# Диалоги смутного времени

Александр Петрович Мищенко

## Александр Мищенко Диалоги «смутного времени»

> Посвящаю бесценной жемчужине моей Нине


## Поединок


Сознание скульптора так или иначе сковано формой. Попал я в гости к приятелю своему, который давно уже витал на пере у злословных критиков где-то посредине между табуреткой крепкого, добротного ремесленника и моцартовским ваянием. Мастер он, в общем, изящный и достаточно тонкий, и не случайно работы его утаскиваются за рубеж всякими доброхотами, которые не гнушаются даже прямым жульничеством. И вот заволок он меня в мастерскую, когда встретились мы случайно у здания Художественного фонда. Приятель мой мятый, всклокоченный, борода как у попа-расстриги.

— Пить будешь? — спрашивает он хриплым голосом и тут же утвердительно сам отвечает, доставая из-под колченогого столика бутылку с белым орлом.

Приятель мой интересен, когда уже выпил, но еще не прошел грани умеренного опьянения. Мне показалось, однако, что экватор он пересек, в чем я вскоре и убедился. Но главный риф, что меня поджидал, — форма, закрепощенность скульптора ею. Для него мысль формулировать — что из камня высекать изваяние, жилистое это дело, поединок с формой.

Заедая после первой рюмки хлебом-черняшкой, тяну руку к замусленному альбому, раскрываю его наугад и читаю бурделевское: «Скульптура — точное и прекрасное искусство, которое является архитектурой форм человеческого тела, форм животных и растений, архитектурой облаков, плывущих по небу, и также архитектурой человеческих характеров, всех страстей сердца и всех порывов души». Вынимаю диктофон из кармана — он у меня вместо записной книжки.

— Гена, что скажешь по поводу этих слов Бурделя?

— Это прекрасный мастер, но он не прав. Я, знаешь, люблю все-таки наших российских скульпторов.

Он налил еще по одной, прихлебнул и спросил меня о своем:

— Как ты относишься к России?

— Это моя мать-родина.

— Ты не еврей?

— Русский я человек.

— Мне трудно сказать о себе: я весь из сосланных.

— Меня интересует фраза Бурделя.

— Он мой любимец, но я с ним могу спорить. И о том, чего ты у него не читал даже.

— Вот и поспорь!

Скульптор поднимает голову вялым движением.

— Хошь, я достану его письма.

— Ты поспорь.

— Не буду спорить, — говорит он достаточно пьяным уже голосом.

— Ну что есть скульптора, Гена?

Он обхватывает руками голову, погружает пальцы в нечесаные свои космы и долго так сидит молча. Я обвожу взглядом его мастерскую. Все так же впечатляет черный, но сильно уже запыленный, во всю стену рельеф из истории декабризма. Тонкой лепки лица. Такое же и у самого скульптора. Взгляд вырывает на полке затянутого в придворный сюртук и до звона, кажется, напряженного Пушкина. На подиуме над нами возвышается полуфигура какого-то русского ратника с явно выраженным скандинавским лицом. Остальное все в мастерской — хаос. На полу в немыслимой смеси гипс, пластилин, тряпки, дерево, какие-то обрубки, обломки, обрывки. Думаю: «Сколько же сил уносит у художника водка, сколько сгорает в ее тлетворном огне светлых порывов души, буйной фантазии и красоты?»

Скульптор встряхивается от сонной оморочи и устремляет на меня свой взор.

— Сказать тебе, значит, что есть скульптура? — морщит он лоб. — Лучше я нарисую.

И он начинает что-то черкать на картонном листе. Потом откидывается на спинку стула. Улавливаю в глазах его движение мысли. Но чувствую, что тяжелая это для него работа, будто камни ворочать. Для скульптора, наверное, все же привычней мять глину, напрягая бицепсы, долбить камень с киянкой и скарпелем, зримо, в общем, материально жить чувством формы. Приятель мой смачно плюнул вдруг в сторону и рукою махнул:

— Козел этот Бурдель! — выпаливает он, потом вновь ухватывается за какой-то обрывок мысли.

— Бурдель в начале самом скульптуру не понимал, а в конце жизни только постиг ее. У каждого художника разные есть периоды. Микеланджело был никто, когда Папа сребреники ему платил, дукаты. Вырвался из-под его власти — стал гением.

— Мне бурделевская мысль не дает покоя, а не история искусства.

— Антуан был, конечно, большой потешник.

— Если спорно его определение скульптуры — спорь!

— Могу, могу я сказать собственное мнение о ней. Но читать свои дневники не дам.

— Да не нужны они мне. Скажи лучше живьем.

Я вновь беру диктофон в руки. Он морщит лоб, крякает.

— Ладно, врубай!

Нажимаю кнопку на запись, радуясь, что забрезжило что-то концовочное в этом трудном вытягивании из скульптора некой конструктивной мысли. Но он вдруг таращит глаза на меня.

— Почему мы говорим о Бурделе только? А этот как его, как его?..

— Федя Гопкин? — подъелдыкиваю я собеседника.

Скульптор лишь глаза пучит.

— Ну, и заморочки у тебя в голове.

И он, трясясь всем телом, хохочет с деликатным каким-то сарказмом и некими мефистофельскими нотками.

— Я говорю о Родене! Роден — это школа, поймешь его — поймешь все. Роден создал Бурделя. Вот! Роден, но не Гопкин!

Я начинаю уже раздражаться.

— Роден родил Бурделя, Авраам родил Исака. Ты ж уходишь от сути и с Бурделем не споришь.

В глазах его проблескивают искры лукавства.

— Жду, пока пленка кончится у тебя. Хряпнем давай!

Ничего не оставалось, как хряпнуть да занюхать остатками хлеба.

Взгляд у скульптора стал решительным.

— Давай скажу!

— Слава Богу!

— Бурдель сказал, — начинает он на раздумчивой ноте и вспыхивает вдруг вопросом. — Что ж он сказал?

Скульптор вновь погрузил пальцы в шевелюру свою, теребил ее долго, откинулся потом к спинке стула и завершил неожиданно:

— Он всегда был козел!

И голова его свалилась к плечу, глаза стали соловеть, соловеть и прикрылись. Разговор наш закончился. Приятелю моему не удалось на этот раз победить форму.

Я вновь взглянул на бюст закованного в сюртук Пушкина, и острая жалость к Поэту, страдавшему некогда вблизи у трона, кольнула сердце.