# Счастливый билет

Виталий Петрович Огородников

## Виталий Огородников. СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ


## ОТ ВИНТА


— Мужчина, отдохнуть не желаете? — нос к носу перед Фатеичем предстала из ничего возникшая красавица.

— Я вроде не устал, — растерянно произнёс Фатеич, пристально разглядывая собеседницу.

Одета она была не по погоде. Ветер уже не шутил и прогнал из этих мест короткое дождливое лето, а спортивную фигурку красавицы почти ничего не прикрывало.

Конечно, вам доводилось видеть короткие юбки. Так вот, юбка на ней была ещё короче, и её никак не компенсировала глубина декольте, в которое ручейком сбегала с шеи золотая цепочка, втекающая в озерцо помутневшего кулона. На оголённом плечике красавицы висела сумочка величиной с почтовый конверт, который всё надеялся нашарить в самодельном почтовом ящике её дедушка в дальней глухомани.

«Вырядилась! — невольно подумал Фатеич. — И я-то хорош — напялил это трико.

Так стыдно ему стало за своё трико.

«Тоже вырядился, — подумал он. — Ведь есть же одежда. Ну постирал, ну не высохла, можно было и на себе высушить. Уж не это же трико! Оно ведь ну никак не младше её дедушки, ну никак не младше», — продолжал он себя разбирать про себя.

В мозгу его так и прыгала эта фраза: «Ах, трико, трико, трико» — бурлило в нём негодование. И представлял он, как это трико танцует, но танцует одно — само по себе, а где же он, Фатеич? Он тряхнул головой, чтобы прогнать ничем не обоснованные видения.

«Может, опять давление подскочило? — подумал Фатеич. — Она, похоже, думает, что это трико я от старшего брата донашиваю и в скорости намерен передать младшему».

Девица же об этом думала меньше всего — она изучала Фатеича с другой стороны:

— Ты не понял, — сразу перейдя на «ты», вымолвила она и протянула Фатеичу одно из бумажных сердечек, вырезанное вчера вечером маникюрными ножницами.

Фатеич взял сердечко, примерил его наподобие ордена себе на грудь и клацнул стоптанными кирзачами. Девица изобразила удивление и тут же уставилась на него в упор.

«Шут гороховый! — подумала она. — Трудноватый попался, ну да ладно, и этого обуздаю». Она внимательно изучала его. Так смотрят картину в музее, разглядывая каждый удар кисти живописца. Первое, что бросалось в глаза, — это, конечно, глаза, а никакое не трико. И где она раньше могла их видеть? Такие весёлые, такие близкие?

Фатеич тоже времени даром не терял — не в его это характере. Он этими глазами-то и продолжал прощупывать собеседницу.

«Неужели я такой усталый, — хотел сказать он, но побоялся обидеть это прелестное создание. — Откуда она появилась? Ведь не было вокруг никого».

Фатеич перевёл взгляд на сердечко, которое до сих пор держал на своей груди. Тут ему пришлось сощуриться — уж больно мелко нацарапаны были какие-то телефоны, имена. К тому же оно изрядно было замазано помадой. Он крутил его, вертел, испробовал на вкус, запах и даже на зуб. Сердечко от этих манипуляций приобрело нетоварный вид, а к помаде добавились следы мазута и машинного масла.

«Дурачком прикидывается? Ладно, — подумала она, — не таких ломала».

— Работаешь? — почти выплюнула она вопрос, чтобы понять, с кем имеет дело, а тот продолжал дурачиться и почти пропел:

— Да-а-а!

— Где-е-е? — передразнила она и его интонацию.

— На снаряде, — уже серьёзно ответил Фатеич.

Она оживилась.

— Как это? На нём что, и работать можно?

— Земснаряд-то? Это машина такая плавучая. Корабль, можно сказать.

— Морячок? — со смаком выдала она.

— Флотский! — с гордостью подтвердил Фатеич.

Всегда он как-то особенно произносил это своё «флотский». Ещё бы, вся жизнь по морям-океанам. Во всех широтах побывал, экватор не раз перешагивал. Тропическим поясом подпоясанный из полярного круга выглядывал.

«Везёт же людям», — иногда думал он про самого себя. Знал толк в морских делах, морской жизни, морских болезнях. Да, было время, а сейчас? Ох уж эти болезни! Давно на берег списан, трудится в Гидромеханизации, на местном жаргоне — в Гидре. Песок качает со дна озера.

— Кораблик, — романтически произнесла девица, и глаза её засияли. — И паруса есть?

— Нет. Дизель. Но парус можно приладить, если такой каприз имеется.

Порыв ветра разметал её волосы, взгляд её потеплел, и Фатеич, заметив это, улыбнулся.

— Пошли, покажу, сама всё увидишь.

«Будь по-твоему — на корабле так на корабле. Мне-то нет разницы. Ещё лучше, — подумала девица. — Болтает он весело, а дураком, похоже, не прикидывается — на самом деле он и есть. Добрый вроде».

И смело отчеканила:

— Пошли!

Фатеичу голос понравился.

«Ишь ты, цаца», — подумал он, а додумав, пришёл к выводу, что цаца — это же сокращённо «царица». О, как он её возвысил!

— Пешком пойдём, — решил Фатеич, — у меня работа и так сидячая.

И тут царица эта закатила глаза к небу в невесёлых размышлениях о своей «работе», расстроили её эти размышления неимоверно: «А у меня работа ходячая, стоячая или лежачая?..».

— За юнгу сойдёшь, тельник я найду тебе.

— Что найдёшь?

— Рубаха такая, в киношках часто показывают, видела, наверное, только как ты в этих, — и он сердечком указал на туфельки на каблуках, — идти-то придётся по пульпопроводу.

Всякий раз, слыша незнакомое слово, незнакомка закатывала к небу свои глазища (Фатеичу она так больше нравилась), и он не упускал возможности все эти словечки вворачивать в свои речи.

Разъяснение тут же приходилось давать:

— Пульпопровод — это труба такая. Мы по ней на снаряд, со снаряда ходим. Ну, да я тебя и на руках донесу, — сказал Фатеич, мысленно взвесив её и вспомнив что-то такое, отчего даже отвернулся и чуть потише добавил: — Вижу, ты всем интересуешься. Донесу, не дрейфь!

«За кого ты меня принимаешь, морячок»? — подумала она и сделала первый шаг. Шли молча, и каждый думал о своём.

«Морячок врёт, конечно, но красиво врёт. Что-то я не видела у нас никаких кораблей, и где им тут быть?».

— Да совсем недалеко, — словно услышал её мысли Фатеич.

— А большой корабль?

— Нормальный.

Сентябрь! Ну что за прелесть этот сентябрь! Под ногами шелестят опавшие листья. Какие-то ещё в воздухе кружат. Всё лето листья принадлежали деревьям, держались за них крепко-крепко и вот обрели свободу, и что? И летят, и парят, и падают под ноги. Воздух слегка морозный чист, дышится легко, воздушно, и хочется жить. Каково же было её разочарование, когда они подошли к озеру, в центре которого красовалась какая-то ржавая посудина «неправильной формы» с железной змейкой, сбегающей на берег.

«Куда меня несёт?» — подумала она.

— Да, всё правильно. Сюда идём, — прочитал её мысли Фатеич.

Потом начал примеряться, как бы её ухватить, чтобы нести на

руках, но тут опять она его мысли прочитала и, быстро скинув туфельки, сказала:

— Иди первый.

На трубе, идущей с земснаряда, были когда-то трапики, а сейчас они изрядно износились и представляли из себя подгнивший, скользкий настил.

— Ремонтировать эту дорогу давно пора, да всё не след, потом возьмусь. Пока что есть, то есть, — говорил Фатеич, шествуя уверенной походкой моряка.

— Не оступись, — добавил он, обернувшись, — Ильин день-то давно прошёл, да и запрещено здесь купание. Штрафы огромные.

А девице становилось всё веселее и веселее — она вмиг представила себя на канате под куполом цирка. Внизу зрители смотрят на её чёрную юбочку, короче которой разве что только жизнь. Канат натянут, как струна, дрожит, хочет петь, звучать, а тут кто-то ножками, хоть и милыми, по нему шастает.

Она и сама-то дрожит, как канат, и даже говорить боится, но от этого говорить ещё больше хочется:

— Морячок, ты каждый день так на работу ходишь?

— И на работу, и с работы.

— Счастливый.

— Так точно! Есть такое дело. Ты под ноги смотри, не болтай много.

— Я немного, — почти попросила она.

— Вот это и есть пульпопровод.

На посудине их ожидал рабочий беспорядок. «Как всю эту рухлядь можно называть снарядом», — думала она. Её представления о кораблях резко пошатнулись, но Фатеич был патриотом своей работы и в обиду её никогда не давал.

Он сразу с трапика начал экскурсию, бережно поглаживая те узлы, о которых шла речь:

— Палуба!

— Где-то слышала.

— Кубрик.

— Что-то знакомое.

— Лебёдка.

— Не похожа, — возразила девица, — уж лебедей-то я и во сне видела, и когда маленькая была.

— А уж я-то их сколько перевидал!

— Красивые сказочные птицы!

— Есть можно, — зачем-то резанул Фатеич, просто само вылетело, и она поморщилась.

Птиц на своём веку Фатеич повидал великое множество, включая обитателей тропического пояса, но самой красивой птицей считал нашу сороку.

— Это ж целый камертон природы, — говорил он про неё. — Все краски в ней от чёрной до белой. А главная краска та, что чернее чёрной. И такую можно углядеть, если в перо её всмотреться внимательно. Полёт у неё тоже особенный, а о голосе и говорить нечего — не в пример вашим лебедям поёт.

— Русалок небось тоже видал?

— Да вот, как тебя.

— Какие они? — и романтически откинув волосы по ветру, устремила взгляд к солнцу.

— Не похожа, — присматриваясь внимательнее, сказал Фатеич правду, несколько разочаровавшую её.

— Они? Все на одно лицо, — грустно продолжал он, но тут же засмеялся, — помады у них нет, из красок — только вода. А ныряльщицы исключительные.

На самой обычной полусгнившей бельевой верёвке трепыхались какие-то тряпки, среди которых выделялся лишь костюм Карлсона, правда, без пропеллера. Штанища в крупную клетку. Их-то и хотел Фатеич высушить на себе.

«Хорошо хоть трико прекратило свою пляску», — только успел подумать Фатеич.

— Парус-то где, морячок?

— Есть и этот фокус.

Фатеич удалился, и что-то подозрительно долго его не было. Появился он тоже вроде бы из ничего, вернее, из трюма с простынёю под мышкой, сразу не решаясь разворачивать эту свидетельницу штормов и бурь, ночных бессонниц и сладких снов. Имела она вид бледный и не отвечающий обстановке.

Увидев разочарование в глазах девицы, Фатеич успокоил её:

— Можно покрасить. Краски — море! Вот на юте фасон наводил, пока погодка стоит. Вёдро!

Они прошли через всё судно, и он показал грубый сварной шов, щедро политый суриком.

— Снаряды, ведь они, как люди, любят ласку, любят краску.

Девица присела, поняв, что это долгая песня.

— У каждого свой нрав, имя. А имена-то! Только послушай: Элликот! Американец. Ол Седик! Японец. Бенето! Француз. Бивер! Голландец.

— Летучий, — вскрикнула она, соскакивая с места. Но юбка успела прилипнуть к свежей краске и затрещала. Девица удержалась благодаря ограждению.

Фатеич же как ни в чём не бывало:

— Нет, не летучий. Смотри, ты сама не улетучься и на леерах не висни, как обезьяна.

Девица одёрнула слегка подкрашенную суриком юбку и, к своему удивлению, вовсе не обиделась на обезьяну.

— Леера-то подварю, возьмусь, как будет времечко, да только где взять-то его — время это? Бивер — голландец, потому что сделан в Голландии. Там же и Рубенс выпускают. Много на тамошней верфи кораблей…

— Русских нет, что ли? — обиделась она.

— Как это нет? Вот ты на русском.

— Имя-то есть у него?

— А вот как тебе «Лебедь»?! — простонал Фатеич с оттенком грусти, зажмурив глаза.

— Всё-таки ты поэт, морячок.

— И ведь ты тоже. Глаза у тебя поэтические, в них огонёк есть.

«Правда или опять врёт?» — задумалась она.

— Правда, — сказал Фатеич, пристально вглядываясь в эти знакомые, забытые глаза.

— В детстве баловалась стихами.

— Прочтёшь?

Она хмыкнула, и в этом хмыке прозвучало недовольство. Дескать, в сердечке про это ничего не написано.

— Прочти, — нежно попросил Фатеич.

Она залилась краской так, что румяна фирмы «Пупа» померкли на её лице. Потупилась, мельком подумав: «Зачем?».

И тихим голосом начала:

— Море рыдало и слёзы на берег бросало,
Словно детишек, качало в волнах корабли,
Как бушевало, металось и такало море -
Алого паруса было не видно вдали.

— Ещё есть? — утвердительно спросил Фатеич и бросил в сторону простыню, которую до сей поры держал под мышкой.

Вопреки всем законам гравитации, простынь так и повисла в воздухе. Оба смотрели на неё с удивлением. Фатеич подумал, что у него опять подскочило давление, а о чём подумала она, лучше и не говорить.

— Не знаю, как тебя там — имя-то не прочитал. Не вижу без биноклей, когда мелкоту всякую понапишут. В общем, смотри: в конце изменение курса, требуется румба на два вправо.

— С луны упал, что ли?

— Где-то так, — уклончиво ответил Фатеич.

— Товарищ лунатик…

— Цыц! Молчи, пока не забыл. Как там у тебя… бушевало, скворчало, безудержно море плачет… как безутешно плакало море и всё такое и… Алого паруса было не видно… — он выдержал вторую паузу, — с земли.

Он ещё раз повторил и сделал ударение:

— С земли-и-и! Пока ты на берегу, и не увидишь его никогда. Это разве что в сказках, а вот когда ты в море, так все паруса тебе алые. Алеет парус одинокий. Помнишь небось?

— Ха-ха, поэт. Белеет парус одинокий!

— Вот именно: с земли — белеет, а с моря — алеет. Лермонтов с берега картину списывал. Мишель-то поручик Тенгинского полка был, в разных полках мы служили. Ты Лермонтова любишь?

«Никак не пойму, кто тут кого клеит? — подумала она. — Крепкий ты, кажись, орешек, да только никуда не денешься с этого корабля».

— Объекты Гидры по всему шарику раскиданы, — как-то шибко уж скоро свернул Фатеич поэтическую тему.

— Гидра! Гидра — это сила, — и он сжал кулак, в котором бедное бумажное сердечко пискнуло, а у неё от этого слова мурашки полезли в звенья золотой цепочки.

«Ох, бедное моё сердечко», — подумала она, а вслух сказала:

— Гидра. У меня язык не поворачивается это словечко выговорить.

— Язык! — и тут Фатеич приподнял правую бровь, словно это была шестнадцатикилограммовая гиря. — А всё остальное поворачивается?

«Воспитатель? С какой стати он меня воспитывать взялся? — кипела в ней вторая натура. — Но брови? Брови!».

— Так вот: Гидра песком занимается. Песок берёшь и водой его перебрасываешь на берег. Без песка ни одной стройки нет. Дом строишь — песок, дорогу — песок, детям в песочницу — тоже песок. Главное, людям пользу приносить. Вот мы и моем песок.

«Что-то он не то городит, как это песок можно мыть? Мыть можно пол, ой, палубу, будку, ой, кубрик, шкаф, ой, рундук…», — старалась она не забыть пополнившийся словарный запас.

— Заодно и чистим дно. Много всего на дне лежит, — продолжал Фатеич.

«Свистит морячок», — подумала она, а он махнул рукой в сторону берега и сказал:

— Вот тебе и штабель.

Там действительно возвышалась солидная песочная гора. Она ведь видела её и раньше, просто внимания не обращала, думала, гора всегда здесь и была.

— А ты где работаешь? — участливо спросил Фатеич.

Она даже оскорбилась — неужели и так не ясно?

— Шла бы к нам в Гидру. Повара нормально получают.

— Бр-р…

— А что? Нас мало, но мы в тельняшках. Кстати, на-ка, надень. Будешь на зебру похожа, — и изобразил загадочную улыбку.

«А ведь морячок-то с фантазией», — оживилась она, уже теряющая надежду на обуздание этого морского волка.

— А что у тебя там за греческий якорь? — деловито поинтересовался Фатеич, взглядом устремившись в декольте, пока тельник не скрыл кулона.

«Ну, хоть в чём-то понимает этот старый осёл», — подумала девица и хотела рассказать о медальоне, заякорившемся между крепких грудей. Но и тут Фатеич расстроил её, сказав, что греческим якорем моряки называют вещи ненужные, бесполезные, никчёмные. Она сглотила слюну, а он снисходительно улыбнулся. Тут тоже из ничего появился ветерок, и девице-царице стало не по себе. Ей никогда не нравилось, что рядом есть кто-то ещё, третий, пусть это и ветер всего-то.

Фатеич же свои фантазии простёр дальше ожидаемого ею:

— Знаешь, как зебру в Азии называют?

Она величественно встала, вытянув шею.

— Ишак-матрос! Ха-ха-ха… — заливался Фатеич, утирая слёзы рукавом.

«Га-га-га, сам ты осёл», — хотела она подумать, но Фатеич ещё раньше смутился, и ему стало стыдно за последний комплимент.

«Угораздило же меня на эту лекцию клюнуть. Ещё ведь и на настоящую работушку тащиться по этой загогулине. Как же её называет этот азиат хренов? Пулепровод».

— Пульпопровод, — поправил Фатеич и, убрав ухмылку, продолжал с пафосом, — снаряд, девочка, это судьба.

— Допотопный снарядишко, — буркнула она, не подозревая, что наталкивает морячка на новую тему для разговора.

— Допотопный? И потопы тоже разные бывают, ага, интересно? В Неве вода на одиннадцать футов поднялась выше ординара — вот тебе и потоп, беда, наводнение. Нептун знает, что делает: он со своим трезубцем не только по океанам прохаживается — и в реки заглядывает, а река реке рознь. Возьмём, к примеру, Ендырь.

— Что? Что возьмём?

— Речку Ендырь.

— Где это такая смешная река?

— Сама ты смешная. Где, где, — он глубоко задумался и продолжил: — Да сотка кабельтовых будет от устья Могилёвской протоки Оби, — он говорил, словно учебник читал.

— Обь! А ведь мне говорили, что я родилась на Оби. Дедушка рассказывал, родителей-то не помню.

Она так и не дослушала, что там на Ендыре, погрузилась в воспоминания и вздохнула:

— Я маму с папой не помню. Меня дедушка воспитывал.

«Воспитал», — буркнул про себя Фатеич и, чуть погодя, добавил

громко и пожалел о назидательном тоне, но что делать, если уж всё сказано:

— Не дедушки нас воспитывают, а жизнь. И время.

Фатеич был настроен продолжать этот список, но наткнулся на смелый взгляд, который можно было истолковать однозначно: «Да что ты понимаешь в жизни?», девица плюнула с таким пренебрежением, словно держала во рту медузу.

«Что-что? — молча говорил Фатеич. — Да твой дедушка уж года три-четыре, как на небесах».

Между делом Фатеич запустил двигатель. Снаряд затрясся сначала, потом успокоился немного. Флажок, чёрный от копоти и дыма, сменил направление своего трепыхания.

— Сейчас теплее будет, я двигатель завёл.

— Давно уж пора. Морячок, а где тут?..

— И гальюн имеется, — он прошёлся по палубе, — тут тебе корма, тут тебе гальюн…

«Неужели в каждой работе столько незнакомых словечек?» — задумалась она и спросила:

— Морячок, ты по-русски можешь говорить?

— Так ведь и так не по-английски.

Фатеич копался в рубке, когда снова услышал её вопрос:

— Насчёт отдыха-то как, морячок? — спросила она, поправляя под тельником «товар».

— Некогда мне отдыхать, работы — море, — и в подтверждение взял какой-то рожок в руки.

Тут что-то брякнуло в большом чёрном ящике, и Фатеич, приосанившись, отрапортовал:

— Я — Хрусталь пять.

Несмотря на общий беспорядок на земснаряде, вся медь была начищена до золотого блеска.

— В колокольчик можно позвонить? — спросила она, увидев своё вытянутое личико в медной рынде.

— Рында! — прозвучал каменный голос из будки. — Звони.

«Это кого так обзывает хрустальной души человек?» — подумала она, глядя на искажённое отражение в «колокольчике».

— Не колокольчик это, а рында. Ты звони, звони.

Она перевела дух и дёрнула верёвочку. Над гладью озера, которое безмятежно лежало под самым небом, пронёсся звук, отражённый от солнца. Словно это какой-то смельчак забрался на самоё солнце и перебирает его лучики, как струны арфы.

Фатеич же продолжал тараторить:

— Я — Хрусталь пять. Хрусталь две единицы, ответь Хрусталю пять.

В рации началось какое-то оживление, что-то зашуршало, запищало, затенькало. Весь этот набор звуков вызвал у неё замысловатые ассоциации.

Ей показалось, что в этой рации признаются друг другу в запоздалой любви парочка крыс, которая по этой причине не успела сбежать с этого «Кора» — и тут она подняла глаза к небу и закончила: «бля».

— Звони, звони ещё, ты мне не мешаешь, — крикнул ей Фатеич, а в трубку продолжал:

— Я — Хрусталь пять, я — Хрусталь пять. Хрусталь две единицы, ответь Хрусталю пять. Я — Хрусталь пять, Хрусталь две единицы, ответь Хрусталю пять.

«Он ещё и Хрусталь, о Боже»!

— Я — Хрусталь пять, — сказал он громко и в трубку потише добавил: — Тут связь хреновая. До связи.

— Морячок…

— Цыц, тебе говорят. Юнга, на камбуз шагом марш!

— Так меня ещё никто не посылал.

— Да не туда. Камбуз — кухня обыкновенная.

Фатеич извинился за грубый тон и подопнул юнгу на кухню. Порядка там было не больше, чем на палубе.

— Ого! Самовар. Сто лет не видела живого самовара.

— Живой самовар. Молодец, юнга. Ты стихи не бросай. Давай-ка чайку изладим — дело-то к вечеру.

И правда, темнеет осенью быстро. Ветерок художничал на воде, рисовал какие-то свои пейзажи и смешивал их с отражением. В воду со снаряда свисала конструкция, словно великан забыл здесь свою двустволку. Стволы этой конструкции были в крапинку от нашествия местных чаек и холеев, которые навещали старого моряка, появляясь, словно из памяти.

— У тебя мило, морячок.

— Да, многим нравится. Гидра-то засасывает. По здоровью меня на берег списали. Давление, говорят.

— Устаёшь ведь?

— Бывает. Но не могу я без воды, дочка.

«Вот поросёнок. Всё испортил, ну как теперь?» — выругалась она в сердцах и плюнула в воду, натолкнувшись на осуждающий взгляд Фатеича.

«Уж лучше бы на палубу, — подумал он, — хоть вытереть можно, а с воды-то как сотрёшь, всем океанам теперь достанется, всем водам».

— А кто может без воды? Никто без неё не может.

— Вот и я не могу, — и он раскинул руки на все озёра и даже дальше — по всем водам мира.

— Шла бы к нам в Гидру, платят исправно. А то ты же, как головастик в луже.

А она только на трико его глянула и рта не открыла.

«Заладил то да потому со своей Гидрой. Надоел! Ему только болтовня нужна. Никуда не торопится. Ну да ладно, попробуем это».

— А баня есть? — спросила она прямо-таки по-русски.

Фатеич хотел было исправить на свой лад, ввернуть что-нибудь о шлюзах, но передумал:

— Найдётся. Бродни в углу стоят. Надень.

«Он опять за своё?» — и она запрокинула голову:

— Ты русский человек? — она умудрилась втиснуть в эту фразу сразу два вопроса, и первый был: «Ты русский?». А второй: «Ты человек ли вообще?».

И пока Фатеич вспоминал свою родословную, чтобы ответить, она повторила:

— Ты русский человек?

— Сапоги, говорю, надень — вода там, должно быть. Стирался сегодня.

Баня являла собой огромного диаметра ржавую бочку.

— Это? Баня?! А по-каковскому?

Фатеич задумался, что бы ответить?

— Ну, есть баня по-белому, по-чёрному, а эта?.. Что-то я не видела раньше бань по-коричневому.

Луч фонарика, как по наждачке, шкрябал по ржавчине, выхватывая из неё то шланги, то трубки, то швеллера и ещё другие неизвестные ни одной науке конструкции, запинаясь о них.

«Лучику, наверно, больно», — подумала девица. Ей стало легче, когда она придумала, что надо представить себя в музее, просто в музее. И сразу всё стало по-другому, и даже стали нравиться все эти «приготовления». Продолжала ждать, где и когда, ну и что, конечно, произойдёт.

— Вот тебе и форсунки…

— Щас! Мне! Сам мойся своими форсунками.

И, глянув на себя со стороны, улыбнулась: «Вот так разодел он меня — рубаха в полоску, сапоги выше юбочки. Пусть и так, это кому как нравится. Так-то он ничего мужик».

— Ничего — пустое место, — пробормотал Фатеич, чем немало удивил собеседницу.

За чаем дотемна просидели, Фатеич включил лампочку Ильича и только в её свете увидел в её волосах бьющуюся паутинку.

«Ох, и задрогла она, должно быть, но полезно охладиться», — подумал он и лекцию, начатую ещё на берегу, продолжал:

— Вот ты говоришь «пульпопровод»…

Она же при этом молчала: «Ну, пусть болтает».

— А ведь это — артерия снаряда. Через неё он с берегом связан. В нём процессы идут с точностью до мулиметра (слышал где-то). Внутри кавитация протекает.

— Морячок, сдалась мне твоя гравитация.

— Кави-тация! Заруби себе на носу, юнга, это как кипение холодное, давление, износ стенок трубы, закон Бернулли, вижу, ты всё понимаешь.

И ведь это не все умные слова, которые знал Фатеич. Грузная фигура мореплавателя возвышалась на фоне заката алого, как парус.

«Кипение у него холодное, песок он моет, баня у него по-коричневому, а ишаки — матросы… Не пора ли мне дёргать отсюда?» — засуетилась она.

Фатеич словно мысли её читал:

— С якоря сниматься, по местам стоять. Пошли!

— Ну, наконец-то, — сказала она, лениво стягивая с себя поднадоевшую тельняшку, но шлёпнулась обратно на место от громогласной команды Фатеича: «Отс-с-ста-вить!».

— По воде ходят, вот и мы пошли. Два румба влево, полный вперёд!

Весь снаряд задрожал и загудел, словно решил развалиться прямо здесь, не сходя с места.

У юнги из головы вылетели все молитвы, а всё, что он сумел сказать, это:

— Дедушка Фатей, неужели я тебя больше никогда не увижу?

А бывалый мореплаватель сосредоточил свой подслеповатый взгляд на треснутом стекле и воочию увидел, как гребной винт, которого давно не было на снаряде, начал медленно набирать обороты.