# Пьесы

З. К. Тоболкин

## Баня по-черному. (Сказание об Анне). ТРАГЕДИЯ В ДВУХ ЧАСТЯХ

### ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


ДЕМИД КАЛИНКИН.

АННА его жена.

ФЕДОР

КИРИЛЛ

ЖДАН

сыновья.

СЕМЕН САВВИЧ.

ТОНЯ внучка его.

ФЕДОТ БУРМИН председатель сельсовета.

КАТЕРИНА жена его.

СТЕША сестра Катерины.

ЕВСЕЙ РЯЗАНОВ.

ТИМОФЕЙ его сын.

ГУРЬЕВНА жена Евсея.

ПРОНЬКА парнишка лет десяти-двенадцати.

ЛАТЫШЕВ раненый лейтенант.

УЧИТЕЛЬНИЦА.

ПАРЕНЬ

ДЕВУШКА

персонажи сна ЖДАНА.

КОЛХОЗНИЦЫ.


### ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Крестьянский двор, обнесенный заплотом. Во дворе плотничает Демид с сыновьями Кириллом и Жданом. Федор возится под навесом. На козлах восседает Семен Саввич.


Кирилл (у него синяк под глазом). Так, говоришь, самого царя видал?

Семен Саввич. Удостоился. Стояли нос к носу.

Кирилл. Ну и каков он из себя колером-то?

Семен Саввич. Чуток срыжа, осанистый. Глаз вроде твоего, небыстрый.

Ждан. У Кирюхи небыстрый? У него глаз — ртуть. Потому и в радугах.

Кирилл. Помалкивай! Старшие беседуют.

Ждан. Не задавайся! Всего-то два года разницы.

Кирилл. Два года, брат ты мой, — это же семьсот тридцать дней. Топором по разу в день тюкать, и то семьсот тридцать зарубок. А сколь каши съешь, сколь рубах изорвешь?

Ждан. Насчет каши и рубах справедливо. А топор — не по руке. Чаще-то кулаком тюкаешь.

Кирилл. Кулак у меня шустрый. Безотказно включается.

Ждан. Шустри пореже. Бурмин давно зуб точит.

Кирилл. Брат разве не выручит? Он как-никак секретарь в совете.

Ждан. Набедокуришь — первый суда потребую.

Кирилл. А я с Тимкой схватился из-за такого головастика. Вижу, Тоньку твою зафлажил. Я и врезал…

Семен Саввич. Молодчага!

Ждан. Не моя она вовсе. Мы — так, гуляем.

Семен Саввич. Хоть и не так — возражений не будет. Верно, Демид?

Демид. Им жить — им и решать. Лишь бы решали по совести.

Кирилл. Про царя-то доводи уж до точки.

Семен Саввич. Ему без меня точку поставили… В Катеринбурге.

Кирилл. Читал, знаю. Ты мне про то поведай, чего не вычитаешь. (Сел, принялся цигарку крутить, но, покосившись на отца, спрятал кисет в карман.)

Демид. Кури, кури! Себе вредишь.

Кирилл. Вредно, когда не взатяжку. Взатяжку, наоборот, дым все нутро прочищает. (Закуривает.) Сыпь, дед! Люблю тебя слушать.

Семен Саввич. Язык — конь выносливый. Хоть на край света увезет.

Кирилл. А ты правь, правь вожжой-то, чтоб не заблудиться.

Семен Саввич. Мне бы на ноздрю положить. Табакерку дома оставил. (Взяв щепоть табаку, зарядил ею ноздрю.) А-ах! Веселый человек зелье-то это придумал! Пчхи! Пчхи! Тьфу ты, ёкмарьёк! (Лукаво.) Ты кого-то спрашивал у меня, Кирьша?

Кирилл (попадая в тон). Насчет бабки интересовался. Говорят, покойница ухватом тебя частенько охаживала?

Семен Саввич. Ботало! Ежели я всей Антанте не покорился, неужто бабе позиции сдам?

Кирилл. На какую нападешь. Моя мамка, к примеру, любого обломает.

Демид. Не собирай! Я от нее сроду худого слова не слыхивал.

Кирилл. Ты и сам ее от всех ветров загораживаешь.

Ждан. Мать же она… мамушка!


Демид сдержанно треплет его по плечу.


Кирилл. Говорок ты, дедо! Ох говорок! Без малого на край света завел.

Семен Саввич. Что, поперек шерсти пришлось? Терпи, терпи, сам нарвался. А про царя вот что… Служил я в германскую батарейцем. В те поры и плечо круче дыбилось и зоркость птичья была. Углядел как-то под сопочкой батарею ихнюю, ребятам трактую: «Заряжай!» Сработали: пять снарядов, как пять гвоздей, вколотили. Весь их расчет выкосили и орудия в щепки… А сами хоть бы хны. Сами-то к вечеру того же дня аэроплан ихний шлепнули.

Кирилл. А я на конном дворе носорога поймал. Всю ночь думал, кому бы сбыть. Не купишь, дедо?

Семен Саввич. Смекаешь, вру? Эх ты, комарик! Эти штуки (тронул кресты на груди) зазря не дают. А носорогов и мне ловить приходилось. Верно, калибром поменьше… Хошь слушать — не перебивай. Я обидчивый. После того боя прославились мы. Слава-то до самого царя долетела. Он как раз на позиции прибыл. Сам лично вручал награды. Тянусь перед ним, глазом моргнуть не смею. Вдруг — вошь, носорожина окаянная, на самый фасад выползла. И ну по рукаву строевым шагом!

Кирилл. У солдата и насекомая службу знает. Перед любым начальством руки по швам.

Демид. Давай передохнем, Даня. У меня уж спина в мыле.

Семен Саввич. Увидал самодержец ту путешественницу — ровно козел, в сторону прыгнул. Тут осмелел я, обозлился даже. Немочь, думаю, рыжая! От кого нос воротишь? Не твоей ли волей в окопах волгнем, кровью умываемся…

Демид. Чего-чего, а кровушки русский солдат пролил. Той кровью всю Сибирь затопить можно.

Семен Саввич. Цари, видно, так же рассуждали. Дескать, мужицкая кровь нипочем. Цена ей какая? Совсем зряшная цена: копейка в базарный день, не боле. Пока воюешь — в чести. Отвоевался — никомушеньки дела до тебя нет.

Демид. Надо жизнь устроить. Надо так жизнь устроить, чтобы в мире все жили, в согласии. Чтобы человек человеку доверял, верил…

Ждан. И устроим еще! Дай срок, устроим!

Кирилл. Ладно, не агитируй! Мы тоже за Советскую власть. Тут только дед один за царя.

Семен Саввич. Это я-то за царя? Да с каких таких щей? За Россию я, за Россию! Потому и отшагал с красными аж до самой Волочаевки.

Кирилл. А награды чьи носишь? Ну, нечем крыть?

Ждан. Они что, не кровью заслужены?

Семен Саввич. Золотые слова, Даня! Золотые слова! Эти кресты — знаки моей личной доблести, ёкмарьёк!

Кирилл. Знак-то старорежимный. Отписал бы мне вон тот, желтенький. Я б его на велосипед сменял.

Семен Саввич. Варна-ак! Солдатскую честь на лисапед? Да разве она рублем измеряется? Фунты весит? Она — сам человек со всеми его потрохами.

Кирилл. А все ж таки славно. Я бы девок по деревне катал. Девки на это клюют.

Ждан. Смыслишь! Стешке Гороховой не ты мозоль накатал?

Кирилл. Сплетни! Я тут совсем непричастный.


Из-под навеса выезжает диковинный тарантас, детище Федора.

А, Кулибин! Смастерил?

Федор. Не заводится.

Ждан. Педали приделай. С педалями верняк.

Федор. Ты-то чего подсеваешь, жених? Твое дело — стишки да цветочки.

Ждан. Я не подсеваю, я думал — так лучше.

Демид. Не попускайся, сынок! Ищи, пробуй. Все через труд приходит. Через тяжкий труд.


Федор выводит самокат на улицу.


Семен Саввич. Мозговатый! Из ничего машину соорудил.

Кирилл. Велика хитрость — мотор к телеге приладить.

Ждан. Приладь.


Кирилл. Не моя задача.

Семен Саввич. Твоя задача известная: озоровать да девок брюхатить.

Кирилл. Кому что на роду написано.


Мотор завелся. Входит Тоня.

Она с букетом ромашек.


Тоня. Феденька! Какой же ты мазутный!

Федор. Завелся!

Кирилл. Пукалка-то чихает. Неуж сдвинется?


«Пукалка» сдвинулась. Отъехала.


Тоня. А цветы-то, Федя!.. Федя-я!


Федор уехал.


Уехал… (Бросила ромашки под ноги.) Слепой он, что ли?

Кирилл. Что ж ты цветы-то бросила? Данька! Подбери!


Из пригона выходит с подойником Анна.


Анна. Чего оробела? Входи. Тут все свои.

Тоня. Я, тетя Нюра… я потом. (Уходит.)

Анна. Эх ты, птаха! Как живешь, дедушка?

Семен Саввич. Не тужу, ласковая моя! Доит ведерница-то?

Анна. Пока не скупится. Хошь, тебе молочка отолью?

Семен Саввич. Не откажусь. По моим зубам — только и еды, что молоко с крошками.

Кирилл. А я и без крошек за милую душу. (Взяв подойник, пьет через край.)

Анна. Эк зузит! Чистый телок!

Ждан. Кабы плотничал так же ретиво!

Кирилл. Э, давай без указок! Мне погулять-то осталось… до покрова.

Анна. До покрова многие сна лишатся. Скорей бы уж забрили тебя. Хоть матери вздохнут без опаски.

Кирилл. Скоро, мам, теперь уж скоро. Потерпи чуток.

Анна. Мне что, я привычная. Люди жалуются. Что ни день, то новый фокус. И в кого такой проказник уродился?

Кирилл. Наклонись, шепну на ушко. (Шепчет.)


Анна, смеясь, шлепает сына.


Демид. Начнем, что ли? Баньку-то в аккурат бы к субботе изладить.

Анна. Не спешите, не на пожар. Полдничать время. И ты с нами, дедушка.

Семен Саввич. Спаси Христос, Аннушка. Спаси Христос.

Анна. Спасет, ежели сам не дашь маху.


Все, кроме Кирилла, уходят.

Появляется Катерина. Увидев ее, парень пытается улизнуть.


Катерина. Беги не беги — совесть настигнет. Поди, не всю порастряс?

Кирилл. Где была совесть, там рог вырос.

Катерина. То и видно: кругом скоты рогатые. Со Стешкой-то как поступишь?

Кирилл. Твоя сестра, твои заботы. Я тут сторонний.

Катерина. Пакостник ты! Сироту обманул! Сироту глупую.

Кирилл. Что хотела, то получила. Я большего не сулил.

Катерина. Весь в матушку. Та тоже мимо чужого не пройдет.


Входит Анна.


Анна. Чего, чего? Не расслышала.

Катерина. Сынок твой подарочком расстарался: сеструху мою обрюхатил.

Анна (сыну). Было?

Кирилл. Может, и было. В темноте не разглядел. (Ретируется.)

Катерина. Как говорится, яблоко от яблоньки… Обесчестил девку и не почешется.

Анна. А девке самой беречься следовало. Больно податлива. Я и с Тимкой Рязановым ее видала.

Катерина. Мало ли с кем ты видала… Важно, что Кирька твой каждую ночь на сеновал к ней забирался.

Анна. Не пускала бы… Раз пустила — честь упустила… И приходить тут не на кого. У самой рыльце в пушку.

Катерина. Она неопытная! Она глупая!

Анна. Ты-то куда смотрела? Видала ведь, как она опыта набиралась! Теперь виноватых ищешь.

Катерина. Бессовестная ты! Бессердечная! Другая бы шкуру ему исполосовала, жениться заставила… А ты…

Анна. Жениться? Ишь чего захотела! Ему в армию скоро идти. А я с приблудным детенышем нянчись? Ловко рассудила! Только не будет этого! Не будет!

Катерина. И не надо! До гроба жалеть буду, что заговорила с тобой об этом! Я-то по-соседски шла сюда… Да в ком сердца нет, с тем говорить бесполезно! Для таких душа — как яма помойная. Весь мусор туда вываливают. А насчет Стешки… ей путь сюда заказан! Звать будешь — не придет. Тьфу, тьфу на вашу нору! Чтоб вам радости не видать! (Уходит.)

Анна (раскипаясь, выбирает поувесистей палку). Кирьша! Подь на два слова!

Кирилл (появляясь и на случай отступления оставляя дверь открытой). Звала, мам?

Анна (шваркнув его). Ишь кроткий какой! Ишь невинный! Ославил, облом! Отличился! (Бьет.)

Кирилл. Ты бы хоть палку пожалела, если меня не жаль. Пригодится в хозяйстве.

Анна. Тебя жалеть? Да я с тебя всю шкуру спущу, блудень. (Бьет его.)


Появляется Евсей. Он с почтовой сумкой.


Евсей. Так его, варнака! Так его! Чтоб знал, как охальничать! Это за огурцы… это за выстрел… за огурцы… за выстрел.

Кирилл (вырвал палку у матери). Я вот самого тебя, дед… Чтоб не совался куда не следует…

Евсей. Ты-то куда следует суешься? Вечор в огуречник ко мне забрался… Мало забрался, так еще и стрелять удумал… Ишь какой!

Анна. В своем доме сама наведу порядок. Ты Тимофея воспитывай. Тоже не ангел. Почту, что ли, принес?

Появляются Демид, Ждан и Семен Саввич.


Евсей. Бурмин прислал. Хозяина твоего в совет вызывают.

Анна. Опять насчет займа?

Евсей. Там узнаешь. (Пристраивается на завалинке.)

Анна. Все, что ли?

Евсей. Вроде все.

Анна. Ну так ступай. Ступай, ступай! (Выпроваживает почтальона и снова принимается бить Кирилла.)

Демид. Битьем не поможешь, Аннушка. Битье только озлобляет. На-ка топор, сын! Да поразмысли за делом. А я в совет…

Анна. Сама схожу. В сельпо собралась, заодно и туда.

Демид. Вызывали-то меня.

Анна. Не отвлекайся. Баню-то к субботе изладить хотел…


Входит Федор. Он весь истерзан. В руках обломок руля. Его сопровождает Тоня.


Тоня. Дай хоть перевяжу!

Анна. Эк устарался! Где тебя леший водил?

Федор. Рулевое заклинило. Нечаянно в сельпо въехал. (Тоне.) Да отстань ты! Женишка своего перевязывай.

Анна (всплеснув руками). Вот дал бог детушек!


В сельсовете.

Федот Бурмин, малорослый хромой мужик, сидит за столом.

На стене — вертушка. Плакат, портрет Ворошилова. Анна уселась напротив.


Анна. Много вас развелось, председателей-то! Ты, да колхозный, да над вами косой десяток. И все наседают: плати, плати! У меня что, карман бездонный?

Бурмин. Скажи такое Катерина моя, я бы ее… я бы ее в два счета вытурил!

Анна. Я не Катерина и не твоя.

Бурмин. Лишний-то раз не напоминай.

Анна. Все еще сохнешь? Все еще ранка-то не заросла?

Бурмин. Я при исполнении… так что пустяки сюда не приплетай.

Анна. Пустяки? Хороши пустяки! Ты ж прохода мне не давал…

Бурмин. Перестань, Анна! Не сложилось, что ж — Демидово счастье.

Анна. А как же, конечно, Демидово. Демид, он знаешь какой? Он про любовь худо не скажет. Для него всякая травинка живая. Да что травинка — щепка, соломинка… Во все душу свою вкладывает. А душа у него озаренная!

Бурмин. Знаю, Анна. Не хуже тебя знаю. И почему вместо него пришла — знаю. Вот об этом и потолкуем.

Анна. Ну ладно, заплачу, сколько смогу. Сверх того не требуй.

Бурмин. Ясно, заплатишь. Я уж о другом речь веду… о сыновьях твоих. Приструни их, пока я не взялся. Федька двери в сельпо высадил. Кирька вечор в Евсея стрелял. А это знаешь чем пахнет?


Звонит телефон. Бурмин досадливо отмахивается.


Анна. Скажи, ежели нюхал,

Бурмин. Анна! Дело-то ведь подсудное… Забрался в огуречник, старика вусмерть перепугал. Срок схлопочет.

Анна. Что он, преступник какой? Ну пошалил — с кем не бывает!

Бурмин. Добра шалость! Евсей жалобу подал. Ей ход давать нужно.

Анна. Вешай всех собак на меня. Как-нибудь отлаюсь. А Кирьку не тронь. Ему в армию скоро.

Бурмин. Ловко рассудила, не тронь. Он кругом виноватый. Про Стешку в курсе?


Опять звонит телефон.


Анна. Стешка — ваша печаль. Телефон-то послушай. Поди, начальство трезвонит.

Бурмин. Про эту самую говоришь… про любовь. А еще меня попрекала. (Снимает трубку.) Алё… Он самый, Бурмин… Никак нет, бодрствую… Ка-ак?…Ох, язви его! (Оторопело выронил трубку.) Война…

Анна (тихо, посерьезнев). Может, напутали там районщики?

Бурмин. Договор заключили, поверили, как порядочному. А он, сволочь, тихой сапой…

Анна. Ты про кого, Федотушка?

Бурмин. Нога у меня разболелась… К ненастью, должно.

Анна. Ногу-то к чему помянул?

Бурмин (сердито). К тому, что с первым эшелоном из-за нее не попаду. А то и вовсе забракуют.

Анна. Уйти мне?


Федот, придавленный несчастьем, свалившимся на него, на всю страну, не отвечает. Анна бочком выскальзывает.

Дома, во дворе.

Здесь опять перекур. Дед Семен повествует о былом. Калинкины слушают его. Лишь Федор, думая о своем, простилает мохом пазы.


Семен Саввич…Уговаривают, а я молчу. Момент выжидаю. Выждал — утекли. Пару пушчонок с собой прихватили. Потом уж, когда на Алдане золото мыл, встретил охранника из махновского отряда…

Ждан. Не перескакивай, дедушка! Рассказывай по порядку.

Семен Саввич. Не было в моей жизни порядка, Даня. Срывчиво шла: то винтом, то лесенкой.


Входит Анна.


Демид (присматриваясь к жене). Расстроилась, Аннушка? Надо было самому идти.

Анна. Война, Дема. Только что из района звонили.


Федор выронил мох. Дед Семен, поперхнувшись, рассыпал махорку. Демид расправился.


Ждан. С кем война, мама? С немцем?

Анна. Холера их знает. Может, и с немцем.

Семен Саввич. Неймется вражине. Опять зоб раздул.

Ждан. На войну с восемнадцати берут… с восемнадцати или раньше?

Кирилл. Ну вот, мам… тревогам твоим конец. Теперь уж наверняка раньше осени заберут.

Федор. Я машину задумал… такую машину — с крыльями. Да!

Анна. Далеко война, Дёма… далеко, а я ее чую. Будто вон там она, за буераком.

Демид. Баню-то не достроили. Не достроили, а, плотнички?

Кирилл. После войны достроим.

Демид. С Бурминым о чем говорили?

Анна. О разном. Пойду суп разогрею.

Демид. Ага. А мы пока щепу подберем.


Анна уходит в дом, хлопочет подле печки, но из рук все валится. Собрав на стол, зовет плотников.


Анна. Дёма! Федя, Кирьша! Ждан!


Во дворе пусто. Лишь топоры в бревне. Они еще хранят тепло родных ладоней.


Утро.

Как и в мирные дни, кричит пастух: «Коро-ов! Коро-ов!» Бренчат ботала на шеях животных, хлопает бич.

Анна, выгнав свою корову, потерянно бредет в избу. У ворот ее встречают виноватые Демид с сыновьями. Все, кроме Ждана, острижены под машинку.


Анна. Где шатались?

Кирилл (проведя по стриженой голове). Колется с непривычки.

Анна. А там суп… суп с вечера стынет.

Демид. Дай подойник-то… донесу.

Анна. Что ж это такое? Ноги выключились.

Федор. Я унесу тебя, можно? Я на руках унесу. (Как драгоценную ношу, берет мать на руки.)

Анна. Носишь, ровно дитенка.

Федор. Ты же носила нас маленьких.

Кирилл. Молчун разговорился. Видать, не к добру.

Демид. Добра немного: война. Ну-ка, орлы, тащите стол сюда. А ты, Даня, гармонь прихвати.


Парни уходят.


Анна (точно в бреду, повторяет). Петь станем? Песни петь?

Демид. Не убивайся, Аннушка! Держава великая! Все подымемся — к уборочной слушай добрые вести.

Анна. Другие, поди, так же кичились, а он их подмял.

Демид. Не знает, на кого замахнулся. Он на смерть свою замахнулся. Вон, едва про войну услыхали — с семьями в военкомат кинулись.

Анна. И ты увязался. Оставил меня одну-одинешеньку.

Демид. Не попрекай, Аннушка. Мы не привыкли в кустах отсиживаться.

Анна. Не попрекаю. Тут больно… перед росстанями.

Демид. А ты крепись. Ты улыбайся, чтобы мы такую тебя запомнили. Вот так, вот так! (Целует жену.)

Анна. Целуемся, словно молодые. У нас уж сыновья женихи.

Демид. Двадцать лет как двадцать дней пролетели. (Смеется.)

Анна. Чего ты?

Демид. Судьбе благодарный… потому и смеюся. Одарила меня полной горстью. К тебе же Федот салазки подкатывал.

Анна. И ты тенью стлался. И все молчком, молчком.

Демид. Я бы и по сей день молчал. Судьба смиловалась.

Анна. Кабы судьба, а то я допрос учинила.

Демид. Ты и есть моя судьба. Женись, сказала, ежели по сердцу.

Анна. Ага. Ты в тот же день костюм продал и это колечко купил к свадьбе.


В избе переговариваются братья.


Кирилл. Родители-то воркуют!

Федор. Не подглядывай! Им только этот час и выдался.

Ждан. Уйдешь, а Стешка с интересом останется. Может, уступишь черед? Мы схожи — уйду по твоей повестке.

Кирилл. За чечевичную похлебку первородство не продаю.

Ждан. Не везет мне, не везет: мал!

Федор. Не переживай, Даня! Мы твой урок выполним.


На дворе.


Демид. Вросло колечко-то! Ввек не снимешь.

Анна. Для того и надевала.

Демид (целует ее). Добрая моя! Верная!

Анна. Отпусти, родной! Неловко! Там сыновья.

Демид. А я только-только в охотку вошел. (Посерьезнев.) Что-то грызет меня, Аннушка. Вроде как совесть. Грызет и грызет.

Анна. Ты про Кирьшу?

Демид. Про нас, моя умница. Кирьша-то наш сын, стало быть, про нас. И получается, что Стешу не он, а мы обидели. Не по-людски получается. А я привык с людьми по-людски.

Анна. Говори, коль начал.

Демид. А что говорить? Тут и говорить нечего. Все сказано. Эй, мужики! Кажите языки!


Парни выходят. Ставят стол. Помогают Анне собрать застолье.

Пойду соседей кликну.

Анна. Дёма!

Демид. Могу и не звать, ежели ты против.

Анна. Зови, зови.


Демид уходит.

Вскоре появляются дед Семен и Тоня.

Тоня принимается хлопотать у стола, стараясь быть поближе к Федору. Руки их соприкасаются. Федор, точно от огня, отдергивает руку, переходит на другую сторону стола.

Тоня, за груздями в погреб слетай.

Тоня. Там темно. Посветил бы кто. (Смотрит на Федора.)

Ждан. Я посвечу.


Тоня и Ждан уходят.

За воротами Тимофей Рязанов. Он перевязан. Навстречу — Евсей.


Евсей. Эк тебя разукрасили! Не Кирька случайно?

Тимофей. Я тоже в долгу не остался.

Евсей. Я в суд на него подал. Там и это приплюсуют.

Тимофей. Опоздал, батя. Воевать он уходит.

Евсей. Спасся, зараза! Ну ничего, его и там пуля найдет. Слезы-то наши отольются.

Тимофей. А мамкины слезы кому отольются? Уйду — одна останется.

Евсей. Сама виновата. Здорова была — много чего вытворяла. Помню, на заработки уезжал. Ты в зыбке — у ней хахалей полна горница.

Тимофей. Довольно, отец, довольно! Она свое сполна получила.

Евсей. За муки мои, за обиды ей бы и на том свете в смоле кипеть. Да нет его, того света.

Тимофей. Не ярись. Было и быльем поросло. Мать без твоих проклятий едва ползает.

Евсей. Поросло?! Нет, не поросло. Болят мои язвы, сочатся! Проснусь ночью — пустынь в доме. Сверчки и те вымирали. А я живу, маюсь… За что? Женой обманутый, людьми обиженный. В тридцатом выселили… За что? За что? Разве я помещик какой? Уполномоченного стукнул… Так он же с Авдотьей моей блудил.

Тимофей. Ну, хватит. Разобрались… вернули.

Евсей. Вернули, а душа там померла. Этих вот не тронули. Они правильные! Ишь как горланят! Сынок их надо мной изгиляется. Вражина!

Кирилл (выйдя за ворота). А, здорово, душа на костылях! Ну, у кого синяков больше?

Тимофей. Чего их считать? Мало — новых наставим.

Кирилл. Вот это по мне. Держи петуха! Мама, чарочку Тимохе.


Тимофей и Кирилл входят во двор. Евсей уходит.

Появляются Демид, Стеша, затем Катерина.


Демид. Ступай крепче! Земля-то своя, сибирская! И мы на этой земле родня.

Катерина (сестре). Ты зачем к ним тащишься? Милостыню выпрашивать?

Стеша. Сама себе хозяйка. Куда хочу, туда иду.

Катерина. Не ходи, Стешка! Не ходи, прокляну!

Демид. Белены, что ль, объелась?


Появляется Бурмин.


Катерина. А, и ты к ним? И ты? Бежишь — пальцем манить не надо. Я знаю, к кому бежишь! Зна-аю!

Демид. Черт — не баба. Ее бы в оглобли, потянет за коренника. Айда, Стеша!

Катерина. А я не велю! Не велю!

Бурмин. Остынь уж. Хватит уж. Людей посмешила. (Проходит во двор.)

Катерина (тянет его назад). И ты не пойдешь. А пойдешь, хоть шаг сделаешь — удавлюсь! Бог свят, удавлюсь!

Бурмин. Демид, веревка в хозяйстве найдется? Принеси, нужда появилась.


За ворота вышел Кирилл.


Кирилл. Кому тут веревка понадобилась?

Бурмин. Да вот гражданка в петлю просится.

Кирилл. Намылить или сухой обойдется? (Скрывается и тотчас появляется с веревкой.) Долго-то не тяни. Мне выпить охота… на твоих поминках.

Катерина. Будь ты проклят, гаденыш! Будь проклят! Не минуй тебя первая пуля.

Анна (вышла к гостям, услышав слова Катерины). Отсохни язык, с которого пакостные слова сорвались.


Катерина убегает.


Кирилл (Стеше). От сестры-то не отставай. Теперь твой черед погибели мне кликать.

Стеша. Живи… живи кому-то на радость.


Демид, бросив на жену многозначительный взгляд, удерживает сына. Все прочие уходят в глубь двора.


Демид. Так вот враги заводятся. А разобраться — какие они враги? Просто обиженные люди.

Кирилл. Осуждаешь меня?

Демид. Себя ставлю на их место. Ты не пробовал?

Кирилл. Резона не было.

Демид. Теперь появился. (Властно приподняв подбородок сына.) За людей идешь воевать. За тех людей, которых обидел. Вот и подумай: стоило ли обижать? (Уходит.)


Кирилл один. Раздумывает, опустив голову. Затем проходит в глубь двора. Здесь все в сборе — гости и хозяева. Наяривает на гармошке Ждан. Ему подпевает Тоня. Веселая песня сменяется грустной, более подходящей ко времени.


Семен Саввич. Ночесь беляка во сне видел, который сеструху мою порушил. Явился злыдень — нагайкой свись! А лампа не гаснет. Лампа-то ярче да ярче! «Не усердствуй! — ему втолковываю. — Все одно не погасишь». Освирепел он, на меня кинулся. Тут Агаша вышла. «Не бойся его! — говорит. — Он сам себе враг». А нагайка змеей, змеей. Что ни замах, тот и по офицеру. Весь авторитет ему искровенила. Пал в корчах наземь, завыл. И я от того воя проснулся. Сон-то, выходит, вещий.


Стеша заплакала.


Бурмин. Не плачь, Степанида! Молчи, не сыпь соли на рану.


И Анна не удержалась. И у Тони глаза намокли.


Семен Саввич (шмыгая носом). Не войте, бабоньки! Не войте, родимые! Лампу-то он не загасит.

Бурмин. Есть примеры. Перед Наполеоном до самой Москвы пятились. Опосля жамкнули — мокрого места не осталось. То же и Адольфу уготовано.

Федор. Костьми ляжем — в родные края не допустим.

Кирилл. Много сулишь. Ему не то что Сибири — Москвы не видать.

Демид. Сыны-то какие… сыны-то у нас! А ты плачешь.

Анна. Не плачу — слезы текут.

Кирилл. Не слезы — сусло поточьте. Чтобы к победе пиво приспело.

Бурмин. А мне отказали. Куда, мол, с такими колесами? Будто из винтовки ногами стреляют.

Семен Саввич. Клешня изувечена… А то бы и я сгодился.

Демид. Воевать рветесь… На земле-то кому хозяйничать? Страда на носу.

Бурмин. Самая главная страда там.

Демид. Нет, друг, без провианта не навоюешь. А чтобы провиант был — землю обихоживать надо. Это, может, потрудней, чем из винтовки палить.

Тоня (поет). А завтра рано, чуть свето-оче-ек, заплачет вся моя семья…»

Федор. Лучше бы про любовь спела. Чего тоску наводить?

Ждан (матери). Вытри слезы, все будет, как надо.

Анна. Глаза дымом ест.

Тимофей. Дым-то откуда? Дыма вроде и нет совсем.

Семен Саввич. Дым с войны. Тот дым самый едучий.

Демид. Ну, сынки, подымем последнюю!

Тоня. Уже?! (Кинулась к Федору.)


Выпили, вышли из-за стола, надели запыленные мешки. Мгновение посидев, встали. Кирилл и Федор прошли под навес.


Кирилл. Да, брат, не довел ты свою машину. С крыльями, значит?

Федор. Ага, с крыльями. Чтобы летала, плавала и по земле бегала.

Кирилл. Если выживем — доведешь. Хочу, чтобы ты выжил. Такие, как ты, нужны… нужны.

Федор. Ну, заныл! На тебя не похоже.

Кирилл. Стешка весь настрой сбила.

Тоня (подошла к ним). Что же вы? Там подводу пригнали… Ждут.

Кирилл. Сейчас. (Выходит.)

Тоня (удерживая Федора). Погоди… Ох, сердце зашлось! (Взяла руку парня.) Слышишь, как колотится?

Федор (порываясь отнять руку). Тоня… Тонь! Это нельзя. Ждан… и это… Ну, в общем, нельзя.

Тоня. Мучишь ты меня, Федя. А за что мучишь, небось и самому непонятно. Разве не видишь, что люблю?

Федор. Я ведь и поверить могу, Антонина! Я могу…

Тоня. И верь, верь! Я… кроме… ничего не желаю.

Федор. У меня шарики за ролики… все помутилось. Тоня. Так не бывает! Скажи, так не бывает?

Тоня. Не было, пока нас не было. Мы появились — и есть. Возьми. Это тебе. (Достала из рукава вышитый платочек.) На память.

Федор (возвращая платок). Ну, хватит, хватит! Меня ждут.

Тоня. Ты прочитай… все прочитай!

Федор. «Кого люблю, тому дарю». На чужое не зарюсь. Вручи адресату!

Тоня. Читай же! Поди, грамотный?

Федор. «Милому Фед…еньке». Тонь, это правда? Нет, честно: правда?

Тоня. Глупый! Какой ты глупый! Глупей не бывает.

Федор. Погоди… А Данька? Данька-то брат мой! Как быть с ним, Тоня?

Тоня. Что, что брат? Я ему не залетка… не целовала ни разу. Так гуляла… чтобы к тебе быть поближе. (Вскинула руки на плечи.) Феденька!

Федор. Тонь, не балуй… не балуй! (А сам тянется, тянется к ней.)

Тоня. Молчи, молчи! Люблю! Погибла…

Федор. Ах ты, пичуга! Как же нам быть-то?

Тоня. Никак. Люблю. Ждать буду.

Федор. Не надо, лапушка, словом не вяжись. Вдруг погибну?

Тоня. Выживешь! Выживешь! Я так хочу!

Федор (признаваясь). Знаешь, я ждал этого дня… Ждал, хоть и не верил, что такое может случиться. А вот случилось, и я растерялся. Какой день! Едва наступил — и уже кончился. Хоть бы часок побыть вместе! Хоть бы один часок! У нас и минуты не осталось!

Тоня. Как же не осталось? Вся жизнь впереди! Ну, поцелуй меня на прощание!


Целуются. Подошел Ждан.


Федор (покаянно и счастливо, брату). Видишь, как вышло, Даня? Совсем плохо вышло. То есть замечательно, но не по-братски… Да! Братишка мой дорогой! Как же все разъяснить? Ну, пойми, такое и во сне не приснится! Раз в жизни такое бывает. Да!

Ждан. Не надо объяснять… не надо. Я все понимаю. Все!

Демид (с улицы). Федор! Ждан! Заблудились вы, что ли!

Федор. Похоже, что заблудились… похоже.

Ждан (мучительно, мужественно). Зовут… иди на голос.

Федор. Я бы все для тебя сделал! Я бы жизнь за тебя отдал, Даня! Две жизни, десять! Ну, веришь!

Ждан. Ничего, братан, ничего. Все правильно.


Братья бросаются друг к другу в объятия. Ждан убегает. Уходят и Тоня с Федором.

А на улице голоса: «Трогай, Кирьша, трогай! К поезду опоздаем». — «Боишься на войну не успеть? Успеешь! Всем досыта хватит».

Скрипит телега. Слышится болью пронизанный крик. Рыдание.

Входит Анна. Сев на завалинку, долго и недвижно сидит. Заглянула Стеша.


Анна. Пришла, значит?

Стеша. Я… Н-нет. Я сказать вам хотела… Сама проживу. Сама выращу. Не беспокойтесь. Дите-то мое.

Анна. Не только твое. Сядь. Авось не съедим друг друга. Я что тебе сказала?


Стеша, робко перешагнув порог, садится с ней рядом.


Осень.

Хлебушко поспел. Надо везти зерно на элеватор. Но в деревне нет возчиков. Нет лошадей. Все воюют. Во дворе у Калинкиных Стеша, Анна.


Анна (отнимая у Стеши коромысло). Тяжелое, не подымай. Скинуть можешь.

Стеша. Вы и так весь дом на себя взвалили.

Анна. Будто он раньше был не на мне. Иди отдыхай.

Стеша. Без дела руки отерпели. Может, корову подоить?

Анна. Подои, ежели отерпели. Да хлебцем ее угости. Она любит.

Стеша. Я щас… я щас отрежу. (Скрывается в сенцах. Вскоре появляется с подойником и с краюхой хлеба. Слышен из пригона ее голос.) Кушай, Зоренька! Кушай, умница! На молочко не скупись.


Анна тревожно прислушивается. Вот зазвенели о дно подойника молочные струи. Лицо Анны прояснилось.

Входит Бурмин.


Анна. Катерины-то не боишься — пришел?

Бурмин. Ушел я от нее. В совете живу.

Анна. Уше-ел? Вот уж, верно, бес в ребро. Травишь бабу.

Бурмин. Сама себя травит. На ревность тратится — работу забросила. Ждан где?

Анна. Где же ему быть? В совете, наверно. Да ты сам давно ли туда заглядывал?

Бурмин. Кроме совета колхоз взвалили. На двух стульях сижу. А мне и одного много.

Анна. Так что?

Бурмин. Один Ждану хочу передать, совет.

Анна. Ждану? Он стишками все еще балуется, а ты — совет. Ишь чего.

Бурмин. Стишки — не помеха. Лишь бы тут (показывает на голову) не свистало. Хлебом-то Зорьку кормите?

Анна. Приучила: не покормишь — молоко отдает худо.

Бурмин. Балуешь коровенку.

Анна. Больше-то кого баловать? Ждан большой… Федот, ты бы не ходил ко мне, а? Люди всякое могут подумать.

Бурмин. Уж зайти нельзя… уж дружка спросить не могу… Вот народ!.. Что пишет?

Анна. Воюет. К страде воротиться хотел — не держит слово.

Бурмин. Вон он как навалился! А я тут с вами… Опять на переправах?

Анна. После контузии в порученцах был… или в этих, как их, ну на посылках!

Бурмин. Ординарцем, что ли?

Анна. Ага, ординарцем, потом отказался. Не по характеру, говорит. Теперь снова переправы налаживает.

Бурмин. От сыновей есть вести?

Анна. Ребятки вместе, в одном танке вовсе. Командиром у них Латышев, бигилинский.

Бурмин. Ловко угадали… в одну колоду… четыре валета. Анна. Ага, ловко.


Подходит Евсей. Анна пятится от него.


Бурмин. Язык отсох? Говори.

Евсей. Похоронку Вассе вручил… криком зашлась.

Анна. А мне… мне что выпало?

Евсей. Тебе… хе-хе-хе… Тебе ничего. Так что зря всполошилась. Одно письмишечко было — Ждан взял.

Анна. Так чего ж душу-то мне, как дратву, сучишь? У, ворон!

Евсей. Любопытно, к примеру. (Уходит.)


Входит Ждан.


Ждан. Письмо, мам! От Кирюхи письмо!

Анна. А Федя? Что с Федей?

Ждан. И он жив… вместе пишут.

Анна. Дай сюда! Дай… сердце лопнет. (Читает.) «Здравствуйте, наши родные! Во первых строках моего…» Зачеркнуто… Ага, ясно! «…своего письма хотим сообщить, что живы-здоровы…» Живы! Живы!

Ждан. Вот видишь! А ты обмерла.

Анна. Немцы-то не в чучела стреляют. Людская плоть уязвима. «… живы-здоровы. Чего и вам желаем. Служим по-прежнему вместе. Только уж на другом танке… Тот, первый, в бою потеряли. Бой трудный был, жаркий. Федька даже струхнул малость. Выскочил из машины, да так дернул — едва догнали». Опять зачеркнуто. Дальше-то Федина рука. «Врет он, мам! Врет, не струсил я. Бежал потому, что снаряды кончились. А к нам ихний танк подбирался. Пришлось остановить». Снова Кирилл… «Так что теперь на счету три немецких коробки. Один падает на Данькин пай. От тяти писем не получаем. Если что знаете о нем — пропишите. Все вроде. Если не считать, что по дому соскучились. Как там Стеша? С фронтовым приветом братья Калинкины».


В пригоне подойник загремел.


Анна. Степанида, слышь-ко, иди сюда!

Стеша (появляясь). Я молоко пролила. Все до капельки.

Анна. Читай, читай! Тут про тебя написано.


Стеша, приняв «треугольничек», уходит.


Ждан. Эх, судьбина! Братья там, а я бумаги в совете мараю.

Анна (подозрительно). Снова в военкомате ошивался?

Ждан. У них одна отговорка: молод! Люди в шестнадцать лет полками командовали.

Анна. Люди, люди! Те люди мне не пример.

Ждан. Несознательная ты, мам.

Анна. Троих проводила — хватит! Кто может — пущай отдает больше.

Бурмин. Троих — это да, троих — это много! Я, правда, в газете читал, одна женщина пятерых на фронт отправила. И сама за них… вот, сама…

Анна. Ты-то зачем сюда пожаловал? Знаю ведь, неспроста голову мне морочишь.

Бурмин. Устал я, Анна… от этой легкой жизни! Кругом стон стоит. Слезы кругом. И — попреки. Одни попреки! Колхоз — на мне, сельсовет — на мне. Что я, каменный, что ли? Что я, винтовку в руках держать не умею?

Анна. Пореви — легче станет.

Бурмин. Заревел бы — слез нет. И выхода тоже нету.

Ждан. Не казнись, дядя Федот. Лучше приляг на часок, и пусть тебе мир приснится, без слез, без похоронок, покой, который мы все потеряли.

Бурмин. Хорошо про покой говоришь, задушевно! Без слез, значит, без похоронок… Хорошо! Только хлеб-то наяву сдавать надо. И везти наяву. А на чем везти? Лошадей нет… всего четыре клячонки.

Ждан. Бигилинские на коровах возят.

Анна. Вон куда вывел! Издалека вел, кругами. А вывел прямо. Нет, золотко, коровушки не проси. Лучше сама запрягусь в оглобли, чем над Зорькой измываться позволю.

Ждан. Уступи, мам. Я тебя очень прошу, уступи. Прости, курицу яйца не учат, но ведь нужно. Нужно!

Анна. Сами впрягайтесь. Меня впрягайте. Зорьку не трогать.

Бурмин. Что ж, не неволю. Твоя доля и без того велика.


Входят дед Семен и Тоня.


Тоня. Ну, хоть вы ему скажите! Зерно на себе везти собрался. Тоже мне, тягло!

Семен Саввич. Защитничкам-то надо чем-то питаться. А хлеб на току лежит. Вот-вот прорастать начнет.

Тоня. Близкий путь! Туда и обратно шестьдесят километров. Свалишься посреди дороги.

Семен Саввич. Екмарьёк, в солдатах больше того хаживал. Ноги, поди, не забыли про стародавние марши.

Тоня. Зато сам забыл, сколько лет на земле прожил. Тетя Нюра, ну что мне с этим стариком делать?

Анна. Видно, уж ничего не поделаешь. Отпусти. (Старику.) Если Зорьку доверю — справишься?

Семен Саввич. Я, да не справлюсь? В казахских степях таких рысаков объезжал… Тут — корова. Посовестилась бы смеяться над стариком.

Анна. «Корова», «корова»! С коровой-то больше еще возни. А разозлишься да ударишь, так я…

Семен Саввич. Что я, изверг какой, Аннушка? Что я, лихоимец? Я животную с малых лет уважаю.

Анна. Ну и ладно. Езжай… езжай.

Бурмин. Выручила ты меня, Анна! Даже не знаешь, как выручила.

Ждан. Мама у меня такая!

Анна. Какая?

Ждан. Ну… замечательная.

Анна. Часом раньше кто несознательной обозвал?

Ждан. Ошибся. С кем не бывает.

Анна. Я бы не ошиблась в тебе. Я бы ни в одном из вас не ошиблась. (Уводит старика.)


Во двор боязливо заглядывает Катерина.

Тоня. Дядя Федот, на горизонте разведка противника. Прими меры


Бурмин, погрозив девушке, выходит к жене.

(Ждану.) Что, не выходит? Бракуют мальчика?


Ждан. Там такие чинуши — ничем их не проймешь.

Тоня. А я добилась. В снайперскую школу обещали направить.

Ждан. Тебя в снайперскую?! Куда они смотрят? Чем смотрят? Я тридцать девять из сорока выбиваю. И бегаю всех быстрей.

Тоня. Это и настораживает: побежишь — враг не догонит. Ну, ну, не хмурься! Шучу. Судя по сводкам, и ты досыта настреляешься.


За воротами.


Бурмин. Все шпионишь? Все подглядываешь? Вот уж верно — разведка.

Катерина. Вассе похоронку вручили. Уже шестую по счету.

Бурмин. Знаю. Был у нее.

Катерина. В беспамятство впала. Доктора вызывали.

Бурмин. У доктора живой воды нет.

Катерина. Плохо, что нет.

Бурмин. Тебе-то о чем сокрушаться? Сама по себе живешь, вольная, как ветер в поле.

Катерина. Ведь и тебя могли так же… И я бы убивалась.

Бурмин. Да ну? Вот не догадывался.

Катерина. Муж ведь ты мне. Мой, кровный.

Бурмин. В том смысле, что кровь портишь? И людей смешишь… Если в этом смысле, то верно.

Катерина. Воротись домой, Федот. Постыло мне без тебя.

Бурмин. И опять стану посмешищем?

Катерина. Что ты, Федотушка, что ты! У меня будто пелена с глаз спала. Горе вокруг, а я дурью маюсь.

Бурмин. Не майся. Берись за ум. Давно пора.

Катерина. Возьмусь. Ты только воротись.

Бурмин. На работу когда выйдешь?

Катерина. Да хоть сейчас. В любую минуту.

Бурмин. Тогда вот что, запрягай корову — поедешь с обозом. И не чуди, если со мной жить хочешь. (Уходит.)


Входит Стеша.


Катерина. Как живется тебе, сестра?

Стеша. Живем… хлеб жуем.

Катерина. Ну, живите… Кирилл-то пишет?

Стеша. Конечно. Я ведь жена ему. Жена, а не бросовуха.

Катерина. Вон как все обернулось. А я в жизнь вашу вклинивалась.

Стеша. Ой! (Схватилась за живот.)

Катерина. Больно? По времени рано еще.

Стеша. Сердится. На волю хочет.

Катерина. Ты зови меня, если что. Сестры же мы. Мы ведь родные.

Стеша. Спасибо, Катя. Я как-нибудь к тебе загляну.

Катерина. Заглядывай. Нам чужаться не след. (Уходит.)


Стеша входит в дом.

Во дворе продолжают разговор Ждан и Тоня.


Тоня. Стихи-то не перестал писать?

Ждан. Балуюсь.

Тоня. Что-нибудь новенькое прочти. Что я не слыхала.

Ждан. Вот вчера выпеклось. Горяченькое еще…


«Когда ты полон тишины,

Душа твоя излиться хочет —

Вдруг плюнут в душу без вины,

Порвут ее, как лоскут, в клочья

И — топчут. Стон души все глуше.

Лежит, распятая на камне.

Взгляните: это чьи-то души

Хрустят у вас под каблуками».


Тоня. Все намекаешь, намекаешь… Лучше о братьях пиши. Они там… они… (Неожиданно разревелась.)

Ждан. Тонь, ты чего, Тоня? Разве я виноват? Такие стихи выпеклись. Ну забудь, забудь!

Тоня (уткнувшись в его плечо). Неспокойно мне, Ждан! Все мнится, будто Федя убит. Вчера снилось — между бровей у него ручеек тек красный…

Ждан. Молчи! Слышишь ты! Молчи, не каркай!

Тоня. Молчу, Данечка. Я молчу, не сердись.


Входит Тимофей. Он под хмельком.


Тимофей. Ловко устроились. А я хоть пропади.

Ждан. Тебе что, девчат мало?

Тимофей. Мне одна была нужна. И ту Кирька украл. Эту я у тебя отобью.

Ждан. Отбивал тут один… Теперь сморкаться нечем.

Тимофей. Все забрали себе… всех. А что для меня?

Ждан. Что осталось.

Тимофей. Я тоже все хочу. Все мое. Раз мое — возьму. Силой!

Ждан. Попробуй.

Тимофей. Грозишь? Ты мне грозишь, моль бумажная? (Небрежно ударил Ждана.)


Тот ударил ответно. Но тут же свалился от ядреного тумака.


Тоня. Тимка! Прекрати! Прекрати сейчас же! (Повисла на руке Тимофея.)


Появляется дед Семен.


Семен Саввич. Ты что, поганец, драться сюда пришел? (Замахивается тросточкой.)


Тимофей перехватывает трость, ломает через колено.


Тоня. На старика? Ты — на старика? (Схватывает топор.) Сгинь с глаз, слышишь? Сгинь, пока башку не оттяпала.

Тимофей (трезвея). Я уйду, я, конечно, уйду. Но попомни: будут у кого-то окна биты, ворота смолены. (Уходит.)


Окровавленный Ждан бросается следом, его удерживает Тоня.


Семен Саввич (потрясенный неслыханным глумлением над собой). Где ты, силушка моя? О-ох! (Подбирает обломки тросточки.)


В амбаре.

Сумрак колхозного склада, освещенного «летучей мышью». Женщины нагружают в мешки зерно. Семен Саввич выносит. Через дверь видна задняя ось повозки.


Голоса. Плица-то к ночи потяжелела.

— Насыпай. Осталось всего ничего.

— А старик — груздь! Не присел даже.

— Износился, чего там! Вот раньше, помню, сосну в тринадцать аршин свалит и пытает своего меринка: «Ну, Чалко, справишься, ежели этот комелек взвалю?»


Женщины невесело пересмеиваются.


Семен Саввич. Устарались, ягодки? Передохните! Нам тридцать верст по ночи колыхать.

Анна. Тебе-то в жмурки играть, что ли? Сядь, дух переведи. Небось поджилки трясутся?

Семен Саввич. Есть маленько. Бывало же: по два куля на плечи да куль под мышки возьмешь — и прешь, только ребра поскрипывают. Ныне кость оскудела. (Выносит последний мешок.)

Бурмин (с улицы). Что, нагрузились, обознички?


Женщины встают и медленно-медленно бредут к упряжкам. Бурмин заглядывает в амбар. За воротами — скрип тележных колес.


Голоса. Но, Чернушенька! Но, ведерница!

— Трогай, Зоренька, трогай! Ты теперь за Воронка.

— Возьми коврижку, Семен Саввич. Как притомится — отрежь ломоток. Да не вздумай стегать — обидится. Она у меня с норовом.

— У меня и кнута нет, Аннушка. А хлеб запас загодя.

— Может, затянем проголосную? Все же хлеб везем, главное свое рукоделье.

— Слова не песенные с языка рвутся.

— Полно, Васса, полно, подруженька! Начинай, а мы подтянем.

Васса (запевает).


«Прилетела птичка вещая,

Она села на околенку

И запела громким голосом

Так, что сердце захолонуло.

Говорю я птичке-пташечке:

«Ты скажи, скажи, касаточка,

С доброй вестью иль с недоброю?»

Пташка крылышки расправила,

В стекло клюнула, ударила

И упала наземь камушком.

Сердце горькое почуяло —

С муженьком беда случилася:

Видно, пуля ему вражеска

Прострелила грудь его белую…»


Обоз удаляется. Бурмин выкручивает фонарь.


На улице.

К дому Калинкиных подходят Ждан и Тимофей. Тимофей задумчиво, на ходу шлифует искусно вырезанную палочку. Ждан тревожно-счастлив.


Ждан. Перестань дуться, Тимка! Ну подрались, эка важность. Сам первый затеял.

Тимофей. Всю родню взбулгачил: поднялись с топорами. Надо было с пулеметами.

Ждан. И пулеметы возьмем, где нужно. Баловство кончилось, Тима. Драка серьезная предстоит.

Тимофей. Это верно, кончилось. (Рассмеялся.) А ты молодец! До Ворошилова достучался. Это ж надо!

Ждан. Маме не проговорись. Узнает — будет мне на орехи.

Тимофей. В твои ли годы материнской лозы бояться?

Ждан. Не лозы боюсь, обиды. (Уходит.)


Входит Тоня.


Тоня. Ворота-то все еще не вымазаны. Что слово свое не держишь?

Тимофей. Поверила? Хмельной бахвалился. А во хмелю я резкий.

Тоня. Ты и трезвый не пух.

Тимофей. Ругай, ругай — заслужил. Гнев остынет — скажи на прощанье словечко ласковое. Так скажи, без значения.

Тоня. Призывают?

Тимофей (кивнув). Слово-то скажешь? Скажи, скажи! Во мне сразу сил прибавится.

Тоня. Выдумщик ты! Ох какой выдумщик!

Тимофей. Голосок как есть жавороночий! Может, еще на словечко потратишься?

Тоня. Выдумщик, право.

Тимофей. Пускай! Тебя-то я не выдумывал: живешь на свете совсем не моя, а все равно — живи, Антоша. Живи подольше.

Тоня. И ты живым возвращайся, Тима.

Тимофей. Вернусь, вернусь. Я перед дедом твоим виноватый. Нагрубил, трость сломал. Знаешь, из-за кого злюсь на всю вашу породу… Ну что ж, у Стеши своя судьба. Может статься, счастливая. Пусть, пусть, порадуюсь. А деду палочку эту передай. Сам для него вырезал.

Тоня. Ты славный, Тима. Ты очень славный. (Уходит.)


Во дворе Тоня, Ждан.


Тоня. Опередил ты меня.


Входит Анна.


Анна. Секретничаете?

Ждан. Ссоримся. Я сказку про войну написал. Антонина про любовь стихов требует.

Анна. Войной и без сказок сыты. Вон она, на полстраны громыхает. А любви мало. В крови тонет любовь. Степанида где?

Ждан. Приданое шьет… племяннику. А может, племяннице. Мам, ты поласковей со Стешей-то, а?

Анна. Опять учишь.

Тоня. Ба-атюшки! У меня же коровы не доены!

Анна. Подоила. И стойла прибрала. Все спешишь куда-то. Куда спешишь?

Тоня. Кино про войну показывали. Думала, наших увижу.

Анна. Не видала?

Тоня. Один кавалерист ну прямо вылитый Федя!

Ждан. Обозналась. Федя в танковых служит.

Анна. Кино-то будут еще крутить? Мне тоже не терпится поглядеть.

Тоня. В Бигилу увезли.

Анна. Час выкрою — сходим. Стихи-то читай. Давно не читывал.

Ждан.

«Вот, оставив густое поле,

На котором взошла пшеница,

Мать оставив в слезах горючих,

В бой ушли с отцом сыновья…»

Анна (тревожась). Помолчи-ка! Помолчи! Ушли, значит?.. А сколько их было?

Ждан. Во всякой сказке три сына…

Анна. В глаза мне гляди! Гляди прямо! (Сама же первой отвела взгляд, боясь прочитать всю правду.) Дите ведь ты, Даня! Совсем дите!

Ждан. Я дочитаю, мама, ладно?


Анна закрыла лицо ладонями. От войны закрылась. А война лезет во все щели.


«Мать осталась. Осталось поле,

Мирно всходами зеленея,

Шелковистые ясные всходы,

Словно волосы сыновей…»


Анна. Жесток ты, сын! Жесток, бессердечен!

Ждан. Мама, мамочка! Родная моя!

Анна. Ты же маленький у меня, Даня. Ты же крохотка…


За воротами Тимофей с отцом.


Евсей. Уходишь, значит? Один сын у отца, и того отнимают. Вот она, власть-то!

Тимофей. Своей волей иду. Силком не тащили.

Евсей. Пуля — не пчелка. А ты, слышь, в каптеры просись. Либо в лазарет санитаром. Там запах спертый, зато безопасно.

Тимофей. Нет, батя, нет. Это не по мне.

Евсей. Тогда вот что… тогда руку выставь — хоть одна пуля да клюнет в ладошку.

Тимофей. Я человеком родился! Человеком, а не гадом ползучим. И если выпадет — помру человеком.

Евсей. Чего вызверился? Волк о своей шкуре печется.

Тимофей. Не всяк… Погляди вокруг и увидишь: не всяк! Вон хоть Калинкиных возьми… Всей семьей ушли…

Евсей. Семьи-то убыло… Похоронку несу.

Тимофей. Похоронка? На кого?

Евсей. На самого… на Демида.

Тимофей. Стало быть, Ждан-то отцу на смену! Ты понял? Демид погиб, а на смену ему Данька. Вот это люди. (Уходит.)

Евсей. Ну беги, беги! Подставляй лоб пулям! Черви изгложут. (Плачет.)


Входит Катерина.


Катерина. Эк тебя разрывает! И реветь-то по-человечески не научился. Что стряслось?

Евсей. Тебе что до меня, до проклятого? Всем вам — что? Живу — соринкой в глазу… вместо доброго слова — насмешки. Вместо пожатья руки — тумак… А еще люди! Какие вы люди?

Катерина. Не разоряйся! Рассусоливать с тобой некогда. Корова Анны в яр свалилась. Дорежешь?

Евсей. А что Семен? Он разве не в силах?

Катерина. Ушибся он… едва откачали.

Евсей. Ага, ушибся! Пущай не лезет. Пойду за ножиком. А ты что… ты знай: даром резать не стану.

Катерина (швыряет ему в лицо деньги). Нна тебе! Нна! Подавись, гнида, у людей горя не продохнуть, а он о деньгах… (Уходит.)

Евсей (собирая измятые рубли). И эта туда же: о деньгах… Я разве о деньгах? Эх вы!


Появился Бурмин.


Бурмин. Что это ты над рублями ворожишь?

Евсей (подняв к нему заплаканное лицо). Думаю, вдруг они волшебные? Вдруг покой принесут?

Бурмин. Ну и как, не приносят?

Евсей. Где там! Обыкновенные рублики, бабой брошенные.

Бурмин. Измятый весь… ревел вроде? Вот смеху!

Евсей. Смеху — да, смеху много. Не смешно ли: сына единственного на фронт провожаю. До слез смешно!

Бурмин. Одобряю. Сын у тебя правильный парень. Очень даже правильный!

Евсей. Смерть-то как раз правильных и находит. Вон Демида и то настигла.

Бурмин. Чего буровишь? Демида… От Демида на днях письмо получили…

Евсей. То он писал. Теперь про него пишут. Вот: «смертью храбрых»… и так и дальше. Одиннадцать храбрых головы свои положили. Он двенадцатый.

Бурмин (взяв похоронку). Двенадцатый… Друг ведь мой задушевный! Сколь помню себя, все с ним… И голодали вместе и землю больную отхаживали… Даже девку одну любили… Двенадцатый… Дёма, корешок мой верный!

Евсей. Давай похоронку-то! Вручу, кому полагается.

Бурмин. Я сам вручу… Иди, я сам… Это я должен.

Евсей (уходя, бормочет). Корова ногу… хозяин пал… Счастливых-то нет на земле… Иль есть? Кто знает? Корова сломала… хозяин пал…


Во дворе Калинкиных.

Стеша, Анна, Тоня, Ждан. Входит Тимофей.


Ждан. Благослови, мама. И не сердись на меня.

Анна. Бог благословит.

Тоня. Дожились… К поезду не на чем отправить. Четыре лошади, и те в разгоне.

Тимофей. Пешком дотопаем.

Тоня (достав вышитый кисет). Это знаешь кому, Даня. Вручи и поинтересуйся: почему редко пишет?

Ждан. Он же не курит.

Анна. Я земли в него положу. Пускай вместо ладанки носит.

Стеша (превозмогая боль). Ну хоть с братьями угадал… Брат брата в беде не бросит.

Тоня. Худо тебе, родненькая? Иди, иди в горницу.

Стеша. Ты Катерину позови… Позови, так надо.


Тоня уходит.


Ждан. Всего хорошего, Стеша! Встречай нас после победы. Выйдешь за околицу с сыном — тут мы нарисуемся. Все четверо.

Стеша. Спроси у Кирилла… дите-то признает? Не признает, так я уйду.

Анна. Свое ведь, кровное, как не признать?

Тимофей. Дай руку, Стеша. Теплая какая! Я у судьбы не многого прошу. Хочу воротиться после войны, чтобы пожать эту руку. Только и всего. Пошли, Даня.


Накинув котомки, парни уходят. Ждан у ворот оглядывается.


Анна. Не оглядывайся, сынок! Затоскуешь.


Входят Катерина, Тоня. Затем Бурмин.


Катерина (бросается к сестре). Начались? Что ж ты раньше не позвала?

Бурмин. Катя… Про Демида знаешь?

Катерина. Потом, потом…


Стеша стонет.

Ну, чего на дороге стал? Иди, новобранцев провожай! (Уводит сестру в дом.)


А провожающие машут вслед новобранцам. И когда те скрываются за поворотом, все входят во двор.

Из избы слышится крик роженицы.

Входит Евсей. Он с ножом.


Евсей. А новобранцы-то где же?


Ему не ответили.

Ушел… с отцом не простился. (Бросив нож, поспешно уходит.)

Бурмин (подойдя к Анне, кладет ей на плечо каменную руку). Я бы немым хотел быть, Анна… без языка родиться…

Анна. О чем ты?

Бурмин. Вести худые… Хуже некуда. Не мне бы их приносить. (Достал похоронку.)

Анна (зажав ладошкой рот, приняла похоронку). Дёма… Дём-ма.


(И пятится. И, упершись в стену, все же шагает, точно хочет пройти насквозь. Стекает по стене болью.)


Тоня. Тетя Нюра! Тетенька! (Бросается к Анне, потерявшей сознание. Бежит в дом за водой. Принесла воды, стала брызгать в лицо.)


Из избы снова слышится крик роженицы.


Катерина (в окно). Анна! Аннушка! У тебя внук родился!

Анна (очнувшись). Дёма… Дёмушка…

Бурмин. Ты бы поплакала, Анна. Поплачь, легче станет. (Но сам не удержался от слез.)


А из избы во весь голос заявляет о себе новый человек. Тоня помогла Анне подняться.


Анна. Я сама… сама. Ступайте! И ты ступай, Федот. Нас много. На всех не наплачешься. (И, прямая, строгая, идет приветствовать внука.)


Занавес


### ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Пустынен двор Калинкиных. Лишь топоры в бревне — четыре в ряд — ждут терпеливо своих хозяев…

В калитку виновато, старчески горбясь, входит Семен Саввич. Осторожно, точно боясь провалиться, движется вдоль ограды. В доме будто смерть ночевала. Старик заглянул в окно. За окном пискнул ребенок… В горьких, старческих морщинах взошла крохотная улыбка. Люди рождаются на свет. Но и гибнут они же. Тронув рукой стынущую чернь топора, старик воззвал к всевышнему.


Семен Саввич. Листья падают с тополя. Век их недолог. Люди-то разве листья? Продли ты их век, господи! Помоги не упасть до срока. Срок человеческий — от рождения до старости — тобой установлен. Надо ли его устригать? Сам же ты создал человека по образу и подобию. Не пужай его, не пужай! Болезни и засухи, потопы и войны… Войны! А человек для сотворения рожден… для хлебопашества! Неужто казнишь его за грех первородный? Прости, давно он искуплен. Все испытала на земле женщина, созданная тобой из ребра Адамова. Рожает в муках, живет в муках, помирает в муках. Хоть небольшую оставь отдушину: детей ее сохрани. Им пашню свою обихаживать. Им баню достраивать. Топоры-то без плотников тоскуют! Сохрани, владыка, детей Анниных! А что ей из бед причитается, то мне переадресуй. На этом свете не успею долги вернуть — на том спросишь.


Входит Евсей.


Евсей. Милостей у творца выпрашиваешь? Глух старикан-то, глух как тетеря. Дед мой покойный ему молился, отец мозолей на лбу набил сот сто, не меньше. А я лба единого разу не перекрестил — и ничего… хе-хе… присутствую.

Семен Саввич. Чем хвалишься, ошибка господня! Я вот огонь и воду прошел, а после них — медные трубы. И жив, жив, потому как встаю с именем бога и ложусь с его же именем.

Евсей. Лучше б старушонку себе подыскал, да с ней и ложился. Или на худой конец с именем пресвятой девы. Она это… она любит стареньких.

Семен Саввич. Креста на тебе нет, безобразник!

Евсей. Кресты — вот, полны карманы. Для старух отлил по их просьбам. Хошь — и тебе отсыплю. (Пересыпает в ладонях оловянные крестики.) Рупь штука. И на каждом Христос. Стало быть, не он создатель-то. А я, я его создал. Вот и смекай, кому молишься.

Семен Саввич. Я не этому… Я — всевышнему, который держит нас в страхе и совести.

Евсей. Насчет совести я, слышь, не в курсе. А в страхе меня война держит. Вот приступит сюда Гитлер, как на быков, ярмо накинет…

Семен Саввич. Не приступит! Ни в жизнь не приступит! Бог не допустит!

Евсей. Оставь! Бог-то рублевый… для старушонок утеха.

Семен Саввич. Пес! Пес! Безобразник! Дождешься — он тебя громовой стрелой. И следует, следует!

Евсей. Стрелой пущай в Гитлера. Кашу-то он заварил. А мы расхлебывай.

Семен Саввич. И ты, и Гитлер — оба вы сукины дети! Ни стыда в вас, ни совести.

Евсей. Ну ты не равняй меня с тем Кащеем! У меня сын — красноармеец.

Семен Саввич. Сын — верно, сын не в тебя удался. А ты все о шкуре своей болеешь. Тошно глядеть! Уходи. Могу до рукоприкладства дойти.

Евсей. В писании что сказано? «Возлюби ближнего…» и так дальше!..

Семен Саввич. Ты дальний мне, дальше преисподней. Сгинь с глаз, кипеть начинаю!


Евсей исчезает. Семен Саввич, остынув, поскребся в окошко.

Входит Тоня.


Тоня. Молчит?

Семен Саввич. Третий день не подает голоса. Худо, худо…

Тоня. Хуже этого, что еще может случиться?

Семен Саввич. Ага, больше-то вроде нечему. Раньше — на войне и после — страха перед смертью не знал. Теперь вот боюсь. Лучших людей уносит… самых дорогих после твоих родителей. Помнишь их?

Тоня. Откуда? Я же грудняшкой была, когда они померли. Деда, ты не задумывайся, а? Мне жутко, когда люди задумываются.

Семен Саввич. Душа кровью сочится.


Появляется Анна. Она в черном вдовьем платке. Из-под него — прядь седая.


Семен Саввич (пав на колени). Прости, Христа ради, Аннушка! Все до последнего гвоздя распродам, а за корову расплатимся.

Тоня. Верь ему, тетя Нюра, верь. Не сейчас, так после сочтемся.

Анна. О чем вы, бог с вами! Там люди гибнут — вот долг неоплатный.

Семен Саввич (целуя руку ее). Праведница ты моя!

Тоня. Дедоньку домовничать оставляю. Бельишка у него небогато, да все простирнуть надо. Ну и хлеб испечь… или еще что.

Анна. Неухоженным не будет.

Семен Саввич. Я и сам пока в состоянии. Тебя растил — всю бабью науку превзошел.

Анна. Может, к нам перейдешь? Будем вместе горе мыкать.

Семен Саввич. Избу-то на кого брошу?

Анна. Кто на нее позарится? Колом подопрем.

Семен Саввич. Да ни за какие коврижки! Удумали: избу колом. Ишь чего! Заговорился я с вами. Пойду служивую собирать. (Уходит.)

Тоня. Переживает, потому и упрямится. Теперь до могилы будет казниться.

Анна. Пусть те казнятся, кто до беды нас довел. Он сошка мелкая. От Феди что было?

Тоня. Получила на прошлой неделе.

Анна. Почитала бы.

Тоня. Там слова разные… заветные.

Анна. Для меня недоступные? Эх вы, от матери таитесь. А тайна белыми нитками шита. Давно приметила, как ты цветы в окошко кидала.

Тоня. А он не понял.

Анна. Такой уж они народ, мужики. Мой Дёма… (Осеклась.) Пойти коров попроведать? Три дня на скотнике не бывала. Твою группу, однако, мне перепишут.

Тоня. Может, замену найдут?

Анна. Где ее взять, замену? Лишних рук нету. (Уходит.)


Входит Стеша.


Тоня. Уснул?

Стеша. Грудь дала — успокоился. Я от Кирилла письмо получила.

Тоня. Хорошее?

Стеша. Лучше не бывает. (Читает, не в силах сдержать радость.)


Высвечивается угол землянки, по которой расхаживает мрачный Федор.

Кирилл за столом пишет письмо.

Дальние раскаты орудий. Земля с потолка осыпается.


Кирилл. «Лапушка моя! Может, нескладно пишу, за то не вини. Я не Данька, сочинять не умею. Но кабы умел все мысли положить на бумагу, сразу поняла бы, как сильно тебя уважаю. До войны обижал, глумился: не разглядел, глупый, что ты — моя доля. Вот сына родила — еще одна свечечка загорелась в моей жизни. От этого жить стало теплей. Ежели погибну — научи его всему доброму. А самое первое — чтоб людей не обижал. Даже возненавидев, надо уметь полюбить человека. Его есть за что любить. Так мне отец внушал. А он был не без царя в голове…».

Федор (подставив ладонь). Земля осыпается. Сидим как в могиле. А ведь живые мы, живые…

Кирилл. «Вот нет отца, нет главного человека в роду Калинкиных. И я знаю, как тяжело маме. И нам горько, Стеша. Федор ходит темней тучи. Лютый стал, не подступись. Ну, ничего, остынет. Потому как война, и в ней поминутно люди гибнут. А за отца отомстим. Так и передай мамке. И поддержи ее в минуту печали. Твой Кирилл Калинкин».


Землянку поглотила тьма.


Стеша. «Твой Кирилл Калинкин…» Твой Кирилл…


Входит дед Семен.


Тоня. Скоро ты обернулся!

Семен Саввич. Солдатская справа невелика: кружка, ложка, два полотенца. Сверх нормы еще образок положил. Носи его около сердца.

Тоня. Я комсомолка, дедонька!

Семен Саввич. Не для молитв кладу, для ограждения. Вдруг пуля чикнет — образок медный защитит.

Тоня. Ну давай. (Стеше.) На крикуна бы хоть одним глазком взглянуть.

Стеша. Смотри хоть сколько.


Подруги заходят в дом.


Семен Саввич. Эх, внученька! Тебе бы своих детей табунок! Детей, а не снайперскую винтовку.


Входит Анна.


Анна. Не опоздала?

Семен Саввич. В самый раз. С внуком твоим прощается.

Анна. После войны сама тебе внуков нарожает.

Семен Саввич. Дай бог, дай бог!


Тоня и Стеша. Снова присели перед дорогой. И снова — проводы. А зимний лист с тополя падает, падает…


Семен Саввич. Все провожаем, провожаем. Встречать-то когда будем?

Анна. Вон кто-то идет… не Дёмушка ли?

Семен Саввич. Дёмушка?

Анна. Все мнится, жив он… Войдет, топориком застучит. Во дворе щепой сосновой запахнет.

Семен Саввич. А что, бывает. Меня сколь раз из списков вычеркивали, а я, вот он, все еще здравствую.

Анна. Нет, не Дёмушка. Кто-то пришлый.

Семен Саввич. На костылях… Третьей ногой война не одарила.

Стеша. Это же Андрей! Андрей Латышев! Он с нашими был вместе.


Женщины бросаются навстречу. Латышев отшатнулся от них.


Анна. Не узнал, паренек? Анна я, Анна Калинкина. Моих-то давно видел?

Латышев. Давно, так давно, что теперь…

Анна. Что теперь? Что теперь? (Трясет раненого.)

Латышев. Больно мне, тетка Анна.

Анна. Мне, думаешь, не больно? Ей не больно? Ходим и обмираем. (Отпустила.) Говори… все, без утайки.

Латышев. А что говорить? Из госпиталя я. Полтора месяца провалялся.

Анна. Мне про сынов знать охота.

Латышев. Говорю, в госпитале был.

Анна. Может, зайдешь, перекусишь с дороги? Заодно и побеседуем.

Семен Саввич. Отпусти его, Аннушка. Тоже ведь стариков обнять не терпится. И невеста небось ждет.

Анна. Господи, мои-то когда воротятся? Хоть раненые, хоть контуженые… лишь бы воротились!

Латышев. Я вам про них расскажу… после. А пока до свиданьица. На недельке свидимся.

Анна. На недельке… да разве я выдержу недельку! Я завтра же в Бигилу прискачу.

Стеша. Мы обе придем… и Антошка. Антон Кириллыч.

Семен Саввич. Как там насчет замирения? Немец «капут» не кричит?

Латышев. Капут ему так или иначе будет. А насчет замирения пока не слыхать. Пошел я. Мне еще пять километров отмеривать.

Анна. Посиди минутку, передохни. Я к Бурмину за лошаденкой слетаю. Посиди, я мигом, Андрюша.

Латышев. Недалеко, дохромаю.


Анна, не дослушав его, убегает; в доме подал голос малыш.


Семен Саввич. Парня-то почто одного бросила? Поди, утки под ним плавают?


Стеша уходит, уходит нехотя.


Латышев. Так я пойду, а? Все-таки пять километров.

Семен Саввич. Ты все сказал?

Латышев. А про что?

Семен Саввич. Мало ли что у тебя за пазухой-то.

Латышев (уклончиво). Газетки читать надо, дед. В газетках многое пишут.

Семен Саввич. Почитываем, что доступно. Сводку от этого… фонбюро, бывает, до дыр захватаем.

Латышев. Сводки — что, газеты читайте. «Красную звезду», например. В ней все подробности…

Семен Саввич. Где ее взять, «Звезду»-то? Ее с неба легче достать, ей-право!

Латышев. Я как-нибудь дам тебе номерок. Один сохранился. (Достает и тут же прячет.)

Семен Саввич. Не поскупись, дай. А уж мы ее всю до строчки изучим.

Латышев. После. Эту сам не читал.

Семен Саввич. Бывает.

Латышев (сердясь). Ты что, не веришь?

Семен Саввич. Всякому зверю верю. Человеку тем более. С газеткой-то поаккуратней. Не читал, а надорвана.

Латышев. А, это один служивый… на закрутку просил… поделился.

Семен Саввич. Я что, я не отрицаю. Когда припрет — тещин паспорт искуришь.

Латышев. Я пойду, дед, а? Пойду, ладно?

Семен Саввич. Ступай… ежели все сообчил.

Латышев. Выпить бы… глотка сузилась.

Семен Саввич. В Бигиле выпьешь. Я не к тому, что жалко. Пьяный человек болтлив. А народ теперь ох чуткий. Особливо бабы…

Латышев. Ты колдун, дед, а?

Семен Саввич. Поживи с мое, сам колдуном станешь. Щас Анна должна явиться. Она на ногу верткая…

Латышев. Скажи ей… скажи… Да ну вас! Газеты надо выписывать. (Уходит.)

Семен Саввич. Газеты… мы разве против? А где их добыть — газеты? Легче звезду добыть с неба… (Плачет.)


Входят Бурмин, Анна. Старик улыбается им, но слезы текут, текут.


Бурмин. Пускай погостит до вечера. Вечером отвезем.

Анна. До Бигилы-то рукой подать. Кто утерпит? (Присматриваясь к старику.) Борода мокрая. Обидел кто?

Семен Саввич. Кости ломит. Так ломит — спасу нет.

Анна. Андрей куда подевался?

Семен Саввич. А тут бигилинские ехали… взяли с собой.

Бурмин. Ну вот, хоть лошадь не гнать.

Анна. Про Даню не успела спросить.

Семен Саввич. Там он, с братьями вместе.

Анна. Вместе? Когда успел?

Семен Саввич. Ворошилов распорядился, потому и успел. А как же, на маршальском аэроплане доставили.

Бурмин. Вот почести-то! Сам Ворошилов!

Семен Саввич. Климентий — свойский мужик. Воевал под его началом. Знаю.

Бурмин. Бабы посылки фронтовикам собирают. Я у тебя сбор назначил. Не возражаешь?

Анна. Места хватит.

Бурмин. И застолье им посулил… по случаю завершения уборки.

Семен Саввич. Одни воюют… другие застолье справляют. Ловко ли?

Бурмин. Обычай дедовский… нарушать не станем.


Между тем собирается народ. Несут с собой вещи, приглушенно переговариваются.

Пришли? Золотые вы мои! А я вас гулянкой заманивал!

Катерина. Мы и гульнуть не откажемся. За три плана неужто спасибо не заслужили?

Бурмин. С таким народом нас разве осилить? Да ни за что! Спасибо вам, бабоньки. Потерпите еще годок-другой, поднатужьтесь! Знаю, что слез много будет! Что поту густо прольете! Зато после встретите сыновей своих, мужиков своих…


Семен Саввич горестно вздыхает, и, словно эхо, единым вздохом отзываются женщины.

И наступят для вас справедливые времена. Будут сыновья матерей радовать. Мужья — жен на руках носить. Расцветет вновь наша вдовая деревенька. Детишки народятся… хлеба выше головы выбухают… на покосе баловство начнется, песни, пляски в праздники, радостный труд — в будни. Вот за что мы воюем! А горе наше, оно не вечно! Потому как человек возник для счастья и радости! Теперь выкладывайте подарки свои. Только не толпитесь. У всех приму… в порядке живой очереди.

Пронька (он в телогрейке не по росту, в лаптях с онучами). Вот валенки, дядя Федот. Они, правда, не новые, однако носить можно.

Бурмин. Валенки знатные, Прокопий. Принял бы их, не моргнув, только…

Пронька. Ты не гляди, что они подшиты! Они долго продюжат! Мы с Ванькой всего-то одну зиму их проносили.

Бурмин. А теперь босиком ходить станете?

Пронька. Сказал тоже! Мамка лапти сплела. С онучами, знаешь как ловко! Во! (Продемонстрировал.) А в валенках у солдат больше нужды.

Бурмин. Голубь ты мой! (Прижал парнишку к себе.)

Пронька (угрюмо вывернулся). Берешь аль нет? Не возьмешь — сам отошлю.

Бурмин. Беру, Прокопий. Беру.

Пронька. Ты в документ запиши, чтоб без плутовства!

Бурмин. Записываю. Вот, гляди: под номером первым — Прокопий Словцов.

Катерина. Шубейки-то хватит? Не ношеная совсем шубейка.

Бурмин. Жалко? А ты не жалей. Пошарь на полатях. Там еще излишки найдутся. Излишки нам ни к чему.


Катерина, опустив голову, уходит. Входит Стеша.


Стеша. Я носки связала… возьми. А еще перчатки.

Бурмин. Кириллу предназначались.

Стеша. Мало ли… Ему тоже кто-нибудь свяжет.

Бурмин. Очень даже правильное рассуждение!

Учительница. Мы школьное знамя передаем. Ребята своими руками вышивали. (Вручает знамя, на котором вязью — ставшие каноническими слова: «Наше дело правое. Победа будет за нами».) И еще две тысячи тетрадей. Для писем.

Бурмин. Тетради приберегите. Самим писать не на чем.

Учительница. Отказывать не имеете права. Дети обидятся.

Бурмин. Я разве отказываю? Сам видел, на старых журналах пишете.


Приближается старушка.

И ты, Гурьевна, поднялась? Вот дивья-то!

Гурьевна. Про сборы прослышала — выползла. Имущество мое примешь?

Бурмин. Да, имущество у тебя на зависть.

Гурьевна. Самое лучшее выбрала.

Бурмин. Знаю, знаю. Я не в укор. Да ведь в армию-то что поновей надобно.

Гурьевна. Тогда хоть крестик прими. Он золоченый.

Бурмин. С богом-то что, рассорилась?

Гурьевна. Мне Евсей оловянный отольет.

Бурмин. Вон он чем промышляет! (Евсею.) Эй, Рязанов! На старушечьих-то слезах много добра нажил?

Евсей. Сколь есть, все мое. Вот они, денежки за промысел. Бери!

Бурмин. Сын воюет, а ты старух обираешь.

Евсей. Я их налогом обложил… в пользу фронта. Так что бери, не брезгуй. Казне все едино, как деньги добыты.

Бурмин. Казна-то советская. А я тут совет представляю. Кто следующий?

Евсей. Ты не ори на меня! Слышь, не ори! У меня сын красноармеец!

Бурмин. Чья очередь?


Евсей, швырнув деньги, ушел.


Гурьевна. Он лишнего не берет. Только за материалы.

Бурмин. Ладно, ладно, не защищай!


Входит Катерина.


Катерина. Вот принесла. Или опять мало?

Бурмин. Сколь ни давай, все мало. Я так считаю. И все так должны считать, пока не победим.


Входит дед Семен.


Семен Саввич (снимая георгиевские кресты). Награды мои прими. Может, кого-нибудь там отметят.

Бурмин. Теперь другие ордена, дедушка!

Семен Саввич. А мои чем хуже? Им генералы первым честь отдавали.

Бурмин. Ох, влетит мне за ваши подарки: то кресты, то крестики…

Голоса. За это и потерпеть не грех.

— Даем, что можем.

— Дары праведные.

— Гурьевна шесть лет из избы не выходила. Вышла — стало быть, есть причина.

Гурьевна. У вас сыновья на войне. И мой Тима там же.


К куче добра, сваленного на пороге, подходит Анна.


Анна (потерев колечко, сняла не сразу). Возьми. Без надобности теперь. (Отошла к топорам.)


Один топор — черный. Этот символ коробит людей. Они отводят взгляды.


Бурмин (бодрясь). Все, что ли? Теперь второй вопрос на повестке. (Достает пол-литра.)

Семен Саввич. Давай не будем, Федот, Без вина горько.

Бурмин. У всякой скорби свои пределы. Надо и нам хоть на час распрямиться.


Из дома между тем гармонь вынесли.


Катерина. Жги, Прокопий, наяривай! Ты теперь первый парень.


Пронька усаживается на табурет, играет. Женщины, словно петь разучились, недружно подпевают.


Бурмин (отводя старика в сторону). Про Ждана приврал, или впрямь Ворошилов им занимался?

Семен Саввич. Мог заняться. Вполне мог. Такое мое мнение.


Входят Евсей, Латышев.


Евсей (Анне). Тобой, слышь, интересуется.

Анна. Приберег весточку-то? Долго берег…

Семен Саввич (оттесняя Латышева). Ты не так поняла, Аннушка! Он поклон привез от ребят.

Анна. Не молчи, Андрей! Не молчи!

Семен Саввич. Опиши ей в подробностях… тот бой, подле речки.

Бурмин. Рапортуй, Андрюха. Мы тоже интересуемся знать.

Латышев. Значит, так… значит, таким манером… Мы перед тем танка лишились. Поначалу как-то непривычно было. Потом освоились. Особенно Кирилл. Сигнал в атаку — он первым через бруствер. Федор, наоборот, не торопится. Зато так чисто косит, что после него и делать нечего…

Бурмин. Сибиряк, он такой! Он вроде медведя-шатуна, которого посреди сна разбудили.

Семен Саввич. Эдак, эдак! Мужики наши в гневе непобедимо страшные. Их лучше и не гневить.

Евсей. А мне на ум нехорошие мысли падали. Все живы, значит? Чего же лучше-то?

Катерина. Пляшите! В кои-то веки собрались.

Бурмин. Тебе лишь бы юбками потрясти.

Латышев. Был еще и такой случай. Мы как раз переправу брали.

Стеша (налила водку). Отведай, Андрей Егорыч! Под винцо-то легче беседовать. И вы присаживайтесь поближе.


Рассаживаются. Сорвавшись с Пронькиного плеча, вскрикнула гармошка.


Семен Саввич. А про гармониста забыли! Эх вы, трясогузки!

Стеша. Ничуть не забыли. Садись сюда, миленький. Да смотри тетку Катерину не отбей у председателя.


Негромко, невесело смеются.


Латышев. Ну, стало быть, реку эту форсировали…

Семен Саввич. Какую реку?

Латышев. Что?

Семен Саввич. Какую реку, спрашиваю? Названье запамятовал.

Латышев. Без названия речонка. В самый разлив дело было…

Анна. Не насилуй себя, Андрюша… сердце матери не обманешь.

Латышев. Сил моих нет больше! Слов нет! (Вынув газету.) Тут все… все сказано.

Стеша (вырывает у него газету). «Последний бой… бой братьев Калинкин… н-ных…» Ма-ама! Что ж это, мама?! Замужем не была — овдове-ела…


Анна, прижав ее к груди, утешает, одолевая свое горе.


Латышев. Я в госпитале был, когда их… когда они… Сам из газеты узнал… На танке в тыл прорвались к немцам… нашумели, ушли бы — горючее кончилось.

Стеша. За что? За что, мама-а-а-а?!

Катерина. Сеструха, дорогая моя.

Гурьевна. Будто скала на голову рухнула.

Евсей. Пойдем, старуха. Тут сейчас такое начнется!.. Пойдем, Тима велел мириться. (Уводит Гурьевну.)


В доме опять вскрикнул ребенок.


Стеша. Молчи! Лучше бы ты помер, безотцовщина!

Анна. Не смей! Ему жить… ему род продолжать! (Уходит в дом.)

Семен Саввич. Иисусе, ты-то куда смотришь? Эй! (Грозит небу.)


Бело на улице.

Семен Саввич в избе Калинкиных качает зыбку с младенцем. Входит Евсей. Старик напрягся, словно ждет очередной черной вести.


Евсей. Качай, качай!


Старик недвижен, ждет.

Боишься меня?


Семен Саввич. Тебя все боятся.

Евсей. Кащей он и есть Кащей. Только что не бессмертный. (С горечью.) А про то забывают, что я и себе могу худую весть принести. (Кричит.) Про это пошто забывают?

Семен Саввич. Не шуми. Младенца разбудишь.

Евсей. Младенец — он что, он несмышленый. Все страхи его впереди. А наши — вот они!

Семен Саввич. Опять?!

Евсей. Не торопись, не похоронка. (Отдает письмо.) Я теперь похоронки с оглядкой вручаю. Слезы-то все по мне текут… по первому. Вы уж потом… Каще-е-ей… (Выходит.)


Семен Саввич вертит письмо и так и этак, просматривает на свет. Входит Стеша.


Стеша. Антошка не просыпался?

Семен Саввич. Парень с соображением. Понимает, что мамке некогда.

Стеша (заглянув в зыбку, снимает со стены фотографию). Молчишь? Хоть бы словечко сыну сказал!

Семен Саввич. Ты это… ты не убивайся! Молоко пропадет.

Стеша. Душно мне, душно! Как жить?!

Семен Саввич. Как все живут. Вон у Анны горя сколько. А виду не кажет. Почитай, что тут? Может, к тому еще одно горе прибавилось?

Стеша (распечатав письмо). Из госпиталя… врач пишет. Про Ждана. «Состояние очень тяжелое. Возможно, при хорошем уходе он еще выправится. Мы все, что смогли, сделали».

Семен Саввич. Дай сюда! Дай! Анна…


Входит Анна. Старик не успел спрятать письмо, притворно стонет, рукой качая зыбку.


Анна. Болит?

Семен Саввич. Страх как болит. Ой-ёченьки! Ой! Отсохла ты, что ли? Ни крови в жилах, ни гибкости в суставах. Ровно чужая. А ведь моя. Моя!

Анна. Дай помну. (Не без сопротивления берет руку старика в свои ладони. Заметила письмо.) Ох ты, старый притвора! (Вскрыла, читает.)

Стеша. Поедешь?

Анна. Ты бы не поехала?


Затемнение.

По деревне идет солдат. Через лоб, наискось, черная повязка. Навстречу Стеша с подойником.


Стеша. Живой… вернулся!

Тимофей. Ага, вернулся. Чтобы пожать эту руку. Помнишь, загадывал?

Стеша. А Кирилл… слыхал про него?

Тимофей. Писали из дому. Ты так смотришь, будто я виноват, что выжил.

Стеша. И мертвые не виноваты в том, что мертвы.

Тимофей. Если бы я мог, Стеша… если бы выпало, кому из двух помереть… я бы не задумался ради твоего счастья, Стеша.

Стеша. Не терзайся, Тима. Я сдуру ляпнула… с горя.


Затемнение.

Слышится шум поезда. Паровозный гудок. Во двор Калинкиных входят Ждан и Анна. Руки Ждана забинтованы.


Анна. Вот мы и дома, сынок. А дома, говорят, и стены помогают.

Ждан. Мам, топоры почему черные?

Анна. Все чернеет со временем.


Появляются Стеша с ребенком на руках и Семен Саввич.


Семен Саввич. Прибыл, воин? Ну, с прибытием!

Ждан. Воин-то никудышный оказался: в первом бою из строя вышел.

Семен Саввич. Кому как выпадет.

Стеша. Обещал — вчетвером вернетесь. Где же братьев оставил?

Ждан. Я не был с ними… не доехал. Эшелон разбомбили. Нас прямо с колес — в бой. И вот…

Стеша. Твое счастье.

Ждан. Это счастье?

Стеша. Может, в земле лежать лучше? Меняйся — наш папка согласится. Так, что ли, Антон Кириллыч?


Ребенок голосит.


Анна. Унеси его, укачай!


Стеша уходит.


Семен Саввич. Так вот и Тоня моя нагрянет.

Ждан. От нее есть вести?

Семен Саввич. Молчит… ни слуху ни духу.

Ждан. Еще объявится… потерпи.

Семен Саввич. Терплю, надеюсь. Тимоха Рязанов тоже ни строчки не написал. А вчера нагрянул.

Ждан. Опередил корешок! На день раньше вернулся.

Семен Саввич. Там кровать разобрана, Даня. Ложись, отдыхай.

Ждан. Четвертый топор белый. Мой?

Анна. Теперь уже не почернеет. Не дам почернеть.

Ждан. Пойду прилягу, в глазах рябит. (Уходит.)

Семен Саввич. Руки-то как ему? Сразу две…

Анна. Не только руки… В легком тоже пуля сидит. Порвался провод телефонный. Даня связать его хотел. А немец-то из пулемета.

Семен Саввич. Не дополз, значит? Ну, ничего. Пуля — дура.

Анна. Дополз, зубами вцепился. Так и нашли после боя…

Семен Саввич. Упорный! За это орденом наградят.

Анна. Не надо нам орденов. Лишь бы выжил.

Семен Саввич. Паразит я вселенский! Сгубил корову, а молочко для него всего дороже.

Анна. Продам картошку — на молоко наторгую.

Семен Саввич. На себе повезешь?

Анна. У нас один транспорт: баба в телеге.


Входят Бурмин и Катерина.


Катерина. Я молока принесла. Жи-ирное молоко!

Анна. На базар собираюсь. Там и куплю.

Бурмин. Какой резон тратиться? Бери наше.

Анна. У чужих брать не приучена…

Бурмин. Мы чужие? Не те речи ведешь, Анна! Обидные речи, я тебе ответственно говорю.

Катерина. Поди, ревность мою забыть не можешь? Дурость это, сплошная дурость! Теперь не тем голова занята.

Бурмин. Хватит вам злобствовать! Хватит делиться! Не по-советски это, вот что!

Анна. Не по-советски?! А чьи мужики под снегом лежат? Кто кровавой слезой умывается? Ты или я? Не по-советски… (Задохнулась.)

Катерина. Анна, Анна, приди в себя… Опомнись!

Анна. Мне тесно в себе, мне душно! Там боль… одна боль!

Бурмин. Несправедлива ты, Анна. Несправедлива.

Катерина. Пойдем, Федот. Пришли не ко времени.


Бурмины уходят.


Дома.

Анну бросает из угла в угол.

Ждан лежит на кровати. Семен Саввич, вздыхая, сучит дратву.

Входит Тимофей.


Тимофей. Здорово были! Где тут у вас служивый?

Анна. Спит. Сбавь голос.

Тимофей. На том свете успеет — выспится.

Семен Саввич. Типун тебе на язык.

Тимофей. Раньше здесь не так привечали. (Обнимает товарища.)

Ждан. Легче, Тима, легче!

Анна. Не жулькай его! Вишь, кровь на губах выступила?

Тимофей. Как же ты оплошал, дружба? И руки, и это все — сразу?

Ждан. Так уж случилось, Тима. Думал, от последней пули паду, а достались самые первые.

Тимофей. От последней обидно. Да и от всякой другой — тоже. Лучше жить.

Ждан. Мама, что ж ты гостя сухо встречаешь?

Анна (достает бутылку). Пей один. Дане заказано.

Тимофей. Раз так, и я не стану!

Семен Саввич. Небылицы, да и только! Тимоха пить отказался.

Тимофей. Теперь вся жизнь из небылиц сплетена.


Пришел Пронька.


Пронька. Мамка яичек Дане послала.

Анна. Вы что, сговорились? Забирай — сам дома съешь.


Пронька, спрятав руки за спину, отступает.


Ждан. Ну вот, обидела парня. Он ото всей души старался. Последнее урвал от себя.

Анна. Сами кору с мякиной смешивают, а нам — яйца. Может, возьмешь?


Пронька мотает головой.


Ждан. Как-нибудь сочтемся, мама. За все доброе и за все злое. Сочтемся. Оставь, не заводи парня.

Пронька (просветлев). Я к тебе приходить буду. Можно?

Ждан. Приходи, дружок. Все веселее.

Пронька. Хошь, на гармошке поиграю? Я без тебя научился.

Анна (выпроваживая его). Потом, потом.

Стеша (в дверях). Мама, посмотри за Антошкой. Я на ферму.


(Скрылась за дверью.)


Тимофей (ей вслед). Погоди, вместе пойдем.

Ждан. Не спеши, Тима. Посидим, прошлое вспомним.

Тимофей. Успеем наговориться! Как-никак жить выпало. (Уходит.)

Ждан. Жить — да! Верно, жить. (Прилег.) А братья — там. И отец тоже.

Анна (тревожась). Что мне сделать, сынок? Скажи, что сделать? Ни перед чем не остановлюсь!

Ждан. Испугалась-то как! Никогда никого не боялась. Я выкарабкаюсь, мама. Не бойся. А теперь усну… ненадолго.


Там же. Но в красном полусвете все кажется нереальным. Все зыбко, все текуче. Посреди этого красного мира Ждан смотрится неуместным белым пятном. Над ним склонился отец. Он разнится с прежним Демидом лишь сединой да наградами.


Демид. Рядовой Калинкин! Выйти из строя!

Ждан. Я вышел, тятя. По чистой вышел. (Спохватился.) Постой! Ты же это… тебя же нет!

Демид. Пока есть ты, и я есть. А ты будешь, будешь! На-ка, получи свою награду за то, что будешь. Это нелегко — быть. (Отстегивает орден, передает Ждану… Но как возьмешь его культями?..) Баню вон, жаль, не достроили.

Ждан. После войны достроим.

Демид. Я слыхал это… не помню от кого… (Исчезает.)

Ждан. Все повторяется, тятя. Все повторяется.


Появляется парень. Очень похож на Федора.


Парень. Дядя Ждан! Орден-то подыми! Его на груди носят.

Ждан. Ты кто? Узнать не могу…

Парень. Петр я. Петр Калинкин, племянник твой.

Ждан. У меня не было племянников.

Парень. Ты вспомни: я должен был родиться от Антонины и Федора. Но не родился.

Ждан. Что ж, родись, вырасти и стань лучше меня.

Парень. Я бы хотел, но как? Ты не знаешь, где моя мамка? (Исчезает.)


Появляется девушка, очень похожая на Стешу. Она под руку с парнем, похожим на Тимофея.


Девушка. Папка! Папка! Почему ты не старишься?

Ждан. В девятнадцать какая старость?

Девушка. Это мне девятнадцать. Тебе — тридцать восемь. Нет, ты все-таки старый. Даже не помнишь, что у твоей дочери завтра свадьба. Придешь на свадьбу?

Ждан. Какая дочь? Какая свадьба? Я не был женат.

Девушка. Ты эгоист, папка! Ты должен был жениться.


Они расходятся с парнем, но руки их тянутся друг к другу.

Из-за тебя не будет свадьбы… Из-за тебя!


От резкого движения деда Семена упало распятие. Ждан проснулся. Анна все это время хлопотала у печки.


Анна. Проснулся? А я оладушек напекла.

Ждан. Мука со всей деревни собранная.

Анна. Не просила. Люди сами несут.

Ждан. Сколько хлопот из-за одного получеловека.

Анна. Не слышу. Говори громче.

Ждан. Я говорю, возни со мной много.

Анна. Мне эта возня в радость. Отбери ее — пусто станет. Так пусто, хоть ложись да помирай.

Ждан.

«Сорок дней, сорок ночей

Мать над ним не смыкала очей…»

Мама, тебе дома-то не наскучило? Совсем на ферму не ходишь.

Анна. Я ведь не самовольно. Начальство дозволило. Да и Стеша за двоих вполне справляется.

Ждан. Хорошая она. И Тимка хороший.

Анна (подозрительно). При чем здесь Тимка?

Ждан. Друг он мне. Понимаешь? Верный друг.

Анна. У тебя их, друзей-то, хоть пруд пруди. Вон еще один пылит.


Прибегает Пронька. В руках у него клетка с птицей.


Пронька. Это тебе. Для потехи.

Ждан. Жула-ан! Да какой вальяжный!

Анна (деду). С богом-то скоро наговоришься?

Семен Саввич. У нас с ним свои счеты. Давние. Пускай ответит: зачем на подведомственной ему земле такое творится?

Анна. Об этом надо людей спрашивать. Я на ферму… коров попроведаю. Ждана покормишь?

Семен Саввич. Ступай, ступай. Сколь дней сидишь в четырех стенах.

Ждан (любуясь птахой). Родилось же такое чудо! Глядеть не устанешь.

Семен Саввич (скрывая душевную муку). Уж чудо так чудо. Всем чудесам чудо! Крылышки резвые, кафтанчик цветастый! Только что не поет в неволе.

Пронька. Ничего, обвыкнется. Это он поначалу привередничает. (Подкармливает птицу.)

Семен Саввич. Что за создание — человек? Сам голодает — жулана кормит зернышками.

Ждан. И человек же, не моргнув, убивает себе подобных.

Пронька. Я на бойне бывал — жуть! Быки ревут, кишки разбросаны, кровищи! У-ух!

Ждан. Я тоже бывал… на человеческой бойне. Картина куда страшнее.

Семен Саввич. Не распевается, хоть убей.

Ждан. В клетке-то кому петь охота?

Семен Саввич. Иные и в клетках поют. Так поют, что заслушаешься. Сам видел.

Ждан. Те не нашего склада.

Семен Саввич. Сыграй, Проня! Может, под музыку запоет пленник-то наш?


Пронька взял гармонь, наигрывает.


Семен Саввич (поет старческим дребезжащим баском). «Далеко в стране Иркутской…»


Пронька и Ждан подпевают ему.


Ждан. Проня, гармонь тебе нравится?

Пронька. Гармонь что надо.

Ждан. Можешь взять. Дарю.

Пронька. Не передумаешь?

Ждан. Дело решенное. Только не уноси, пока я… слушаю. Жулана выпусти. Не люблю птиц в клетках. В них что-то рабье появляется, как и в людях…

Пронька. Я его мигом… пускай летит! (Уносит клетку и возвращается.)

Ждан (глядя в окно). Тополь голый… один листок уцелел… один-единственный!

Семен Саввич. Один — стало быть, уже не голый. Так и земля — никого нет, а человек пришел, обжил землю.

Ждан. Кто обживает, кто обжитое уничтожает… Вот и пойми их, людей-то.

Семен Саввич. Который уничтожает, тот нелюдь вовсе, вредитель форменный. Фашист, одним словом.

Ждан. Ненавижу их, дед! Ненавижу смертельно!

Семен Саввич. Озлел! А какой ясный был парнишечка!

Ждан. Мне бы выздороветь — зубами им глотки грыз бы!

Семен Саввич. Не ярись, сынок, тебе вредно! (Становится в угол перед распятием.)

Ждан. Что примолк, Проня?

Пронька. Папку вспомнил.

Ждан. Вернется твой папка.

Пронька. А как же! Обязательно вернется.

Ждан. Есть просьба к тебе.

Пронька. Да хоть сто. Я за гармонь по гроб жизни в долгу.

Ждан. Сыграй мне, Проня, «Войну священную»… нет, не сейчас. После.

Пронька. Когда после-то?

Ждан. Сам догадаешься. А пока стих запиши. А то забуду. (Диктует.)


«Сорок дней, сорок ночей

Он жить продолжал, удивляя врачей.


Сорок дней, сорок ночей

Мать над ним не смыкала очей.

А когда в последние сутки

Она прилегла на минутку,

Чтобы не разбудить ее,

Остановил он сердце свое»[1].

Пронька. Складный стих! И такой… щиплет!

Ждан. А главное — бьет в точку.


Входят Евсей и Тимофей.


Евсей (подает Ждану пирог). Тебе, солдатик. Гурьевна испекла.

Ждан. К чему тратился? Меня и так вся деревня снабжает.

Евсей. Мой хлеб тоже не поганый. Он на земле рос. А ты воевал за эту землю.

Ждан. Воевал, да недовоевал.

Евсей (косясь на Семена Саввича, который молится в углу). Многие недовоевали. (Проходит в угол.)


Семен Саввич, выслушав его, с нечеловеческой силой смял медное распятие.


Ждан. Что он? О чем они шепчутся?

Тимофей. Антоша без вести пропала.

Семен Саввич (швырнул крест под ноги, топчет). Не верю тебе! В тебя не верю! Ты — слово! Ты — ложь придуманная! (Ослабнув, стонет.) Тоша, внученька!

Евсей. Твое горе, Семен, — мое горе! Давай пополам разделим.

Ждан. Серо! Солнце-то где же?

Тимофей. Метет. Вот стихнет буран, и солнце проклюнется.

Ждан. Не дожить, наверное. В буран уйду.

Тимофей. Мысли у тебя, прямо скажем, не героические.

Ждан. Эх, Тима! Хватит о героизме. Как там наши?

Тимофей. Паулюса зажали.

Ждан. Ну все-таки сдвиг. Тима, женись на Стеше! Слышь!

Тимофей. Рывочки у тебя! Побегу в контору. Ждут. Думал ли до войны, что председателем стану?

Ждан. И я о многом не думал. Теперь додумываю… пока есть время.

Тимофей. Не дури! Стой до последнего!

Ждан. Ты не ответил мне, Тима. Прошу. Это последняя просьба.

Тимофей. Чудак ты, кореш! Право, чудак! (Идет к двери.)


Навстречу Анна, Стеша. Стеша смутилась от взгляда Тимофея.


Анна. Сумерничаете? Чего лампу-то не зажгли?

Ждан. Керосин экономим… для тех, кому огонь понадобится.


Стеша перепеленывает ребенка.

Мама… Тоня-то наша… пропала без вести.

Анна (всплеснула руками). О господи! Старика-то за что? Одна радость была на свете… (Бросилась было к Семену Саввичу, но увидела, что сыну совсем плохо, склонилась над ним.)

Издали слышится мелодия «Священной войны». Сквозь буран бредут люди, только что похоронившие Ждана. Усаживают Анну на бревно, в котором воткнуты четыре топора.


Тимофей. Ушел кореш… а жить бы ему… жить бы…

Семен Саввич. Ты не молчи, Аннушка. Говори или плачь. Только не молчи.

Анна. Все высказала… все выплакала.

Пронька. Догадался! Стихи-то он про себя сочинил!

Катерина. Молчи! Молчи! Нашел время!

Пронька. Не буду молчать! Может, это одно, что от него осталось. Вот. (Подает Анне листок.) Даня стишок велел записать.

Анна. Не вижу… будто глаза вытекли.

Семен Саввич. Поплачь, Аннушка, поплачь маленько! Смочи душу слезами. Вся иссохла, поди, вся изболелась.

Бурмин. Вся Россия сегодня плачет. И мстит она же.

Анна. А мне оттого не легче, Федот. Проня, стишок-то прочти.

Пронька (читает наизусть).

«Сорок дней, сорок ночей

Он жить продолжал, удивляя врачей.

Сорок дней, сорок ночей

Мать над ним не смыкала очей.

А когда в последние сутки

Она прилегла на минутку,

Чтобы не разбудить ее,

Остановил он сердце свое…»

Анна. Остановил… не простился.

Катерина. Гордый он был. Все вы, Калинкины, гордые!

Бурмин. Гордость-то эта от одного корня питается. От главного корня! И народ ему высохнуть не дозволит.

Пронька. Я эти стишки в школе рассказывать буду. Я их вот так… (Снова вдохновенно и яростно читает.)

«Сорок дней, сорок ночей

Он жить продолжал, удивляя врачей…»

Тимофей. Значит, стоять России во все времена… Жить России! Так, что ли, Семен Саввич?

Семен Саввич. Разве что свечечка потухнет. Да только свечку ту загасить ему не по силам.

Бурмин. Негасимая свеча! Это я вам ответственно говорю!


Звучит торжественная музыка. Люди встают. Встает Анна, мать русская, усталая, горькая, гордая.

Из снега, из мрака восходит солнце. Буран кончается.


Занавес