# Казематы его крепостей том 2

## Долгие годы


Документальный рассказ


I

– ...Покой, Господи, душу раба твоего Степана, отпусти ему вся прегрешения...

Голос священника певуче поднимается к потолку, шепотно опускается долу.

Еще вчера днем Семенов был здрав, а ночью послал за доктором.

Пришел не Вольф, другой, увидел Степана Михайловича чрезвычайно страждущим, потерялся: думал помочь одними рвотными да слабительными – не назначил ни кровопускания, ни пиявок...


II

Эту диссертацию, ее защиту долго помнили многие: так она была не по времени!

«Монархическое правление есть самое превосходное из всех других правлений». Диссертант усугубил свое положение добавлением в докладе: «в России необходимое и единственно возможное!»

Вольнодумцы, воители – на языке университета отцы-сенаторы, – студенты-умники бросились в немедленное сражение: не монархия, республика – идеал государственного устройства! И всю историю – в доказательство.

Диссертант дрогнул и покинул кафедру.

– Господа! Вы выставляете нам, как пример, Римскую республику, но не забывайте, что она не один раз утверждала диктаторство! – пытался спасти положение декан факультета.

Но тут с холодною мерной речью поднялся студент Семенов:

– Медицина часто прибегает к кровопусканиям и еще чаще к лечению рвотными, из этого нисколько не следует, что людей здоровых, – его лицо надменно вытянуто природой будто исключительно для сего случая, – необходимо нужно подвергать постоянному кровопусканию или употреблению рвотного!

Он назвал вернейшие средства медицины, но декан взорвался – не нашел ученых слов для ответа:

– На такие возражения всего бы лучше мог ответить московский обер-полицейский, но как университету приглашать его было бы неприлично, то я, как декан, закрываю диспут!

Деканом не то напророчена, не то накликана судьба своему студенту.

«Господину директору канцелярии министра внутренних дел. Флигель-адъютант полковник Адлерберг покорнейше просит уведомить, в какую именно из сибирских губерний определен на службу вследствие высочайшего повеления титулярный советник Семенов. Сведение сие необходимо нужно Следственной о злоумышленном обществе комиссии».


III

У друзей Степана Михайловича за спиною Отечественная война: Бородино, Березина, Париж, а его формуляр мирный: «По выключении указом священного Синода от 24 мая 1810 года из духовного звания и по окончании наук в Орловской семинарии вступил в Императорский Московский университет в число своекоштных студентов и в оном по надлежащем испытании удостоен в 1814 году степени кандидата и в 1816 – магистра нравственно-политического отделения наук».

Формуляр мирный, но повеление императора коменданту Петропавловской крепости сурово: «присылаемого Семенова содержать на гауптвахте, где угодно, но строго содержа».

– В чем заключалась ваша обязанность по обществу и какое оказывали вы содействие в предприятии оного? – задавали ему вопросы следователи.

Из задуманного не исполнено ничего, а погибель вот она – только сознайся:

– В случае первой удачи что предполагалось употребить противу священных особ царствующей фамилии?

Он молчал три месяца.

«Титулярного советника Семенова заковать и содержать на хлебе и воде», – поступает в крепость повеление императора.

Друзья стараются в преуменьшении его значимости в делах:

– Отношение Семенова к обществу совершенно различно от прочих. Был связан с членами общества узами благодарности за оказанные ему услуги по бедному состоянию, он не мог отказаться от участия в содействии к цели оного, – пояснял комиссии князь Оболенский. – Он в течение восьмилетнего со мной знакомства единым жалованьем своим содержал мать, брата и все огромное семейство... Степан Михайлович преуспел в службе: в 1819 году из университета переведен в Департамент духовных дел, через год становится столоначальником, исполняет секретные поручения государя, удостаивается ордена Анны 3 степени, переводится в Гражданскую канцелярию Московского генерал- губернатора.

Барон Штейнгейль в объяснительной записке свидетельствует:

«...Вот точные слова его при разговоре со мной в Москве: «Да если правда, как говорят, что у некоторых взяты бумаги, то доберутся и до меня, потому что я... был секретарем всех этих тайных обществ: Союза Благоденствия – и мало ли их там было!». Эти последние слова он сказал смеючись, точно в том тоне, как обычно говорится при воспоминаниях минувших происшествий юности».

Он начал говорить, когда Следственной комиссии о нем стало известно все через показания других.

В апреле государь повелел:

– Титулярного советника Семенова расковать.

А в июне того же 1826-го:

– Семенова, продержав еще четыре месяца в крепости, от- править в Сибирь на службу, но без повышения чина.


IV

«Действительный статский советник фон Фок честь имеет ответствовать на записку, что 15 июня прошлого года предписано было господину генерал-губернатору Западной Сибири в силу высочайшего повеления определить титулярного советника Степана Семенова на службу в Сибирь по собственному своему усмотрению. Ответа по сему предмету не получено и неизвестно, в которой из подведомственных ему губерний он поместил Семенова».

Это 1827 год.

1 февраля омским областным начальником Семенов назначен на должность окружного судьи в Усть-Каменогорск – далеко вверх по Иртышу, в степь. Она недавно разделена на округа во главе с ага-султанами.

Ага-султан – старший султан. Какому бию не хочется стать старшим?

– Сереке из простолюдинов сделали ханом! – распаляют они друг друга в белых юртах. – Надо вытащить его из чужого седла!

И мстят барымтой – угоном табунов выскочки.

Ага-султан при стечении народа кричит угонщику:

– Эй, Мынжасар, происходящий из безухих, верни мои табуны!

Но Мынжасар спокоен, не моргнет глазом:

– Из мира ушли прежние люди, он стал скуден на хороших людей. Ты говоришь о нашем, мы расскажем о твоем происхождении: Жарлыгап, твой родоначальник был раб, выигранный в бабки!

Закипает гордая кровь – в ход идут ножи, пики, сабли.


К месту службы Степан Михайлович приехал не судьей – канцеляристом: генерал-губернатор, узнав о его назначении, выговорил областному начальнику:

– Семенов послан в Сибирь в наказание, а наказание не иначе облегчается, как по заслугам.


V

Летом восемьсот девятого в Россию прибывает всемирная известность барон Гумбольдт, естествоиспытатель. Его влекут Урал, Сибирь и Алтай. Петербург указует Омску: приставить к барону Гумбольдту сопровождающего из чиновников, знающих французский либо немецкий языки...

– Ваше Величество, не поручайте мне управление краем, – упрашивал царя генерал-лейтенант де Сен-Лоран, назначенный на должность Омского областного начальника. – Не имею познаний по части гражданской администрации.

Император не внимал доводам:

– Василий Иванович! Я тоже командовал дивизией, когда вступил на престол, и могу сказать, что не хуже другого управляю государством, поверь, что наша военная часть мудрее всякой другой.

Старый генерал сдался. Но чиновники в Омске – кто не годился в помощники, кто не хотел годиться. Он тщился приблизить их, устраивал званые ужины, но канцелярское отродье только вводило его в конфуз:

– Изнуждались в нитку, не откажите в щедротах...

– ...поминаючи божественное писание, яко дающего рука не оскудеет...

Получив указание из столицы, Сен-Лоран воздает хвалу Господу и себе – не отступился в поисках помощников, наткнулся на формуляр Семенова: в семинарии учился различным языкам, философии, истории и другим наукам, в университете - тем и другим, а также государственному хозяйству.

– Государственному хозяйству! – воскликнул он и повелел вернуть Семенова в Омск.

– Он под надзором полиции! – напомнил шепотом канцелярист.

– А теперь под моим будет! – урезонил оного генерал.


VI

У Гумбольдта знакомств – по всему свету, но он, похоже, знает, о ком вспоминать:

– Тургенев рассказывал мне в Париже о временах своего студенчества. Особенно часто – об университетском театре.

– Я тоже играл в нем роли, – отвечал Семенов. – А до меня – Грибоедов, до нас с Грибоедовым – Жуковский.

– О! – восторгался барон.

Тургенев – один из первых основателей тайных обществ в России. Заочно приговорен к вечной каторге, но не спешит к приуготовленным ему кандалам и тачке. На парижских приемах защищается от любопытства дам русским юмором:

– Сорок недель в тюрьме сидел, два года на виселице висел. Семенов с Тургеневым разошелся в университете годами: поступил тогда, когда Николай Иванович уехал в Геттингенский. Встретились в Петербурге – он ввел их в другой театр.

Степь колышет белесые ковыли, зеленые березняки придвигает, стелет голубые озера, а все нет ей конца: все синеют и синеют даль и небо, все – Россия. И состоящий в свите всемирной известности крепостной Демидовых инженер Фотий Швецов, окончивший высшую горную школу в Париже, – тоже Россия.

Экспедиция числом подвод, экипажей, сопровождающих лиц – будто выезд августейшего лица. Города встречают ее оркестрами, балами. Фейерверками, торжественными заседаниями - тем, к чему барон равнодушен.

Он, шестидесятилетний Гумбольдт, пятьдесят три раза переправлялся  через  различные  реки,  только  через  Иртыш – восемь раз, два раза через Обь, проехал четырнадцать тысяч пятьсот верст, сменил 12244 лошади. И предстал пред всероссийским Его Величеством с восхищенным рассказом о красоте Сибири, об европейски образованных людях, живущих там...


– Кто сопровождал Гумбольдта? – спросили из Петербурга.

– Семенов, из причастных к делу 14 декабря, – ответили из Омска.

– Употреблять в службу в отдаленном месте без права вы- езда! – повелели.


VII

Сен-Лорен не успел выполнить столичного повеления – при объезде области умер внезапною смертью. Само собой вышло, что Степан Михайлович вступил в исполнение его обязанностей...

В Третье отделение полетели доносы:

– Он вредным своим умом и хитрыми происками снискал общую благосклонность...

– Он подобрал себе шайку областных чиновников и уже несколько месяцев действует самостоятельно.

Воспреемника не было долго.

Он появился, и Степан Михайлович отправился в отдаленное место – в город Туринск: не к югу от Омска, но к западу.

Один городничий, четыре квартальных надзирателя, заплечный мастер. Шлагбаум при въезде, караульни при магазейнах, две будки – по числу будочников.

В далекие времена на этом месте стоял Епанчин-юрт – столица остяцкого князя Епанзы. Ермак Тимофеев разогнал его войско, вошел в городок, а потом спалил в устрашение. Вокруг непроходимые болота, дремучие леса.

Неделями, месяцами у Семенова нет дел: коротает время за Туринскими хрониками. «В 1793 году по необъявлению капитала из купеческого сословия исключены 26 из 59 купцов... В 1803 в уезде жило 953 человек посадского населения, 9239 крестьян мужского пола, 18433 ямщика...». Такая планида.

И все-таки судьба благосклонна к нему – мог бы быть много дальше мест, в коих обитал ныне. Следственная комиссия располагала увлекательным документом: «Когда вы получите сие письмо, все будет решено. Мы всякий день вместе у Трубецкого и много работаем. Нас здесь 60 членов. Мы уверены в 1000 солдатах, коим внушено, что присяга, данная императору Константину Павловичу, свято должна наблюдаться. Случай удобен: ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов! ... Прощай, вздохни о нас, если... Успех в руках Бога!».

Письмо Степану Михайловичу в Москву писал из декабрьского Петербурга Иван Иванович Пущин.


VIII

У Степана Михайловича новая должность. И новый чин – коллежский асессор восьмого класса, причисляющий к дворянскому сословию.

«В Омске дружеское свидание со Степаном Михайловичем. После ужасной бесконечной разлуки не было конца разговорам – он теперь занимает хорошее место, но трудно ему, бедному, бороться со злом, которого на земле очень, очень много. Непременно просил дружески обнять тебя: он почти не переменился, та же спокойная веселая наружность, кое-где проглядывает белый волос, но вид еще молод. Жалуется на прежние свои недуги, а я его уверяю, что он совершенно здоров. Трудится сколько может и весьма полезен...».

У друзей Степана Михайловича кончаются каторжные сроки. Они разъезжаются по разным городам и весям Сибири. Это письмо – тоже руки Ивана Ивановича, но уже из Туринска, оставшемуся в прежних местах Оболенскому.

О молодости Степана Михайловича – преувеличение: ему пятьдесят. А место хорошее – столоначальник Главного Управления Сибири.  Уместной  воспринимается  на  мундире  Анна 3 класса, не то, что в Туринске. «Широк в плечах, да залез в лузу!» – подкладывали ему там на стол записочку господа канцеляристы.

– Вы вступаете в разговор и понимаете инородцев, – разговаривал с ним генерал-губернатор, глядя в формуляр, – поэтому я назначаю вас советником в пограничное управление сибирских киргизов...

В 1713 году императрица Анна Иоанновна подписала грамоту о принятии в подданство России хана Младшего жуза Абулхаира – великая степь припадала к великому соседу, ища спасения и защиты от джунгар: их постоянные набеги обескровливали, опустошали землю.

Прежде с просьбою о принятии обращался к Петру Первому Тауке-хан. Но государь вел войну со шведами, не мог отвлечься для других дел. Актабан Шубурында – Всенародное Горе (застигнутые врасплох набегом калмыцкой конницы почти все казахские роды, оставив земли, скот, юрты со всем имуществом, бежали на север) – принудило опять обратиться за русской помощью.

Советник Семенов выезжает в степь.

– Во времени подождать – у Бога есть что подать, – в давнем Усть-Каменогорске напоминает ему о прошлом квартирный хозяин.

– Есть что, – соглашается он с хозяином, – а как у вас?!

Степь третий год исходит кровью восстания: Внутренний жуз пошел за Исатаем Таймановым против биев и хана.

– У нас так, – отвечает казах-хозяин и звонит в колокольчик.

Входит сын степи с домброй, раскланивается, усаживается на пол. Высокий голос заполняет пространство комнаты:

Как я хотел, свой меч обнажив,
Груды увидеть мертвых голов...


IX

Он осторожен даже в двух-трех словах, не читаем его почерк: меленький, замысловатый. Он сжигает письма друзей, со своими про- сит поступать так же. Над ним подтрунивают.

Кучумово городище в двадцати верстах от Тобольска: высокие кедры, высокий берег.

– Ты эвот ее, эвот, – наставляет непьющий Иван Иванович кулинара, мол, надо бить бутылку ладонью по донышку. Поворачивается к соседям фон Визину да Семенову.

– Сей прием издревле употребляется, дабы пробка исшла и внутренность винную обнаружила для беспрепятственного оного нектара потребления желающими.

– Вот оно как! – восхищены желающие. – Что значит Лицей! Широкий ковер разостлан на поляне, расставлены яства и пития.

Солнце в блеклой синеве июльского неба потихоньку поднимается выше, мужские и женские голоса перекликаются в праздничном лесу. Фон Визин гурман, от вдохновенного стола не отнимешь. Ему сегодня исполняется шестьдесят два. Он выехал сюда всем двором: повар, няньки. Воспитанницы, их подруги и дорогие гости, среди них особенно дорогой Иван Иванович Пущин, потому что редкий: оказался в Тобольске случаем – едет лечиться в прежние места, в Восточную Сибирь.

Они все люди в возрасте: Семенову – шестьдесят. Политикуют.

– Что с нашими будет в Венгрии? – хочется знать Ивану Ивановичу.

– Революция должна победить, – уверен фон Визин. – Венгрия более чем Россия подготовлена для восприятия демократических свобод. Наши уйдут.

В давние годы Степан Михайлович о том же разговаривал в Москве со Штейнгейлем: Россия не готова к быстрому перевороту, внезапная свобода даст повод к безначалию, беспорядкам, неотвратимым бедствиям.

Они в тех же, что и десятилетия назад, заботах: почему в упадке святорусская земля, почему одиноко в ее пределах здравому человеку?

– Наверное, не тому Богу молимся, который милует...

– ...тому, который карает? Застолье шумно и долго.

Он незаметно уходит на берег, стоит над Иртышом в неизменном строгом мундире – аккуратный, седой, спокойный.

Сквозь нынешние голоса проходят и окружают его голоса из прошлого.

Правительственные войска в степени теснят повстанцев, они поодиночке разбегаются по аулам.

Квартирный хозяин поднимает взгляд над столом:

– Человек возвращается туда, где родился, пес – туда, где был сыт.

А в углу звучит домбра:

Тяжек рабства позорный плен!
Оскорбляют отца и мать.
По лбу бьют коня подо мной –
Шлю проклятья жизни такой.

На Севере, в низовьях Оби, в тот год с ватагой ненцев и остяков водил кровавый хоровод Ваули Пиеттомин.

Воспоминания кольнули давней обидой: и двух недель не прошло службы его в управлении сибирских киргизов, как  ему  предписывается  немедленно  выехать  в  Тобольск – к новому месту службы.

Князь Горчаков письменно наставляет Тобольского губернатора: «При первом случае отступления его от порядка или когда что в поведении его замечено будет, доносить непременно и немедля и в случае надобности доносить об его поведении непосредственно мне. Затем ни по каким делам не командировать его в округа».

Что так напугало и ожесточило генерал-губернатора?!

«Бир аллага аян-ды! – говорит он самому себе. – Все известно одному создателю.»

– Степан Михайлович необыкновенный человек, – разговаривают о нем за столом.

– Мы все чем-то обязаны Степану Михайловичу...

«Мы все люди замечательные, – думает он, слыша. – Но почему мы здесь?»


Х

Он, строгий, ходил по тобольским улицам: в управлении строго спрашивал службу, но был ровен со всеми, доброжелателен. Круг частной жизни его ограничивался старыми знакомствами. Зайдет к Свистуновым, полюбуется их малыми детьми; в который раз признается Петру Николаевичу: когда тот, больной, сорокалетний, женился на семнадцатилетней Татьяне Александровне, ему, Семенову, ничего доброго в этом браке не виде- лось, а теперь он не может нарадоваться их счастью.

Зайдет к Анненковым, зайдет к Вольфу, дорогому доктору (он в 1814 году закончил Московскую медико-хирургическую академию).

– Как это нам в Москве не удалось встретиться?! – в который раз спросит Фердинанда Богдановича.

– Потому что всякая встреча на пороге нехороша, – в который раз услышит в ответ.


Он умер 9 июня 1852 года. Похороны состоялись двенадцатого. «...Смерть Степана Михайловича уменьшила ваш круг, мы о нем тоже поплакали», – из Иркутска написал фон Визину Трубецкой.