# Еловских Первые дни

Василий Иванович Еловских

## ВАСИЛИЙ ЕЛОВСКИХ. Первые дни


## НА СИБИРСКОМ ТРАКТЕ


Стояли лютые январские холода. Земля была покрыта блестящей заледенелой коркой, по которой катился гонимый ветром зернистый снег. Сквозь белесую дымку слабо светило холодноватое солнце.

Возле сельской чайной, расположенной на большом сибирском тракте, часами простаивали грузовые автомашины. Одни уходили, подходили другие. Шоферы, грязные, уставшие, торопливо взбегали по крутым ступенькам в длинное деревянное здание с широкими окнами, обросшими льдом, сквозь который за тюлевыми занавесками едва виднелись спины людей.

В чайной было тепло, светло, хотя и грязновато: на полу не просыхала вода от валенок, на столах горками лежали тарелки с объедками и немытые стаканы.

Шоферы подшучивали над толстой краснощекой буфетчицей и двумя молоденькими официантками, которые ходили с наигранно хмурыми лицами и отвечали: «Не говорите глупостев. Мы не из тех, чтоб слушать такое».

В любое время, когда бы только была открыта чайная — а она была открыта с утра до позднего вечера, — проезжие, иззябнув на большой дороге, ели горячий суп. Потом им подавали второе — котлеты или пельмени — и неизменный чай. Пассажиры пили пиво и дешевенькое красное вино, а шоферы вздыхали, глядя на них, но пить не решались.

В этот день в чайной, у дальнего столика, несколько часов подряд сидел мужчина лет тридцати пяти в потрепанном пиджаке. Был он среднего роста, большеголов, широкоплеч и смотрел на всех внимательно и грустно. Мужчина съел не спеша две порции пельменей, старательно окуная каждый пельмень в горчицу, подошел к соседнему столику и спросил: «Никто не едет до Евгеньевки?» Ему ответили: «Не едем». Этот же вопрос он задал шоферам, сидящим за двумя другими столиками. Услышав и от них отрицательный ответ, снова сел на свое место. Съел еще одну порцию пельменей и, заплатив деньги официантке, сидел и посматривал в окно.

В чайную ввалился высокий большерукий парень в замасленной стеганке и брюках галифе. Подошел к буфету и, подмигнув буфетчице, сказал басом:

— Горячий привет, Раечка! Налей-ка стаканчик!

Выпив и тяжело выдохнув воздух, пробасил:

— Наливаешь какого-то квасу кислого.

Потом подошел к столику и крикнул:

— Машенька, дорогая, принеси-ка что-нибудь погорячее. Вся душа вымерзла.

Официантка нахмурилась, но не выдержала и улыбнулась:

— А хвастался, что не боишься морозу.

— Сегодня холодно бедному холостяку. Ты неси давай, неси.

Ел он быстро, с аппетитом, причмокивая. На вопрос большеголового мужчины: «Вы не до Евгень- евки?» — ответил:

— Дотуда. А чего?

— Не подвезете?

Парень помедлил, видимо набивая себе цену, и буркнул:

— Ладно. Вот поем, и поедем.

Выходя из чайной, парень, усмехнувшись, сказал буфетчице:

— Прощай, любовь моя!

— Иди, иди, — недружелюбно отозвалась буфетчица, — знаем твою любовь.

У машины он обернулся к мужчине:

— На склянку дашь?

— Это на пол-литра, что ли?

— Ну да. Ездишь на попутных, — значит, должен знать, что шоферу надо.

— Смотря какому шоферу,

— Ладно, садись в кабину.

Минут через пять мотор надсадно, будто задыхаясь, затарахтел. Шофер стремительно сел в кабину, шумно захлопнул дверцу и спросил у пассажира:

— Что такой короткий полушубок надел? А если б в кузове ехать пришлось?

— Да уж вот только такой достал.

— Сколько заплатил?

— Пятьдесят четыре.

— Я за свой тридцать пять отдал. А мой куда лучше твоего. Видишь, какой шик. Уметь надо…

Машина мчалась вовсю. За стеклами кабины мелькали приземистые деревянные дома, кажущиеся почти черными среди снега, заборы, голые ветки кустов, столбы с толстыми, белыми от инея проводами.

Откуда ни возьмись появилась коротконогая лохматая собачонка. Она перебегала дорогу. Шофер «наддал газу», но собачонка все же сумела выскочить из-под колес и, разозленная, сердито затявкала где-то сбоку.

— За собак не отвечаем, — ухмыльнулся шофер, оголив крепкие белые зубы.

Пассажир что-то хотел сказать, но передумал и, хмыкнув, еще глубже уткнулся в воротник полушубка.

Вот слева показались длинные здания с маленькими, как смотровые щели, оконцами — коровники, и машина выехала в поле. В кабине подул ветер.

— До самой Евгеньевки? — спросил шофер.

— До самой…

— Живешь там?

— Нет… В гости я. Погостить еду. До Савватеевки на леспромхозовской машине доехал. Андреевского леспромхоза. Слыхал, наверное? Хотел дальше на автобусе. А мне говорят, что он уже ушел час назад и следующий будет только через сутки. Пришлось сидеть в чайной и ждать.

— Ну и хорошо, что запоздал, — шофер скосил глаза на пассажира. — Хоть мне на магарыч будет. С этими автобусами совсем халтурки лишишься. Так, что ли? А ведь я сегодня думал в ночь выехать, да начальство заставило выехать рано утром. На твое счастье. Надоело небось в чайной-то сидеть?

— Нет, не скажу. Я, видишь ли, люблю иногда посидеть в чайной. Особенно в каком-нибудь незнакомом селе. Сидишь, вокруг тебя люди. Ты их не знаешь, и они тебя не знают. Не спеша закусываешь, смотришь на людей. Вроде отдыха. Только чтобы народ был спокойный.

— Чудной ты какой-то.

Достав пачку папирос, шофер спросил:

— Куришь?

И, услышав в ответ: «Курил, да бросил», снова ухмыльнулся, сунул папироску в зубы. Левой рукой он крутил баранку, а правой с ловкостью акробата вынул спичку, чиркнул ее и прикурил.

Кабина быстро наполнилась дымом.

— Сейчас, браток, Петрухино будет, отдышимся, — успокоил шофер. — Ты по этой дороге не ездил? Ну, а я все тут изъездил вдоль и поперек. Не веришь, даже собак в селах знаю. Но они меня боятся, дьяволы.

Видя, как пассажир отворачивает лицо к двери, шофер советует:

— Опусти стекло. Вон за ту ручку… Я вижу, ты совсем не переносишь дыма.

— Да у нас тут слишком уж дымно, и вином попахивает.

— А что? — встрепенулся шофер.

— Зря ты в дороге пьешь.

— Ни-че-го. Тут никакой милиции нет. И что для меня стакан красного? Ты ведь небось тоже сегодня пить будешь?

— Я почти не пью. У меня с желудком не в порядке.

— Во встреча будет! Представляю. Как вы хоть подружились-то?

— На фронте. Вернее, сперва мы с ним возле Новосибирска служили. В одной роте. А потом на фронт угодили вместе. Почти до самой Германии одной дорогой прошли,

— Так, так…

— Парень он боевой был. Толковый, в общем. Потом меня ранило, и уж после того я с Иваном — его Иваном звать — не служил больше. Ну, переписывались, понятно, Раньше частенько, а потом, как говорят, реденько. Один раз в городе встретились. Он куда-то спешил, и поговорить толком нам не пришлось. В прошлом году мы почти не переписывались. Я получил от него одно или два письма и сам написал не больше. Эти последние письма, как бы тебе сказать, немножко странными мне показались. Балуется, наверное. Он и раньше любил язык чесать. В гости все время приглашал, вот я и собрался. К брату заодно заехал, он в Орловской эртээс живет.

Они помолчали, сосредоточенно глядя через стекло. Дорога была укатанная, блестящая. Слева стоял угрюмый стройный сосняк, справа — березки и кусты, обсыпанные снегом, упирались в дорогу белой зубчатой стеной. Все было торжественно и неподвижно.

— Смотри-ка, как красиво, — сказал пассажир.

— При такой красоте дважды два книзу головой встанешь, — хмуро отозвался шофер. — Ишь крив- ляет. Это она речку огибает. Сейчас деревня будет, маленькая, эдак домиков в двадцать. От нее дорога прямей. Быстрее поедем,

— А Евгеньевка — большое село?

— Порядочное. Райцентр все-таки. Центральная улица, улица Ленина, наверное, километра на два тянется. Ну и по бокам от нее всякие улицы есть. Приятель-то у тебя на какой живет?

— На Октябрьской.

— На Октябрьской? — переспросил шофер. — Интересное дело. Я тоже на Октябрьской живу, дом номер тринадцать — нехорошая цифра,

— Ну, а мне надо тридцать три.

— Тридцать три. Это чей же дом? Что-то не соображу.

— Киприн Иван. Иван Емельяныч.

— Ты что же это, к Ванюшке Киприну едешь?

— А ты знаешь его?

— На тебе! Живу на одной улице, рядышком, как это говорится, да не знать! Очень даже знаю. Парень компанейский. Но бражки тебе с ним попить придется.

— Он же мало пьет.

— Кто-то другой мало, а Ваня Киприн закладывает — будь здоров. Может, ты подпутал, не к нему едешь?

— Чего мне путать. Я ж тебе сказал и адрес, и фамилию, и имя-отчество. Все точно.

— Он, хи-хи, — захихикал шофер. — С Ваней мы почти, можно сказать, приятели. Да, да. Так что, друг, мы с тобой, может быть, еще и выпьем вместе. Ты не шибко замерз? Кабина-то поистрепалась, и поддувает. Сейчас, браток, погреемся. Вот она, деревня-то. Нам к третьему дому по правой стороне.

Лес закончился, впереди было небольшое поле, а за ним деревушка в одну улицу. Дома стояли плотно друг к другу, будто согреться хотели, У крайней избы один мальчишка катал другого на деревянных сан- ках.

Шофер резко остановил машину у старого трехоконного дома и сказал:

— Я здесь иногда останавливаюсь погреться, чайку попить. С хозяйкой и ее дочкой сдружился, особенно с дочкой. Ха-ха. Входи, входи.

В избе было темновато. Возле печи на соломе возился теленок. Где-то мяукала кошка.

Из горницы вышла девушка в простеньком пла- тьице, миловидная, с насмешливыми глазами и, улыбаясь, сказала:

— Здравствуйте! Чего пришли?

— Здравствуй, любовь моя! — громко приветствовал ее шофер. — Дай душу отогреть, иначе застынем под твоим окном и наша смерть будет на твоей совести.

— Хватит, хватит болтать-то. — Девушка нахмурилась и, подойдя к печи, отодвинула заслонку. — Садитесь, чаю дам.

— А не лучше ли с бражки начать? Не люблю я, Надюша, пить бражку после чая.

— Свою привезли?

— На твою надеемся.

— Сказала бы я тебе, если б постороннего человека не было.

— Это парень свой. Ванюшки Киприна друг.

— Зла я на вашего Ванюшку и на тебя тоже.

— Что так?

— Прошлый раз он заезжал к нам, показывал мне платьишко. Я давала ему пятнадцать, а он просил двадцать. Так и не уступил, скупердяй. А на тебя я зла за твою болтологию. После твоего приезда у меня, понимаешь, завсегда голова болит.

— Это от моих любовных взглядов. Езжу я по всем лесным дорогам и все о тебе думаю. И дома тоже ты перед моими глазами ну будто как на картине стоишь. Кручу баранку, а в голове одна мысль: «Как-то там Надюша моя?»

— Ох и болтун, ох и болтун же ты!

Пассажир сидел неподвижно и молча. А шофер выпил стакан чая, разбавленного молоком, и, встав со стула, сказал:

— Пора в путь-дорогу. До свидания, душа моя!

И вот они опять едут… Мелькают деревья, кусты,

бесконечно тянется извилистая дорога.

— Как он там живет, Иван, где работает, какая у него жена? — спрашивает пассажир, и в голосе его чувствуется тревога.

Шофер отвечает весело:

— Живет как бог. Вместе с тестем и тещей. Дом- то тестев. Жена у него молодая, красивая, дьявол, архитектурные формы у ней какие! А ножки, а зубки! Мм! Залюбуешься!

— Работает он где?

— Работает? Сейчас нигде.

— То есть как это?

— Да так. Раньше работал в райпромкомбинате и в промартели «Первое мая». Это еще когда парнем был. А после женитьбы года этак через полтора уволился. Свиней, гусей разводит. Летом погоняет их хворостиной — смехота. Зайчишек и уток в лесу стреляет. Ну, это дело, конечно, повеселее. Мясо в городе сбывает. Жена у него портниха. Платьишки, юбчонки шьет. Бабы сказывают, неплохо шьет. Купит материал, сошьет, а Иван увозит. У него в городе в скупочном блат. И сама тещенька, королева Феодосия, с ним прогулки совершает. Дошлая старуха эта Феодосия, я тебе скажу. А старик-то, старик-то… Ха- ха!.. Устроился, понимаешь, сторожем на стройплощадку. Ночами спит себе в конторке, а снаружи две своих собачины привязывает. Кто подойдет, они лай поднимают на все село. Чем не рационализация? Иван, бывает, временную работенку находит — поднести, подстрогать, распилить. Где придется, в общем. Деньжонки у них не переводятся. Они иногда еще и рыбешку подкупают и тоже — в город.

— Ты врешь, — грубо прерывает шофера пассажир. — Не может быть, чтобы он еще и перепродажей занимался, спекуляцией.

— А что мне тебе врать? — спокойно продолжает шофер. — Что ты, девка, что ли, чтобы я тебе мозги вкручивал? Я, душа моя, частенько Ваньку вожу. Узнает, что я еду в город, и просится. Про все это я тебе, как Ванькиному другу, рассказал. Так или иначе узнаешь. А кому другому и не подумаю рассказать. Мое дело — сторона. Да и чего ты взъелся? Не ворует же он. Оно конечно, такое дело вроде бы не в моде нонче. Но ведь у каждого свои мозги.

— Да, да, конечно, не ворует. А жена-то у него где раньше работала?

— Не знаю, — неожиданно сухо ответил шофер. — Там увидишь, кто, где и чего. Вот так.

Пассажир молчал. Он сидел, уставившись в одну точку, и о чем-то думал.

Машина на большой скорости влетела в деревушку. Это была последняя деревня перед Евгеньевкой.

— Останови, — сказал пассажир.

— А что такое?

— Получается вроде бы так, что в Евгеньевку мне ехать-то незачем. Бери свои два с полтиной.

— Чего это вдруг на тебя нашло?

— Передумал. Ну, передумал, и все. Чего ты на меня уставился?

— Дело хозяйское, — медленно и мрачно произнес шофер.

— До свиданья!

— Пока!

Шофер несколько секунд смотрел на пассажира, который быстро шел к ближайшему дому, потом сказал задумчиво: «М-да», нажал на педаль и погнал машину вперед.