несколько старушек перекрестились на висевшую в углу икону Николая Угодника, защищающую от нищеты и нужды, выпили, не чокаясь по гранёной стопке водки, съели по блину.

Зинаида принесла кастрюлю сваренной на курином бульоне лапши, разлила по тарелкам.

– Андрюшенька, скажи слово за деда, – обратилась к нему баба Маня.

– Хороший был человек! Как в таких случаях говорят, царствие ему небесное и пусть земля ему будет пухом.

Андрей не знал, что ещё можно сказать в таких случаях про своего только что похороненного деда, поэтому замялся.

– Да, и его светлый образ навсегда останется в нашей памяти, – добавил он дежурное, что обычно пишут в некрологах.

– Святой был человек, – добавила баба Маня. – Никому худова слова не говаривал. А уж с Клавдией-то как любо жили! Душа в душу, – повторила она уже сказанное на кладбище.

– Да уж, да уж, – вполголоса заговорили старушки. Мужиков, что копали могилу и хоронили деда, за столом вопреки обычаю, не было. Они взяли две бутылки водки и уехали работать, общая зайти вечером и помянуть честь по чести. – Клавдея-то порой, бывало, и прикрикнет, а он смолчит и всё. Уж чево-чево, а не ругивались, это правда.

– А мастеровой-то какой был! – поддержала Зинаида. – И по дому все умел, и топором потесать, и доску строгнуть. А печки, почитай, у всей деревни его руками сложены.

– Да-а-а, мастер был, царство небесное…

– И какой мастер! Печку-то зимой как протоплю, дак всё тепло в доме остаётся, не выдувает. И окна не плачут, хоть какой мороз.

– Ево лежанкой я тольки и спасаюсь. И простуду выгоняю, и поясницу лечу, когда прихватит.

Выпили чаю с принесёнными кем-то из соседок ягодниками и стали расходиться.

– Ты, Андрюша, мужики-то ввечеру придут, дак зови миня, – говорила Зинаида. – Я угощение-то сделаю. Не мужицкое дело стол накрывать да посуду мыть.

– Хорошо, спасибо больше! Я обязательно позову.

– В он на той стороне дороги дом с зелёными окнами. А то можно и у нас стол собрать.

– Нет, Зинаида, не гоже поминки в чужом доме устраивать, – урезонила баба Маня. – Не по-людски это. Да и беду накликать можно. Ох, жалко, што матушка-то твоя Тамарушка, не приехала. Жалко!

– Так я же говорил, что она в больнице лежит.

– Вот и на похороны Клавдии-то тибя дед ждал да ждал, не дождалси. И на погосте всё на дорогу поглядывал, не едешь ли.

– Да я за границей в командировке был. Я ведь и узнал-то уже только спустя неделю, когда домой вернулся, – в который уже раз меньше, чем за сутки оправдывался Андрей. Все в деревне это уже знали, но каждый в отдельности хотел сказать ему, как ждал его дед на похороны бабки. И что тосковал очень.

Когда все ушли, Андрей сел к столу, налил стопку водки, ещё раз мысленно пожелал деду царствия небесного, выпил, медленно обвёл взглядом внутреннее убранство дома. В последний раз был он здесь несколько лет назад, но ничего с тех пор не изменилось. Всё было на прежнем месте, так же стояли в застеклённой горке гранёные стопки и привезённая им из-за границы красивая чайная пара из тонкого китайского фарфора. Наверняка, за все эти годы никто ни разу не пил из этой чашки чай, а служила она украшением да поводом похвастать перед односельчанами иностранным подарком внука.

Всё в доме было, как всегда, только на этот раз по давнему обычаю на зеркало и экран старенького телевизора были наброшены полотенца. На телевизоре стояло блюдечко с поставленной на него накрытой давно зачерствевшей скибкой хлеба стопкой, водка из которой тоже почти полностью испарилась.Значит, дед не убирал эту поминальную стопку с самых похорон и в знак траура не включал телевизор.

– Тоскова-а-ал! – вспомнил Андрей не раз сказанное бабой Маней слово.

Затоскуешь тут в одиночестве, когда не с кем перемолвиться словом. Тем более, что прожили вместе больше шестидесяти лет, с того самого дня, как пришёл дед с фронта и почти сразу же женился. Просто удивительно, подумал вдруг Андрей, но ведь они все эти годы, кажется, ни разу не разлучались даже на несколько дней. Ну, да! Насколько он знает, ни который из них не бывал в санатории или на курорте, не ездили ни разу к дочери в город. Это они с матерью наведывались в деревню. Иногда вместе, иногда, если Андрей уезжал в детский оздоровительный центр, мать навещала родителей одна.

– Поразительно! – сказал Андрей, удивившись, что его дед и бабка ни разу в жизни не расставались. И тут же удивился, что произнёс это слово вслух, хотя был в доме один. – Да, тут затоскуешь!

Он вышел в ограду, сел на лавочку возле стены. По словам бабы Мани, именно тут сидел дед целыми днями после смерти бабушки, высматривая вдоль улицы дочь и внука. На этой самой лавочке ещё совсем маленьким не раз Андрей сиживал с дедом. Но ему тогда не сиделось, всё порывался сорваться и куда-нибудь бежать, а дед обнимал его за плечи и просил посидеть рядом.

– Набегаешься ещё, – говорил он. – Вот вырастешь, набегаешься по белому свету, придёшь, сядешь на эту лавочку, а нас с бабкой уж и нет. И не к кому прижаться, пожалиться. Посиди ишо маленько. Побудь с дедом.

Эти слова Андрей слышал и будучи ещё совсем маленьким, и уже достаточно взрослым, когда учился в старших классах. Ребёнком не сиделось, потому что надо было бежать к ребятам, а будучи старше как-то стеснялся проявления этой дедовой нежности. Мать растила его без отца, держала в строгости, считая, что только так сможет вырастить его закалённым, готовым к суровостям жизни. Бабушка, наоборот, пыталась дать то, чего не получал от матери. Она окружала его такой заботой, что даже в совсем юном возрасте он стеснялся, а когда подрос, бурчал, что не маленький, чтобы с ним сюсюкать. А теперь сидел на лавочке и вспоминал, как бабушка по утрам гладила морщинистыми сухонькими ладошками его голову, и он удивлялся, что такие скрюченные и мозолистые пальцы могут быть такими нежными.

Он бы сейчас прижался к деду, сам бы обнял его за костлявые плечи, но нет уже деда. И никогда больше не будет. Прав он был, говоря, что потом некому будет пожалиться. Андрей бы и не стал жалиться, он бы просто сидел рядом, такой молодой и сильный, и чтобы дед молча смотрел на него и радовался, что у внука всё хорошо. А бабушка бы тоже сидела на ступеньках, как это часто бывало по вечерам, и любовалась бы ими, своими родными, как она говаривала, мужчинками.

Баба Маня говорит, что дед тосковал. Тоскова-а-ал… Затоскуешь тут, когда каждая мелочь напоминает о былой силе, которую не вернуть, об ушедшей из жизни жене, о стремительно пролетевших годах, и когда остаётся только ждать собственного конца. Тяжело, наверное, вот так сидеть и ждать смерти, которая уже не пугает, потому что впереди нет ничего светлогои радостного. Единственная дочь вот уже тоже на пенсии, внук мотается по белому свету, раз в несколько лет заглядывая к старикам в деревню, где скоро начинает скучать по привычной шумной городской суете. Сходить поговорить к соседям? Так ведь всё уже переговорено на много раз. Газеты не ходят, это раньше выписывали много всяких от районной «сплетницы» до самых что ни на есть центральных. Клавдия, как помнит, всегда первым делом оформляла «Крестьянку» да «Работницу». А потом и эти стали и слишком дорогие, и запестрели рекламами дорогих, совсем не крестьянских одёжек и украшений.

Вот телефон в каждый дом поставили. Им, как семье ветерана войны – в первую очередь. А кому звонить? Мане через дорогу или Зинаиде? Так ведь лучше так сходить. Тамарке в город? Так она сама каждую неделю звонит, с бабкой про пустяки разные треплются. На озеро отходил – ноги не те, да и законов всяких напридумывали, что нельзя сетками ловить. Браконьерство, видишь ли! Да раньше, пока всё общественное было, всей деревней сетки круглый год ставили, рыбой жили, а теперь какие-то хозяева объявились.

Обо всем этом, помнится, дед с горечью рассказывал Андрею, когда он приезжал навестить стариков, и укорял, что они, журналисты, не пишут про эти дела, а всё выискивают разного рода страшилки. Вон, недавно «сплетница» писала, будто в их лесах какой-то снежный человек водится. Да отродясь тут про таких никто не слыхивал, а уж мужики все леса вдоль и поперёк исходили на охоте-то.

За этими воспоминаниями Андрей вдруг встрепенулся, что за сутки, как он приехал в деревню, его телефон, не умолкающий в городе даже поздним вечером, не зазвонил ни разу. Достал из кармана мобильник, посмотрел на экран. Сети не было.

– Надо же! – удивился почему-то. – Вроде в самых глухих местах связь теперь есть, а тут, всего-то в каких-то полутора сотнях от областного центра, он оказался оторван от жизни. В прошлый приезд не было, но ведь уже столько времени прошло, могли бы где-нибудь поблизости и поставить вышку.

Зашёл в дом, достал из рюкзака ноутбук, положил на стол, и только тогда вспомнил, что без мобильной связи и через ноут в интернет не выйти. Захлопнул крышку и стал смотреть в окно на медленно наползающие из-за деревни сумерки. Скоро должны заявиться мужики, что копали могилу и хоронили деда. До их прихода надо было чем-то заняться.

Андрей встал, открыл верхний ящик комода, где раньше лежали фотографии и поздравительные открытки. Они никогда не выбрасывались, а складывались стопочками и перевязывались разноцветными ленточками. Всё это добро было на прежнем месте, накрытое большой тетрадкой с картонными корочками. Эти тетради именовались амбарными книгами. Андрей помнил их ещё с тех пор, когда приезжал на каникулы, а дед, работая счетоводом, просиживал вечерами за разными бумагами и переписывал из них в такие же амбарные книги какие-то цифры, по несколько раз пересчитывал их на счётах, весело стуча нанизанными на проволоки деревянными костяшками.

– Странно, – подумал Андрей. – Неужели дед на старости начал сводить баланс семейного бюджета? Или вдруг решил пересчитывать сальдо-бульдо бывшего колхозного баланса?

Достал из ящика эту книгу с привязанным к ней тонкой капроновой ниткой химическим карандашом, открыл первую страничку. Крупным почерком на ней было написано: «Я ушёл на озеро. 04.30». Ниже стояла вторая запись: «Сударыня! Не соизволите ли Вы почистить рыбу и сварить уху? 12.15». А ещё ниже другим почерком: «Сами не баре! Я с Вами не намерена за одним столом сидеть до тех пор, пока не услышу извинений. 12.20».

Андрей заулыбался. Значит, эта книга была семейным бортовым журналом, при помощи которого общались между собой почему-то поссорившиеся дед и бабушка. Перелистнул страницу.

«Сударыня! Уха получилась вкусной. Рекомендую отведать. 13.45» «Спасибо! Сыта по горло Вашей наглостью. Без ухи проживу. 13.50» «Ну, как знаете! Было бы предложено. 13.55» «А перец куда задевали? 13.58» «Глаза разуйте! Где был, там и лежит. 14.00»

Эта переписка была настолько умилительной, что Андрей сел на стул и во весь голос рассмеялся. Ай да старики! Это же надо додуматься! Поссорились, не хотят друг с другом разговаривать, переписку затеяли. Ой, молодцы! И, главное, пишут без ошибок, со всеми надлежащими знаками препинания, хотя у того и другого всего по три класса образования.

– Эту бы переписку да показать студентам журфака, чтобы устыдились своей безграмотности, – подумал Андрей и перевернул страницу.

«Не пойти ли нам спать, сударыня? 21.45» «Я с таким кобелём не намерена спать в одной постели! Лучше на лежанке. 21.46» «Лежанка не топлена – простынете. Заболеете. 21.48» «А заболею да помру, так Вам хоть руки развяжу. У вас вон уже есть молодуха на примете. 21.50». «Не говорите глупостей, Сударыня! Пойдёмте спать. 21.52» «И один поваляетесь в холодной постеле! 21.55» «Да полно глупости-то пороть! Только и делов, что помог бабе стайку отремонтировать. 22.00» «Полдня он стайку ремонтировал. Кобель Вы и никто больше! 22.10. Спокойной ночи!»

Судя по тому, что следующие записи были на другую тему, дед с бабкой этим вечером всё же помирились. Поскольку в журнале было указано только время, но не было дат, нельзя было и определить, когда она поссорились снова.

«Щи – в печке. Кушайте на здоровье, морда бессовестная, кобель несчастный! Не знаю, сколько времени. Могли бы хоть часы отремонтировать, а не по чужим дворам шляться». «Часы отремонтировал. Что ещё изволите? Время вечером по телевизору поставите». «Дров-то и я мог бы принести. Чего же не сказали?» «Сама не переломилась! Вам силы на молодух беречь надо».

Потом снова шла переписка, что пора ложиться спать. И, похоже, постель снова помирила.

Увлекшись чтением, Андрей очнулся, только когда открылась входная дверь.

– Можно?

– Да, да, конечно! – засуетился Андрей. – Проходите, пожалуйста, к столу! Или руки помыть?

– Да не надо! Не такие уж и грязные, – отмахнулся муж Зинаиды.

– Мне Зинаида наказывала, чтобы, как вы придёте, её предупредил. Она хотела закуску приготовить.

– Да не надо нам тут Зинаиды. И без неё найдём, чем закусить. Выпить-то есть?

– Этого – сколько угодно.

– Вот и ладно! Ну, мужики, помянем Фёдора Андреича, добрейшей души был человек. Пусть земля ему будет пухом!

Поскольку в доме не было соблюдающих обычаи старух, первым делом выпили, а потом уже закусили кутьёй, блинами и рыбником.

Андрей пошёл разогревать суп, но Николай его остановил:

– Не суетись ты! Мы и холодного похлебаем. Так даже вкуснее.

– Не надо греть! Не надо, – поддержали остальные. – Мы это, не интеллигенция. Мы по-простому любим. А не за столом дак и совсем бы хорошо было.

– Да ты, Николай, скажешь тоже, чо нам из-за стола на улицу што ли поминать идти. Нет, покойный в дому жил, тут и положено поминки устраивать.

– Да я это так просто. Мы ведь чаще-то как? На берегу с мужиками. Или возле бани. Напаришься, в озеро окунёшься, да как по стопарику накатишь!

– Ой, после байны-то душевно! Вот завтрия бабы байну натопят, мы тибя по-нашему, по-деревенски-то веником попотчуем! Ладно, чо расселись-то? Наливай, Никола! Заодно и бабу Клаву помянем. Ой, хорошая у тебя была бабка! Не зря её дед Сударыней называл. Ну, царствие им небесное! Не заждалась своего Сударя. Быстро к себе призвала. Она ведь ревнивая была! Ну, спасу нет, до чего ревнивая! Как-то на Иванов-день баба Маня пошутила, что дед-то в молодости ещё тот ходок был. Мол, и к ней клинья подбивал, даром, что на пять годков старше, а уж молодух так ни одной юбки не пропускал. А баба Клава-то сидит, смотрит так на всех, и непонятки берут –  это как же так? В дерене все про всех знают, а она про своего мужа такого да не знала! Ох, кобель проклятущий!

Ну, старухи-то захохотали, мол, разыграли тебя, дуру старую. Разыграли то разыграли, а она с тех пор стала за дедом приглядывать. Упаси бог, с кем из баб на деревне остановился! А уж если какой вдове по хозяйству чем помог, так потом неделю с ним не разговаривала.

– Погодите, а как же дед печки клал? Ведь, говорят, во всех домах он печки делал.

– Дак она от него ни на шаг не отходила. Он клал, а она глину месила, кирпичи подавала. Ни на шаг от мужа.

– Это что, на восьмом десятке? – изумился Андрей.

– Да и на девятом тоже, – уточнил Николай, и все засмеялись.

И вот теперь стали Андрею понятны те намёки про старого кобеля, что написаны в «бортовом» семейном журнале. Ну, дед! Ну, бабка! Ей богу, как молодые!

Помянули мужики хорошо! Уходили с поминок нетвёрдой походкой, обещая назавтра устроить городскому гостю настоящую баню.

– Ты смотри, Андрюха, не сгузай, – обнимали его по очереди и хлопали по плечу. – Семь дён надо пожить, на погост сходить. А потом можешь и ехать в свой город. Да завтра с бабками сходи на могилку. Положено на другой день после похорон.

Андрей несколько раз благодарил мужиков за помощь, те, в свою очередь спасибкали за гостеприимство. Расстались у калитки, когда на улице было уже совсем темно.

Вернулся в дом, убрал со стола, помыл холодной водой с мылом посуду, вспомнил, как раньше, когда приезжал в деревню на несколько дней, суетилась возле гостя бабушка, как не могла она нарадоваться внуку, подсаживалась рядом погладить его по плечу, взять в свои скукоженные временем ладошки его руки, а дед сидел с другой стороны почти под иконой и молчал. Он, в отличие от своего друга Евсея, кажется, никогда не был словоохотливым. Так, скажет что-то в нескольких словах по делу, пошутит, сощурив хитро глаза, и снова молчит.

– Да, уходят старики, – с тоской подумал Андрей. – Нет балаболистого деда Евсея с его героическими рассказами про войну, разом ушли из жизни дед с бабкой, а многие ли останутся в живых через пару лет из тех старушек, что ходили сегодня на кладбище провожать в последний путь деда Фёдора? И пусть это были совсем чужие люди, их было очень жаль, потому что уходило вместе с ними что-то очень большое и значимое в его жизни, разрывая невидимую нить с его детством.

Андрей снова взял в руки амбарную книгу, открыл наугад на странице, где была сделана последняя запись.

«Ну, почему ты, Сударыня, меня одного тут оставила? Что мне тут без тебя делать? Пусто на душе и тоскливо. Тоскую!»

Андрей прочитал текст, отодвинул книгу на середину стола и долго сидел молча. Потом придвинул ближе, взял привязанный карандаш и крупно вывел: «Дорогие мои старики, я тоже буду без вас тосковать... Очень-очень!».