# Диалоги смутного времени

Александр Петрович Мищенко

## Александр Мищенко Диалоги «смутного времени»

> Посвящаю бесценной жемчужине моей Нине


## Войтехово: отцы и дети


Довелось мне побывать на плавном песке Войтехово, куда я приехал с группой писателей из Ленинграда. Над ромашками на берегах Оби можно было увидеть в эти дни столбики мошкары, исполнявшей какой-то хороводный танец. По приметам это предвещало теплую и сухую осень. Заканчивался август, и в небе уж появлялась осенняя прозрачность. Купол его струил мягкий голубоватый свет.

Заместитель директора Березовского рыбокомбината Владимир Андреевич Полетаев, чистый и ясный натурой, как это предосеннее небо, говорил о Войтехово, когда мы подплывали к нему на катере:

— Тальник да песок, остров, заливное место, невзрачный вроде бы берег для стана, а я его мысленно всегда светлым крутояром вижу. Вот ведь наваждение какое, — и он с улыбкой тряхнул золотистыми вихрами. — Верно говорят: не место делает человека, а человек место. Хорошие люди на Войтеховском песке работают.

День заканчивался. Рыбаки подтягивали на песок стальные лодки, а точнее, прогулочные катера — тут были «Обь», «Прогресс», «Ока», «Воронеж», «Крым». Лишь у Александра Петровича Пуртова, сухого, но жилистого, с проволочно-крепкими мускулами рыбака была старая, зеленая, как тина, бударка, которую опытный мастер когда-то сделал, может быть, одним только топором. Монотонно тарахтя мотором, она ушла в вечернюю сумеречность. Пуртов-отец отправился на последний плав. Словно обожженный ветрами и солнцем, краснолицый сын его Володя кротко и стеснительно поглядывал на гостей и в лодке уже тихо проговорил отцу:

— Сколько мы еще будем позориться с этой колымагой, у всех уже катера.

Мягкая, как вечернее солнце, улыбка, скользнула по лицу старого рыбака.

— Что делать, сынок? Она была у меня раньше, как конь вороной. И сейчас кормит. Нешто поднимется у тебя рука верную лошадь под нож пустить? Так и для меня — расстаться с этой лодкой. Удача у меня с ней всегда. Дно у этой бударочки серебряное.

И старший Пуртов легко провел заскорузлой ладонью по борту лодки. Потом задумчиво проговорил:

— Вместе с ней, наверное, на пенсию мы уйдем. Тогда и пересаживайся на «Прогресс»…

Все рыбаки работали на песке с детьми. Только ханты Матвей Васильевич Отшамов был один. Белобрысый мальчишка с конопушками на лице, восьмиклассник Олег Кузьмин шутливо сказал ему:

— Вы, дядь Матвей, за молоденького сойдете, за хиппи.

И сверкнул белозубой улыбкой, радуясь удачной шутке. Отшамов пригладил седые лохмы и добродушно проговорил:

— Бабка мне только после путины выписывает путевку в парикмахерскую.

Каждая плавная команда живет в своем шалаше, пахнущем сеном и сухим тальниковым листом. В ночной темени загораются четыре костра, со стороны силуэты островерхих шалашей как чумы. Потрескивает сушняк, булькает в закопченных ведрах уха, летят в небо искры. У костров и старые и молодые, лица людей багряны в отсветах костра. Чем-то древним веет от этой картины.

Мы пришли почаевничать с Пуртовыми. Володя трогает меня за рукав и кивает в сторону поэта-манси Ювана Шесталова, который замешкался что-то на катере. И начинает вдруг негромко читать его стихи.

— Это вот очень нравится за музыкальность, — поясняет он. И плавно струятся в тепле костра слова:

Кен-кеным,
Кеным, кеным,
Дзин-дзон,
Стук-бряк,
Синий дым.
Черный дым.
Начинаю песню так:
— Жилистый журавль мой,
Играй…

Счастливый Юван, который уже стоял за нашими спинами, стремительно выходит к огню, расчувствованно обнимает молодого рыбака. Глаза Ювана — сверкающие черносливы, волосы кудрявятся мелкими блестящими кольцами и придают ему что-то негритянское. Поэт возбужден, кажется, что не от костра летят в небо искры, а искрится сам Шесталов, приехавший в родной край. Он раскрылил руки в шаманском танце и ударяет ими во что-то невидимое в такт стиху, и разносятся над песком, собирая старших и младших от других костров к Пуртовым, гортанные, звучные, словно бубен, мансийские слова о жилистом журавле:

Кен-Кенынг,
Кенынг, кенынг,
Кенныгына, кенынгына…
Танынг тарыг енген,
Лемуй хольт нанг панген…

Раннее утро, тихо выкатывается из-за горизонта белое солнце. Засеребрились воды и росистые травы. На плав уходит плотный и кряжистый Петр Петрович Кузьмин с сыновьями, младший, Олег, сидит на корме, вихрастая его головенка золотится на солнце, как луковица. А со стрежня возвращается Матвей Васильевич Отшамов. Лодки поравнялись.

— Сколько? — кричит Кузьмин.

— Тридцать, однако, — отвечает старик.

На дне лодки Отшамова жемчужно светятся крупные и жирные муксуны. Все Кузьмины дружно удивляются. Как удается старому ханту брать по столько рыбин за плав на Войтеховском песке, где много коряг и приходится либо пускать сеть с риском поймать одну из них, либо идти в прибрежье, по пескариным местам. Пока впереди тихий и скромный Отшамов, но все верят в «звезду» Пуртова, не было еще путины, чтобы он давал меньше полутора-двух планов. Задания перекрывает и в эти дни. Но кто из промысловиков не мечтает о большой удаче?

Один за одним пускают рыбаки свои сети на плав. Наступила очередь Пуртовых. Отец выбрасывает бочонок-поплавок, называемый тут куренем, на самый стрежень. Сын медленно подгребается к берегу, а старший Пуртов выметывает сеть из лодки, и она скрывается в глубинах реки. Выбросили наконец второй курень, и сеть уже сама плывет по течению, тихо движется рядом с куренем лодка. Теперь можно и передохнуть. Солнце уже высоко над лесом, заливает все золотистой теплынью. Золотятся вода, начинающая кое-где оранжеветь листва тальника и лица рыбаков. Томность растекается по телу Владимира. Не видно только расслабления у отца. Глаза его в прищуре и постоянно следят за дальним куренем. Станет на попа — сели на корягу. Рисково забросил Пуртов: по стрежню самые и зацепы. Но там и идут, упруго работая плавниками, красавцы муксуны. Идут по вечному зову верховий, на нерест. Где-то в глубинах реки движутся и красивые, умные, как дельфины, крутолобые осетры. Придут ли они сегодня к жертвенному огню? Ответа на этот вопрос напряженно ждет все молодое население рыбацкого песка Войтехово.

Быстро сморились вечером после ухи старшие: велик был день, да и вставать рано, надо восстановить силы. Ребятня же до полуночи сидела на корточках у костра Кузьминых. У старшего сына Петра Петровича, приехавшего на каникулы из Омска, художественная жилка, и за два часа он срубил из лесины идола. Вкопанный в песок столб, венчаемый продолговатым, торжественно-мрачным лицом-маской «бога осетров», стал на несколько недель осью, вокруг которой крутилась таинственно-романтическая жизнь юных рыбаков-плавичей.

Олег Кузьмин — главный хранитель огня, денно и нощно горящего на песке Войтехово. Накануне в пол ночь он подлил жира в консервную банку, укрепленную у подбородка бога.

Тишина в звездном мире, не шелохнет тальник, ровно струится вверх лезвийно-тонкое шильце пламени. Свет его падает на черный закопченный лик бога осетров. Ребята тихо, вполголоса переговариваются. Неожиданный порыв ветра свалил струйку пламени, треплет ее. Вихрастый Олег вскочил встревоженно:

— Эх, бог осетров гневается за что-то на людей, не будет удачи нам, — в сердцах заявляет он. И напряженная тишина устанавливается у костерка. Ребята тихие сейчас, как тальник и травы, чуткие, как лесные зверюшки.

Загасает костер. Все ниже и ниже к горизонту скатываются с неба золотые звезды. В такие минуты можно, кажется, почувствовать безостановочный, вечный бег Земли.

Отсветы огня скользят по деревянной маске. Она будто бы оживает и голосом какой-то неожиданной ночной птички тянет: «Спа-а-ать, спа-а-ать». Старший сын Кузьмина с улыбкой посматривает на осоловелое лицо брата и других ребят. «Спать, спать, рыбачки», — командует он. И ребятня с сопением расползается по своим шалашам…

Утро. Я плыву с Пуртовым, мы еще на середине пути. Разговорился с Александром Петровичем. Он неторопливо повествует о своей жизни, поглядывая на меня через узкие прорези прищуренных глаз.

— Я уж сороковой год ловлю. Жала скоблить у рыбацких ловушек-морд пошел в 12 лет в 1941-м и по нынешний день на реке. Помню лозунги: «Каждый килограмм пойманной рыбы — снаряд по фашистам». Учет строгий был. Иосиф Виссарионович шибко не баловал. Два года за украденного муксуна давали. Да и как иначе: только монолитностью фронта и тыла можно было одолеть врага.

Я гляжу на Пуртова, глаза у него как голубые стеклышки.

— До хороших времен дожили, — продолжает Пуртов. — Только трудись — не ленись. Живем в достатке. Завтра квартиру новую получаем. Дети у меня выросли, выучились, один в Перми, физик, другой в Академгородке Новосибирска, кандидат технических наук. Приедут в Березово — и дрова колют, и сено косят, и рыбу ловят, не растеряли сноровки, труда не чураются. Ладно живут, без ущербины, от жизни ребята. Двое в Березово у меня. Вова зиму механиком в комбинате, лето со мной ловит. Любит рыбалку.

Сын смущается, хотя по жестковатому от ветров лицу этого не подметишь, помаргивает только белесыми ресницами парень.

— Грамоту от Нептуна привез, ходалый он, — сообщает отец. И тут Володя оживляется и с гордостью рассказывает о службе на флоте, о том, как ходил с визитом дружбы в Австралию, побывал в Антарктиде, а на экваторе окунулся в купель, о чем и удостоверяет грамота Нептуна.

— Не такая уж и большая наша Земля, я в детстве не мог представить ее размеры. Нет, не большая, — заключает он. И видно, что отец, не бывавший нигде дальше Оби, верит на слово этому авторитетному заявлению, гордится сыном.

— Пора, — командует Пуртов и начинает выбирать сеть, и вскоре в лодке бьют хвостами крутобокие муксуны. Выпутав последнего, он с удовлетворением замечает: — 24 муксуна. А то тринадцать да тринадцать. Догоним мы с тобой, Вовка, Отшамова. Новая прибавка к плану. Лихо мы листаем календарь года.

Володя расправил плечи от удовольствия и приосанился. Он привык, что отец ходит все время в передовых и иного положения дел в семейном звене не представляет.

Потом я решил пообщаться с Олегом Кузьминым. Мы лежим на траве у его шалаша, и я выпытываю у него тайны плавного лова. Мне они известны, интересно, что скажет про это не по годам серьезный и рассудительный мальчишка.

Покусывая былинку, Олег с толком и расстановкой объясняет мне, что есть бережной плав и речной, когда по стрежню идет сеть. Грузил навешал много, перегрузил — стоит сеть, недогрузил — поднимается сеть со дна, пустой придешь. Сложней, чем в аптеке, регулировка по весу: в воде же не видно. Без навыка тут никуда. Запуталась сеть — надо уметь распутать, а некоторые взрослые рыбаки, новенькие, ножницами вырезают куски. И парнишка даже сплюнул с досады: каких, мол, уловов ждать, если сеть решето. А потом приметы: на курене халей (сизая чайка) — к осетру, сломалось весло — плав плохой будет.

— Так-то вот, — многозначительно заключает он свой рассказ.

К нам подсели еще ребятишки. Я задал провокационный вопрос, не бьете ли, мол, птиц из рогаток. У Олега так и вздернулись белесые брови, он как-то подозрительно глянул на меня.

— Мы что, того? — и он крутнул пальцем у виска. — Вы хотите жить? А-аа! И птица тоже…

На лицах его друзей читается глубокое удовлетворение, потому что каждый из них мог сказать то же самое. Сообщили они мне, как ждут не дождутся 25 августа: начнут шишку кедровую бить, поспеет она к тому времени. Раньше, оказывается, нельзя, хотя и есть уже спелые орешки. Ронжа, птица такая, по-другому кедровка — начнет клевать, и считай, тю-тю кедровому урожаю. А сама она не начинает обычно. Стал человек шишку брать, и ей сигнал…

Очень понравились мне эти ребята, пытливые, умные, бережные к лесу, птице, ко всему живому. Может, еще и выльются впечатления приехавших к ним писателей в светлые, как «Бежин луг» Тургенева, рассказы.

Над Обью светило полуденное солнце, пора было собираться в дорогу. На катер пришел Олег Кузьмин.

— Я хочу вас угостить на прощанье, в одно место сводить.

И вот мы идем по острову, на котором обосновались рыбаки. Тонкие и прямые стволы молодого тальника как бамбуковая поросль. Под ногами зеленый туман хвощей.

— Их лебеди едят, — поясняет Олег. — А это вот — сон-трава белая…

Тонконогий, он идет неспешно и осторожно, словно цапля. Оглядывается назад и строго наставляет гостей:

— Не отставайте, тут немудрено заблудиться.

Тальник оборвался большой солнечной поляной,

куртинами черемух, зарослями смородины.

— Ешьте, очень полезно. И вкусно.

И первый стал обрывать блестящие черные ягоды, бросать их в рот и совсем по-детски причмокивать от удовольствия, начисто забыв о своей роли «гида».

Обратной дорогой мы узнали, что собирается Олег в речное училище, что обязательно вернется в Березово и будет работать с отцом на комбинате.

— Без реки мне теперь никуда, — твердо заявил он. — Я насколько себя помню — все с отцом, все ловлю.

А нам вспомнилась короткая реплика Кузьмина по поводу детей:

— Заманка им нужна такая вот, нельзя без нее. А то пялятся дети в телевизор только…

Пришло время прощания. Катер «Георгий Сухарев», названный именем покойного теперь ветерана рыбной промышленности области, директора Березовского рыбокомбината, сделал небольшой круг, и капитан на всю мощь включил сирену. Оставшиеся на берегу в едином порыве взметнули вверх руки. Пуртов-сын и Олег Кузьмин сорвались с места, подбежали к самому урезу воды и махали отчаянней всех. Растроганно глядели мы на этих ребят, на Войтеховский песок, люди которого казались нам самою душой прекрасных обских просторов. Вспоминая сейчас Войтеховский песок, вижу его светлым крутояром.