# Осколки радуги

Ирина Андреевна Андреева

## Ирина АНДРЕЕВА. Осколки радуги


Повести, рассказы


## Сон в руку


В эту весну старик Смирнов занемог. Плохо ел, потерял сон, стремительно уходили из него силы.

— Макарушко, что у тебя болит? Хоть бы с маковое зёрнышко съел! — сокрушалась старуха.

— Ничо не болит, тошно тольки. Сил нетуть, — отворачивался старик к стене и часами рассматривал изученный на сто рядов простенький коврик, намалеванный на парусине маслом.

Вяло ворочались мысли в голове старика. Еще старуха нагнетала тоски:

— Ой, Макарушко, плохой я сёдни сон видала. Провалились мы с тобой в котлован, а вода в ём мутная-премутная. Барахтаюсь изо всех сил и чувствую — поплыла. Легко мне стало: тело, как пушинка. Знаешь, как я в молодости плавала?! Думаю, однако, не забыла. Плыву, а сама тебя кличу: «Де-ед, греби руками, ногами, плыви за мной!» Выбралась на берег, обернулась, а тебя нет, только круги по воде. Уж я кликала, кликала, можа, думаю, где за корягу прицепился? Нет, как нет. Ой, плохой это сон: быть покойнику! Этта, как пить дать, гробу в доме стоять.

Старуха и смолоду шибко смышленой не была, а теперь и вовсе из ума выжила. Стукнуть бы сурово по столу кулаком, урезонить супругу, как бывало: «Тебя на базарную площадь, как в старину, будешь беду кликать, на людей смуту наводить!» Но теперь ли роптать? Век прожили худо-бедно, детей подняли, чего уж? Видно, пришел его срок.

— Сочтены твои дни, Макар Осипович! — трубит олень с цветистого коврика.

Не поворачиваясь, Макар зовет старуху:

— Натопи баню, помоюсь перед смертью.

— Натоплю! Тольки знай, я нонче к тебе в банщики не нанималась. Ты ведь опять нагонишь жару, размалинишься, а у меня и без того голову обносит, — и спохватившись, вдруг запричитала, — это чтой-то ты удумал, старый, «перед смертью»?! Тебе еще жить да жить!

— Сама с утра заладила: быть покойнику в доме, сон-от дурной видала!

— А-а-а! Ты про ето? — лебезит старуха. — Ты слухай боле. Мало ли что во сне привидится: подольше поспится, и свинья в хомуте приснится.

— Позови Натолия, — будто не слышит старик бабкиных уговоров, — с им в баню схожу. Попрошу, чтобы попарил, вкушу напоследок духу от березового веничка.

Бабка струхнула не на шутку, уразумев, наконец, что дед не шутит. Суетилась, бубнила что-то себе под нос, крестила мелко лоб, вышла, хлопнув дверью. Вернулась с Анатолием, старшим сыном пенсионного возраста. Анатолий прокашлялся у порога, ступил в горницу:

— Здорово, батя.

— Здравствуй, Натолий, — повернулся на приветствие сына отец.

Бабка убралась топить баню. Когда вернулась, дверь в горницу была глухо заперта.

— Чего это взаперти сидите? — приоткрыла двери. — Али военная тайна?

— Тайна! — строго высказал супруг. — Ты это, бабка, свари какую ни то похлебку жиденькую. А двери прикрой, разговор у нас сурьезный.

Не смея ослушаться (муж был строг), старуха покорно прикрыла двери.

В баню сын отца так и не сводил. Не хватило у старика сил. Долго совещались мужчины о чем-то. Бабка металась по кухне, несколько раз подходила к запертым дверям, пыталась подслушать. Анатолий, наконец, распахнул двери, напоследок спросил у отца:

— Ну что, батя, договорились?

— Договорились. Иди с Богом, пристал я малость, усну немного.

После короткого сна старик похлебал немного супчика.

— Давно бы так-то! — радовалась старуха.

На следующий день он несколько приободрился. Велел жене собрать для него сумку, поедет к внуку Игорю в область.

— Натолий вчерась сказал, что Игорёшкина Настёна устроилась в военный госпиталь сестрой. Поеду к невестке лечиться.

Через два дня по вызову приехал внук Игорь. На следующий день он повез деда в город.

Второй день жена внука возила деда по кабинетам госпиталя на коляске. Макара Осиповича вертели так и сяк, слушали, простукивали, просвечивали, заглядывали в рот и в уши, опутывали голову и грудь проводами, светили в глаза лампочками, мяли живот. Наконец, Настя успокоила его:

— Ну, всё, дедушка, обследование мы прошли. — Она остановила коляску у очередного кабинета, — вы тут немного посидите, а я зайду к доктору, вам назначат лечение, завтра же начнем.

Невестка скрылась за дверью, Макар огляделся. На кушетке у самой двери сидели двое — старик с колодками наград на груди и молодой человек лет тридцати. Иногда они тихо перебрасывались несколькими фразами. Макар понял из обрывков разговора, что эти двое вместе, возможно, внук и дед. Чуть поодаль сидело еще несколько человек, преимущественно мужчин.

По коридору мимо прогремела каталка с лежачим больным, затем еще две подряд.

— Во! Как на конвейере! — попытался вступить Макар в диалог.

Ему никто не ответил. Тогда он обратился к старику у двери:

— Ты тоже, видать, с внуком?

Старик утвердительно кивнул.

— А меня невестка на коляске катает — жена внука. Сам бы я тут в два счета заблудился. Большая, гляжу, полуклиника.

— Большой госпиталь, — чуть улыбнулся старик.

Из двери кабинета стремительно вышел и скорым шагом удалился очень худой, нескольку сутулый мужчина в коротком медицинском халате. Вскоре он вернулся, еще немного погодя из кабинета вышла Настя.

За ужином она сказала деду, что ему назначено лечение, спросила, где ему будет лучше: у них дома или в госпитале? Макар Осипович опрометчиво выбрал домашнее лечение.

Ночью его взяла забота: «Невестка недаром спросила, видно, в тягость я им. Попрошусь-ка завтра в госпиталь. Опять же, мне там веселее будет на людях. А тут сиди целый день в этом скворешнике».

Чуть забрезжил рассвет, старик был уже на ногах, умылся, оделся и сел в уголке дивана, не зажигая свет, ждал, когда встанут хозяева.

Первой поднялась Настя, вздрогнула, увидев Макара:

— Дедушка, вам плохо? Почему вы меня не разбудили?

— Я тут подумал, внучка, лягу-ка в больницу: и мне веселее, и тебе забот мене. Ты только скажи, на сколько дней меня арестуют?

— Ну, вы скажете, дедушка, — смеялась Настя. — На неделю как минимум придется задержаться. Палаты у нас просторные, все удобства на месте, телевизор, холодильник. Лечащий врач у вас замечательный.

— Это не тот шпингалет, что вчерась по коридору бегал?

Настя опешила:

— Какой шпингалет, дедушка?

— Ну, там, иде ты меня у дверей оставила сидеть, из кабинета выбегал тощий такой.

— Петр Иванович? — смеялась Настя, — да, это он. Замечательный врач!

За завтраком Макар Осипович доложил внуку:

— Петро Иванович меня лечить будет, знаешь такого? Настёна говорит, добрый врач, во как! А я вот думаю, гадаю: если он добрый, почему сам такой худой? Можно ли такому свой организм доверить?!

Настя не понимала, шутит дед или всерьез сомневается. Игорь смеялся от души:

— Узнаю своего боевого деда! Ничего, дед, не унывай, это же военный госпиталь, поставят тебя в строй.

Уже через три дня Макару Осиповичу от уколов, капельниц и сеансов физиотерапии стало гораздо лучше. Он без устали смешил медицинский персонал и соседей по палате. На вопрос Петра Ивановича о самочувствии трагическим голосом отвечал:

— Плохие дела: бабка не любит, ни писем, ни басен от её. Я ей кажный день пишу: «Любезная супружница, жду твоего ответу, как соловей лету!» Молчит. Знаю яё, сейчас щеки, губы нарумянила, бусы наздевала, пошла на базар юбки выбирать.

Навещающему внуку наказывал:

— Отпиши бабке, пусть фато готовит — под венец пойдем!

Соседу по палате, шаркающему по полу тапочками, посоветовал:

— Ты зачем государственные полы заздря стираешь, давай я тебе к ногам веревочки привяжу, будешь за их дергать руками — ноги поднимать.

Сосед зло усмехнулся:

— Ага, а руки кто мне станет поднимать? Ты ли чо ли?!

Макар Осипович смеялся:

— Охо-хох, дожились мы с тобой, Фёдорыч, однако! Тут хоть и всё на веревочки привязывай, на проволочки крепи, расшатались, расхлябались вконец.

Начавшаяся было дружная весна вдруг отступила, повалил снег, замело, завьюжило. За ночь город покрыло толстым слоем снега. С утра загудела снегоуборочная техника. В палате сделалось необычно светло, создав приподнятое настроение пациентам. Пришел Петр Иванович, долго прослушивал Макара Осиповича, наконец, объявил:

— Придется еще на недельку задержаться, Макар Осипович, не нравится мне ваша одышка.

Макар неунывающим голосом возразил:

— Как же отдышке не быть, Петро Иванович? Я ж сёдни с утра три круга вокруг госпиталя на лыжах дал, усех поднял на уборку снега, вот и притомился слегка.

— На лыжах, говорите, это хорошо — движение это жизнь. Но задержаться придется.

К исходу второй недели Макара Осиповича выписали. В ночь перед отъездом старик не сомкнул глаз, волновался и радовался: «Домой, домой! Как-то там старушка одна справляется? Перво-наперво двор обойду, все ли на своих местах? Натолий должон дрова привезти — поколем с им, потом ужо со старушкой не спеша свезем под навес на тележке. Мало погодя время подойдет огороды копать, пахать. Это куды лучше, как на больничной койке валяться!»

В дороге дед был необычно оживленный, напряженно всматривался в мелькавшие за окном пейзажи, Игорь понял: ждет, когда знакомые места появятся.

У ворот смирновского дома лежала приличная куча дров, рядом с ней, поставив большое полено на попа, сидела старуха, вглядывалась вдаль из-под руки.

Игорь плавно затормозил у дров. У Макара радостно забилось сердце, суетился, выбираясь из машины. Браво вытянулся перед женой, громко отчеканил:

— Гвардии рядовой Смирнов прибыл в расположение части!

Старуха подхватилась с места, всплеснула руками, потом вдруг тонко завыла, запричитала:

— Кормилец ты мой, приехал! Я уже все глаза проглядела!

Игорь задержался на день, помог отцу расколоть дрова. Макар без устали суетился, крутился возле мужиков, шутил, балагурил:

— А вы наряд на работу получили?

Сын и внук уговаривали его отдохнуть, мол, дело без него сделается, но Макар не сдавался, давал советы, откатывал кряжистые витые поленья в сторону, наказывал:

— Вы эти чурбаки не берите, я их взавтра клином расколю за милую душу. Пойду-ка бабке накажу, пусть пить вам приготовит, морсу ли компоту заказать?

Возвращаясь обратно Макар невольно подслушал разговор сына и внука, присевших за углом дома отдохнуть.

— Понимаешь, батя, — говорил Игорь, — Настя объясняла: есть в медицине такое понятие — усталость, износ организма.

— Чо ж не понять, металл и тот устает — износ стойкости, а тут живой организм, — голос Анатолия.

— Ну, так вот, врачи говорят, что особых заболеваний у него нет, но организм изношен, сердечная недостаточность, легкие совсем плохие — необратимый процесс.

Макар хотел было выйти из-за угла и принять участие в мужском разговоре, но уразумел, что речь идет о нем и затаился, с напряжением вслушался.

— Врачей Настя хвалит, только ведь они не Боги. Короче, недолго он протянет, сказали, месяц от силы.

— Вот так, значит?! А я, было, обрадовался: отец похорошел, даже румянец на щеках появился, — выдохнул Анатолий.

— Поднакачали его, батя, капельницами, витаминами, общеукрепляющими, впрочем, искусственное это все и ненадолго…

Старик тихо зашаркал в сторону дома. На улицу он больше не вышел. Лежал на кровати, думал. Когда бабка понесла мужикам морс, Макар вслух обратился к нарисованному оленю:

— Чего смотришь? Сам знаю, что пора! Только есть у меня еще дела на этом свете, вот закончу, тогда — пожалуйста.

Зашли на обед мужики. Макар встал к столу, как ни в чем не бывало. Ни словом, ни делом не показал, что слышал о приговоре врачей. После обеда попросил внука:

— Игорёха, сбегай в лес, набери берёзовки, должно быть, земля отошла, сокодвижение, стало быть, есть. Отвези Настёне, скажешь, от деда гостинец. Выбери березку на сухом бугорке, на солнышке, там сок завсегда слаще. Да берёзку-ту заздря не губи! Там на углу бани возьми малый коловорот, а на полке в сарае в самом углу ящичек. В ём у меня заготовлены зубья для граблей, выбери парочку потолще, апосля, как соку наберешь, забей отверстие этим зубом как следовает, так в ей рана скоро заживёт.

— Помню, дед, ты меня этой премудрости с раннего детства научил.

— Тем лучше. Знаешь, есть русская пословица: плоха та птица, что в собственное гнездо гадит. Беречь природу надоть!

Всю следующую неделю старик трудился. Расколотые дрова стаскал под навес, аккуратно выложил поленницу. Витые кряжи сложил отдельно — оставил напоследок. Обошел надворные постройки, оглядел все придирчивым взглядом. Смазал петли и шарниры на калитке, прибил недостающие штакетины на изгороди, подправил банное крылечко.

Дни стояли погожими, как на заказ. Солнышко у завалинки припекало, манило посидеть, понежиться. Макар привалился спиной к прогретой стене, жмурился от ярких лучей. Затем сел на завалинку, снял шапку, нахлобучил на колено. Вдруг что-то прожужжало над ухом. Взглянул: огромная сине-зеленая муха копошилась в пазу, пытаясь взлететь, шлепнулась на землю. Старик обрадовался. Любил он всякую живность и всякой твари давал клички и имена. Пару скворцов, поселившихся в скворечнике на черемухе, называл Фрол и Параскева; другую пару, выбравшую дуплянку над баней — Фёкла и Федул. Вот и к мухе обратился как к старой знакомой:

— Ну, что, Жужа, проснулась, дождалась тепла? Дождалась! И я дождался! Живу вот, солнышку радуюсь, воздухом дышу!

— Макар! — окликнула бабка, выглянула из-за угла, — ты с кем это тут толкуешь?

— С мухой, вишь, ожила, радавается жизни. А давеча за скворцами наблюдал: Хрол с Параскевой прилетели, видала? — букву «ф» дед произносил по-южному мягко. — Ён с утра воробьиные перины из скворечника выкидывал, а теперя вдвоем таскают себе на гнездо свежую подстилку. А Хвёклы с Хведулом не видать.

— Как же?! Они первые явились, — подхватывает разговор бабка. — Ишшо до снега прилетели. Потом как взялась непогодь, ну, думаю, помёрзнут бедолаги! Нет, гляжу, опеть летают.

— Ага, жди, замёрзнут! Ён Хведул завсегда первым прилетает, знать в разведке служит. Чтой-то я их не видал.

Бабка смеётся: вспомнила, как года три назад вот так же прилетели первые скворцы. Суетились у дуплянки два дня. На третий день подул северный студёный ветер, колючий снег повалил, ночью буря разыгралась — ни зги не видно. Утром старик до завтрака сделал обход по усадьбе. Вернулся, улыбается в усы.

— Чего ты, Макар? — не утерпела старуха.

— Скворцы! Я ж думал, помёрзли. Живые! Ох, и хитрый Хведул! Ён же хвостом створ в дуплянке заткнул, и Хвёкла, стало быть, в тепле ночевала.

— Выдумываешь абы что, — отмахнулась тогда бабка.

Вот и сейчас новую байку сочинил. Позвала:

— Идём обедать, юшки сварила, какую ты любишь.

После обеда дед довольно легко расколол витые чурбаки с помощью металлического клина. Присел отдохнуть, поднял чурку на колени, оглаживал чуть влажную древесину, обнюхивал сердцевину, улыбался чему-то.

В пятницу навозил в баню воду, натаскал дров. В субботу с утра посмотрел передачу «Играй, гармонь». С обеда почувствовал слабость во всем теле, но виду не подал. Попросил бабку протопить каменку, не пугал на этот раз смертью, но сына позвать велел.

Долго не шли мужики из бани. Разговор был мужской, серьезный. Бабка металась по горнице, два раза подходила к банным дверям, спрашивала у сына все ли ладно?

— Вызывай девок, — говорил отец сыну, — попрощаться хочу, наказ свой отцовский дать.

Анатолий хотел было подбодрить отца, но вспомнил слова Игоря о недолгом сроке, осекся на полуслове: видно, и впрямь человек свою смерть загодя чует.

В дом Макар Осипович вернулся усталым, долго пил берёзовый сок, отдышавшись, спросил:

— Бабка, ты ба слазала в голбчик, поглядела, может там баночка груздов где затерялась.

Старуха обрадовалась:

— Есть, Макарушко, есть одноя баночка. Картохи отварю, какой хочешь — мятой али круглой?

— В мундирах отвари.

Однако дожидаться горячего старик не стал, пососал соленого груздя, пошамкал голыми деснами, проглотил. Лёг в кровать. Вглядывался в сумерках в очертания оленя на коврике.

— Вот теперь пора! — сказал тихо. — Однако обманул я безносую, всё успел: по хозяйству управился, гармонику послушал, в бане березовым веничком попарился, берёзовку попил и груздов напоследок поел!

Съехались дочери с зятьями и внуками, необычно шумно сделалось в доме. Вечером глава семейства велел всем собраться возле него. Сам лежал на высокой кровати, домочадцы кругом — кто на стуле, кто на полу. Макар тихо, но внятно давал наказ потомкам:

— Живите дружно, по совести, родство не забывайте! За матерью доходите достойно, чтобы не мыкалась по чужим углам.

В комнате сделалось тихо, было слышно, как на потолке скребется мышка. Присутствующие внимали каждому слову старика, лишь нарисованный олень невозмутимо трубил с пригорка: призывал самку к продолжению рода, к новой жизни.