# Какая красивая эпоха

Анатолий Константинович Омельчук

Вы не замечали, как вокруг нас много замечательных людей? Или современников сложно оценить сразу в их масштабе и уникальности? В этой книге сто современников (почти сто) рассказывают о себе, но все вместе пишут историю своего времени. Нашего времени. Интересные судьбы, крутые пути, красивые мысли, сумасшедше красивое время. Современников в этой книге объединяет Сибирь ― они в Сибири или из Сибири. Одни уже прославили себя, другим еще предстоит войти в анналы человечества. Возможно, с кем-то из них вы знакомы. Узнавая их ― больше узнаем себя. Мы можем быть счастливы только в свое время. Нам некому завидовать. Какая красивая эпоха! Позавидуем себе и будем счастливы.

КНИГА ЯМАЛА

## Анатолий ОМЕЛЬЧУК


## КАКАЯ КРАСИВАЯ ЭПОХА!


## Вопросы бытия

Сколько пафоса!

Столкнулись два простых слова и вот! ― сколько сразу мировоззренческого пафоса. Вопросы бытия.

Надо бы быть попроще… Но и вопросы повседневного быта выводят нас на бытие.

Нехитрое дело: знай, задавай свои вопросы, слушай ответы ― по возможности внимательно и заинтересованно. Но сколько у тебя их, своих вопросов? И почему ты их задаешь? Что, самому слабо ― сам не можешь ответить? Не нашел ответа? Нет ответа? И вот с настойчивостью, достойной лучшего применения, долбишь и долбишь. Может, людям спокойно не даешь жить.

Тебя что-то мучает?

А нужен ли тебе ответ? Зачем тебе чужие ответы на свои вопросы?

Ну, когда по молодости ― это еще простительно… Но, когда с годами… Старина, успокойся!

Я не так давно сделал большое, может быть, самое значимое для себя открытие.

Оно просто.

Я живу среди великих людей. Я ― современник великих современников.

Они могут прославиться, могут не прославиться. Как сложится или как повезет. Но это не умаляет их масштаба. Великие ― не где-то: в других веках и других пространствах. Они рядом. Всегда рядом. Они и тебя делают… Ну, если не великим, то адекватным своему величию и масштабу.

А ты лишь задавал им вопросы. А когда их ответы собраны вместе ― получается такая совокупная мудрость, что просто невольно и непроизвольно ты признаешь: «Боже, какие люди! Как мудры твои современники! И какое красивое время… Если эти люди живут в это время, оно не может быть некрасивым».

Красивое время, переходящее в красивую эпоху!

У человека ведь всего одна задача: свою единственную жизнь прожить достойно, благородно и красиво. Ни на кого не обижаться и никому не завидовать: ведь Бог сделал главное ― он даровал тебе эту жизнь. Она твоя. Твоя и единственная.

Какое счастье!

В этой книге много моих друзей. Я не знал, что у меня так много друзей.

Это книга друзей, которые знают:

КАКАЯ КРАСИВАЯ ЭПОХА!


## Татьяна АБРАМОВА:

## Россия счастья

Она — наша.

Ей даже играть не надо ― только вышла, появилась, зритель сразу ощутил ― наша. Своя. Своя в доску. Такая же, как я. Соседка, одноклассница, знакомая. Знакомая всей России. Первый раз увидишь ― уже знаком.

Девчонка с Самотлора стартовала в Тюмени.

Но этот вечный артистический зов: в Париж ― в Париж! ― привел в Питер. Потом начала осаду столицы ― Москва пала.

Её амплуа ― всеобщая знакомая. Почти родня. Одна из нас. Как все ― но с характером.

Понятно, ее больше знают по популярным телесериалам, но не забыли и как характерную актрису театра, и выразительную певицу. Она все делает самозабвенно. Сегодня навёрстывает ― рожает. Как все.


Омельчук: Чай с конфетами или с баранками любишь?

Абрамова: Люблю с сушками. Пью только холодный.

― Холодный чай ― холодные мужчины?

― Почему же? Певицам нельзя пить горячее, влияет на голосовые связки.

― Скажи, Таня Абрамова для себя непредсказуема?

― О, да! Сознательно непредсказуема. Так интересней.

― Что будешь делать завтра часов в десять, не представляешь?

― Когда не запланирован рабочий день ― нет.

― Непредсказуема для остальных?

― Я этим даже как-то славлюсь.

― И из образа выйти не могу?

― Мне это нравится: удивлять людей и самой удивляться. Мир удивительный, поэтому мне нравится быть удивительной.

― Себя понимаешь?

― Скорее ― да, чем нет.

― А мужчин понимаешь?

— Не во всех случаях.

― А мужчины тебя?

― Тем более.

― Что Татьяне Абрамовой нужно от мужчин?

― Наверное, как от любого человека ― взаимности.

― Взаимного непонимания?

― А почему нет?

― Активного взаимного непонимания?

― Чтоб была тема для разговора.

― Как глубоко мы друг друга не понимаем?

― Да, да.

― Что заставит самой понять мужчину? Мужчине понять тебя?

― О людях сужу по их поступкам. Слова для меня не важны.

Омельчук: Приходилось на жизненном пути встречать мужские поступки?

Абрамова: Редко. Но бывают динозавры, которые еще ― да, могут удивить мужским поступком.

― Последний мужской поступок?

― Может быть, рождение моего сына.

― Кто-то рискнул?

― Мужчины в этом участвуют, да. Сейчас, по-моему, рождение ребенка для мужчины поступок.

― Если бы сами рожали ― давно бы выродились?

― Точно. Перевелись бы.

― Отец ребенка не предлагал сменить фамилию?

― Только в шутку. Не более.

― Ощущение жизни ― сама бежишь или жизнь тянет?

― У нас это взаимно.

― Твои лучшие произведения?

― Скорее всего, мое исполнение разных песен на табуретке в трехлетием возрасте. Незабываемо. Очень яркое впечатление, детское. Особенно ― восторг окружающих. Есть кассета с записью, где я пою в четыре года песню Аллы Пугачевой. Второе лучшее произведение ― мечты маленькой девочки: я мечтала петь, чтобы это показывали по телевизору, сняться в кино и познакомиться с Михаилом Боярским. Мне исполнилось семнадцать лет, все это осуществилось. Третье лучшее произведение ― это мой сын Иван.

― Удался?

― На славу! Старалась. Вкладывала все, чтобы он получился таким.

― Четвертое лучшее произведение будет?

― Я плодовитая, у меня много произведений, я все люблю: дети, работа, семья, друзья.

― Твоя жизнь ― твое произведение?

― Да.

― Как насчет того, чтобы сыграть Офелию?

― Меня привлекает любая роль, которая не входит в рамки нормальной. Она же ненормальная, Офелия. Она сумасшедшая, это интересно.

― Не приняла любовь Гамлета? Или сумасшедшая, поэтому и не поняла?

― Там все сложно взаимосвязано.

― Сыграешь?

― Нет, наверное. Предложения нет, да, думаю, уже и время прошло, надо было раньше играть.

― Разве зрелая актриса не сможет сыграть юную сумасшедшую?

― Я считаю, этого делать не нужно. Каждый должен заниматься своим делом. Если тебе тридцать лет, то ты должна играть в своем радиусе.

― Уже бы не сыграла саму себя, трехлетнюю на табуретке?

― Сыграла. Это же я.

― Разве в тебе нет немножко от Офелии?

― Конечно, есть. Но надо давать дорогу молодым. Я сама была в возрасте шестнадцатилетнем, обидно, когда взрослые тетеньки забирают у тебя молодые роли. Пусть молодые играют.

― Оценила бы и приняла любовь такого мужчины, как Гамлет?

― Я бы оценила любую любовь. Чувство сильное, ни в коем случае его нельзя отвергать. Даже Гамлета.

― Учитывая твой темперамент, тюменская Дездемона придушила бы эту тряпку Отелло?

― Да, закончилось бы большим скандалом в королевстве. Отелло, думаю, просто на задних лапках тихонечко бы прыгал вокруг.

― Чего в жизни достигла и честно гордишься?

― Когда у меня не было сына, а была только профессия, я больше уделяла ей внимания, была более претенциозна. После рождения ребенка у меня все в жизни стало на свои места. Я совершенно спокойно отношусь ко всему в этом мире.

― Быть знаменитой некрасиво?

― Главное, чтоб все было мирно, хорошо, спокойно.

― Не привираешь сама себе?

― Популярной быть приятно, но иногда очень неудобно. Мне сложно совершать покупки на рынках, в магазинах, люди отвлекают, я каждый раз забываю что-нибудь купить. Это мешает.

― Забываешь заплатить?

― Могу забыть взять сдачу.

Омельчук: Кинорежиссеры ― сексуальные жеребцы?

Абрамова: Ни одного такого не встречала, слава Богу!

― Они сами о себе такие легенды распространяют или неудачливые актриски?

― Я далека от подобных историй и сплетен.

― Ни разу в переплет не попадала?

― Не посчастливилось.

― Как тебе удалось скомпрометировать примерного семьянина Игоря Крутого?

― А, это… Это было смешно. Он сам придумал.

― Почему именно тебя он избрал героиней своей придумки?

― Мы выходили из ресторана, нас было четверо ― Алла Пугачева, Киркоров, я и Крутой. Естественно, столь известных персон не заметить было сложно. Сообщили прессе. На следующий день написали, что после ужина парочки разъехались в разные стороны: Алла и Филипп ― в одну, а Таня и Игорь Крутой ― в другую. Человеку нельзя девушку подвезти на машине, это сразу же расценивается однозначно. Крутой на следующий день: «Что это такое?! Ты меня скомпрометировала!». ― «Это Вы меня скомпрометировали!»

― Таня ― крутая?

― О, да.

― Возвращаешься в Тюмень, как в родную деревеньку?

― Сейчас совсем не деревеньку. Город меняется. Я его уже не узнаю. Только по названиям улиц ориентируюсь. Город вырос за последнее время.

― Тюмень в характер что-то заложила, в темперамент? Или все ― мое, при чем тут Тюмень?

― Прежде всего, люди. А они у нас в Тюмени очень крутые, у всех ― характер, здоровье ― сибирское. Отличаются сибиряки, тюменцы от остальных ― сразу видно.

― Тюмени никогда не изменю?

― Нет. Всё, что заложили в меня Тюмень, Нижневартовск, на всю жизнь останется городом моего детства: самое теплое, родное, что связано с детством, всегда будет в этих городах. Питер потом. Хотя Питер для меня родной город. Чего не скажу о Москве.

― Однажды Вашей жизни угрожали, как пришлось бежать бесстрашной девчонке?

― Бывает всякое в жизни. Я человек смелый, меня напугать сложно. Была такая история: в Питер приехала, снимала комнату.

― Помыкалась?

— В юном возрасте это воспринимается, как приключение. Человек как бы не осознает, что с ним происходит. Это уже взрослый оценивает ситуацию. А тут ― две женщины-алкоголички, у них собирались друзья-алкоголики, всегда сжирали мою колбасу.

― Обидно?

― Прихожу после репетиции поздно домой, колбаса съедена, кушать нечего ― ни на ужин, ни на завтрак. Они же буянили, и однажды решили, что надо меня проучить…

― …и Бог дал ноги?

― Я красиво убежала. Через окно.

― Сейчас снимаешься? В спектаклях занята?

― Я теперь в театре не играю. Закончила эпопею с театром. Работаю только в кино. Я человек независимый, не люблю, когда определяют суть моей работы.

― Не в простое?

― Снимаюсь. Картина интересная, по сценарию Тодоровского, «Его жена» ― про жену Сталина Надежду Аллилуеву. Я буду играть старшую сестру, Анну Аллилуеву.

― Хорошая сестра у жены Сталина?

― Семья неплохая.

― Любишь положительные роли или стервочек?

― Люблю разные. Честно сказать, мне, чем страшнее ― тем лучше. Не люблю играть красавиц. Очень хочу озвучивать мультики, каких-нибудь насекомых. Думаю, хорошо бы у меня вышел какой-нибудь червячок: своеобразный, лопающий все, прожорливый червячок.

― Это же крокодильчики?

― Кстати, крокодильчиков тоже, почему бы нет? Но маленьких. Красненьких. Хожу, всех упрашиваю ― возьмите меня озвучивать мультики. Но пока только обещают.

― Как червячок ― не реализована?

― Обидно.

― Какие роли на подходе?

― Я никогда ничего не планирую. У меня нет четких желаний, любая роль мне интересна и нужна. Но я не люблю, когда ломают мои планы. Очень злюсь.

― С песнями ― как с театром?

― Когда приглашают на концерты, я с удовольствием пою. Но новых песен не записываю, времени нет.

― Можно считать, что карьера певицы закончилась?

― Не знаю, может быть.

― Есть такая женская триада: киндер, кюхен, кирхен. Приемлемо?

― Нет. Мой ребенок начал со мной работать уже с 25-ти дней от роду. Вся моя семья подвижна, мобильна, дома сидеть не любим, всегда в пути.

― Кюхен?

― Я это очень люблю. С огромным удовольствием готовлю еду.

― Артисты ― придуманные люди, не очень естественные?

― Сами себя придумывают. Я сразу же ставлю диагноз этим людям.

― А Ваша подружка Алла Борисовна ― настоящая?

― Все мы где-то играем, а где-то бываем настоящими. Актер ты или слесарь-сантехник. Каждый человек играет.

― Восход солнца ― не событие?

― Очень люблю. Особенно, когда начинают петь соловьи в лесу. Люблю ездить за город с палаткой.

― Большую роль в твоей жизни сыграл тюменский музыкант Александр Кириллов?

― Безусловно. Все началось именно с нашей с ним поездки на «Утреннюю звезду», с записи его песни. Если бы этого не произошло, может, у меня в жизни все сложилось бы совершенно по-другому. Может, я стала бы больше театральной актрисой, чем эстрадной.

― Что не хватает для полного счастья?

― Мне всегда всего хватает.

Омельчук: В России возможно счастье?

Абрамова: А что, Россия какая-то другая страна? Для меня счастье вообще возможно только в России.


## Еремей АЙПИН:

## Вселенная человека

Нобелевский номинант.

Много в мире писателей. Но нобелевский лауреат ― всего один в год. Да и нобелевских номинантов немного. По Сибири, кроме него, не припомню. Его роман «Божья Матерь в кровавых снегах» в Нобелевский комитет представили Союзы писателей Венгрии, Финляндии, Эстонии. И, если действует правило: с первой попытки Нобелевскую премию не дают, у Еремея Айпина есть все шансы. Он ― писатель, активно действующий.

Он, кстати, представляет не только себя. Невероятный феномен. Малочисленные народы Севера получили свои письменности только в первой трети века двадцатого, но сразу же создали мощную литературу. Он из этой гвардии, где вершины ― Юрий Рытхеу, Петр Киле, Николай Вылка, Огдо Аксёнова, Анна Неркаги, Юван Шесталов. Очень сильная когорта. Сегодня он ― лидер пишущих творящих северян. Задумайся, Нобелевский комитет! Не просто голос Еремея ― голос народов, которые, приотстав от неразумного человечества, не утратили самого главного: природной жизни, священного понимания, что человек ― не царь, а живая частичка живой природы. Это ― голос из далёка, из прекрасного человеческого времени.


Омельчук: Айпины ― род шаманский?

Айпин: Естественно.

― Почему ― естественно?

― Если бы не шаманский, думаю, никогда бы не стал писателем.

― Надо понимать, истинный поэт ― родись он в Англии, в Китае, в Венесуэле ― это всегда немножко шаман?

― Уверен.

― Пушкин ― шаман?

― Шаман.

― Толстой?

― Шаман.

― Шекспир ― великий шаман?

― Естественно.

― И даже Антон Павлович Чехов в очках ― всё равно?

― Было и у него шаманское начало.

― Нет шаманского начала ― нет истинного творца?

― Шаман всегда разговаривает с Богом.

― Задает ему неудобные вопросы?

― Возможно. Творцу это позволительно.

― Вы ― потомственный рыбак?

― Охотник.

― «Звезда утренней зари» ― Ваша большая вещь ― это гимн даже не ремеслу охотника, а мировоззрению охотника?

― Пожалуй. Каждую книгу пишешь, будто идешь по звериной тропке.

― Обязательно подстерегает какая-нибудь опасность?

― Каждый поворот, каждая речушка, каждый ручеек, горка ― небезопасная тропка.

― На звериную тропу потомственный охотник Еремей Айпин выходит? Или все реже?

― В естественной жизни редко приходится выходить на тропу. В большей степени для восстановления ощущения природы, восстановления связей, которыми обладали предки. Обострить свои чувства. Чтобы оставаться профессионалом, надо каждый день ходить по тропе.

― Дерево, трава ― живые?

― Дыхание жизни ― чувствую дыхание листвы, травы, земли, песчинок.

― У медведя и охотника Еремея ― одни Боги?

― Да, мы ведь близкие родственники. У нас общий Отец, создатель, значит, мы родственники.

― Еремей Айпин, который живет на берегу Пима, Агана, Иртыша, не забыл традиционные способы ловли рыбы?

― Я их помню с детства, они остаются до конца жизни в человеке, в лесу обеспечу себя какой-нибудь птицей, зверем, нарыбачу при необходимости. То есть с голоду я не должен умереть в лесу. Не пропаду.

― Вы же некоторое время жили в Москве?

― Москва притупляет мировосприятие, восприятие природы, охотничьей тропы, убивает ощущение большого озера, большой реки. Долго после Москвы отходил, приходил в себя. Тайга помогла. Река.

― Еремей Данилович, в народных обычаях Вам что более всего симпатично?

― Первая вещь — человек чувствует неразрывную связь с землей, с небом, с деревьями, с травами. Мы сумели это сберечь. Думаю, это важно не только для меня, для ханты, для манси ― вообще для многих людей.

Омельчук: С землей понятно, с деревом понятно. Кровная связь с небом?

Айпин: Это еще проще. На небе живет наш верховный Отец, у него там, говоря современным языком, свое хозяйство, все расписано, все разложено по полкам, он живет и управляет, мы ежедневно ощущаем его жизнь.

― Скажите, есть народный рецепт хантыйского счастья?

― Конечно. С рождения каждый ханты и манси чувствует: он является центром Вселенной. Я живу, весь мир вращается вокруг меня. Звезды, Солнце, Луна ― это все для одного человека. Только для меня. Я являюсь центром Вселенной. Это ощущение у каждого ханты, который ведет традиционный образ жизни, сохранил этнические традиционные ценности. В этом заключается счастье коренных жителей. Как только я ухожу из этого мира, для меня исчезают Солнце, Луна, деревья, травы ― это четко, кстати, проделывается в наших обрядах ухода человека из жизни. Когда мой отец ушел из жизни в преклонном возрасте, он взял с собой свое Солнце, образ своего Солнца, образ Луны. Всё взял с собой.

― Человек должен жить долго?

― Я думаю, что человек должен жить с ощущением, что жизнь его коротка. Когда коротко живешь ― успеваешь сделать много дел. Надо не стать обузой для другого человека. Важно, чтобы я не стал обузой для своего народа, для страны.

― Живешь коротко ― живешь долго?

― Я бы сказал не долго ― а насыщенной жизнью. Я ― песчинка, каждый человек в мировом пространстве ― песчинка по отношению к течению времени. Человек не должен растягивать время ― дни, часы, минуты ― он должен их концентрировать.

― Вы уже, честно сказать, написали свою главную книгу?

― Конечно, не написал. Я закончил роман «Божья Матерь в кровавых снегах». Когда писал, думал: это ― моя главная книга. Теперь понимаю, что главная книга впереди. Она не написана.

― Любой писатель не умирает, пока не напишет свою главную книгу?

― Да, в общем-то.

― Потомственный охотник ощущает порох в пороховницах еще надолго?

― На следующую главную книгу мне пороха еще вполне. Хотя, хотя… Как только закончилась одна книга, начинают вырисовываться картинки другой, накапливается определенное количество пороха.

― Предназначение писателя: написать книгу, а там, хоть трава не расти?

― Главное предназначение — воздействовать книгами на своих читателей. Они очень разные. Меня, может, как политика, знают в большей степени, чем писателя. Но каждый что-то, да вспомнит из моих книг, расскажет какую-то строчку или какую-то историю. Это меня всегда радует, чувствую, что моя книга живет, прошла по той или иной деревне. Еще очень приятно ― приезжаю в глубинку, вхожу в дом и вижу свою книгу. Оказывается, я здесь живу!? В этом доме. Во множестве домов. Люди прочитали книгу, на полке стоит, всегда возникают вопросы. Уточняют, куда, к чему и как, скажем, движется мое творчество.

― Вас издали в Америке. Почему американскому читателю интересно, что написал далекий, сибирский таежник Еремей Айпин?

― И своего американского читателя я чувствую. Это, прежде всего, молодежь, студенты. Когда моя книга вышла, я выступал в Северном Огайо в университете. Им интересно, что происходит за океаном. Вторая группа ― мои друзья и индейские писатели, образ жизни у нас примерно одинаковый. История индейцев, опыт мировосприятия у нас один. В Америке я почувствовал интерес к русской литературе, к России, к Югре. Моя читательская интеллигенция считает, что Россия накопила большой духовный потенциал. В третьем тысячелетии этот духовный потенциал должен сыграть большую роль в развитии человечества. Сами американцы считают, что они в духовном плане отстают от нас. Материально живут хорошо, а в духовном плане считают себя почти нищими.

Омельчук: Ваши зарубежные читатели ― экзотические интересы или, все-таки, мировоззренческие?

Айпин: Есть интерес и мировоззренческий. Первые книги мои издавались в России ― даже в округе, в области, интерес был чисто экзотический. Сейчас идет процесс углубленный, больше интересуют наш опыт выживания в экстремальных климатических условиях, наш философский опыт, наше восприятие мира, ведь мы сохранили древнейшие ценности отношений между людьми, отношения человека с природой. То, что утрачено другими народами.

― Пишите на русском?

― Я пишу на двух языках. Первые книги выпустил на хантыйском языке. Сейчас выпускаю на хантыйском и на русском. Последние книги писал на русском языке.

― Еремей Данилович, у Вас, представителя малого северного народа, есть свои счеты с Советской властью? Когда она потихоньку уходит в прошлое, вдруг оказывается, что это была едва ли не самая ласковая власть?

― Вопрос… Однозначно не ответишь. Советская власть дала возможность выучиться целому поколению ханты, манси, ненцев. Существенный момент. Было стремление к социальной справедливости, это отложилось в моем сознании. Много положительных вещей. Но, естественно, советская власть жестоко подавляла всякое инакомыслие, нанесла невосполнимый урон. Чем меньше народ, тем больше урон от конфликтов, войн, восстаний, репрессий. В этом отношении советская власть была совершенно безжалостна к своим народам.

― На Ваш взгляд, мир не лицемерит, когда речь касается северных аборигенов планеты Земля? Искренне.

― Я много ездил по северным странам, чувствую, что отношение стран к северянам искреннее.

Может быть, потому что сами северяне очень искренние по отношению к другим.

― Существует радикальная точка зрения, что северные народы, в том числе и Ваш родной народ, доведены до ужасного состояния. Вы ― один из лидеров народа, у Вас есть претензии к своему народу?

― Я не могу предъявлять претензии к народу, могу предъявлять претензии только к самому себе. Делаю это довольно часто, все-таки я не сделал важных и возможных вещей, которые помогли бы народу решить свои проблемы.

― Нынешняя власть на местах много лукавит?

― Естественно. Но, тем не менее, есть большое стремление помочь народу в решении социальных и экономических проблем. Это радует.

― Как выглядит национальная интеллигенция Югры?

― Наша интеллигенция самодостаточна, может сама решать актуальные проблемы.

― Вы ― депутат, заместитель председателя Думы Югры. Авторитетная личность, влиятельная персона?

― Я бы сказал ― личность узнаваемая. Меня знают практически все, начиная от рядового избирателя самой отдаленной, глубинной деревни, заканчивая высокопоставленными чиновниками Ханты-Мансийска и Москвы.

― Бывает, завидуете другим?

― Никогда и никому. В нашем народе ― это одна из основных черт: ханты не умеют завидовать. С детства не принято. Если я имею какой-то дар ― охотника, рыболова ― все идет от нашего верховного Отца, от небесного Бога, и каждый получает свое дарование. Кому завидовать? Сколько дал Бог, Вы свою долю получили, она не уменьшится, не прибавится. Понимаете?

― Красивая женщина Айпина?

― Красивая женщина… Красивая женщина?! У меня две точки зрения. Красивая женщина ― это, прежде всего, красота души. Красота помыслов. Красота гармонии. Красота телесная. Но мы живем в такое время, что, вопреки Достоевскому, мне кажется, мир будет разрушен красотой.

― Вот идет красивая женщина. Безбожно красивая женщина…

― Красивая мимо не проходит ― красивая женщина остается во мне.

Омельчук: Много «во мне» осталось красивых женщин?

Айпин: Очень мало, к сожалению. Но остались.


## Вагит АЛЕКПЕРОВ:

## Честные сибирские годы

Вагит Алекперов, пожалуй, главный нефтяной профессионал России. Лидер нефтяных профессионалов. Именно профессионалов. Новый российский нефтепром начинала славная тюменская когорта: Виктор Городилов, Сергей Муравленко, Виктор Палий, Юрий Вершинин, Юрий Шафраник, Владимир Богданов, Борис Волков, Александр Сивак, Анатолий Кузьмин, Семен Вайншток.

По-разному сложилась и складывается судьба профессионалов этой генерации. На гребне крутой нефтяной волны Владимир Богданов ― командир Сургутнефтегаза. Но, пожалуй, масштаб лидера ЛУКОЙЛа остается недостижимым.

Крупнейшую в России частную (а точнее ― негосударственную) нефтяную компанию «ЛУКОЙЛ» возглавляет серьезный профессионал с богатым сибирским опытом ― Вагит Юсуфович Алекперов. Сибирский опыт, впрочем, не прошлый опыт. ЛУКОЙЛ работает сегодня по всем миру ― уже на четырех континентах, но главная его нефтегазодобывающая база ― в Тюменской области. А Когалым, Урай, Лангепас, Салехард, Покачи, Тюмень ― опорные города.

Так что Сибирь, скорее всего, для ЛУКОЙЛа, не только место рождения, но и навсегда. Как и для основателя ЛУКОЙЛа ― президента нефтяной компании Вагита Алекперова.

На Сретенском бульваре в Москве, в головном офисе ЛУКОЙЛа вечный сибиряк Алекперов, собирающийся в очередной раз в Югру, вспоминает сибирские годы.


Омельчук: Вагит Юсуфович, полвека назад, в апреле 1960 года, открыто первое крупное нефтяное месторождение ― Шаимское (Трехозерное). Это старт ЛУКОЙЛа?

Алекперов: ЛУКОЙЛ помоложе, но его основа ― западносибирские месторождения, в том числе и Трехозерка в районе города Урая. Там и сегодня работает наше крупное предприятие, эксплуатируется это уникальное месторождение.

― Не реже раза в год бываете в Западной Сибири?

― Гораздо чаще.

― Долг службы или зов сердца?

― И сердце зовет. У нас крупные проекты не только в Среднем Приобье, но уже и в Ямало-Ненецком автономном округе. Мы стали крупными производителями газа, проекты требуют внимания, в том числе, и руководителя компании.

Омельчук: Можно посчитать, сколько времени Вы проработали непосредственно в Сибири?

Алекперов: Ой… Началось это в конце семидесятых. Уже прошлый век. Где-то 1977-й, а уехал я из Западной Сибири — назначили заместителем министра ― в 1988-м. Одиннадцать лет.

― Честных?

― Честно сибирских. Но и до этого я приезжал в Сибирь еще из института на практику. Считаю, что и после 88-го года продолжаю работать в Сибири. Это наша крупнейшая нефтяная провинция, крупнейшие проекты. Мы работаем в 42 странах. Но Сибирь ― первая, и в ближайшие десятилетия она останется главной нефтяной провинцией Российской Федерации.

― По тем временам Западная Сибирь ― ссылка или медаль «За отвагу»?

― Нас после института направили работать на месторождения Западной Сибири. Я прошел уникальную школу: работал в Сургуте, на Лянторе, в Ноябрьске, в Когалыме. Как правило, через 2–3 года меня переводили в новый регион с повышением на другую должность. Это дало возможность увидеть города, познать месторождения, заложило во мне хорошую базу нефтяника, руководителя нефтяных проектов. Я ― сибирский нефтяник.

― Мама узнала: единственный сын Вагит едет в Сибирь…

― Реакция? Конечно, сначала — резко негативная! Но потом она ко мне часто приезжала, ей понравилось. Все родственники, в конечном итоге, одобрили мой выбор. Я и сам считаю, что это был мой шанс ― и реализовать себя на уникальных месторождениях Сибири, и сделать хорошую карьеру.

― Первые шаги по тюменской земле. Что ошеломило, ошарашило, неприятно поразило?

― После Баку я работал на морских месторождениях. Масштабы Западной Сибири и перспективы давали возможность по-другому посмотреть на процессы нефтедобычи, на процессы обустройства. Многому в институте не учат, учит жизненный опыт, общение с уникальными людьми. Замечательный Александр Усольцев, в мое время ― генеральный директор Сургутнефтегаза, Владимир Богданов, сегодняшний руководитель Сургутнефтегаза… Сибирь дала мне возможность получить уникальный опыт, проникнуться ее жизнью, влюбиться в эту землю, полюбить свою работу.

― Дела и интересы иногда разводят старых друзей. С Владимиром Леонидовичем Богдановым у Вас какие отношения?

― Мы до сих пор друзья, я думаю, эта дружба уже навсегда.

― Вагит Юсуфович, не было минутной паники: куда я попал?

― Конечно, неустроенность конца 70-х годов в Западной Сибири слабых ломала, а сильных сохраняла. Я же остался…

― Вы семейным уже приехали?

― Я только женился, год прошел.

― С молодой женой? Как она реагировала?

― Она до сих пор положительно реагирует. И у нее, и у меня это был шанс. Не знаю, сохранили ли бы мы свои семейные отношения, если б не поехали в Сибирь? Не помешали бы нам родственники в Баку продолжить дружную жизнь? Мы ее уже больше 30 лет сохраняем.

― Иосиф Бродский написал такую, может быть, не совсем понятную вещь: «Север — честная вещь». Честная?

― Да. Север ― честная вещь. Север проверяет человека не только на рабочем месте, но и в жизни. На Севере все, как на ладони — человеку нельзя спрятаться, скрыться. В большом городе можно: на работе ― один, в быту ― другой. На Севере человек одинаков: что в быту, что на работе.

― Сибирь позволила Вам полностью проявить себя?

― Конечно. Самостоятельная жизнь ― самостоятельная работа, умение ладить с людьми. Меня никогда не смущали трудности, переезды, новые поселки. Как правило, поселки необустроенные, но меня это никогда не смущало, ехал туда, куда посылали. Карьера получалась: за 11 лет вырос от старшего инженера промысла до заместителя союзного министра! Через год я отвечал уже за всю нефтедобычу Советского Союза. Карьера ― уникальная!

Омельчук: Вы характера горячего, бурного — это мешало или помогало?

Алекперов: Я здравый человек и достаточно сдержанный. Даже по молодости. Темперамент не проявлялся.

― В Когалыме на то время собралась хорошая компания?

― Очень! В этом году мы будем праздновать 25-летие городов Когалыма и Лангепаса. Конечно, соберутся все мои соратники, кто посвятил свою жизнь этим городам. Я горжусь, что мне и моим коллегам удалось из них сделать лучшие города Западной Сибири и России. Они отвечают всем условиям комфорта людей, воспитания детей и безопасности.

― Это алекперовское решение: строить Когалым не временным, а основательным и, самое главное, красивым?

― Это не только мое решение. Как правило, города строятся коллективно, замысливаются коллегиально, но я много сделал, чтобы не допустить временного строительства.

― Когда родился Ваш деловой принцип ― новое всегда должно быть на порядок лучше предыдущего?

― Еще на сургутских месторождениях. Я стал заведующим промыслом (1979-й год), мы делали промысел одним из самых комфортных, эстетически выразительным. Тогда и заложились основы здоровой соревновательности, которая культивировалась среди нас, молодых людей Западной Сибири. Начальники промыслов гордились своей работой, понимали, что не только работа должна быть хорошей, но и всё, что с ней связано. Это дало возможность из Когалыма сделать прекрасный город. Сегодня из Лянтора сделан прекрасный город Сургутнефтегазом, Ноябрьск стал красавцем. Это все делали люди, которые прошли школу Западной Сибири.

― Если бы кто-нибудь этого принципа не придерживался?..

― Он не сохранился бы как руководитель.

― Здесь Алекперов был беспощаден?

― Абсолютно.

― Урай, Когалым, Лангепас, Покачи, Нижневартовск ― есть город, который сердцу ближе?

― Конечно, Когалым. Родной город, моя вторая родина. Я являюсь Почетным гражданином этого города и горжусь этим.

― Урай хирел, ветшал. Придать У раю новую жизнь, новый современный облик ― тоже Ваша идея?

― Мы создали для себя стандарты во всем. Первое, что сделали ― стелы поставили на своих месторождениях. Первые в Западной Сибири сделали нагрудный значок и гордо носили эмблему нашего объединения «ЛУКОЙЛ». Эти стандарты были утверждены в Когалыме, они распространились на все города. Сегодня по этим стандартам живет и работает вся компания «ЛУКОЙЛ».

― Что за загадка: в каждом ЛУКОЙЛовском городе — обязательный паровозик на главной площади. Откуда эта идея?

― Это у нас Семен Михайлович Вайншток — любитель ретромашин, он свою идею внедрил во всех городах: сделали парки для детей, сделали кафе из старого паровозика. Так сегодня украшают города.

― Правда? Кстати, у Вас по-прежнему дружеские отношения с Семеном Михайловичем?

― Да. Нормальные.

― Православная церковь в Когалыме и рядом мечеть ― неслучайно?

― Не только в Когалыме, но и в Лангепасе. Мы гордились, что в Сибири никогда не было различий между людьми по национальному и по религиозному принципу. Было одно различие: достойный или недостойный человек, хорошоработающий-порядочноживущий-плохоработающий. Такое различие было, но религиозного, национального ― никогда. Надо, чтобы каждая конфессия имела возможность проводить свои обряды.

Омельчук: Вы были дружны с Патриархом Алексием II?

Алекперов: У меня были очень хорошие отношения с ним. С сегодняшним Патриархом Святейшим Кириллом тоже хорошие отношения. Мы встречаемся, надеюсь, скоро произойдет пастырская поездка в Западную Сибирь, конечно, попрошу, чтобы он посетил Когалым, ту церковь, которую освящал в свое время Святейший.

― Неожиданный визит Алексия II в Когалым… Пришлось уговарить?

― Это не было неожиданным визитом, в Когалыме расположен филиал Кюхтинского монастыря, который расположен в Эстонии, мы его поддерживаем. Святейший Патриарх Алексий II в свое время там воспитывался.

― Скажите, Ваши дети Ваше дело продолжают?

― Сын учится на третьем курсе Губкинского института. На нефтепромысловом факультете.

― Он когалымский?

― Да. Учится на том же факультете, что заканчивал и его отец.

― А отец заканчивал..?

― Азербайджанский нефтепромысловый институт, но факультет нефтепромысловый.

― Скажите, Вагит Юсуфович, в Западной Сибири всё известно, понятно, стабильно, или возможны варианты развития?

― Западная Сибирь вступила в позднюю стадию разработки месторождений. Идет плановое снижение добычи нефти, наша задача: мобилизовать научный потенциал, кадровый потенциал, финансовые ресурсы, чтобы стабилизировать добычу нефти путем внедрений инноваций, новых технологий, поиска небольших структур, которые поддерживали бы добычу нефти. Все нефтяные компании Западной Сибири нацелены именно на это. Это дает возможность продлить жизнь месторождений. Мы уверены, что в ближайшие десятилетия эти месторождения будут жить, а города процветать. У людей будет стабильная, хорошо оплачиваемая работа.

― С Ямалом получается сложно, или — системно и никаких особых проблем?

― Мы ведем там геологоразведку на перспективных месторождениях. Запустили первое наше газовое месторождение, проложили газопровод через Тазовскую губу. Всё это сделано на основе самых высоких технологических и экологических стандартов. У нас прекрасные отношения с руководством округа, с муниципальными органами власти.

― Трудно профессиональному нефтянику менять профиль и переходить на газодобычу?

― Труднее было переходить на нефтепереработку, на нефтехимию, на продажу нефтепродуктов. Кстати, в Тюмени наша сеть заправок активно развивается. Мы хотим создать центр в Тюмени, развивая заправочные комплексы восточнее Тюменской области.

― Насколько оправданы прогнозы невероятной нефтеносности Арктики? Вы верите в Самотлоры в российской Арктике?

― Я практичный нефтяник, всегда считаю, как говаривал великий геолог Салманов: нефть ― на конце долота. Надо вести геологоразведку, вкладывать деньги, вести поиск и тогда придет успех. К сожалению, сегодняшнее законодательство Российской Федерации не стимулирует геологоразведку, законы не дают гарантии первооткрывателю на обладание этими месторождениями. Конечно, Баренцево море требует колоссальных инвестиций, нефтеносность его доказана Штокмановским месторождением.

― А тюменское Карское море?

― Оно тоже перспективно. К сожалению, недостаточно инвестиций для геологоразведочных работ. Главная ценность любой нефтяной компании ― запасы нефти и газа. Наша первоочередная задача ― наращивание запасов, выход на новые рубежи. Мы работаем в 42-х странах мира, вышли на глубины моря до 2000 метров. При внесении поправок и изменений в законодательство мы активно выйдем в Карское море.

Омельчук: Вагит Юсуфович, я правильно понимаю, ЛУКОЙЛ ― главная нефтяная компания России?

Алекперов: Одна из главных. Первый номер у Роснефти ― по объемам производства, по масштабам деятельности. ЛУКОЙЛ ― единственная в России транснациональная частная компания, активно работающая по реализации всех проектов. Но я бы не делал различия между частными компаниями и государственными, что звучит: государственным ― можно, частным ― нельзя. В России существуют национальные компании. ЛУКОЙЛ является национальной компанией Российской Федерации и преследует национальные интересы родной страны.

― Ваше ощущение: российские нефтяники прочно вписались в нефтяную мировую элиту или есть отторжение старых нефтяных грандов?

― Не отторжение. Сохранились стереотипы. Всегда нефть делилась на западные и восточные компании. Но сегодня мы своими действиями и технологиями стали вровень с крупнейшими грандами нефтяной промышленности мира. Активно конкурируем. Наша победа на проекте в Ираке «Западная Курна-2» ― лишнее доказательство этому, мы смогли в равной борьбе выиграть право работать на одном из крупнейших неосвоенных месторождений мира.

― Ваши рабочие на промыслах ― мировая рабочая элита?

― И наши инженерно-технические работники ― мировая элита. Они востребованы сегодня. ЛУКОЙЛ является кадровым потенциалом российского нефтепрома. Много наших специалистов работают в других российских компаниях, но получили опыт у нас. Мы гордимся этим, не сдерживаем кадровый переток, потому что уровень российских специалистов должен расти. Большую группу специалистов готовим в Соединенных Штатах ― проходят стажировки, осваивают новые технологии, успешно внедряют здесь.

― В ЛУКОЙЛе работать выгодно?

― Почетно и экономически оправдано.

― Мировой уровень зарплат?

― Для нашей страны ― выше среднего. Наша принципиальная политика, чтобы люди получили достойную заработную плату.

― Вагит Юсуфович, нам довелось побывать на нефтяном промысле в Техасе, а потом сразу попали на нефтяной промысел под Когалымом. Должен сказать: у американцев ― погрязнее, у нас куда опрятнее. Экологическая политика: у кого учились? Уже можете учить других?

― Мы внедряем стандарты, которые даже выше тех, что действуют на территории страны. Наш сегодняшний девиз: «Экология ― наша технология».

― Я заметил, что апрель у ЛУКОЙЛа неслучайный месяц ― 50 лет назад открыто месторождение Трехозерное (первое в Сибири), а в апреле 2010 получена первая нефть на российском Каспии. Может, действительно, апрель ― счастливый месяц?

― Буду иметь в виду, и все наши будущие проекты ориентировать на апрельскую реализацию.

― У такого занятого человека, как Вы, выпадает свободное время?

― Конечно. Чтобы эффективно работать, надо нормально отдыхать.

― Выпадает: чему посвящаете?

― Конечно, в первую очередь, семье. Я часто бываю в разъездах, чрезвычайно редко вижу семью. Сыну все-таки 19 лет, им надо заниматься. Ну и спорт: играю в большой теннис, в настольный теннис. Общение с друзьями ― это праздник.

― В том числе со старыми друзьями?

― Конечно. Это правило нашей компании.

― Как лидер ЛУКОЙЛа оценивает перспективы компании?

― Мы мощно присутствуем в нефтепереработке, в нефтехимии и на территории России, и за рубежом. ЛУКОЙЛ стала уже не просто нефтяной компанией, но и газовой компанией, стала энергетической транснациональной компанией России. С учетом приобретений энергетических активов, которые сделали на юге России, мы сегодня ― один из крупнейших производителей электроэнергии в стране и за рубежом. Компания будет развиваться ― национальная энергетическая компания Российской Федерации.

Омельчук: Что больше всего цените в жизни?

Алекперов: Ответственность перед людьми. Перед обществом. Перед страной.


## Юрий АНДРЕЕВ:

## Бессмертие Божественного

Доктор филологии, редактор советской «Библиотеки поэта», самбист, чемпион, бард, создатель общесоюзного клуба самодеятельной песни ― знаменитого «КСП», член Союза писателей России, автор книг «Три кита здоровья», «Мужчина и женщина», «Что человеку надо». Народный целитель. Американские коллеги считают его целителем номер один в России. Почетный член клуба целителей Санкт-Петербурга, автор практических лечебников. Создатель «Храма здоровья» в знаменитом поселке Репино под Питером. Действительный член Международной академии информатизации. Питерский.


Омельчук: Отношения мужчины и женщины ― стабильная гармония, стимул гармонии, вечный конфликт?

Андреев: Это отношение двух разных миров. Инопланетяне должны друг друга понимать. Спрашивать ― на разных языках, но находить общий ответ.

― Вы знаете таких женщин?

― Да. Моя любимая супруга.

― Юрий Андреевич, Вы создали и построили «Храм здоровья» у себя в Репино. Почему храм? Не лазарет, не больница, не пансионат?

― Я из чего исходил? Любой храм ставили на месте восходящей земной силы. Обязательно. Без этого храм не работает. А место, где я решил ставить храм, оказалось энергетически неимоверно сильным. Приезжают лечиться ― от Америки до Австралии, не говорю про наших. Боже мой, до чего люди безграмотны изначально! Ни дышать, ни ходить, ни есть, ни пить, ни спать не умеют. Природа учит нас правильно дышать, но об этом забываем. Природа учит ходить грациозно, а ходят бабы-яги, согнувшись. На спартакиаде потребовались девушки, чтобы нести штандарты, так из четырехсот избранных красавиц только две прошли стройно и красиво. Остальные ― как знак доллара. Когда это продемонстрировали на экране, стоял гомерический хохот. Не умеют ходить. Хотя это важный фактор здоровья. Вторая тема ― раскрытие наших сверхвозможностей.

― Планета человеческого здоровья базируется на трех китах?

― Первый кит ― обязательно добрый, активный, деятельный дух человека. Второй ― тесное общение с силами природы. Третий ― правильное, адекватное самому себе, питание, сопровождаемое регулярными очистками организма. Крупнее обобщения быть не может. Это великая триада: информация, энергия и материя. Ничего другого в мире нет.

Омельчук: Юрий Андреевич, насколько я знаю Вашу биографию, Вы лет 50–60 занимались литературоведением, критикой, ничто не выдавало, ничто не предвещало, что станете целителем…

Андреев: Отчасти для меня самого это неожиданно. Но замечал: заболит у сына голова, протянешь руку ― проходит. Едешь в командировку, у попутчика тахикардия, поработал с ним ― прошло. Примеры исцеления были. Сложилось так, что моя прежняя жена тяжело заболела, врачи сказали, что у медицины есть предел возможностей. Мы с этим не согласились, нашли людей, которые тоже не соглашались. Так я попал на эту стезю, сначала учился, потом стал учить. Судьба подтолкнула. Мне было примерно около сорока.

― В каких случаях Вы не возьметесь за больного?

― Приезжает супербогатей, не знает даже, сколько у него офисов в банке. Что-то обо мне слышал. В пятьдесят лет выглядит за семьдесят. Говорю, что начинать надо с духовного очищения, умения дышать. ― Нет, мне это не подходит.

― Да почему же? ― Я нанимаю военно-медицинскую академию, приезжаю, мне колют в попу, дают пилюлю. На другое у меня времени нет. ― До свидания. Приятно было познакомиться.

― Человеческий организм природой запрограммирован? Правильно запрограммирован?

― Огорчу. Природа абсолютно безразлична ко всем своим живым созданиям, будь то серая крыса, серебристый осетр или рыжий мужчина. Природа поддерживает в нас правильную программу, пока мы не выполним свою репродуктивную функцию. Размножились, дальше ― хоть трава не расти. Пора уходить. Поэтому мы, люди разумные, после исполнения своего долга перед природой должны думать о долге перед собой. Отклонение от оси может быть очень крутым.

― Надо принять бездушную, безразличную к человеку природу?

― Надо исходить из того, что ей до тебя дела нет. Размножился ― пропадай.

― Человечество после 30–35 для природы балласт?

― Отработанный.

― Человек тот же лосось, отметавший икру?

― Абсолютно верно.

― Вы ― верующий человек?

― Безусловно.

― Если целительство ― огромный дар, за какие заслуги он Вам?

― Не знаю.

― Каким образом Вы получили степень доктора медицины ― не где-нибудь, а в Оксфорде?

― Неожиданно из Оксфорда пришел многоцветный Диплом с золотой печатью, где сообщалось, что Ученый совет присудил мне степень доктора медицины, опираясь на труды, посвященные здоровью. Я об этом не хлопотал.

― Вода, которую пил Пушкин, или, скажем, Пастернак ― повлияла на качество их талантов?

― Представьте себе, подходит ко мне слушательница, грустная, унылая, я ее диагностирую. Господи, почему так поздно, онкология в далеко зашедшей степени. Начинаем разбираться. Любящий и любимый муж, две дочки. Ей показалось, гульнул. Необычайный выброс гнева, изгнала его, впала в депрессию, депрессия привела к злокачественной опухоли. Начинаем разбираться, это не столько ее вина, сколько беда, беда нашего северо-западного региона — отсутствие йода в щитовидке ведет к утомляемости, неадекватным реакциям. Вода, которую пил в Санкт-Петербурге Александр Сергеевич, вела к повышенной агрессивности, безусловно.

― Когда живешь спокойно ― дыхания не замечаешь?

― Учим дышать, лениво дышат. Используется лишь один процент нашего резерва. Научившись правильному дыханию, можно гораздо меньше есть ― брать энергию из окружающего мира, с помощью дыхания можно эффективно убирать болячки. Еще раз повторюсь о чудовищной нашей безграмотности.

Омельчук: Юрий Андреевич, Вы ― серьезный литературовед, величина в отечественной литературе. Целительство ― скользкая и опасная тропа, почти шарлатанство. Был момент внутренней борьбы ― я серьезный человек, перехожу в другую категорию?

Андреев: На 95 процентов целительство, действительно, шарлатанство. Очень небольшой процент людей способен лечить. Я вышел на эту стезю, продолжая заниматься серьезной литературной работой ― был главным редактором элитной редакции «Библиотеки поэта» и в то же время проходил всевозможные целительские практики. Мои пьесы ставил Товстоногов. В 88-м году в журнале «Нева» увидела свет малюсенькая моя заметка «Три кита здоровья». Она породила невероятный отклик: тысячи писем, сотни звонков, приездов без всякого предупреждения. Представьте: кабинет главного редактора «Библиотеки поэта» и необъятная очередь на целительство. Я понял по этой реакции, что должен написать книгу «Три кита здоровья». Она увидела свет в 1991-м году, сейчас уже пятнадцатая вышла.

― Вечером после которого часа нельзя есть? Точно знаете?

― Абсолютно точно. Исследования показали, что в организме человека три суточных цикла: с 12 дня до 20.00 часов ― великолепное время для усвоения пищи, все направлено на ее расщепление. Не обязательно по Гринвичу. С 20.00 до 4.00 ― время лучшей ассимиляции того, что вы съели. С 4.00 до 12.00 ― время очищения, время выделения. Поверьте, все делал, все проверял, с утра завтрак должен быть легким.

― Какими своими достижениями гордитесь больше всего?

― Очевидно, детьми ― великолепные получились ребята и девчата.

― Если плотно заниматься своим здоровьем, надо уделять ему много времени. На саму жизнь время останется?

― Если у тебя исправна машина, много ли ты на нее будешь тратить времени? Человек годами может разрушаться и выходить на линию. Небольшой свод четких принципов не отнимет много времени.

― Есть ли жизнь на том свете?

― Безусловно.

― Причины пьянства?

― Я вижу две. Это утрата интереса к жизни, утрата ориентиров ― некуда стремиться, нет цели. Вторая ― внутренняя. Попустительство некоторым своим отклонениям. Норма ― и больше не надо. Но приведу пример трагический. Приходит ко мне прекрасный инженер, уже пенсионер, ноги красные, воспаленные. Говорит: давайте бартер ― я Вам перекладываю печку по самому лучшему образцу, а Вы мне вылечиваете ноги. Ладно. Я вылечил ему ноги, он переложил печку. Мы подружились, перезваниваемся, вдруг ― исчез. Оказывается, у него сердечная недостаточность, а участковый врач ему посоветовал принять 30 граммов коньяка. Он принял, ему стало хорошо. По чисто инженерской логике он принял три раза по тридцать. И помер.

― Юрий Андреевич, бестселлер «Мужчина и Женщина» может написать только любвеобильный мужчина?

― Конечно. Который разбирается в этом.

― А почему не «Женщина и Мужчина»?

― Ритмичней «Мужчина и Женщина».

― Женщины, которые на втором месте, должны понять ― по ритму они следующие?

― Обижаться нельзя.

― Они портят друг другу здоровье или жизнь?

― Могут портить, могут делать прекрасной. Вопрос к Вам: в каком процентном соотношении в нашем организме находится вода?

― Как в огурце. Приблизительно, 95.

― Чуть лучше ― 70 процентов. В наших мозгах, извините, 90 процентов воды. Кровь у нас, как огурцы ― 95. Логично: наш дневной рацион должен содержать в себе этот процент воды. Если пьем меньше, то федеральный центр забирает все, что ему положено. Боже мой, сколько начинается заболеваний из-за обезвоживания организма, а всего-то: пей столько, сколько положено по физиологической норме.

Омельчук: Говоря о безграмотности в отношениях мужчин и женщин… Полное незнание алфавита, азбуки, всё методом проб и ошибок, методом тыка до самой старости?

Андреев: И преждевременной смерти. «Любовная лодка» разбилась о быт. Мужчина дополняет женщину, женщина дополняет мужчину. Они друг друга дополняют. Инь и янь, верх и низ… Хотя у китайцев совершено отчетливо: мужская энергия ― это плюс, женская ― минус. Но это их дело.

― Мужчина и женщина… Им не жить друг без друга? Или запад и восток никогда не сойдутся?

― Сходятся, деваться некуда. Это величайший закон природы. Людей все-таки создали, чтобы размножались только совместно.

― На Ваш взгляд, какова самая главная проблема современной России?

― Скажу, как целитель: отсутствие национальной программы. Если у страны есть национальная программа, люди здоровы и живут долго. Сравним. Япония: техника ― превыше всего, средняя продолжительность жизни ― 80 лет. США: доллар превыше всего, средняя продолжительность жизни ― 79. Куба: революция или смерть. Средняя продолжительность жизни ― 79 лет. Программа есть, люди верят, люди живут. В России нет никакой национальной программы, средняя продолжительность жизни у мужчин сейчас ― 57 лет. Это же срамотища! Нет программы, нет устремленности у страны ― нет здоровья. Человек ― социальное существо. Большевиков в 1917-м году в России ― крошка. Но они задали программу: мир ― народам, земля ― крестьянам, фабрики ― рабочим. Горсточка победила огромные силы контрреволюции и четырнадцать иностранных держав! Бездарного Деникина, беспомощного Колчака. Большевики задали программу и победили! Национальная программа победила.

― Почему женщины живут дольше мужчин?

― Одна из важнейших причин ― регулярные месячные, обмен крови. Они постоянно оздоравливаются.

― У мужчин застой?

― Застой в крови.

― Женщина совершеннее мужчины?

― Во многих отношениях.

― Любовь и секс ― разные вещи?

― Конечно, разные. Но прекрасно совместимые. Качественный секс ― залог здоровья и показатель здоровья.

― Неизбежность секса ― компенсация за страдания, выпадающие на долю человека?

― Чуть-чуть изменю постановку вопроса: Боже мой, как страдаем из-за сексуальной безграмотности! Совершенно не знаем своих божественных возможностей.

― Рецепт счастья отличается от рецепта здоровья?

― Здоровье ― компонент счастья. Счастье гораздо больше. Я для себя сформулировал: счастье — полнота человеческого бытия.

― Готов поспорить. Человек нездоров, он может жить по Вашей формуле полноты бытия?

― Может. Может быть счастлив. Пример — Стивен Хокинг, великий американский физик, который не видит, не слышит, работает одним пальцем. Этим пальцем открывает новые горизонты, новые Вселенные, родил нескольких детей, сменил жену на более молодую. Я думаю, человек в полноте бытия и счастлив.

― О полноте женского бытия природа позаботилась. А мужская квота?

― У Августа Великого в Саксонии было восемьсот детей. У древнего царя Соломона несчетно.

― К конкретному человеку ― Юрию Андрееву. Его квота?

― Ну, держитесь! Четыре прекрасных парня и четыре замечательные девки. Еще два мужичка, которые попросились в названные сыновья. Итого ― десять.

Омельчук: Двойная норма?

Андреев: Нет, не перебрал. Прекрасные дети.

― Не мог остановиться?

― (Смех). Так получилось.

― Где в сегодняшней России найти столько состоятельных мужиков, способных поднять и прокормить восьмерых детей? Андреев ― последний бастион?

― Последний из могикан. У нас жестко. Я сам в восемнадцать лет уже ни копейки от родителей не брал. Кормлю до 21-го, дальше ― работай, трудись, добивайся.

― Юрий Андреевич, КСП ― Клуб самодеятельной песни ― в глубоком прошлом?

― Нет-нет. КСП увлек с 1961 года, появилась первая моя большая работа на эту тему, она вообще первая в истории. Четверть века очень серьезных трудов, чтобы движение вышло из подполья. Человеку тесно в пределах только своей профессии. Извините, приведу пример, которого, наверное, никто не знает. Автором самодеятельной песни много веков назад был царь Иван Грозный.

― Что-нибудь о нравственности?

― Нет. Он не был фарисеем.

― А когда сам закончил петь?

― Предположим, работаю с больным ребенком, вижу ― дело пошло, начинаю мурчать.

― Человек стремится к долголетию. Это за пределами законов природы?

― Если человек понимает закономерности быта и бытия, живет в соответствии с объективными законами, он может жить очень долго. В книжке «Мужчина и женщина» я рассказываю о прямой репродуктивности в 90 лет. Все возможно.

― Кстати, животный мир не показывает примеров чрезмерного долголетия?

― Чрезвычайно редко. Намедни посмотрел передачу о киске, которой аж 28 лет! По человеческим масштабам это где-то 150, редкость.

― Вы же занимались феноменом черепахи?

― Ее пример демонстрирует колоссальное многообразие форм жизни на Земле. У черепахи можно многому научиться и людям, и врачевателям. Меня она научила. Я построил специальную «черепаху» — макет. В нем время идет медленнее, а тот, кого туда кладут, увеличивает свой потенциал в три-четыре раза. Когда возрастает потенциал, человек может справиться с болезнями без операций. Приедете ко мне, я Вас туда положу. Потом приду, спрошу: Анатолий Константинович, долго здесь были? ― Ой, долго, минут пятнадцать. ― А Вы лежали там час. Совершенно другое ощущение времени. Я вас туда запустил, замерил восемь-десять оборотов в энергетической рамочке. Вышел Анатолий Константинович, а рамочка уже дает тридцать оборотов. Ему уже нет нужды идти к дяде доктору, сам справился.

― В «черепахе» молодеют или стареют?

― Здоровеют.

― Юрий Андреевич, Вы не впервые в Тюмени. Хотелось бы узнать о партийном задании, которое Вы в советские времена получили в нашем Тюменском обкоме КПСС.

― Уточню: задание литературное. Союз писателей СССР поручил мне, секретарю Союза, высокое задание: изучить литературную жизнь Западной Сибири. Я приехал, был принят Геннадием Константиновичем Богомяковым.

― Павловичем?

― Павловичем. Он сказал: «Попрошу Вас, прежде чем начнете говорить о литературе, посмотреть — какую действительность эта литература отражает». Предоставил мне все возможности. Нужен Сургут, Ноябрьск, Ханты-Мансийск ― ради Бога. Летим в самолете, выходит пилот: «На борту Андреев есть? Сойдете на вертолет номер такой-то, Вас повезут вдоль трубы». Геннадию Павловичу огромное спасибо, мне гораздо легче стало сравнивать, что пишут и что есть на самом деле. Я познакомился с невероятно интересными людьми. Потом здесь был огромный хозпартлитнаучный актив, мне сдается: Анатолий Константинович тоже был. Мой доклад на сибирскую тему продолжался шесть часов. О жизни и ее отражении в этом великом крае. Вернувшись в Питер, я, наверное, так ярко об этом живописал, что мой старший сын Сергей, кандидат биологических наук, сотрудник Института физиологии имени Павлова Академии наук, бросил свою благополучную работу и прилетел в Тюменский институт геологонефтеразведки, работал здесь. Это изменило его мировоззрение, он стал интересным экономистом и общественным деятелем.

― Юрий Андреевич, почему наш умный разум не умеет разумно управлять своим бренным телом?

― Да потому, что это не его дело. Восемь процентов массы нашего мозга составляет кора больших полушарий. Это нас отличает от животных. Здесь все раздумья, все эмоции, вся наша интеллектуальная жизнь. Девяносто два процента ― идеальный замечательный компьютер, имеющий триллионы обратных связей с каждой клеточкой, с каждым суставом, с каждым органом ― работает в автоматическом режиме. Но бесконечные стрессы, бесконечные сбои приводят к тому, что индуктированное электричество начинает автоматику разрушать.

― Юрий Андреевич, природа гуманизма ― помогать слабым. Но в человечестве слабых уже куда больше. При дефиците сильных, кто поможет слабым?

― Я бы уточнил термины ― что значит «помочь»? Прихожу к голодному, приношу рыбу. Помог? А он съел, и снова голоден. Но ведь я могу научить ее ловить. Это помощь. Это старая притча, но жалость должна быть действенной. Помоги не подачкой, помоги выбраться из дурацкого состояния.

― Как Вы проводите свой день? Все расписано? А если желтый кленовый лист вдруг брякнется на голову?

― По расписанию не получается. Главное ― поставить стратегические вехи и стремиться к ним.

― Здоровый образ жизни для большинства человечества ― аномальное явление?

― Сейчас ― да. Скажу дерзкую вещь. Почему большинство народа живет так, чтоб как можно скорее умереть? Для каждого отдельно ― это ужасно. Но для популяции, может быть, хорошо. Уходят консервативные, небрежные, общество обновляется, приходят новые, знающие.

― Умирают неслучайные люди и умирают неслучайно?

― Думаю, да.

― Может быть, сама жизнь ― болезнь?

― Есть и такая точка зрения: первый шаг к смерти ― рождение. Но все-таки надо прожить и много прожить. Мы же начали с темы: что человеку надо?

― Это Вы написали книгу «Что человеку надо?»

― Написал. Огромный жизненный опыт я свел к простой формуле ― везет, если везешь. Я помню, как в детстве отец подвел меня, пацана, к зеркалу: «Посмотри, сынок, на свою крестьянскую, курганскую рожу. Мы с тобой не красавчики, и не в этом наша сила. Наша сила ― в работе». Вовремя сказал, всю жизнь я с удовольствием стараюсь работать ― учеба по максимуму, спорт по максимуму ― всесоюзные рекорды, тренер сборной. Заниматься авторской песней так, чтобы вывести ее из подполья. Заниматься целительством так, чтобы действительно помогать людям. Заниматься литературой так, чтобы Георгий Товстоногов ставил то, что я написал. Заниматься наукой так, чтобы Дмитрий Лихачев пригласил меня в соавторы. Смысл именно в том, чтобы быть работником. Работягой. Жизнь — это же хорошая работа.

― Верите в человеческое бессмертие?

― В бессмертие духа.

Омельчук: Творец создал божественного человека бессмертным, но намекнул, что смерть есть?

Андреев: Без намеков. Прямо указал.


## Нурия БЕЛОМОИНА:


## Мессидж человечеству

Изначальная строительница, практикующая проектировщица, она создавала в Тюмени радиовещание на родном татарском языке (невероятно красивый голос), ставила на ноги знаменитый «Альфа-банк». Она привела в Тюмень главную газету страны ― «Российскую газету», возглавила ее Западно-Сибирское представительство.

Позже она переедет на родину, в Татарстан, займется важной государственной работой. Но еще в Тюмени успеет написать замечательную книгу «Он ― то, что надо». Она, современная современница, работает в Сети, но ее изящные новеллы просто просились под старинную книжную обложку.

Свежий мир, свежий голос, удивительная чистота взгляда: утреннего и радостного. Нурия Беломоина умеет рассказывать волнующие истории. Ощущение чарующей легкости не перечеркивает основательности невозможной глубины. Легкое дыхание, непринужденность свободы, упрек вздоха, пунктир нежности. Удивительное свойство: из как бы незначащих подробностей создать образ вечности. Легкий испуг человеческой преходящести доказывает: каждый из нас ― отпечаток вечности. На подходе вторая книга непростых женских историй. У женского импрессионизма ее прозы ― онтологическая глубина.


Омельчук: Жизнь ― соблазн или вызов?

Беломоина: Всегда считала, что жизнь ― дар Божий.

― Кто-то должен читать «Российскую газету» в обязательном порядке?

― Как сочтет нужным. Когда-то газета использовала свой административный ресурс, но это было актуально на тот момент. Сейчас мы ― полноценная газета, как все другие качественные издания.

― Не будете возражать: газета-официоз? Исключительно государственная точка зрения?

― Я бы так не сказала. Официоза, понятно, достаточно. Но я, например, с удовольствием читаю разделы: общество, наука, культура.

― Антигосударственная точка зрения тоже присутствует?

― Всего хватает.

― Свобода — исключительно в державных рамках? А как с журналистской пресловутой независимостью?

― Независимость журналиста заканчивается там, где начинается свобода того, о ком он пишет. Здесь нужно быть очень осторожным. Корректным.

Омельчук: «Российская» ― не для молодежи?

Беломоина: Каждую весну и осень у нас подписная кампания, и мы льготно подписываем лучших студентов тюменских ведущих ВУЗов на «Российскую газету». У нас есть право выбора ― подписывать пенсионеров, видных людей, но я целенаправленно подписываю молодежь.

― Интересно, Нурия Абдулловна, Ваша дочь «Российскую газету» читает?

― По долгу службы. Она пиар-менеджер.

― Ни разу не возникло душевной потребности заглянуть, что там мама у нас сегодня державно рассказывает?

― С удовольствием слушает мои рассказы о работе. Но у нынешней молодежи, наверное, нет времени остановиться, с удовольствием посмотреть телевидение, послушать радио.

― «Российская газета» о женщинах пишет скуповато?

― С некоторых пор ― вполне пространно.

― Когда ж петух прокукарекал?

― Когда Правительство Российской Федерации поменялось. В нынешнем составе есть женщины, это радует.

― Хорошенькие…

― Правильный мужской взгляд.

― Знаете главную, может быть, страшную, военную женскую тайну?

― Я до некоторых пор считала, что женщины и мужчины ― это одно и то же. Не различала, честно… Прозрение наступило относительно недавно, я уже понимаю, что женщины ― это одни люди, мужчины ― другие. Наверное, у каждого есть свой секрет. Дано ли разгадать свой собственный ― не знаю.

― Мужчина ― это проблема? Или решение проблемы?

― Фактор. Жизненный фактор.

― Дерево, здание, мужчина, трамвай?

― Конечно. У меня никогда и в мыслях не было рассматривать мужчину как решение проблем. В жизни я могу обратиться к мужчинам за решением проблемы. В равной мере, как и к женщинам. Но предпочитаю все решать сама.

― Что Вам нравится в современниках мужского пола?

― Деятельность. Мир дает столько возможностей реализовать себя. Мужчины ― это сгусток энергии. Разумной и целенаправленной.

― Кстати, как в обиходе Вы зовете свою газету?

― По имени-отчеству, полным именем. С уважением. Не «савраска» какая-нибудь, «Российская газета».

― Политики явно преувеличивают значение и влияние средств массовой информации?

― Без СМИ трудно представить политику.

― Руководитель «Российской газеты» в Западной Сибири ― влиятельная женщина?

― Такой цели я не ставлю.

― Автоматически получается?

― Своим политическим имиджем не занимаюсь. Я — корпоративный человек, действую в рамках корпоративного этикета и корпоративной стратегии. Господин Александр Горбенко, генеральный директор, определяет политику развития «Российской газеты».

― Справедлива ― как менеджер, отходчива ― как человек?

― Не нравится мне это выражение ― справедливость.

― Да и не хочется быть справедливой?

― Ты поставлен решать определенные задачи. У меня была дилемма, когда я стала руководителем ― оставаться хорошим человеком или быть хорошим руководителем. Быть хорошим руководителем ― не всегда справедливо поступать по отношению к людям. Люди-то ждут по потребности и думают, что это справедливо, а ты со своей стороны можешь думать, что справедливо только по заслугам. Эти точки, мне думается, никогда не сойдутся.

― Несправедливость системы всегда ощущала?

― Никогда. Не считаю, что система должна быть к человеку справедлива. Система есть система, она дает то, что дает, а ты бери то, что тебе нужно, и не жди от нее большего. Она же не мать родная.

― Работа беспощадная? Она вообще достойна, чтобы на нее тратить свою единственную красоту?

― Красота проходит, на что бы ее ни тратил.

― У Вас что, есть опыт: все проходит?

― Полжизни позади. Наверное, есть опыт.

― Или ― первая треть?

― Нет, долго обременять человечество я не собираюсь.

― Что дипломированной строительнице удалось построить в этой жизни?

― Удалось посадить дерево и вырастить дочь. Грушу, вишню и сливу я посадила. И яблоню. Есть мечта построить дом. Это отложенная профессия и отложенное дело.

― Был не совсем точный выбор?

― Результат родительского воспитания и девичьей послушности. Родители советовали выбрать основательную профессию, а профессию филолога-журналиста они такой не считали. Пошла в строительный.

― Коллектив большой и сложный?

― Я набирала сама, поэтому абсолютно ― мой, абсолютно родной и самый хороший.

― Время замаливать грехи не наступит, потому что жизнь состояла из правильных решений?

― Я взяла, и все грехи себе простила.

― Давненько?

― Решила, что живу, как Бог на душу положит.

― Есть повод обратиться к Богу?

― Я думаю, что Бог дал человеку столько разума, чтоб он сам догадался, сам для себя определил, насколько он хочет понять этот мир, как он хочет определить свое место в этом мире и свое место в этой жизни.

― Возникает желание помолиться?

― Я внутри себя постоянно молюсь.

― Первое слово молитвы?

― Моя мудрая подруга учила просить у Бога не со слова «мне бы надо», а ― «мне бы хотелось»…

― Первое слово обращения?

― Та же мудрая подруга говорила: Распорядителю Всего, от Нурии.

― То есть ― ни «Боже», ни «Господи»?

― Распорядитель всего. Вероятно, это Бог.

― Когда испытывала счастье?

― Каждый день.

― Придя на работу или уходя с нее?

― Это состояние, может быть, секундное, доля мгновения.

― Задумалась о Распорядителе всего и уже счастлива?

― Да.

― Лучшее женское качество, о котором человечество до сих пор не догадалось, а Нурия знает?

― Гибкий ум. У женщины быстрый ум, обогащенный интуицией и фантазиями. Но мне думается, что человечество пока редко обращается к этому достоинству. К сожалению, мы живем в мужской цивилизации. Воспитали нас так, якобы мужчины и женщины в обществе равны, но я с прискорбием обнаруживаю, что живем-то мы в абсолютно мужской цивилизации.

― Нет на этой планете маленького уголочка, где сохранилась женская цивилизация? Ни во времени, ни в пространстве?

― Есть, конечно, такие сферы жизни. Слава Богу, еще остаются островки, но эти лоскутные одеялки надо обнаруживать.

― Где-нибудь в Тюмени?

― Вы так глобально мыслите, где-то вот где-то. Искать надо точечно, точечно, буквально.

Омельчук: Вам удалось отправить свой мессидж человечеству?

Беломоина: Я говорю: если хочешь иметь то, чего никогда не имел ― сделай то, чего никогда не делал.


## Ирина БИБЕЕВА:

## Нежность Тюмени

Много талантов в Тюмени, сильных талантов. Но, наверное, всегда должна быть фигура, которая воплощает собой всю талантливую артистичность места и времени. Незаменимая величина.

Не будь её ― город не просто обеднеет на один талант ― осиротеет.

Незаметно в Тюмени такой стала классическая вокалистка Ирина Бибеева. Победила в конкурсе имени великого земляка Юрия Гуляева, получила приглашение в «Ла-Скала», гастролировала в «святая святых», выступала в легендарном «Карнеги-холл». Тогда и тюменцы заметили и восхитились…

Она учит студентов, не переставая петь.

Как деревня ― без праведника, так Тюмень ― без Бибеевой.

Красивый голос, священный трепет, встреча с настоящим в искусстве.

Немного личного. В 2003 году задумал на телевидении программу «Персона». С номером первым долго не думал. Ирина. Золотой голос Тюмени.


Омельчук: Когда сама себе нравишься?

Бибеева: Наверное, только в моменты, когда хорошо получается задуманное. Недавно сдала новую программу испанскую, спела для моего профессора Валентины Васильевны Багровой. Она сказала: молодец! Была довольна собой минут пять.

― Загадка: как артисты учат иностранные арии? Это механическое заучивание? Там же эмоции ― язык надо знать глубоко.

― Итальянские арии я учила в Италии, специально занималась итальянским ― «пронумча» ― произношением. Если певцы не учат итальянский, итальянцы не узнают своего языка. Опера ― синтетический жанр, это не только слово, но и музыка, в арии много речитативов, я должна расставить акценты, должна знать подстрочник, должна переводить каждое слово.

— Я пою, как птица: не понимаю, о чем пою и только догадываюсь о смысле?

— Нет, нет! Я перевела текст, я знаю, о чем пою.

― Когда нравишься себе как жительница Тюмени?

― В последнее время люблю гулять по вечерней Тюмени. Прогулочный маршрут от Холодильной до Мельникайте я называю: мои Елисейские поля. У меня ощущение праздника. Я живу в этом районе, могу сравнивать, как было и как красиво здесь стало. Нравится ощущение снега, хрустящего под ногами, нравятся люди в снегопад. Вспоминаю Париж перед Рождеством, когда снег, правда, искусственный, люди улыбаются. Мне нравится. Не могу сказать, что нравлюсь себе, мне нравится ощущение зимы в городе и праздника жизни.

― А весной?

― Я всегда жду 22 декабря, это самый короткий день, после него для меня наступает лето или весна. Весна в моей жизни ― это очень многое.

― Родилась в рабочей семье. Как удалось приобщиться к высокому и не очень массовому искусству?

― В семье пели всегда: у отца ― абсолютный слух, у мамы потрясающее сопрано, у сестры голос. Семья музыкальная, выбор музыкальной школы совершенно неслучаен. Потом закончила Уральскую консерваторию как хормейстер. Хормейстер ― учитель пения, учит других петь. Но чтобы учить петь других, должна была сама научиться петь.

― Мы не узнаем, чем пожертвует Ирина ради искусства?

― Это не жертва, это любимое. Если нет его ― не будет Ирины. С другой стороны, если будет все в порядке в моей личной жизни ― будет еще лучше в искусстве.


Кредо Ирины Бибеевой: Красота спасет мир.


― Мир надо спасть?

― Надо спасать. Человек, понимающий красоту, не будет никогда его разрушать. Красота внутри человека, понимаете? Это внутренний мир.

― Возвращаясь в Белград. Человечество говорит на разных языках, но постоянно на протяжении человеческой истории ищет общий язык? Это ― музыка?

― Да, это ― музыка. На каких языках должна исполняться музыка Баха? Русская музыка. Мой педагог в Италии ― Ритал Ламиноспинос ― солистка «Ла-Скала». Однажды мы с ней занимались итальянским произношением, она попросила спеть русскую музыку, я спела две арии Лизы.

Она не знает русского языка, но она плакала. В музыке Чайковского без перевода она поняла это. Я часто исполняю за рубежом русскую музыку. Люди подходят и говорят, что у них бегут мурашки, они понимают, о чем я пою. Недавно в Германии пела «Ноченьку», им понятно без знания языка.

― Может, музыка ― это и есть язык Бога?

― Я считаю себя русским человеком, русский язык мой родной. Писатели XIX века ― именно мой век. Если говорить о русской певческой школе, в русской церкви не звучали музыкальные инструменты, звучал только православный хор.

― Мы не о церкви говорим.

― Считалось, голос человеческий принадлежит Богу. Это ответ на ваш вопрос.

― Главное качество мужчины?

― Ум и надежность.

― Можете приоткрыть секрет?

― Тайны не открою, но такие точно есть.

― Умный, надежный и секретный?

― Секретный.

― Что для Вас высшее достижение в вокальном искусстве?

― Для меня? Очень сложно. Зрители же видят вершину айсберга ― концерты, аплодисменты, певица в красивом платье, музыкант-исполнитель в красивом наряде, букеты, но девяносто процентов ― это каждодневная работа, тренаж, кровавый труд, тяжелый-тяжелый труд музыканта. Большая часть моих выступлений происходит благотворительно и бесплатно.

― За рубежом на концерты приходят только русские эмигранты? Или иностранцы интересуются русским классическим вокалом?

― Не только эмигранты, нет, нет.

― Что нужно сделать, чтобы попасть в Карнеги-холл?

― Очень много трудиться, трудиться над собой, много читать, много делать.

Омельчук: Что хочется сказать человечеству?

Бибеева: Хочется простых вещей, веры, надежды, любви. Все-таки повторю Достоевского: красота спасет мир. Любите музыку.


## Владимир БОГОДЕЛОВ:

## Творческий капитализм

Россия учится капитализму. Россия возвращается в частную собственность. Россия отвыкла от капитализма.

У него есть все шансы написать основополагающий труд, повторить подвиг классика: «Развитие капитализма в России-2». На своем тяжелом примере.

Он пионер медиа-бизнеса в Тюмени, владелец радиостанций и телеканала. Он включил в Тюмени самый рейтинговый «Шансон».

Правоверный советский газетчик, собкор престижной «Социалистической индустрии», «Рабочей трибуны», он, наверняка, был романтиком коммунизма с человеческим лицом. Остался романтиком. Капитализма. С человеческим лицом. Наверное, наивен. Несоразмерно восторжен. Но это сущностно. Что наивному романтику делать в беспробудном российском бизнесе? Но без них, заблуждающихся, иллюзирующих, в святые принципы частной собственности свято верящих, русский капитализм невозможен.

Пушечное мясо бизнеса.

Вечно думающие мозги капитализма ― творческий капитал несовершенной системы.

Сейчас он пишет сценарии и вклинивается в кинобизнес. Даст Бог, дойдет дело и до «Развития капитализма». Полезнейшая бы получилась книжка.


Омельчук: Какие черты собственного характера заставили пойти в журналистику?

Богоделов: Это результат больших юношеских заблуждений. Юный романтик 19 лет, учился в Куйбышевском политехническом (шутили «полутехническом») институте по иронии судьбы на радиоинженером факультете. Жизнь сделала петлю, и через 20 лет я пришел в эту сферу. В институте я буквально лез на стенку от своей полной тупости.

― Такая романтичная тупость?

― Как раз полное отсутствие романтики. Ни высшая математика, ни физика мне не давались, ничего. Я просто заучивал учебники наизусть и тут же экзамены благополучно заваливал. В то же время существовал параллельный мир, высокий мир, романтичный ― вот Вознесенский, вот Ахмадулина, вот Рождественский. Мне казалось, что чуть-чуть подтолкнуть и мой писательский дар проснется. Я бросил второй курс института, и в крошечном городке, где я заканчивал школу, устроился в газету. Юрий Нагибин хвалился, что обошелся без газетной поденщины. К 25-ти годам я понял, что литератор из меня не выйдет, советская литература без меня обойдется.

Омельчук: Не проснулось?

Богоделов: Так и не проснулось. Я был крепким журналистом, профессионалом, хотя и не звездой. Где-то лет в 37 я ушел из журналистики. С «лейкой», блокнотом и пулеметом. В Тюменской области ничего не стоило утром получить задание, вечером обнаружить себя в Надыме или на Ямбурге. Я понял, что это удел молодых, перешел на хозяйственную работу. Сейчас бизнесом считается.

― Вы сегодня не журналист, а медиабизнесмен?

― Вопрос философский. При деле. Медиабизнес в Тюмени в зачаточном состоянии.

― Вся история тюменского частного негосударственного медиа-бизнеса пропущена через родное Богоделовское сердце? Насколько сердцу комфортно, насколько больно, если вспоминать это зачаточное десятилетие тюменского частного медиа-бизнеса?

― На сердечном уровне, скажем откровенно, нет у нас в Тюмени медиа-бизнеса. Бизнес ― это собственность, которая должна приносить его владельцу доход. А какой доход он сегодня приносит?

― Не бешеный. В «Бритиш-Петролеум» доход акционеров 3 % считается хорошей нормой.

― Покупка медиаресурса, телеканала или печатного издания ― покупается же пиар-ресурс. Наше счастье, что еще не пришли на этот рынок волки.

― Придут?

― Надо готовиться.

― Нюх старого волка чувствует приближение молодой стаи?

― Конечно, чувствует. Мы же активно на этом рынке себя показываем. Не жалею, что я ушел именно в эту сферу, очень творческое дело.

― Законы даже в этом зачаточном бизнесе не товарищеские ― волчьи?

― В Тюмени ― товарищеские. Наверное, немножко адреналина нам не хватает. К нам еще не пришла даже московская ситуация, как вокруг ТВС: там товарищи олигархи вложились в это хозяйство, но быстро поняли, что 100 вложенных миллионов долларов проблемно извлекаются. Людям даже зарплату не платили, и в течение полугода все свернулось.

― Еще один сердечный вопрос: самому свое радио нравится?

― Я всегда могу погладить себя по голове, чутье на успешный бизнес у меня есть, четыре радиостанции, мы в активном режиме используем еще две ― в пристрелочном варианте. Мне надо отдать должное людям, которые меня консультировали, мы вовремя успели заключить договор с «Европой плюс», хорошо подключились к сети «Русского радио». Основной проект на сегодня ― станция «Красная Армия». Среди региональных станций «Красная Армия» находится в десятке лучших продвинутых станций.

― Тюменская «Красная Армия»?

― Тюменская «Красная Армия». Это один из лучших моментов моей жизни. В марте я приехал в город Салехард, где провел свое раннее детство, я там не был лет пять. Я не узнал город, он здорово преобразился, но место, где я провел детство, нашел. Недалеко от редакции «Красный Север» финские домики остались еще от 501-й стройки. Я ходил, ностальгировал и вдруг на улице услышал позывные «Красной Армии». Ну, это полный отпад! Не какие-то крупные бизнесмены, просто кучка безденежных энтузиастов, и вот тебе — на: область слушает плохую-хорошую «Красную Армию».

― Владимир Александрович, Академия управления ― запасной аэродром для бизнесмена?

― Потребность жизни. По наитию руководить компанией (20 передатчиков по области) ― это уже дилетантство. В Академии я вдруг обнаружил, что как практик дальше других ушел. Чтобы работать по их рекомендациям, надо жить в Америке.

Омельчук: К современникам отношение скептическое и предвзятое. Нынешняя эпоха, на Ваш взгляд ― эпоха сильных личностей?

Богоделов: Эпоха сильных. Слава Богу, у нас появился сильный лидер в стране, он не ощущает себя мессией.

― А Ельцин-то мессия?

― Конечно. Из породы лидеров высшей цели ― страну развернуть. Путин пришел работать по найму. Может, у него есть мысль, как у врача ― не навреди. Страна ― не лошадь, которую можно пришпорить, а потом война план покажет. Если это человеческое в нем сохранится, он сдаст страну в чуть более лучшем виде своему преемнику. И преемник должен прийти как нормальный человек, а не спаситель Отечества. И начнем двигаться к золотому веку лет на 500. А так: что ни царь ― то спаситель. Что не генсек ― то мессия.

― Владимир Александрович, как относимся к своему поколению? Не это ли поколение провалило великую страну ― Советский Союз?

― Давайте, Анатолий Константинович, на две части поделим вопрос. Я себя в рамках своего поколения чувствую вполне комфортно. Пусть не выдающееся поколение, но не хуже других. Хотя на первом этапе рыночных перемен вдруг почувствовал, что меня как бы списывают в отстой. Какие-то недоучившиеся студенты, аспиранты проворачивают сделки на биржах, оценивают в миллиарды, продают самолеты, покупают леспромхозы. Те же самые нефтяные короли, им уже сейчас за 40, ко мне приблизились, я на них смотрю, как на свое поколение. Основные ключевые ответственные посты в экономике, в бизнесе, в политике занимает мое поколение, мой возраст, Президент моего возраста. Что касается развала страны…

― Это не мы?

― Это не мы. Это заслуга Бориса Николаевича Ельцина, у меня своя точка зрения. Я не философ, у меня ассоциативный тип мышления, я типичный шестидесятник.

― Совместимы ли бизнес и честная журналистика?

― Нельзя быть немножко беременным. Или то, или это. Я себе в заслугу ставлю, что хорошо представляю качественную журналистику, я даже не играющий тренер (не могу выйти на поле и качественно пробить 11-метровый удар), я ― начальник команды.

― Как бы мы ни называли господствующий экономический строй, он все-таки ближе к капитализму. Капитализм без эксплуатации не бывает. Кого эксплуатирует Богоделов?

― Интересный вопрос. Вопрос субъективный и ответ будет субъективным. Это вопрос марксистко-ленинской философии, мы это проходили. Кого эксплуатирую? Прежде всего, и главным образом ― самого себя. Зарплату надо платить, налоги надо платить, за аренду надо, надо о развитии думать, куча привнесенных обстоятельств! При этом человек, который занимается бизнесом, ― далеко не герой нашего времени. Наш герой ― бандит, который лохов ушастых разводит. Кино посмотрим, кто там придурок полный?

― А если не смотреть?

― А куда деваться, больше ничего не показывают. Когда это все на меня свалилось, честно скажу, я года два каждого бомжа провожал завистливым взглядом. Мать честная, какая нормальная жизнь! С утра принял и никаких тебе головняков.

― Сочувствую.

― Смотрят, как на блаженного! Я же адекватный человек, до этого всю жизнь пользовался уважением народа. А вдруг стал чуть ли не главным врагом. Я своих работников все-таки научил добиваться поставленных задач. Если это эксплуатация ― пусть будет эксплуатация.

― Приходится обижать своих сотрудников?

― Ребята ко мне пришли где-то в 17, 18, 19 лет, прошел достаточный срок, сейчас им по 25, по 27. Они ведут самостоятельные направления. Я, бывает, срываюсь, могу наговорить лишнего. Бывает, швыряют заявление на стол. Я говорю: бойтесь ситуации, когда я к вам буду равнодушен, это уже сигнал, что мы через какое-то время расстанемся. Они это понимают.

― Что еще не сделал Богоделов?

― Планов много. Но самое серьезное достоинство человека ― не обременять своими проблемами человечество. Без высоких целей жизнь теряет смысл. К одной барышне обратились: какие у вас жизненные планы? Она отвечает: получить Нобелевскую премию. Психолог говорит, слава Богу, в жизни цель есть. У меня есть цели и на ближайшие два года, и на ближайшие пять лет, и на десять лет. Я сглазить боюсь, честно говоря.

― Счастье в жизни ― это что?

― Это сама жизнь.

― С точки зрения бомжа? Он ближе к подлинной жизни?

― Меня же не спрашивали, хочу я жить или нет. А раз живу — это и есть высшее счастье, высший подарок, который человек может получить. Все богатства мира не идут в сравнение с моим появлением на этом белом свете. Жизнь ― и есть счастье.

― Загадку женщины Богоделов не разгадал? А мужчина должен быть тайной?

― У мужиков есть одна тайна. У Кукушкина в «Блице» пишут: ищу надежное плечо, романтика с высшим образованием, морально устойчивого, материально обеспеченного, без вредных привычек. Думаю, Боже мой, какого они идеалистического представления о нас, как мы отличаемся от их этого представления! Слава Богу, что они хорошо о нас думают. Будем считать, что мы на самом деле такие. Надо стремиться к тому идеалу, который женщины видят в нас.

― Во что верю, Владимир Александрович?

― О вечном пора думать.

Омельчук: А зачем живу?

Богоделов: Просто ради жизни. Я патологически счастливый человек. А высшее счастье — быть в ладу с самим собой. Совесть человека ― голос его души. Я в душу верю.


## Владимир БОГОМЯКОВ:

## ОНТО Тюмени

Он не стыдится, но, пожалуй, стесняется своей фундаментальной основательности. Поэтическая юность наложила отпечаток: серьезное отношение к жизни слишком легкомысленно. В Тюменском классическом университете он ставит на крыло местную политологию, интересный философ. Скорее всего, на сегодня самый известный в России тюменский поэт.

Яблоко от яблоньки…

Богомякова в Тюмени знают, но, сдается, все-таки больше Богомякова-старшего. Издали смотрится, что как бы они ни были похожи внешне, внутренне очень несхожи. Или мы плоховато знаем генезис Богомякова-старшего?


Омельчук: В поисках сокровенного, Владимир Геннадьевич, жизнь проходит и утрачивается?

Богомяков: Жизнь она всегда только утрачивается.

― Чем больше познаю этот мир, тем больше грущу?

― Становлюсь спокойнее. Как христианин я знаю, что мы не только умрем, но и воскреснем. Всех нас будут судить, но это будет суд любви. Поэтому я спокоен.

― Считается, в современной России нет самостоятельной философии?

― Не думаю. Во всем мире происходит определенный философский спад. Недавно умер Бодрияр ― последний большой философ, известный всему миру. Философия ― она же разная: позитивистская, религиозная, марксистская с ее пафосом.

― Марксистская есть?

― Конечно.

― Совпадает с христианским пафосом?

― Не совпадает. В России и в мире востребованы русская религиозная философия, радикальные русские политические революционные учения. Всему миру это интересно. Всегда Россия интересна миру своими религиозными исканиями или радикальными идеями общественного переустройства. Остальное вторично, повторяет западные зады.

― Сами любите заблуждаться?

― Я заблуждаюсь, ошибаюсь, но я не люблю этого делать. Стараюсь ошибок не повторять.

― Получается?

― Не всегда. Меня очень раздражают мои заблуждения. Никогда в жизни не стремился делать карьеру. Мне были как бы не интересны, например, Союзы писателей. Я на эту социальную лестницу плевал от ее нижней ступеньки до верхней, был равнодушен к ней. Для меня важны две вещи ― творчество и жизнь сама по себе. Мне просто нравится жить.

― Я равнодушен к Союзу писателей, особенно равнодушен?

― Те люди, которые меня окружали, когда я начинал писать стихи, узнав о моем желании вступить в Союз писателей, меня бы обсмеяли. У меня такого желания и не возникало.

― Поэзия противопоказана философии?

― Есть совершенно разные типы философствования. Возьмем Василия Розанова, он ближе к поэзии, к литературе. Есть философская поэзия, не философия в прямом смысле, а поэзия, которая в литературе ставит глубокие философские вопросы. Для поэзии достаточно умилиться цветочком, для философии требуется идти дальше. Основательное изрекать. Но поэзия не противопоставлена философии.

― Человека определяет искусство выбора?

― Безусловно. В отличие от животного, у которого выбор минимальный, человек может идти к праведности, святости, к полному скотскому состоянию, что мы вокруг себя, в общем-то, наблюдаем.

― Владимир Геннадьевич, можно об отце? Всегда понимали друг друга?

― Понимали. А что тут непонятного? Другое дело, что могли быть разные точки зрения, но это нормально. У нас, конечно, разная жизнь, но приходится играть одинаковые роли: быть отцом, дедушкой, внуком…

― Он диктатор только в рабочей ипостаси?

― Я не работал под его началом, не знаю. Я бы не назвал его стиль общения диктаторским, здесь совершенно другое.

― Современники поняли Богомякова?

― Любого человека до конца никогда не поймут. Один Господь Бог поймет.

― Вы про себя?

― Я о людях.

Омельчук: Кстати, сыновей Владимира воспитывали дедушка с бабушкой?

Богомяков: Правильней говорить ― дедушки и бабушки. Очень помогли, я благодарен.

― Отношение женщины к мужчине ― онтологический вопрос?

― Для меня не вопрос вообще. Если женщина хорошенькая ― надо брать ее за хобот и — вся онтология.

― Слушайте, а если не очень хорошенькая? Пропадай?

― Все имеют право на счастье, даже женщины.

― Мужчина ― счастье женщины?

― На самом деле.

― Вы сразу пришли к этой глубочайшей мысли?

― Я всегда был женщинами востребован, они никогда меня не рассматривали как…

― Философскую чурку?

― Я всякий раз убеждался, мужчины нужны для женщин.

― В качестве счастья?

― Счастье ― сильно сказано.

― Ваша молодость пришлась на сложное время России. Ваше поколение ― не потерянное (по Ремарку)? Пропущенное поколение?

― Я дружил с людьми много старше себя, дружил и дружу с теми, кто младше. Я как-то вне поколений. Для меня это не важно, важен человек.

― Тоже искусство выбора?

― Так получалось. Если человек, скажем, родился в сороковом году, или в тридцатом, мне было бы интересно спросить, какая в сороковом году была колбаса.

― Онтологический же вопрос ― колбаса сорокового года?

― Мне всегда интересны детали: как люди живут и жили.

― Что обнаружили (если обнаружили) в лабиринтах русской души? Так называется Ваша работа?

― Статья была.

― Не заблудился в загогулинах русского лабиринта?

― До меня уже люди этот лабиринт проходили, мне легче. Бердяев писал о противоречиях русской души. В русской душе, я в этом убедился, могут соседствовать святость и полное скотство. Русской душе свойственны свобода, свободолюбие, анархическая свобода, даже божественная, но тут же — раболепство, пресмыкание перед начальством, желание прогнуться, угодить, кланяться. Русская душа ― широта, способность всех понять, простить, но узость, косность, нетерпимость этническая. Все может в великой русской душе уживаться.

― Скажите, философы уже вывели формулу счастья?

― Философия всегда личностна. Тем и интересна. Даже Кант личностен. Философия в отличие от науки, где существует общая парадигма, на протяжении столетий плюралистична: множество течений, направлений. Почему? Из-за личности философа.

― Каким своим проектом серьезно и честно гордитесь?

― Если честно? Я здесь как философ представлен. Очень высокое слово! Еще стихами ― хорошая современная поэзия. Это для меня всего интереснее и важнее, хотя я занимаюсь многими другими вещами.

― Возможна ли политология в современной России?

― Она имеет тяжелую судьбу, но развивается в России и, более того, в Тюменском университете. Есть кафедра философии, которой я с трудом, обливаясь кровью и потом, восьмой год руковожу. В прошлом году мы проводили первую Всесоюзную олимпиаду для студентов-политологов. Я имел возможность посмотреть студентов других ВУЗов. Мне не было стыдно за наших. Честно говорю.

― Владимир Геннадьевич, вот формула, доставшаяся от шестидесятников: Тюмень ― интеллектуальная яма.

― Понял. Есть замечательный тюменский автор Константин Михайлов, он выразил такую точку зрения: в Тюмени всегда будет плохо, неуютно, все начинания будут уходить в болото. Здесь, якобы, работает магия боевых проклятий, много тысячелетий назад здесь арии с кем-то сражались. По поводу магии боевых проклятий ничего не могу сказать. А «интеллектуальную яму» я всегда ощущал, и не только в Тюмени. Несколько лет я был редактором международного журнала. Живя в Тюмени, я поссорился с женщиной, которая млела от меня в Вашингтоне.

― Прощай вселенская работа?

― Я понял, что правильнее будет, если уйду.

― С характером туговато?

― Не слишком твердый, то капризный, то вспыльчивый.

― Жена намаялась?

― У меня хорошие с женой отношения, но надо ее спросить. Я мягкий, терпимый человек, не стучу кулаком по столу, не кидаюсь душить.

― «Домострой» не читал?

― Читал, но не придерживаюсь.

― Онтология Тюмени определяется? Богомяков сформулировал?

― Это город с неясным прошлым, неясным будущим и неясной судьбой.

― Тюмень загадочна?

― В моей книжке, где, кстати говоря, я Вас часто цитирую, много разных точек зрения. Говорится о сложившихся образах: «Тюмень ― ворота Сибири», «Тюмень ― матерь городов сибирских», «Тюмень ― столица деревень», «Тюмень ― столица нефтяного края». Пришел новый этап переосмысления, что же такое Тюмень. Но это коллективный зачаточный разум должен сформулировать.

― Когда успокоился?

― Стал спокойнее ― реже волнуюсь, не рву рубашку на груди, сижу в носу ковыряю. Я достаточно активен. Тотального успокоения нет.

― Все еще энтузиаст?

― Консерватизм и энтузиастичность не противостоят друг другу.

― Энтузиазм?

― Да энтузиазм.

― Философ Владимир Богомяков забыл главное слово советской эпохи?

― Наверное, немножко, не в форме. Энтузиазму противостоит не консерватизм, противостоит механическое проживание жизни. Такого механического проживания во мне нет. Что касается консерватизма и новаторства, разное во мне намешено. Не радикальный консерватор, но энтузиаст.

― Апологет энтузиазма?

― Не апологет.

― Жизнь как любовница? Или: любимая? Но ― недоступная?

― У меня нет таких сексуальных фантазий.

― Любовь ― непременно сексуально?

― Для меня жизнь ― это такое широкое. У меня другой образ, образ реки, дороги. Жизнь ― любовница, ее в чулан надо вести что ли?

― Владимир Геннадьевич, для себя не вывели формулу Бога?

― Не стремился к этому. На самом деле мы не должны его никак определять. Тем более формулу… Это была бы дерзость с моей стороны.

― Дерзить не хочу?

― На этом поприще не хочу.

― Дорога России ведет к храму?

― Ой, мне трудно сказать. Сейчас целый набор дорог, они ведут в разные стороны, может быть, мы не понимаем, куда ведут. Все дороги ведут в разные направления.

Омельчук: А наш путь?

Богомяков: Богомяковский? Если я себя назвал православным христианином, то и пытаюсь быть таковым. Иногда у меня получается, иногда не особо. Я вовсе не собираюсь каждого хватать за рукав и с горящими глазами что-то проповедовать.


## Геннадий БОГОМЯКОВ:

## Коммунистическая картошка

Он, понятно, знает себе цену, но занижает. Трудно поверить в простодушную скромность долговременного лидера, но все его поступки, пожалуй, свидетельствуют о его естественной правоте. Он отказался от поста советского министра нефтепрома, добровольно ушел в отставку с поста первого секретаря обкома, не стал ввязываться в конкурентную борьбу за лидерский пост, и, может быть, главное ― не хоромы, а простой просторный дом построил в сельском райцентре, в Москву не уехал, живет, квалифицированно ведет огород, с охотой солит сало и угощает друзей. Подразумеваешь глубины административной коварности, а он не дает повода. Просто. Простой человек.

Эпоха Геннадия Богомякова ― это расцвет Тюменской области. Тюмень стала мировым нефтяным брэндом, освоила газовые гиганты Севера, превратилась в энергетическое сердце России. Единая Тюменская область. По-настоящему ― он последний лидер большой Тюменской области. Нефтяным олигархам в демократической России требовалась дроблёная область. Все считают, будь он на месте лидера ― не допустил был… Он мощный человек. Вполне вероятно. Возможность была.


Омельчук: У молодого геолога Геннадия Богомякова когда чай был особенно вкусным?

Богомяков: Если был. Вода родниковая, ключевая вода. Лучше всякого чая.

― Сейчас остались родники, к которым можно прикоснуться?

― Колодец у меня в деревне есть. Колодезную воду сырую пью.

― Сам копал?

― Пробурили. Но ― не скважина, колодец. Отличная вода.

― Геннадий Павлович, что читаете, что слушаете, что смотрите ― интересует информация?

― Особенность сегодняшнего бытия моего такова, что, к сожалению, мало читаю художественной литературы. Может быть, потому что не все современное нравится.

― Когда не нравится Пелевин, остается Шекспир?

― Чехов.

― А чем подкупает?

― Во-первых, короткое предложение, простое, прямое. Острые интересные выражения, интересные судьбы. Умная душа. Одну «Жалобную книгу» вспомнить: «Сукин сын, станционный смотритель, при первых тузах пасует».

― Вспомним, Тюменская область 1973 год…

― Тюменская область тогда была на взлете, мы шли к тому, чтобы в 1975-м добывать 146 миллионов тонн нефти. По газу еще не было взлета, освоено только Пунгинское месторождение, на очереди ― Пахромское в Березовском районе, мы с Вами, кстати, там встречались.

Омельчук: Эпоха Богомякова ― больше газовая эпоха? В эти годы Россия стала мировым газовым лидером за счет Тюмени?

Богомяков: И нефтяным. Три страны мира ― самые крупные по добыче нефти: Россия, Саудовская Аравия и США. Мы с Саудовской Аравией все время соревнуемся по уровню суточной добычи. Но Россия нефтяная и газовая.

― Практически 17 лет на большом тюменском хозяйстве. Год 1990-й. Богомяков сдает хозяйство.

― Я свои годы в Тюменской области считаю не только этими 17 годами. До этого четыре года работал вторым секретарем обкома. На Медвежьем, когда запускали, три с лишним месяца не возвращался домой. Улетел на Север в унтах, прилетел в резиновых сапогах. Еще был промышленный обком. Я ― член обкома с 1961 года. Начался бурный разворот работ. Я причастен.

― Насколько первый секретарь большого обкома КПСС Богомяков был самостоятелен в своей областной политике?

― Дай Бог, чтобы сегодняшним губернаторам давали столько самостоятельности! Какие-то установки общие вырабатытались на пятилетку, но главное ― совместно с министерствами, с Госпланом, Госснабом организовать работу коллектива.

― Строгая Москва не присматривала за каждым шагом?

― Скорее, это были особенности работы с руководителями предприятий: кто-то зашалил, набезобразил с материалами, ресурсами, деньгами. А по областному комитету партии таких проблем я не могу припомнить.

― Летишь в Москву…

― …решать вопросы.

― Душа в пятках?

― Нет. К тюменским руководителям уважительно относились. Могу сказать о великолепных личностных отношениях с председателем Госплана ― Байбаковым Николаем Константиновичем, Госснаба ― Дымшицем Вениамином Эммануиловичем, с секретарями ЦК, ведавшими нефтяными и газовыми делами, тяжелой промышленностью.

― Профессионалы?

― Профессионалы-не профессионалы, но ― знатоки.

― Вам хотелось быть хозяйственником или идеологом?

― Сегодня у молодежи не очень правильное понимание роли и места тогдашних партийных органов. Мы занимались больше экономикой, чем пропагандой.

― Что лучше знал Богомяков ― сорта пшеницы, ржи, овса, ячменя или точку росы газового конденсата?

― И то, и другое. Подбор кадров такой: человек проходил путь от председателя или ведущего специалиста в колхозе до районного руководителя, затем областного. Владилен Валентинович Никитин десять лет проработал председателем облисполкома ― он ведь инженер сельского хозяйства, работал в «Сельхозтехнике», возглавлял крупнейший совхоз области ― «Усовский», пятилетку ― заместителем начальника объединения «Тюменьнефтегаз» в Сургуте, создавал в нефтяном главке совхозы, был первым секретарем Исетского райкома, начальником областного управления сельского хозяйства, а потом уже председателем облисполкома. Он и нефтяные дела знал, и строительство, и сельское хозяйство.

― 50 лет Тюменская область на ответственной службе России. Все-таки, Геннадий Павлович, не возникает такого ощущения, что весь свой вдохновенный, поистине неистовый труд Вы подарили, скажем, Абрамовичу ― Ходорковскому?

― Немножко есть. Плохо проведена приватизация. В Восточной Германии были очень четкие каноны: может измениться профиль деятельности предприятия, но количество работающих не должно уменьшиться. У нас прошло все очень скомканно, быстро и не обдуманно, практически у всех крупных компаний резко недооценено истинное их богатство.

― Справедливость может восторжествовать?

Богомяков: Почти нет. Возврат к прошлому трудно осуществить, хотя, прямо скажем, в большинстве стран природную ренту берут в пользу государства более объективно.

Омельчук: Геннадий Павлович, была великая эпоха и личности крупные. Сходились Богомяков ― Муравленко, Богомяков ― Эрвье, Богомяков — Шмаль, все крупные личности, искры летели?

― Деловой спор всегда был. Хотя я бы начал с того, что приехал сюда в 60-м году (еще Щербины не было), командовали: Косов ― первый секретарь и Протозанов ― председатель облисполкома. В 1962-м создали промышленный обком, разделили на промышленный и сельский. Много было споров, острых порой. Мы пропахали много верст совместно с Эрвье (не только по Северу, но и по Москве), пробивая решения и постановления правительства о развитии геологоразведочных работ, о добыче нефти. На нас лежало обоснование этих постановлений. И строительство железной дороги, по всем акциям освоения. Много людей меня упрекают: никак воспоминаний не напишешь. Я отвечаю, что мог бы, тем более сам себе всегда писал доклады.

― Не было спичрайтера?

― Спичрайтера? Заведующие отделами давали исходный материал. Мой помощник как-то пошутил: в ваших материалах оставил Геннадий Павлович лишь главное обращение на первой странице ― «товарищи»! Что сдерживает, Анатолий Константинович? За эти годы меня жизнь свела не с десятками, не с сотнями, а с тысячами прекраснейших людей. Но мемуары ― это же не телефонный справочник, упомянешь 100, 200, а тысячам будет обидно, вместе же пахали!

― У первого секретаря Богомякова были кадровые ошибки?

― Нельзя не ошибаться. Но не один же подбирал, да и был принцип: великолепный председатель колхоза, выдвинули председателем райисполкома, но не клеится у него, не идет. Это его или наша вина? Наша. Мы не сумели определить потенциал, за что его наказывать? Надо спокойно подумать, как подобрать ему работу. Конечно, это не исключает хулиганских выходок того или иного.

― Хулиганы были во все эпохи?

― Во все, во все.

― Геннадий Павлович, сами себе такой вопрос задавали: когда и почему так глобально ошиблась Коммунистическая партия Советского Союза, если все-таки сошла со сцены?

― Я двумя руками проголосовал в 1985-м году за перестройку. На рубеже 70-80-х годов (я многие годы был в Верховном Совете страны и членом ЦК партии), действительно, затормозилось развитие экономики. Стали страдать социальные вопросы, потребовалось ускорение социально-экономического развития, перестройка провозглашалась именно под девизом ускорения, за это голосовал не только я, голосовали все. Затем неумным руководством все было разрушено. Я отношу это к личностной беде Горбачева, к личностной вине Яковлева, нисколько не стесняясь, могу назвать его подлецом, потому что он поступал подло. С приходом Андропова почувствовалось — в партии начинается хорошая перестройка, без всяких громких слов. Андропов рано ушел из жизни. Кстати, те постановления по развитию Тюмени, с которыми в 1985-м году в сентябре приехал к нам Горбачев, не им задуманы. Это я ходил к Андропову, рассказал, что надо нам в Тюмени и как надо, а он поручил Совету Министров (Дымшиц тогда возглавлял комиссию по Западной Сибири) подготовить эти постановления. Не стало Андропова, все задержалось. Горбачев издал от своего имени.

― Геннадий Павлович, Вы ж сельский житель?

― В каком смысле?

― Сезонно сельский?

― Я люблю это село, всегда любил, считаю, что в целом в России совершается величайший грех ― почти треть российского населения пущена на самотек, подорвана экономика, а экономика на селе ― это основа жизни.

Омельчук: Геннадий Павлович ― большой мастак солить сало. Фирменный рецепт? Или фирменная, корпоративная тайна?

Богомяков: У нас нет столько времени. Отдельно расскажу. Одному товарищу рассказывал, он записал.

― Это искусство?

― Особенность есть.

― В жизни Вы сколько профессий освоили?

― Ой, не знаю. Геолог, гидрогеолог, горный инженер, ученый, исследователь, лидер. Когда я купил дом на селе, уйдя на пенсию, я, безусловно, сам себя от начала до конца перестраивал.

― Дорого тогда стоили дома?

― Я купил его в 1990-м году за семь тысяч, еще тысяч 13 потратил на то, чтобы перестроить.

― Если вознамерюсь продавать..?

― Даже не знаю. Наверное, тысяч за 150. Из села народ уходит, на селе жилье недорогое. Это же обычный сельский дом.

― Хотел задать традиционный вопрос: судьба аргентинской картошки? Картошка аргентинских коммунистов в подарок ― привилась на исетской земле?

― Я уже забыл, что она аргентинская. И аргентинская, и африканская, и канадская, мной перепробовано сортов 200 за последних лет 25, выбрано сорта 4–5, которые выращиваю, чтоб они были разные и по срокам созревания, и по вкусовым качествам, и по условия хранения. Аргентинской, пожалуй, там давно нет.

― Мог премьер Рыжков построить в Тюмени, как тогда было запланировано, 6 гигантских нефтехимических комплексов? Или это была последняя советская авантюра?

― Не Рыжков. Этот вопрос выдвинул областной комитет партии. Он до сих пор звучит так: нельзя оставаться стране все время сырьевой. Уже тогда было ясно: надо обязательно переходить к глубокой переработке сырья, которое мы здесь добываем, строить 5 или 6 комплексов. Все это провалил не Рыжков, а перестройка. Глубокая переработка хоть нефтяного, хоть лесного сырья ― крайне необходимая для Тюмени мера.

― Обязанность всякого лидера передать свое дело в надежные руки. Кого считаете своими последователями?

― Шафраник мало, к сожалению, поработал, Собянин тоже. В 88-89-м годах область осваивала 18,5 миллиарда рублей, это примерно 24 миллиарда долларов в год. Представляете, 25 миллиардов долларов капитальных вложений? Мы строили в год свыше трех миллионов квадратных метров жилья, на 23–25 тысяч мест дошкольных учреждений, 30 тысяч мест в школах. Теперь уже вряд ли подойдем к таким цифрам. Конечно, обидно.

― Геннадий Павлович, есть награда, которой Вы особо гордитесь?

― Любая награда греет душу. Не могу же я хаять орден Ленина или орден Октябрьской Революции, медаль «За освоение недр». Но по-особому счастлив, что за личную творческую работу в 70-м году удостоен Ленинской премии ― за открытие уникальных месторождений: Уренгойского, Ямбургского, Заполярного. Ленинская премия дается только раз в жизни.

― Вы уже в том возрасте, когда можно себе позволить побрюзжать: но в чем нынешняя молодежь содержательнее, скажем, Вашего поколения?

― Она более информирована. Молодежь моего времени больше приобщалась к труду, к труду рабочему. У нас ведь буровой мастер, да и бурильщик зарабатывали вдвое-втрое больше первого секретаря обкома.

― Секретарь не завидовал?

― Не завидовал. Мы рабочих подымали на щит, мы их благодарили и до сих пор благодарим за труд. Почетное дело, важное дело, оно кормило страну, кормило и семью самого рабочего человека. Ничего зазорного ― хороший фрезеровщик. У нас на Судостроительном или на Моторном заводе какие были фамилии! Люди заслуженные, прославляемые обществом.

— Вопрос тюменцу. Тюмень в эпоху особо интенсивного освоения все и всю себя отдавала Северу, а себя забыла?

― Такое впечатление поверхностное складывается у тех, кто неглубоко знает проблему. Если на Север ежегодно прибывало 120–150 тысяч человек, почему жилье надо строить в Тюмени, а не в Сургуте, Уренгое, Ноябрьске? Конечно, там. Но Тюмень не проедала тех капитальных вложений, которые ей выделялись: все, что могла освоить, осваивала. Конечно, существовали запреты на индивидуальное строительство. Проект детальной планировки города от здания администрации, бывшего Обкома партии, и до реки, до Дома техники нефтяников, всё должно было быть застроено панельными 9-ти и 5-этажными домами. Мы против этого боролись, просто не делали. Зато какие сейчас по индивидуальным проектам великолепные строения возникают. Инициатива развязана.

― Просыпаетесь рано ― это привычка или с утра день всегда интересней?

― Привычка. Я, когда бы ни лег, с утра просыпаюсь, после определенного ритуала и завтрака в 7.45 просматриваю тюменское телевидение, в 8.00 программу «Россия», а в 8.30 ухожу на работу.

Омельчук: День не задастся, но это тот же Божий день?

Богомяков: A-а, все равно. Всегда задается день.


## Александр БУХАРОВ:

## Закон здоровья

Он знает главную тайну Великого Освоения ― крупнейшего проекта века: нефтегазового освоения Западной Сибири. Он возглавет поликлинику «Геолог» в Тюмени ― сюда большей частью приходят бывалые нефтеразведчики ― те, кто на просторах Тюменской области, просто на Севере и на Севере Крайнем вел это великое наступление. Это ветераны, старики, пенсионеры. Конечно, сегодня они прибаливают и хворают. Но главная тайна ― почему, работая в невероятно беспощадных условиях, они не болели? Может, энтузиазм и самоотверженность ― главный залог здоровья?

Он прошел суровую жизненную и профессиональную школу: Север и сегодня ― испытание на человеческую прочность, проверка всех его резервов, запасов добра, человечности, нежности. Ему, переехавшему с Дальнего Севера, предложили возглавить геологическую поликлинику. Наверное, решение далось нелегко ― ведь «Геолог» основывал и развивал доктор милостью Божией Евгений Моисеевич Нигинский. Предстояло не уронить и держать планку. Он выдержал и это испытание.


Омельчук: Ани торова, Александр Моисеевич!

Бухаров: Как говорят у нас в Тазовском районе ― ани торова. В чум приходишь, первое, что говорят; чай давай попьем. Хороший чай. Крепкий и горячий. Грузинский был очень хороший плиточный чай, сейчас такого нет.

― Грузинского-то Вы у оленеводов напились?

― И грузинского, и индийского…

― Бухаров по характеру ― авантюрист?

― Не авантюрист, просто порядочный и законопослушный человек.

― Не было никакого выбора: только на Север, в Заполярье?

― Юрий Николаевич Семовских на распределении сказал: «Ну что, молодой человек, куда бы Вы хотели поехать?» Молодой человек ответил: «Куда-нибудь на Север». Наверное, в этом весь мой авантюризм ― променял Тюмень, хирургию тюменскую на север Ямала. Был маленько авантюрист.

― Какой запах тундры манил на Север?

― Запах ягеля, запах весенних цветов, летней тундры ― самое незабываемое. Я ведь потомственный северянин, родился в Ханты-Мансийском округе. Как посланец трех субъектов: родился в Ханты-Мансийском округе, учился в Тюмени, долгое время работал на Ямале, и снова здесь в Тюмени. Поверьте, когда мне предложили: давай на Ямал, я, честно говоря, испугался. Думаю, где этот Ямал далекий… Знал, конечно, что есть Салехард, есть город Лабытнанги, тогда только-только начинался Надым, но это было достаточно страшно.

― Северные годы из жизни вычитаются или прибавляются?

― Когда в Тюмени встречаешься со своими однокурсниками, говорят: «О, Бухаров, ты прекрасно выглядишь!» С другой стороны, начинают вспоминать, ты на Севере жил, вы все там замороженные. Наверное, годы прибавляются, ведь год за два.

― Вы упомянули своего учителя. Премия имени Юрия Семовских ― она к чему обязывает?

― Премия Юрия Николаевича Семовских для меня самая главная награда. Юрий Николаевич меня наставил на профессиональный путь. Она дорогого стоит. Наверное, признание всех заслуг и того, что сделано на Ямале. Конечно, высокая награда, стараюсь с честью нести. В кабинете у меня диплом лауреата премии имени Семовских. Кто-то из знакомых заходит, первое, что я говорю: вот диплом имени Юрия Николаевича Семовских. Надолго и почетно.

― Александр Моисеевич, Вы приняли поликлинику «Геолог» после Евгения Моисеевича Нигинского. После всетюменского доктора Айболита сложно держать высокую планку профессиональной репутации.

― Евгений Моисеевич ― мой первый главный врач на Ямале, в Салехардской окружной больнице. В дальнейшем он меня как бы негласно вел, интересовался моими успехами, огорчениями. Когда я пришел в коллектив медсанчасти «Геолог», было сложно. Почетно, но сложно. Я знал профессионализм Евгения Моисеевича, его филигранную память, он мог среди ночи подняться и наизусть рассказывать, допустим, всевозможные афоризмы. Свой профессиональный уровень мог подтвердить в любой момент. Я несколько другой, практик. Но я бы ответил: почетно держать планку Нигинского.

― Врачи ― народ честолюбивый?

― В профессиональном смысле. Честолюбивые доктора готовы сражаться, не спать ночами. Скрипач зависит от себя, а оркестр зависит от дирижера. Честолюбие главного врача в том, чтобы были честолюбивые врачи, честолюбивые медицинские работники, чтоб они были на высоте своего дела.

― Что для «Геолога» уже самому удалось сделать?

― Медсанчасть «Геолог» всегда славилась: самые хорошие доктора, самое хорошее медицинское оборудование. Жизнь не стоит на месте. Мы поддерживаем свой имидж.

Омельчук: Были времена: «Держись, «Геолог»!

Бухаров: Эти времена канули в Лету. Поликлиника имени Евгения Моисеевича Нигинского прошла трудные этапы своего развития, мы были бюджетной организацией под эгидой Ямало-Ненецкого автономного округа, сегодня ― хозрасчетная поликлиника, есть управляющая медицинская компания «Нордмедком», в которую входят такие знаменитые здравницы, как «Ахманка», «Снежинка». Мы в этом в холдинге. Мы обновили полностью медицинское оборудование, поддерживаем имидж и профессионализм коллектива. Мы платежеспособны и востребованы жителями не только города Тюмень, но и автономных округов. У нас много пациентов из соседних областей, Тугулымский район Свердловской области, Курганская область заглядывают. Мы те времена прожили ― «Держись, «Геолог!», сегодня это хорошее лечебное учреждение.

― Много, Александр Моисеевич, ненецких слов тазовского диалекта выучили?

― Без этих слов невозможно было бы работать в национальном районе. Тазовский район тем и хорош, он многое сохранил ― уклад ненецкий, много жителей любят говорить на родном языке. Когда привозят больного в больницу, он обязательно говорит на ненецком: раз ты приехал в Тазовский район, ты живешь среди ненцев, почему не можешь говорить по-нашему? Жизнь заставляла. Запас есть.

― Шаманов не приходилось лечить?

― Приходилось. На этой земле оставались последние шаманы. Последний ― Гавриил Мандаков. Не сказать, что мы спорили, но он оставил свою точку зрения на медицину. Его чум стоял в районе месторождения Русского, в излучине реки Таз, там он и проживал со своей семьей и своим бубном.

― Вас не посвятили в шаманскую акупунктуру?

― Я ее еще раньше узрел, работая в Приуральском районе. Там есть хороший такой поселок Белоярск. И был такой доктор Борис Иванович

Василенко, занимался народной медициной. Мы нашли местного шамана в Белоярске, он показывал, как его лечили и как он лечит. Мы говорим ― иглоукалывание, а на Севере прижигание было. Он показывал следы, оставшиеся от прижигания.

― Что оставил в заполярном Тазовском главврач Бухаров?

― Память остается в людях, память остается в делах. Могу смело сказать, что я создал коллектив единомышленников: врачей, медработников, они до сих пор работают там. Создали мощную лечебную базу Тазовской центральной районной больницы, она одна из самых лучших здравниц Ямала среди сельских районов. Здесь, в Тюмени, когда приходят жители из Тазовского, из Приуральского района, вообще с Ямала, в кабинет, рассказывают о своих радостях и огорчениях, вспоминают, жалуются на болячки, это и память, и радость, что не забыли, помнят главного тундрового врача Бухарова.

― Ваш «Геолог» ― поликлиника узкопрофессионального, почти корпоративного геологоразведочного профиля?

― Была такой. Мы работаем со всеми, кто обращается. Наша поликлиника востребована, ее любят тюменцы и за качество работы, и за отношение к пациенту.

― Вы, Александр Моисеевич, участник Великого тюменского похода, Великой нефтегазовой эпопеи Освоения. С точки зрения профессионального врача: это безумный героизм?

― Наверное… Нет, не безумный ― разумный героизм.

― Но строился-то на здоровье людей?

― На здоровье, да. На Ямале мне самому пришлось каслать с оленеводами, передвигаться с геологами. Бывая в полевых подразделениях геофизической экспедиции, местной геологоразведки, замечу, что в страшных условиях они жили: минимум гигиены, лютый мороз, скудная пища, летом мошкара. На самом деле ― героизм.

― Первопроходцы ― люди богатырского здоровья? Или: как все мы, грешные?

― Не богатырского. Удивляюсь до сих пор, как в таких условиях работы и жизни, в полевых условиях, они не болели? Болезни как-то их обходили стороной.

― Есть какой-то в этом секрет? Или закономерность?

― Наверное, дело как раз в героизме. Им нужно было сначала сделать свое дело, а болезни — потом. На болезни времени не оставалось. Организм не настроен был болеть, не запрограммирован. Но сейчас-то у них…

― Героизм выходит?

― Выходит. Встречаешь ветеранов и думаешь: сейчас-то как раз и проявляются эти болячки освоения. Они богатыри и остаются ими.

― Александр Сергеевич Пушкин ― наше всё, в том числе, крупный медикогеограф, в свое время писал: «Но вреден Север для меня». Вреден Север с точки зрения доктора?

― С точки зрения доктора Бухарова, Север не вреден. Хотя и доказывали наши научные сотрудники, что нужно вахтоваться, поменьше жить на Севере, работать вахтовым методом. Север не вреден, он только закаляет человека, делает человека человеком. Север ― хорошая вещь. Хорошая школа.

― Скажите, как Вы заманиваете или соблазняете на работу в «Геолог» младший медперсонал ― медсестер?

― Вы не хотите спросить про врачей?

― Сначала все-таки медсестры.

― Многих прельщает работа, возможность проявить свои профессиональные достоинства. В «Геологе» высокая заработная плата. За заработную плату медработники работают мощно, интенсивно, качественно и на хорошем уровне. Наша поликлиника с хорошим прошлым, с уверенным настоящим.

― Доктора ― капризный народ?

― Главные врачи это хорошо знают. Я честно приветствую этот, в хорошем смысле слова, каприз. Не столько каприз, сколько высокие требования, чтобы были условия для работы, все получалось, чтобы он рос профессионально. Хороший каприз.

― А сами они не болеют, ваши «геологические» доктора?

― Мы многое делаем, чтобы они не болели, но случается ― болеют. В разгар гриппа кто-то в масках. Спрашиваю: «Привились»? «Да, мы привились». Но какие-то сбои есть.

― Кто из знаменитых тюменцев предпочитает обращаться в «Геолог»?

― Есть же врачебная тайна. Давайте лучше назовем, кто из друзей к нам приходит. Мы горды, что к нам приходят знаменитые геологи, первооткрыватели, всегда с удовольствием встречаюсь с Героем Социалистического Труда Глебовым Николаем Дмитриевичем. Заходит, интересуется работой, мы по возможности проводим ему профилактику. Виктор Михайлович Пархомович. Многие.

― У Бухаровых медицина ― семейная традиция?

― Половинчато. Мои родители ― не медики, учителя. Родоначальник медицинской традиции ― моя старшая сестра, врач. Мое продолжение ― дочь Ирина работает со мной в нашей поликлинике, хочу, чтобы она стала прекрасным специалистом, она врач-эндокринолог. У нее все впереди.

― Вы знаете, как будет развиваться «Геолог»?

― «Геолог» ― поликлиника имени Евгения Моисеевича Нигинского ― не «калиф на час». Достойное лечебное учреждение. Мы востребованы населением города Тюмени и северных округов. Смело смотрим вдаль, знаем, мы будем лучшими. Будущего не боимся.

Омельчук: Профессиональный хирург с большим стажем может знать, где в бренном теле гнездится человеческая душа?

Бухаров: Не встречал. Работая хирургом, честно говоря, не встречал намеков на душу в нашем бренном теле. Но то, что душа у человека есть, я больше чем уверен. А вот где уж она? Может, в его знаниях, сопереживании, понимании, сострадании, сочувствии, в отношении к другому и делу? Но душа ― есть!


## Леонид БЫКОВ:

## Император ― не профессия

Поминки по отечественной литературе длятся уже, пожалуй, второй век. Время удобное ― рубеж веков. Смятенные умы. Смятенная Россия.

Русская литература не умрет. Она уже состоялась. Русские вершины ― навечно в мировой истории человеческого творчества.

Екатеринбуржца Леонида Быкова в Тюмени знают. Во-первых, если не многих, то некоторых не последних тюменцев профессор Быков учил. Во-вторых, Леонида Быкова читают, потому что сам Быков читает многих тюменцев. Профессор ― литературовед и литературный критик.

Об авторитете уральского критика свидетельствует то, что его включили в международное жюри премии Букера.


Омельчук: Леонид Петрович, начнем как раз вот с Букеровского жюри. Это жюри ― критический ареопаг России, законодатель литературной моды, литературных вкусов, может, вообще — Верховный литературный жрец? Комитет по Ленинским премиям?

Быков: Это, наверное, страшно, что был такой ареопаг, который всё решал. Букеровское жюри ― организация, стремительно меняющая свой состав, что хорошо обеспечивает какой-никакой авторитет в наше время, не слишком расположенное к литературе.

― Литературный сквозняк?

― Благодаря ему обеспечивается проветривание в храме литературы. Мы сначала рассматриваем все книги, которые поступили на конкурс, из них составляется большой лист ― длинный перечень допущенного к конкурсу.

― Вы победили или нет? Ваши пристрастия?

― Те произведения, которые я поддержал, присутствовали в коротком списке. Но лауреатом стал автор, который в моем коротком списке отсутствовал. Я не сожалею.

― Какого пошиба литература поступает на один из самых престижных литературных конкурсов?

― Конкурс существует, чтобы поддерживать качественную литературу. Литературу, не беллетристику. Беллетристика ― вещь нужная, но должны пропорции поддерживаться: между чтением ― лекарством от скуки и чтением ― духовной работой. Проза, которая претендует на Букеровскую премию, сама помнит, что она литература. На том языке, где были и Толстой, и Достоевский, и Булгаков, и Замятин.

― Что ищет в новых книгах знающий жизнь, профессиональный читатель и мужчина — Леонид Быков? Чего еще не нашел?

― Открывая новую книгу, особенно неизвестного автора, всегда надеешься на встречу с новой для себя личностью. Примерно 20 килограммов ― обязательное чтение, но 16 килограммов ― просто интересно.

Омельчук: Литературовед ― профессия или призвание?

Быков: Это работа.

― Писатели сегодняшние плачут. Критикам не о чем плакать? Умерла, так умерла?

― Если умерла советская литература, хотя она еще жива, это вовсе не значит, что умерла литература русская. Скорее, умерла критика, хотя некоторые критики еще живы.

― Кризисам подвержена только текущая неважная литература? Настоящая, великая литература ― вне кризисов и от текущих кризисов только выигрывает. Современное барахло просто не читают.

― Белинский во времена Лермонтова и Гоголя говорил, что русская литература в кризисе. Это всегдашнее состояние литературы. Современники редко бывают довольны текущей литературой. Поэт написал: «Чем трудней как человеку, как поэту легче мне».

― Чем больше Марининой, тем больше тянет к Чехову?

― Ой, как было бы замечательно, если бы пропорция соблюдалась.

― Тянет к Марининой?

― Рынок свидетельствует.

― Можно продолжать говорить о таком феномене, как «уральская литература»?

― К сожалению.

― Давайте посожалеем?

― Когда мы говорим ― литература уральская, тюменская, сибирская…

― Великая сибирская литература!?

― Великой сибирской литературы быть не может.

― Почему? А Астафьев, Распутин?

― Это великая русская литература. Когда мы начинаем региональные рамки устанавливать, это то же самое…

― Русская литература ― это Дашкова с Марининой, а сибирская ― Распутин с Астафьевым?

― Не так. Это русская литература, но создается на сибирском материале. Что нас и губит: региональные, провинциальные, местечковые рамки. Есть писатель Павел Бажов, он возник именно на уральском материале, но это не уральская литература, это русская литература Урала. Когда писатель читаем и известен в узком своем кружке, это как раз уральская, тюменская, воронежская…

― Великая тюменская?

― Очень ироничное определение ― великая тюменская литература. Самое важное, все-таки, чтобы дети видели, что родители читают не только телепрограмму, но и книги.

― Верите в величие русской литературы?

― Если бы не верил ― этим бы не занимался. Когда я был старшеклассником, в моем классе журнал «Юность» читали все.

― Даже легкомысленные девчонки?

― Более того, легкомысленные девчонки именно «Юность» и читали, обязывали ребят читать, чтобы было о чем поддерживать разговор. Сегодня даже те, кто приходит на филфак, за рамками школьной программы мало что знают.

― Серьезный парнишка Леня Быков брезговал «Юностью»?

― Нет. В те времена «Юность» была очень серьезной. В те времена себе перо ставил последний наш Букеровский лауреат Василий Аксенов.

― Литература ― это способ? Если способ, то способ чего и для чего?

― У литературы много задач и возможностей, но, прежде всего, литература ― способ борьбы с тиранией времени, с диктатурой времени, которое постоянно обязывает нас меняться. Литература обеспечивает единство человечества. Для пишущего человека ― это средство самоутверждения.

― Других способов борьбы со временем человечество не изобрело?

― Почему? Искусство, наука, живопись, кинематограф. Музыка ― тоже средство борьбы с властью времени.

― Литература наиболее эффективна?

― У нас в Отечестве. Не случайно в русском языке есть выражение, которого, по-моему, нет в других языках ― литература и искусство. Не случайно у нас она выводится из разряда прочих искусств.

― Можно предметно поставить вопрос, что литература ― это забава, и с этим надо бы смириться слишком серьезным апологетам высокой миссии и русской, и мировой литературы?

― Когда мы часто об этом говорим, то явно льем воду на чужую мельницу.

Омельчук: Молчу.

Быков: Мы все-таки слишком много говорим о литературе, как чтиве, развлечении. Важно, чтобы у читателя имелось представление: литература ― многоэтажный, многоподъездный дом. Сентиментальные романы, детективы ― нижний этаж, он необходим, без него бы не существовало здания. Но важно знать, что в роскошном особняке есть другие апартаменты.

― Какому человеку надо бороться с властью времени: выпадающему из времени, опережающему время?

― Поэт хорошо написал: «С веком можно совпадать, не совпадая с каждым часом».

― Леонид Петрович, какой опыт приобрели, работая в жюри премии Букера? Бывалый критик, тертый литературовед?

― Я почувствовал, что литература, вопреки мрачным прогнозам, еще не сгнила, на мой век хватит.

― Не случилось такого ощущения, что литературное человечество завершает свой век?

― Я ж знаю ― были времена до Гуттенберга. Будут времена и придет постпечатная эпоха. Но когда нам грозят, что Интернет вытеснит книгу, мне вспоминается ситуация столетней давности: кинематограф пришел — театра не будет. Телевидение пришло ― «кина не будет». А сосуществуют замечательно. Литература будет долго существовать, правда, в более скромных рамках.

― Может быть, литература уходит в элитарность и это ее единственный шанс выживания?

― Литература уходит в разные стороны: кто-то ― в элитарность, кто-то спускается в низины подсознания, кто-то уходит в тираж, в массовое производство. Сегодняшнюю литературу трудно загнать в одно русло. Нет гранитных берегов.

― Критики на каждое произведение имеют своеобразный, иногда неожиданный, взгляд. Я тут недавно прочел версию, что все страсти Анны Карениной ― страсти простой наркоманки.

― Все-таки Анна Каренина великая… Этот взгляд интересен поскольку постольку эпатирующий. Он побуждает с другого угла зрения посмотреть на серьезные вещи. Анна Каренина значительна не тем, что могла приложиться к возбуждающим курительным средствам, а тем, что от любви могла потерять голову и жизнь.

― Наш великий пишущий современник?

― На нашу кафедру УрГУ месяц назад пришло письмо из Шведской академии: просят выставить русского кандидата на Нобелевскую премию. Мы с коллегами собрались, стали перебирать. При всем нашем патриотизме, но, сознавая всю ответственность Нобелевской премии, мы остановились на авторе, которого зовут Пер Улов Энквист. Швед. Написал роман «Визит лейб-медика», недавно переведен на русский язык.

― Вас же просили русскую кандидатуру? Космополит Вы, Леонид Петрович? Шведы бы русского не представили. Игнорировали даже Толстого и Чехова?

― Отчасти. Фазили Искандер ― очень хороший писатель, но в мире менее известен.

― Надо ли горевать, что современники эпохально хороших книг не пишут?

― Маяковский в таких случаях говорил: «Зайдите через двести лет, мы посмотрим, кто из нас написал эпохальные произведения». Я думаю, время эпохальных произведений позади, не потому, что человечество оскудевает талантами. Не исключено: время великих прошло.

― Литература школьного курса: может быть, действительно время прошло ― подвинься?

― Велика опасность: когда Россия разлитературится ― она перестанет быть Россией.

― Запугиваете себя?

― Не запугиваю. Немцы не говорят: «Гёте ― это наше всё». Англичане не говорят: «Шекспир ― это наше всё». Пушкин ― это наше и всё. Привычно. Почему? Обратите внимание, Пушкин ― именно для нас всё, для тех же англичан или французов Пушкин ничего не значит. Для них гораздо больше значат имена Достоевского, Чехова и Толстого.

― Судьба литературы ― судьба России? Вот так напрямую?

― В значительной степени.

― Интересен феномен журнала «Урал», некогда общерегионального, сплачивающего пишущих людей. Жив, курилка?

― Курилка жив. Но многие сегодняшние курицы и петухи влачат не самое завидное существование. В пору перестройки, в пору гласности тираж «Урала» держался на уровне 100 тысяч, сегодняшний ― 3.300 экземпляров ― кажется ничтожным на таком фоне. Были времена ― к журналам, книгам тянулись не только любители литературы, поэт потому в России был больше, чем поэт, что часто замещал собой и экономиста, и журналиста, и политика. Сегодня к литературе обращаются именно те, кто интересуется самой литературой. Совокупный тираж «Евгения Онегина» прижизненного Пушкина (три издания) составлял 8.700 экземпляров. Для тогдашней России вполне хватало.

― Великие читатели выскочили на Сенатскую площадь.

― Читатели достойные. Великую литературу делают не только великие писатели, но и великие читатели.

― Если человечество не хочет осмыслять себя литературно, туда и дорога ― этому человечеству?

― Мы-то тоже принадлежим человечеству. Подталкивать его на пути в пропасть не хотелось бы.

― Вождь и учитель Мао утверждал, что, прочитавши много книг, императором не станешь. А кем?

― Император — не самая завидная специальность, должность и судьба. Среди пишущей братии есть личности, которые гордились, что они особо приближенные к императору, но были и такие, кто к императорам относился крайне настороженно, если не негативно. Счастливая творческая судьба. А человеческая складывается по-разному. Каждый выбирает для себя: с императором или от императора.

Омельчук: Книга ― бриллиант, позволить ее себе может только состоятельная и редкая личность, аристократ?

Быков: Нет, книга как раз чрезвычайно демократична. Хотя Розанов говорил: книги должны быть дороги, и тогда читатель будет ими дорожить.


## Григорий БЫСТРИЦКИЙ:

## Сын предтечи

На детях великих природа, говорят, готова отдохнуть.

Тяжело детям гениев. Надо преодолевать этот неизбежный позыв природы. Быстрицкий с отчеством «Александрович» испытал это на себе.

И, если сегодня фамилия «Быстрицкий» звучит и в мировой геофизике, надо признать, что, пожалуй, он справился с задачей природного преодоления. Может потому, что никому ничего не доказывал, не оправдывался, не делал карьеру. Работал. Как его прославленный отец ― Александр Григорьевич Быстрицкий ― предтеча «открытие века».


Омельчук: Григорий Александрович, Вы изучаете земную твердь ― она живая?

Быстрицкий: Как-то об этом не думаешь, больше математики. Математика ― нечто невещественное. Я понимаю смысл Вашего вопроса, но мы не относимся к Земле, как к некоему живому организму, мы изучаем ее определенными способами.

― Но Вы же ловите сигналы живого организма. Сейсмо. Или ― это каменная какая-то музыка, а не живые звуки? Земля не дышит, не показывает живой характер?

― Скорее, мы можем воссоздать историю формирования, сиюминутное состояние Земли на данный момент. Живая? Вряд ли. Сейсмический сигнал ― обычное отражение. Звук отражается от стены, так и сейсмическая волна отражается от более плотного горизонта, от глинистой покрышки, чтобы вернуться на земную поверхность, зарегистрироваться на наших приборах, а по времени и скорости мы узнаем, на какой глубине эта глинистая покрышка находится. Принимается.

― Хорошо. Геофизика ― мужское дело. Разгадать Землю сложнее, чем женщину?

― Не знаю. Наверное, женщина более доступна.

― Правда?!

― Их много…

― За Полярным кругом?

― А что, разве за Полярным кругом женщины другие?

― Земля ― недоступна?

― Земле нет аналогов. Она несравнима.

― Земля, с точки зрения ученого-специалиста, остается самой большой загадкой для человека? Мы же, по существу, не знаем ее на глубину первых полутора километров.

― К сожалению, сколько человечество не трудится над разгадкой ― все еще мало чего знает. Гипотез много, убедительных гипотез, но, думаю, Земля ― очень большая загадка до сих пор. Даже не то, что на полтора километра…

― Какое самое большое открытие совершил в своей жизни геофизик Григорий Быстрицкий?

― Официальным образом? Самая дорогая из наград ― это «Первооткрыватель месторождений». Я ― конкретно первооткрыватель Бованенковского месторождения, гигантского совершенно месторождения, которое в ближайшей перспективе будет осваиваться, к нему стремится железная дорога через весь полуостров Ямал. Пожалуй, все. Моя начальная деятельность связана с полуостровом Ямал. Там много месторождений. Я участвовал в их открытии наряду с товарищами.

― Посвятил свою единственную жизнь одному полуострову… Еще не скучно?

― Да нет, не скучно. Процесс бесконечный. Чем хороша геофизика? ― это сезонная работа. Не заводской конвейер. Зимой делаешь одно, весной ― другое, летом как бы ничего не делаешь, осенью готовишься к сезону. Это не успевает приесться. Есть конкретные задачи, их надо решать. Иногда не получается ― но не скучно.

― Целеустремленны в поиске?

― Я такой человек впечатлительный, все время что-то открываю для себя. Примерно на 53-м году своей жизни открыл для себя «Войну и мир», хотя читал ее несколько раз. Перечел ее с большим удовольствием. Четыре раза читал «Доктор Живаго», чтобы понять, о чем там вообще речь. Даже сын Пастернака ― я понял по его предисловию ― даже сын не понимает, о чем этот великий роман. Мне кажется, я понял. Такое личное микрооткрытие.

― А когда Григорий Быстрицкий сделал для себя открытие, что женщины доступнее, чем планета Земля?

― Вы тут меня выставите, потом…

― Не отмыться?

― Не отчитаться. Давайте закроем тему.

― Ваш жизненный выбор был предопределен? Хорошо родиться в потомственно-поисковой семье?

― Я не знаю, не рождался в другой семье ― родился именно в той, в которой родился. Другого счастья не знаю. Конечно, все было предопределено, сама атмосфера тех лет, когда я решал проблему будущей специальности, способствовала этому. Очень интересное время.

― Шанса выбора судьбы не было?

― Не было шанса. Не было необходимости в этом шансе. Он мне просто не был нужен, этот шанс.

Омельчук: Сегодня Вы были на губернаторском приеме, посвященном 50-летию открытия Березовского фонтана. Родные лица?

Быстрицкий: Знаете, когда я зашел в зал, конечно, там много людей, но так вышло, что прямо у входа сидели все работники Главтюменьгеологии. Я мгновенно как бы окунулся в детство, потому что мое детство прошло на виду и среди этих людей. Они меня все знают буквально с шестилетнего возраста.

― Григорий Александрович для них ― Гриша?

― Так и было ― «привет, Гриша».

― Вы еще застали великую эпоху? Великую эпоху тюменской геофизики, героической геофизики. Сейчас какая?

― Каждая эпоха по-своему велика. Я вообще-то не очень люблю громкие слова. Великая Отечественная война была ― это великая.

― Великая Отечественная Сибирская нефтяная эпопея ― 50 лет, по существу, непрерывной ежедневной очень серьезной работы?

― Может быть, и так. Вам, людям творческим, так удобнее. А мы работаем в этом процессе. Что такое трудовой подвиг? Собственно говоря, каждый день, если ты хочешь сделать это дело, надо с утра до вечера думать о том, как ты его сделаешь, масса всякой рутинной, нудной работы. В сумме всех этих составляющих получается результат. Впоследствии ваш брат назовет это подвигом. Примерно так.

― Я слышал о Вас два определения: геофизик мирового уровня и преферансист мирового калибра. Какое Вас больше греет?

― Греет, конечно, первое. Но в денежном отношении ― второе.


Персональное дело Григория Быстрицкого. Родился в Молдавии в 1946 году, в 1952 переехал с родителями (его отец Александр Григорьевич Быстрицкий ― «автор» исторического Березовского газового фонтана) в Березово. В 6 лет научился водить автомобиль, после школы поступил в Тюменский «индус», играл в институтском ансамбле в стиле «Битлз», капитан КВН. Начинал, как специалист, на обработке геологогеофизических данных, чтобы знать весь спектр геофизических работ. Защитил кандидатскую диссертацию. По 1992-й год руководил Заполярной геофизической экспедицией (п. Се-Яха, п-ов Ямал) и ухитрился перевести ее со всеми работниками и семьями из Се-Яхи в Мыс Каменный ― в городок собственного творения. С 1994 года ― генеральный директор АО «Ямалгеофизика». Предприятием владеют 6200 акционеров ― бывших и настоящих работников. Основной заслугой предприятия гендиректор считает, что за десятилетие никого не обманули и всегда платили дивиденды.


― Григорий Александрович, если мне не изменяет память, на Гыдане или на Тазовском полуострове есть разведанное месторождение Быстрицкинское?

― Есть.

― Это как: радость, немножко гнёт, особая ответственность?

― Это не в мою честь.

― Не в честь же Элины Быстрицкой?

― Это в честь моего отца.

― На серьезной карте родовое имя.

― Я бы не придавал этому такого уж большого значения. Когда на карте родовое имя моего друга Хотяко Езынги ― там его земли. Это не должно греть, но приятно, что помнят моего отца.

― Вы открывали Бованенковское — сами называли структуру в честь погибшего друга?

― Не я лично. Но принято, что имена структурам (впоследствии месторождениям) дают геофизики. Они пишут первый отчет, весь мир узнает об открытии структуры из геофизического отчета. На картах открытую структуру рисуют и дают название.

― Нет печали ― закрепляются только на картах, а не в памяти людей?

― Конечно, есть. Основная заслуга открытия Тюменской нефтегазовой провинции, огромного мирового феномена (не очень люблю пафоса!), но огромная заслуга именно геологов, геофизиков. Многих уже нет. То, что о них не помнят, а главное, что они находятся в стесненном экономическом положении, абсолютно незаслуженном, это, конечно, мне не нравится. Я стараюсь им, как могу, помочь.

Омельчук: 50 лет назад. Сентябрь, Березово, осень. Семилетний пацан Гриша Быстрицкий ― сын начальника экспедиции?

Быстрицкий: Так.

― 21 сентября, 1953-й год, Березово. Свидетельство очевидца.

― Я 21 сентября в Березово не был. Там история такая ― отца же убрали оттуда. Как раз в момент этого исторического фонтана, 21 сентября я был в Покровке, в деревне Покровская Ярковского района, учился в школе. Распутин нашу школу построил, он хозяин этого дома. Добротный дом, веселая школа.

― Березово для Александра Григорьевича ― радость? беда? трагедия? Просто открытие?

― Для отца ― это жизнь. Дело, которое поручено и надо сделать. Они, люди старого воспитания, очень переживали. Просто его жизнь. Есть конкретная задача: пробурить. Там же не ставилась задача ― найти именно нефть. Это опорная скважина, их в общем-то много планировалось пробурить. Просто момент не очень благоприятный. Уже как бы дело сворачивали: было мнение наверху в Москве, что нужно сворачивать программу бурения опорных скважин. Удачно-неудачно, но так получилось.

― Сами первооткрыватели поняли, что натворили?

― Сначала поняли, что натворили буровики Быстрицкого, жители поселка Березово. Там грохот стоял и шум кромешный, они начали эвакуироваться, бедные. Кстати, такая деталь: отец самостоятельно ― за что, собственно говоря, получил все суровые выговоры и даже поплатился снятием с работы — он самостоятельно перенес скважину. Первоначально она планировалась на территории больничного городка в поселке. Представляете, на территории больничного городка неуправляемый фонтан! Больные вряд ли вылечились бы.

― Не выжили?

― Да. Кстати, когда потом там все же безопасно пробурили ― скважина-то оказалась пустой. Очень удачное стечение обстоятельств. Вы спрашиваете ― что это для отца? Это труд, тяжелый и упорный труд, который в итоге вознагражден, как должен вознаграждаться каждый труд. Каждое упорство.

― Но сначала за этот упорный труд он хорошо наказан, как это и принято в России?

― Как это принято в России. Это же 1952-й год. Не мне Вам рассказывать, что за время. Если бы это случилось поближе к местам цивилизации, не так далеко ― возможно, он сидел бы с ярлыком «враг народа». Это ж надо додуматься ― взял и перенес скважину! Государственная диверсия!

― Поколение отца и поколение сына ― какое выиграет?

― У кого? Они что ― меж собой борются?

― Соревнуются.

― Каждое поколение по-своему хорошо. Просто у каждого есть свои особенности, свой менталитет. Но следующее поколение всегда лучше предыдущего. Безусловно. Без этого бы не было прогресса.

― Есть известное высказывание Акира Куросавы, он утверждает: тот, кто был до нас ― лучше нас.

― Япония ― своеобразная страна. Может, там лучше, и знаменитый японец прав. Но, я думаю, в принципе, это неправильно. Каждое следующее поколение должно быть лучше предыдущего.

― А достоинства поколения отца?

― Очень большая доля романтизма, очень большая доля гражданской ответственности.


Кредо Григория Быстрицкого: держать слово и никого не подводить.


― Ямалгеофизика ― сильная организация?

― Без ложной скромности скажу ― сильнейшая.

― В России? В Евразии?

― Как сравнивать, допустим, с американскими компаниями? Никто из них не работал в наших условиях.

― Уработались бы?

― Не смогли бы, точно. Мой опыт тесного общения с ведущими американскими компаниями, мировыми ― абсолютно печальный, плачевный. Я знаю, что они не способны к масштабным делам. Наша компания сильна, она выдает результат заказчикам, газовикам и геологам ― результат самого лучшего и надежнейшего качества. Конкуренты отдыхают.

Омельчук: Будем считать это рекламной паузой.

Быстрицкий: Хорошо, считайте.

― Сила Вашей организации в менеджменте, в особой касте ― профессионалах-полевиках, в серьезной аналитике? Тесный симбиоз?

― Вы сами все рассказали. Сила ― в профессионализме. Все ключевые фигуры, которые руководят акционерным обществом, генеральный директор, главный геолог, главный инженер, не говоря о начальниках экспедиций, ― это все люди, которые прошли «поле», и не так ― забежали-выбежали, мы все проходили «поле» в течение многих лет. Все наши конкуренты, директоры этих предприятий ― это люди, которые бумажной работой занимались. Геологический коллектив ― это же маленький замкнутый коллектив, который находится как на орбите в определенном замкнутом пространстве. Понять его психологию необходимо, чтобы он работал нормально. А для того, чтобы понять эту психологию ― надо среди них пожить. Понимаете?

― Полевые геофизики ― мужчины без женщин?

― Почему? Мужчины с женщинами. Но я не досказал. Успешная работа ― симбиоз полевого труда, полевого опыта, симбиоз с глубокими научными исследованиями. Они, к сожалению, сейчас затухают. С уходом наших ученых, я считаю, мирового уровня, таких, как Гиршгорн Леня, Кабалык. Это геологи, которые знали практически всё о недрах Ямало-Ненецкого округа.

― Насколько понимаю, проблемой переходного периода «социализм-капитализм» было научиться торговать результатами геофизического поиска. Для профессионала это занятное дело ― геофизическая торговля?

― Вы понимаете, торговля ― это спекулятивная сейсмика. То есть, мы делаем на свой страх и риск работу в надежде, что потом продадим. Мы только не культивируем. Мы работаем по конкретным заказам конкретных компаний, а не продаем куда угодно. Этого у нас нет.

― Мы не найдем ларек, где можно купить пару перспективных сейсмопрофилей?

― Сейчас нет, а раньше было.

― Когда?

― Перестройка ― и все кому не лень продавали сейсмические разрезы, очень много ушло за границу. Кстати, по дешевке. Но не из нашей компании.

― Формула, по которой вы работаете ― это мировая формула?

― Две формулы. Но спекулятивная нами не используется.

― Григорий Александрович, говорят, и геофизики ― романтики?

― Конечно.

― Даже в суровое, прагматичное время не стесняются высокого полета души?

― В нынешнее время меньше. Но романтизм, это же не обязательно с рюкзаками в палатках жить. Романтика может найтись и в вещах сегодняшнего дня. Мое поколение ― это остаточные романтики. Сейчас ребята более прагматичны.

― Кромешный полярный, в полярную ночь, полевой быт как вписывается в романтику геофизического поиска?

― В кромешной ночи есть свои прелести. Вы знаете, как тундра выглядит, когда градусов 30 мороза, где-нибудь в декабре, луна светит, практически светло, как днем. Там много своей романтики, ничего страшного нет. Там хорошо.

― Как Вы определяете успех?

― Наиболее подходящая, мне кажется, фраза: утром ― хочешь идти на работу, а вечером ― хочешь идти домой. Это и есть успех.

― Вы ― человек азартный?

― Абсолютно.

― Объясните, преферанс ― рисковая игра?

― Конечно.

― По-крупному проигрывал Быстрицкий?

― Проигрывал. Но больше выигрывал.

― Это расчет, риск, азарт?

― Расчет.

― Азарт всегда оправдан?

― Нет, его надо сдерживать. Надо регулировать, когда азарт нужен, а когда ― нет.

― Великий отец Быстрицкий в картишки баловался?

― Он в шахматы играл.

― Вы согласитесь, что геофизику в Сибири похоронили?

― Никто не похоронил геофизику. Тюменская геофизика, особенно посевернее ― очень сильная геофизика, никто никогда ее не похоронит. Было тяжело, мы лишились государственных заказов, но мы моментально перешли на прямые договорные отношения. В первый год тяжелые отношения у нас были с Надымгазпромом. Не платили, не хватало работы, но никто ничего не похоронил. Кто сам себя хотел похоронить, тот, конечно…

― Геофизика, по Вашим словам ― выстояла, а мощные геологические организации распались, не сумели устоять.

― Главтюменьгеология ― огромнейшая корпорация, там до 130 тысяч работающих доходило. Она практически развалилась очень быстро. Все зависит от личностей. Вот был вопрос ― Эрвье или Салманов? Я не знаю, кто из них лучше, кто хуже. Каждый по-своему замечателен, хорош, гениален. Но, если бы тот или другой был во главе Главтюменьгеологии, когда все это началось, в 91-93-й годы, я думаю, сегодня Главтюменьгеология могла быть самой крупной нефтегазоразведочной организацией в мире.

― Как Вас, профессионала, занесло в далекий Парагвай, который мы всегда считали страной с фашистским режимом?

― Поэтому и занесло. Чтобы не похоронить ― надо было искать варианты, искать работу, нас и занесло в Парагвай, мы нашли там работу. А фашистский режим ― это отдельная история. Там и до нашего прихода русских очень любили, а после нашего вообще…

― Нянчат наших детей?

― Не исключено.

Омельчук: Григорий Александрович, одним словом: геофизика ― профессия, бизнес? Стиль бытия?

Быстрицкий: Образ жизни.


## Мария ВАГАТОВА:

## Зеркало Бога

Мы сидим под кедром.

Март. Священные холмы Торум Маа. Солнце яркое, редкие тени на снегу. Кедр просыпается. Тоже устал за зиму. Хочет весны.

Мария ― из рода гагары. Ее родовой тотем ― гагара.

Но и кедр ― очень уважаемый тотем.

Замечательная хантыйская писательница Мария Кузьминична Волдина не только помнит и знает родовые обычаи таежников, она живет этими таежными обычаями. Всю свою долгую жизнь.

Мы все ― одной ― живой! ― породы-природы ― и кедр, и гагара, и она ― Мария.

Наверное, мало кто завидует тому, кто родился на Севере, в тайге, на берегу большой реки, в скромной избушке охотника-оленевода.

Да и тот, кто вот так родился, наверняка, не сразу осознает, какое счастье ему погодило, в какое счастье жизни он ввязался.

Известная хантыйская писательница Мария Вагатова, наверное, не думала-не гадала, что это не просто ее персональное, личное счастье, но и счастье ее родного народа, и исток ее долгого творчества.

Мария Волдина Марией Вагатовой стала… нечаянно.

Учительница и газетчица Мария Волдина хантыйской писательницей Марией Вагатовой стала, понятно, не случайно, но ― не стараясь, не стремясь, а: как получилось.

Так получилось. Жизнь так сложилась. Хорошая жизнь. Трудная жизнь. Красивая жизнь.

И выбора ― не осталось. Ее книги ― не писались. Складывались.


Омельчук: Мария Кузьминична, Вы какого месяца?

Вагатова: Декабрьская, родилась под Новый год.

― Зимняя женщина?

― Зимняя. Люблю зиму.

― Охотничьего рода? Оленеводческого?

― Оленеводческого. Но оленевод не может быть чистым оленеводом, он и охотник, и рыбак бывает. В шесть я уже на нартах ездила, дедушку возила, умею все в оленеводстве делать. Я первая в семье, все на мне. Бабушка, дедушка, отец, мать должны все перетечь в меня ― с малолетства.

― Белке в глаз?

― Отец первый раз дал ружье мне в пять лет. Я попала в белку. В следующий раз собака залаяла, опять меня отправил, а там глухарь. Я снова целилась, но промазала, без добычи пришла. Отец спрашивает: почему у тебя так получилось, куда ты целилась? ― В головку, как ты меня учил. ― Глухарю в головку не надо, у него мешочек воздушный и крылышки, вот туда нужно. Я знала, как нужно стрелять.

― На жизнь охотой добывала?

― Летом вырывалась из школы, чувствуя, что я ― свободный человек, охотница, оленеводка, рыбачка.

― Настоящая таежница?

― Я думаю, да, смогу прожить в тайге.

― А без тайги могу прожить?

― Я душой там: в детстве, в тундре. Меня просто тянет около речки жить. Я Казымская.

― Язычница? Родовым Богам умеете молиться?

― Язычница, но у нас Бог один. Остальные ― духи. А Бог ― он один над всем миром большим, где солнце живет, где звезды, луна и наша земля. Над ним только один Бог. Великий Нум. Нумто ― небесное его отражение.

― Зеркало Бога?

― Ага, его образ. Есть легенды: озеро Нумто похоже на человека, человечьи руки, ноги (если сверху смотреть, вытекают так речки), сердце есть, глаза (острова). Еще дух нашего народа ― Сязи. Казымская богиня. По отцовской линии ― прародительница наша, духом ставшая. Она на своих семи оленях с самого Карского моря сюда ехала. Легенда длинная.

Омельчук: Знаменитая «Золотая Баба» уж где-нибудь на берегах этого священного озера прячется, и Мария Кузьминична знает это место?

Вагатова: Видимо, это образ собирательный. В песне святой поется, в одной сказке прослеживается, но там нет никакой «Бабы золотой». Золотой женщиной у нас могут назвать духов высоких людей. Может, и она подпадает. Я не знаю этого.

― Хантыйского сказания о «Золотой бабе» нет?

― Нет.

― Русские сказки?

― Ага. Может, ученые придумали этот образ или еще кто-то. У нас: Сорнинай ― золотая, значит, святая, но она ли это, я не могу подтвердить.

― Существует советская легенда, что по хантыйским обычаям женщина была угнетена, но пришла советская власть и хантыйскую женщину раскрепостила. Была такая хантыйская традиция: угнетенная женщина?

― Нет. Мужчина ― стержень и сила жизни, сила и стержень семьи. Женщина ― душа и сердце рода, даже печень этой жизни. Любой человек появляется под сердцем женщины. Никакого угнетения не было. А, скажем, закрывала лицо, это обрядовое: от старших, от мужа закрываться. Почитанием считалось. Если кто хорошо закрывается ― значит, почитает больше, чем остальные. Почитание отца, почитание старших мужчин, почитание чужих мужчин. Она принадлежит только человеку, за которого она вышла. Может и раскрываться, раздеваться. Ноги тоже нельзя показывать было.

― Хантыйская традиция — женщина: сердце жизни?

― Сердце и душа жизни. Так это у нас.

― Свое сердце никто не угнетает?

― Никто не угнетает. Звания высокие духовные были ― «Большая мать», «Большая бабушка». Выделялись те, кто много сказок знает, кто много добра делает, через своих детей передает свою мудрость другим.

― Еще, Мария Кузьминична, такая сказочка ходит, что ханты не знают, что такое любовь. Неужели правда?

― Совершенно неправда, это просто смешно. Но у нас прямого «Я тебя люблю» не говорят, этого нет.

― А как? Как признавались Марии в любви?

― Тонко. Через солнце, через снег, через деревце, через улыбку, через взгляд, через особые подарочки. Вот парень сделал очень красивые ножны и ножичек и подарил ― это намек на то, что он увидел меня, положил глаз, не пожалел времени, ведь без ножа человек ничего не сделает, ни узор, ни рыбку.

― У Марии-то много ножичков подаренных?

― Один подаренный. Еще весло дарится, весло с украшениями. Мне весло подарил.

― А какой намек в весле? Поплывем вместе?

― Весло ― первое, что нужно любому человеку. Женские весла отличались от мужских, украшались резьбой, где рука держится ― гладенькое, приятное для глаз.

― Подарили весло и что Мария?

― Мария уже поняла. А если не понравился, не оскорбляя человека, женщина не берет весло ― мне весло твое не надо, ищи другого человека, кому может быть больше оно нужно.

― Сама-то весло приняла?

― Приняла.

― За этим какие обязанности следуют?

― После армии Павел вернулся, я за него и вышла. Он из армии, а я педучилище закончила. Любовных намеков очень много. Взгляд. На «Медвежьих игрищах» могут спеть песню девушке, которая нравится. К игрищам очень долго готовятся, и не каждый там может спеть. Он должен показать свою высоту. Если после намеков разных еще и песня, это тоже говорит о любви. Много, много способов очень тонких, иногда просто прикосновение рук, пальцев, нечаянно задел… Иногда платок подарит красивый. Тихонько так сближаются.

― А словами ― ни за что?

― Словами через какие-то сравнения: морошка поспела… Прямо — нет.

― Девушка только догадывается?

― Ты словно морошка.

― Ягодка-морошка?

― Твои глаза, как смородинки. Идет тепло от них. А «Я тебя люблю» ― это очень примитивно.

Омельчук: Это для грубоватого народа?

Вагатова: Да. Мужчины, когда уезжают, надо поскучать. Иногда с гуся незаметно выдергивается шерстинка. Я спрашиваю: мама, почему так делают? ― А потому что папа долго не приедет, чтобы не скучно было мне, будем папу ждать. ― Вот такие вещи, очень тонкие.

― Мария Кузьминична, как считаете, у Вас жизнь трудная?

― Я считаю, жизнь у меня получилась, жить всегда и легко, и трудно. Были всякие большие шрамы в моей жизни.

― Шрамы от мужчин?

― Мужчин похоронила двух, молодых своих мужей. Павлика похоронила, Володю Волдина, я тридцати трех лет двух мужей похоронила. Такая жизнь. Спасли меня люди, на моем пути встречались всегда добрые люди, как будто локоть подставляли. Мне иногда казалось, будто в какую-то холодную яму кинули и не выйти, а выходить помогали люди, труд, интерес.

― Как считаете, в этот мир человек приходит для счастья или для страдания?

― Наш народ как говорит? Как только человек появляется, его нужно в ту сторону повернуть, чтобы жить. В жизни две стороны, нас всегда учили: одна разрушающая, другая воссоздающая. У нас говорят ― жить нужно во что бы то ни стало….

― Не страдать, не радоваться, а жить?

― Светлому Богу служить, его духам. Их очень много: это и деревья, и люди, которые хорошие дела делают, это и травы, и звери, и птицы. У нас воздух святой, огонь святой, огонь ― это женщина, поэтому женщина ― святая. В нашем языке нет родов, солнце у нас ― тоже женщина.

― И огонь ― женщина? И сама чувствуешь?

― Да. Женщина ― огонь. Огонь может спиной повернуться, тогда пожары страшные, и огонь ― лицом к человеку, теплом своим, радостью.

― Тотем Вашего рода?

― По отцовской линии мы орлы, по материнской ― гагары. Ну и деревья тоже… Наше дерево ― пихта по женской линии, по мужской ― ель, елка. А береза ― это общее, это посох Бога. Вообще всем деревьям мы кланяемся, как людям.

― Мария Кузьминична, Вы же родились в очень трудные годы на Казыме?

― Нет, восстание казымское я не застала. Деда по материнской линии увезли насовсем как шамана.

― А где сейчас казымская Богиня?

― Ее охраняют люди по Казыму, держатели. У Сипгина Петра Ивановича можно спросить.

― А Вы-то ее видели? Или женщинам не показывают?

― Мы иногда туда ходим молиться. Недавно я в Казым ездила, оленя ей покупала. Я же там родилась, дети мои там росли и родились. Это просто истоки, мои корни. А она ― дочь Бога, поэтому я оленя принесла.

― У самой-то небольшое стадо сохранилось?

― Нет, нет, я олененка покупала.

― Скажите, стихи Владимира Волдина еще помнят?

― Они живут. Живут в учебниках, они опубликованы, на концертах все время звучат, мы в своем ансамбле поем. У меня семейный этнический ансамбль, ему 20 лет. В педучилище собираются по его поэме постановку делать. Живут стихи. Книгу мы выпустили, Танечка моя, дочка его, старалась, губернаторскую премию он получил по этой книжке.

― А саму когда к творчеству потянуло?

― Я не могу сразу сказать ― в оленеводческой среде… Если медведь пришел, значит, в этой семье всегда должны петь песни. Бабушки и дедушки песенные были, с детства пела, танцевала, тихонько расширялся мой кругозор, сначала было стыдно признаваться, что я сочиняю сама, потому что думала, что поэты ― самые умные. Скажешь, я сочинила ― не поверят.

― Не верила, что самая умная?

― Нет, не верила. Я думала, я просто человек, не могу быть поэтом, сочинять. Учительницей работала, поем песенки, спрашивают: кто это? Я говорю: наверное, народные.

Омельчук: Кому, считаете, Ваши книги интересны сегодня?

Вагатова: Недавно детскую книжку выпустила, в таком виде: русский текст, хантыйский и диск. Эту книжку сейчас прямо рвут, особенно детские садики, потому что родной язык уходит молниеносно. На мои стихи хантыйские песни в ансамблях исполняют, по переводам много русских читателей, тиражи быстро уходят.

― Что ищут русские читатели в книжках Вагатовой?

― Они больше чувствуют, как мне говорят, изнутри читают наш народ. Ведь очень примитивные сначала понятия о хантыйском народе, мол, поют о том, что видят, недалеко ушли от рабовладельческого строя…

― Видят у Вагатовой, как мир прекрасен?

― Ага. Оказывается-то народ очень сильный, маленький, но богатый традициями, обычаями. Я в книге специально запускаю сначала стихи, потом легенды, мифы, народные сказки, чтобы показать наши сказки. Моя заслуга ― перевод.

― Часто встречаетесь с читателями?

― Часто, дома вовсе не бываю, хотя на пенсии уже пять лет. Думала, может, больше свободного времени будет, нет, зовут постоянно. На семинар ездила по детскому фольклору. Пригласили в качестве эксперта ― выступали молодые ученые, были спорные вопросы. Я веду фольклорную школу, а библиотеки, школы покоя не дают, зовут.

― За свою долгую жизнь чему в жизни научилась?

― Быть бабушкой.

― Это самое сложное искусство?

― Ага. В шестом классе спросили: кем хочешь стать, Маша? ― Бабушкой. Эталон жизни ― две мои бабушки. Быстро хотелось стать бабушкой, стать как они. Сказок много знать, игр, детей учить, с детьми играть на природе. У меня это получилось. Мне интересно быть бабушкой.

― Хорошая бабушка?

― Принимают меня.

― Теперь уже не сомневаюсь, что я ― умная бабушка?

― Мне нравится. В детских садиках спрашивают: «Бабушка, а сколько Вам лет?» Я отвечаю: «250». ― Ого! А почему Вы такая маленькая? ― Чтобы в сказку заходить и выходить было легче. ― Верят. Играю с ними всегда.

― 250 лет, наверное, настоящий возраст?

― Ага. Такой.

― Чем старше ― тем моложе?

― Душа просто хочет быть молодой, наверное, не умеет стареть, а футляр изнашивается. Душа молодеет, играет, поет, танцует, желает.

― Изнашивающийся футляр носит всё более юную душу?

― Ага.

― Вы в литературных процессах Ханты-Мансийска принимаете участие?

― Активно. Нравится. Николай Иванович Коняев часто объявляет конкурсы, я там в жюри. Дети свои работы приносят. Учеников у меня уже много. У нас университет появился, там рефераты разные пишут, учебники, книги, диссертации ― «Природа в творчестве Марии Вагатовой», «Женские образы в творчестве».

― Начинала писать, что хотелось сказать своему народу или всему человечеству сразу?

― Ох, много ценностей в нашем народе уходит, хотелось закрепить. Красивые леса, бездумные вырубки, чистой воды не остается. Через боль хотела выразить, чтобы дошло до всех людей: это наш общий дом страдает. Надо быть понежнее, побережливее.

― Что должна уметь хантыйская женщина? Быть бабушкой, рожать детей в свое время, учить детей, рассказывать им сказки..?

―…готовить радиопередачи. Писать книжки. То, что ты задумала, много сил потребует, у тебя их мало, но берись и делай.

― Азарт жизни надо поддерживать?

― Не ной, чтобы другому не передать свое состояние, делай: у тебя есть воздух, есть земля, у тебя есть солнце, свет, кругом люди. Делай свою жизнь, у тебя еще есть силы. Я, например, утрами всегда обращаюсь к воде. Раньше бы я, конечно, пошла на улицу, с оленями бы повозилась, дровишек бы собрала. Первый подарок за семьдесят лет принесли: ребятишки сложились на новый необъятный телевизор. Я семьдесят раз подпрыгнула, чтобы показать, что я еще все могу.

― Главный секрет в жизни для себя открыла?

― Я поняла: всё, что для меня хорошего делали, я должна вернуть. Не должна в долгу остаться. Я в долгу перед мамой. Я думала, что мамы вообще не устают. Мы спать ложимся — мама еще не спит, просыпаемся ― мама уже проснулась. Мое «Материнское сердце», которое сейчас переводят на другие языки мира, ― желание вернуть долги людям, которые мне помогали в трудностях.

― Это последняя книжка ― «Материнское сердце»?

― Нет, последняя книжка «Тёй, тёй», колыбельная такая, когда качают ребенка. Там считалки, игровые словечки, игры-танцы детские и песни-посвящения всем внукам сделала. Но их поют в детских садиках. Это тоже традиция народа.

― «Тей-тей», и можно укачать все маленькое человечество?

― Пусть растет человек, пусть набирает сил, ручки руками пусть станут, ножки ногами пусть станут. Шлифовка человеческой души идет.

― Мы, Мария Кузьминична, с Вами беседу ведем под кедром, под великим югорским кедром. Кедр ― царь тайги?

― Кедр ― священное дерево, бережет нас, не позволяет болеть. Где кедр, там всегда жизнь.

Омельчук: Кедр человеческую молитву принимает?

Вагатова: Принимает. Работа будет, счастье придет.


## Геннадий ВОСТРЕЦОВ:

## Стыд мастера

Очень нежный.

Бесстыдно нежный.

Неистово нежный.

Неисправимо нежный.

Откровенно нежный.

Обнаженно нежный.

Бронзово нежный.

Умудриться воплотить свою нежность в равнодушном металле?

Ему удается.

Современники по привычке не замечают, что живут с выдающимся мастером. Это их обязанность ― ничего не понимать.

Мастер не обижается. Конечно, он работает для современников, но ― с вечностью.

Особо удачливым его не назовешь.

Он бы мог реализоваться куда полнее и ярче.

Но сделанного достаточно: гений проявлен.

Лохматый, бородатый, всклокоченный, несобранный, несообразный — он этому равнодушному веку и не тем озабоченной толпе напоминает: художник ― всегда сам по себе, одиночка и отшельник. Если орбиты не пересекаются ― это не его проблема.


Омельчук: Отдохни, Микеланджело! Скульптор Вострецов честолюбив?

Вострецов: Я и Микеланджело?

― Почему бы и нет?

― Для нас Микеланджело обладает такой сакральной степенью имени своего, не хотелось бы…

― Тревожить?

― За этот стол приглашать. Микеланджело, по словам великого итальянца, который собирал все сплетни про художников Кватроченто, сказал: от скульптора должно пахнуть мочой и потом. Не знаю, насколько это приемлемо в нашей цивилизованной жизни. Но Микеланджело остается непревзойденным, действительно ― небожитель.

― Вострецов, классический скульптор, отвечает формуле Кватраченто? Хотя бы потом пахнет?

― Во всех своих ипостасях Вострецов ― прямое продолжение ветвей Кватраченто. Не шучу. Те, кто зажег этот светильник, они светят. Не только мне, нас много.

― Хотя был у Вострецова момент ― отдохни, Роден?

― Роден ― поэт. Я его не воспринимаю как скульптора. Он поэт формы, вдохновенный поэт глины, раскрепощенный совершенно, божественно пространственный скульптор. Более, чем скульптор. Его ученик Бурдель ― скульптор. А Роден ― это поэзия!

― Когда Геннадия Вострецова наконец-то поймут, Вы что бы предпочли: небожитель, поэт, скульптор?

― Я бы предпочел раствориться во всем, не выбирать, а раствориться. В небе, в земле, в памяти людей. Я хочу быть как ветер. Как мимолетная мимолетность. Тогда я выполню свою миссию в этом мире. Спрашивают ― ты за нас, ты за красных, ты за белых, ты за зеленых? Мало, кто обращает внимание на ту духовную жизнь, которая отличает человека от партийного деятеля, чиновника или от дерева, от травы, от неба, от солнца, от облаков. Человек для чего создан? Для того, чтобы читать молитву Богу. Ни кошка, ни собака не прочитает Всевышнему, это может человек. Это мне кажется самым главным.

― Вообще-то отдаете себе отчет, на что притязаете? Не Микеланджело, не Роден, не Вучечич. А претендую быть природой, ветром. Сатанинская гордыня, а, Геннадий Петрович?

― Это как раз не гордыня, я не хочу остаться истуканом, символом или кумиром. Я хочу иметь возможность перейти в неосязаемую плоскость, остаться ничем, остаться ощущением легкого или ощущением грозного, ощущением бесчувственного. Но ― не кумиром. Это не гордыня. От человека остается что? Только память, больше ничего. От Микеланджело осталось много скульптур. Но дело не в этих скульптурах, а в том, как их люди воспринимают. Им сказано, что это гениальный мастер, они так и воспринимают. Но, чтобы прийти и упасть на колени, прослезиться, не у всех получается. Даже у Микеланджело. Прослезились ― это счастье. Это главное в моих поисках. Я еще учился, гениальный Михаил Константинович Аникушин сказал: «Гена, тебе Бог дал делать всё живым. Сохрани это, другие такое не умеют делать, без тебя сделают надгробья тому и тому. А у тебя все живое, сохрани. Ко мне приезжают мои соученики, они поражаются, как ты в этой глухой среде сохранил это качество, которому тебя учили твои учителя»…

Омельчук: Скульптор в России, пожалуй, самая редкая профессия?

Вострецов: Скульптор ― это уже не профессия, это удар молнией, паровоз, налетающий на тебя. С этим уже ничего нельзя поделать. Талантливый человек ― не профессия.

― Почему в России не ценят скульпторов? Грозу любят, молнию любят…

― Может быть, не понимают? Это беда воспитания. Тот же Опекушинский Пушкин на Тверской в Москве — для каждого русского человека родственник. Именно родственник. Действительно, работ, над которыми можно расплакаться, маловато.

― Над чем работаете, Геннадий Петрович?

― Я всегда работаю над одним и тем же: ищу свое место в этом формообразующем пространстве. Что такое скульптура? Пространство, заполненное определенной формой. Это безграничное пространство. Неисчерпаемая тема.

― Без пространства скульптуры не бывает?

― Нет, а как?! Это живопись бывает на холсте, плохая живопись. Скульптура ― она со всех сторон. Она воздействует не только фронтально, но даже и сверху.

― У Вас есть главная работа, самому автору ясно: вещь на все времена?

― Нет, нет, нет. И, слава Богу!

― Будет?

― Нет, нет, нет. Не хочу. Я хочу только одного: чтобы мне не было стыдно за то, что я делаю.

― Скульптор ― нравственное дело?

― Очень. Кто заставлял Льва Николаевича семь раз переписывать огромный роман? Стыд. Мной правит тот же стыд. Мне стыдно за мое несовершенство.

― И это говорит автор самых бесстыдных в Тюмени бронзовых ню? Пококетничайте.

― Это не кокетство, это суровая правда жизни.

― Обнаженная женщина ― суровая правда?

― Суровая. Возьмем ню. Почему возникает огромное чувство ненависти к женщине? Эта женщина не получается у тебя. Она бесит, раздражает. Только тогда, когда ты начинаешь входить в состояние Саваофа, ты можешь сотворить, получается даже не радость ― фантастика!

― Божественно!

― Может быть, не это слово. Но ― фантастика!

― Если женщина Вострецову удалась ― работа Бога?!

― Я никогда не претендую.

― Но только Богу удалась Ева?!

― Я суеверный человек, даже не суеверный, а верующий. Поэтому «мухи отдельно ― котлеты отдельно». Но я ни в коем разе не вхожу в конфликт со своими убеждениями или верованиями.

― Из русской классики, Геннадий Петрович, известно, что лишние люди бывают. Бывают ли лишние скульпторы?

― Несовместимые понятия. Либо он не скульптор, либо он не лишний.

― Скульптор Вострецов на базар со своим товаром не пойдет?

― У меня нет товара. Мне некуда идти. Я уже пришел.

― Менеджерским талантом Бог обидел?

― Я не чувствую своей недостаточности или усердности. Я родился очень одаренным человеком, с детства. У меня прекрасный слух, прекрасное зрение, все другое прекрасное. Я всегда состоятелен.

― Скульптора ― работа? Или жизнь?

― Скорее, непонятное существование. Когда ты начинаешь делать, ты забываешь обо всем на свете: ты не можешь даже сказать, что это ты, потому что кто-то делает за тебя.

― Хорошо устроились!

― Это совершенно фантастическое существование. У поэтов говорят, «муза» прилетела. К нам не надо прилетать, просто ждешь, ждешь вдохновения, а оно само приходит. У меня спрашивают: откуда это, что это? Я не знаю. Само приходит.

― В нашем городе много стоящих скульпторов?

― Есть совершенно фантастическое явление ― Николай Васильевич Распопов. Старейший человек, весь из себя мудрый. Это явление, это не человек, не скульптор, это поэт, может быть, проповедник, может, пророк.

Омельчук: С точки зрения мастера, организатора пространств ― Тюмень пустоватый город?

Вострецов: Как любой город, ему есть во что развиваться. Молодой.

― Первые 420 лет?

― Мы видим Рим, там столько всего еще можно ставить! И ставят.

― Будь Ваша воля, чем бы заселили родную Тюмень?

― Тюмень ― необыкновенный город. Вы знаете, под Тюменью течет огненная река, это геологи говорят. Не огненная, но очень горячая. А там, где я поставил свой памятник ― ничего нет. Бульвар возле училища искусств, между Геологоразведчиков и Республикой. Там ничего не строится, потому что огромной скорости поток горячий. Вероятно, это и есть душа города. Хотелось бы город населить именно душой.

― Вы с каким материалом больше всего любите нянчиться?

― Самый лучший материал тот, который в данный момент является выражением твоей сущности.

― Булыжник?

― Бывает ощущение бесконечной нежности, ты изображаешь ню или что-то воздушное ― тогда пластилин или тонкая глина. Вдруг ― ощущение колючести, берешь дерево колючее.

― У Вас же целый глиняный гарем?

― Я человек совершенно православный. Это не гарем, это жители моей мастерской.

― Они сами вошли?

― Они ходят, уходят, выходят.

― Я в этот момент не мужчина?

― Абсолютно! Они живут своей жизнью, со мной не пересекаясь.

― У Вас бронзовые ню. Мне же всегда казалось, что женщины прячутся только в теплом мраморе.

― Женщины прячутся в самих себе. Это их загадочность, сакральность и сущность. В мраморе ничего нельзя спрятать. Это камень. Это материал. Там живет только душа камня. Говорят ― лишнее убрать. Другие говорят ― надо, чтоб он запел. Третьи ― чтоб он засветился. Надо понять душу камня.

― Вы с деревом не работали?

― Дерево ― чудесный материал. Но, когда работаешь с деревом, должен быть с душой своей в соответствии, сам не деревянный. Нести это необыкновенное пространство любви, чистоты, нежности. Должен быть настрой души на камень. Или берешь глину нежнейшую, что переходит в бронзу с ее таинственными сакральными мерцаниями.

― Вот загадка, почему женщины Вострецова бронзовые?

― Очень просто. Есть свое отношение к модели. Мне как-то нелепо сделать женщину из дерева.

― Но женщина же ― лучшее дерево?

― Ты делаешь женщину, а на самом деле себя. Тарковский говорит: я снимаю фильм о себе. Моя женщина ― это я о себе. Не в кокетливом плане, в попытке изучить и понять самого себя. Бесконечная, бессмысленная попытка. Мир непознаваем. Но процесс ― повод для работы мозга.

― Скульптор Вострецов: дорогой, востребованный?

― Увы. Я бы даже отрицательно ответил.

― А ваша худоба ― это..?

― Дистрофия.

― Не от невостребованного?

― У меня очень хорошая семья, хорошие дети, я не испытываю никаких страшных неудобств, лишений. Прекрасная семья.

― Все жанры перепробовали?

― Я стараюсь быть вне рамок. Замысел ― это я. Везде я. Я касаюсь женщины, но все равно оказывается…

― …женщины нет, есть только моя рука?

― Вот в чем ужас-то!

― И счастье?

― Ты касаешься своей скульптуры, но ее нет. Она сама по себе.

― Геннадий Петрович, Вы, когда работаете, поете?

― Это очень интимно. Мне один знакомый сказал: есть голос шелковый, есть бархатный, а у тебя, говорит, Гена, суконный голос.

― Хороший материал ― сукно?

― Окружающие даже дома не приветствуют, когда я пою… Моим голосом хорошо подавать команды моему псу. Тут я вне конкуренции.

― Очередная Галатея, над которой Вы работаете, тоже намекает, что у Пигмалиона суконный голос?

― Для Галатеи Пигмалион даже не способ существования. Вот ты берешься за поверхность, за форму…

― А душа? Меж пальцев?

― А душа-то в тебе. А Галатея остается сама по себе. Мы плохо понимаем, что существуем только в самих себе. Чем Платон художникам близок? Он откровенно разбирает, что всё ― это я. Нет ничего, кроме одного человека ― меня…

― Но петь-то хочется?

― Очень. У меня стопроцентный слух, но качество звука вульгарно.

Омельчук: Пусть поет дело моих рук?

Вострецов: Лучше так.


## Лариса ВОХМИНА:

## Рыцарь ещё не перевёлся

Она начинала в Заполярье. В «Советском Заполярье». И сейчас есть такая газета в дальнем арктическом Тазовском районе.

Заполярье ― это даже не школа: университет. Хочешь закалиться на всю жизнь, поработай по принципу ― год за три.

«Тюменская правда», которую она сегодня ведет, была главной газетой области. Сегодня конкуренция погуще. Надо не только бороться за место под читательским солнцем, надо бороться за выживание на газетном рынке.

Обаятельная женщина. Железные женщины ― они все такие: чертовски милы, обворожительны и неприступны.

Сообщество коллег «Клуб-7» назвало ее «Женщиной года». Она не обиделась, хотя про себя знает: она ― женщина века, и даже двух веков сразу, и XX, и XXI.

Однолюбка.

Всю жизнь ― в газете.


Омельчук: Пишете «в печать»?

Вохмина: Нет, я главный редактор. Номер подписываю в печать.

― Были моменты: рука дрожала ― «в печать»?

― Крайне редко.

― Эти «крайне редко», с чем связаны?

― Мои сомнения. В каждом редакторе сидит внутренний цензор, журналист и редактор…

Омельчук: …и просто откровенный трусишка?

Вохмина: Может, и трусишка. Я наступаю на горло этому трусишке, побеждает журналист, нормальный редактор. И я подписываю: «в печать!».

― Звучит, как ― «в атаку!».

― Не без этого.

― Когда испытывала счастье?

― Это же мгновения, не длительный процесс. Конечно, таких мгновений было много. Начинает сердце трепыхать, теплое подступает ― счастье. Потом могу проанализировать.

― Кардиолог эти трепыхания сердца как диагностирует?

― Я к докторам не хожу.

― Газете, кстати, нужна абсолютная правда?

― Правда нужна всем, если не газете, то ― читателю. Мы стараемся.

― Журналист знает, что такое правда?

― Догадывается. Верхним нюхом. Один товарищ корреспондент на первых порах страшно любил назидательный тон, почему-то решил, что обязан учить, он знает правду, он знает истину. Но теперь сменил тактику.

― Помудрел?

― Поумнел.

― Журналисты разных возрастов. Эта тяга: я знаю истину, у кого остается?

― Молодежь тоже полагает, что она знает истину. С годами мудреет человек.

― Читатель-то любит газету за правду-матку с молодежным максимализмом?

― Ой, читатель любит разную газету. Замечаю, что читатель очень любит «желтую» газету. Не серьезную.

― Мечтаю пожелтеть?

― Немножко, может быть.

― Это же ― уже падают листья?

― Неслучайно же рейтинг «Дома-2» просто бешеный. Может, люди действительно любят покопаться в грязном белье?

― В чем тогда самореализация редактора и журналиста?

― Мы должны приобщать людей читать умные, толковые материалы. И респектабельные газеты. Преданно выписывать. И покупать в киоске.

― Знаешь, что такое журналистская независимость? Помнишь?

― Я знаю. Сегодня некоторые думают, что работать сложно, потому что мы абсолютно зависимы. Я помню другие времена, мне почти каждое утро звонили из райкома партии и кричали: что вы там написали? Я получила однажды листок от секретаря по идеологии, перечень фамилий, которых я вообще не должна ни в коем случае трогать и перечень фамилий, которых я могу критиковать. Сейчас такого нет, я говорю совершенно откровенно и правдиво.

― Это возрастное, когда независимость — на первом месте?

― Я вспоминаю, в 90-е годы мы ездили на совещание в Москву, выступал Павел Гусев. Он сказал: «Что значит независимый журналист? В конце концов, вы все зависите от жены редактора».

― Или от мужа?

― Или от мужа. Муж испортит утром настроение, и ― пожалуйста. Я не думаю, что есть полная независимость. Мы зависим от читателя. В первую очередь.

― Звонит секретарь райкома, деликатно предлагает обратить внимание на ошибки. Ларисина первая реакция?

― Не пугай, пожалуйста.

― Я не пугаю, вспоминаю.

― Ой, там вообще смешение чувств было. Реакция ― нехорошая.

― Тигрица просыпалась?

― Я всегда пыталась защитить корреспондента. Если я подписала материал, если стоит моя подпись в газете, я отвечаю за этот материал.

― «Тюменская правда» ― газета зрелых людей?

― Зрелых читателей. Не хватает молодого читателя.

― А гендерное равноправие присутствует ― о мужчинах и женщинах?

― У нас даже есть женская вкладка.

― Женщин ― во вкладку, в резервацию?

― Мы соблюдаем баланс. Сначала она называлась «Для нее». Нам стали звонить возмущенные мужчины. Тогда добавили шрифтом помельче: «А может, для него». Вышли из положения.

Омельчук: Ваши современники мужского пола ― чем Вам особенно нравятся?

Вохмина: Один из них Анатолий Константинович Омельчук, с которым мы знакомы страшно сказать, сколько лет. Молодые мне нравятся, они ― модное слово ― креативные. Мужчины моего поколения не всегда знали, чего хотят. В сложные годы многие мужчины растерялись и потерялись. Стержень у них сломался, что ли. Почему-то главенствовать стали женщины.

― Перехватили инициативу?

― Конечно.

― И все-таки, если современников определять одним словом? Это джентльмены? Сволочи? Рыцари? Серость? Скоты? Норма? Жлобы?

― Я думаю, больше все-таки порядочных людей. Джентльменов больше. Они не знают, что они джентльмены, но поступают вполне прилично. Я только в книжках читала про рыцарей, они мне очень нравились.

― Сама писала о рыцарях?

― Я писала о хороших людях.

― Что подкупает в мужчинах своего поколения?

― Мне нравятся мужчины умные, остроумные и порядочные.

― Такое сочетание бывает?

― Случается.

― Когда надо принять неправильное решение ― Вохмина его обязательно примет?

― Бывает.

― Что страшнее: женская ошибка или редакторская?

― Думаю, редакторская.

― А женщины ошибаются?

― Ошибаются. В выборе мужчин. Как минёры. И подрываются на всю жизнь.

― Скажи, газетная работа стоит того, чтобы на нее тратить свою единственную жизнь и неповторимую красоту?

― Я потратила на нее свою единственную жизнь. Вообще не представляю, чем бы я сейчас занималась. Как спросил Геннадий Дмитриевич Лутошкин, утверждая меня редактором «Красного знамени»: «Это что, вынужденная посадка?» — «Да, вынужденная!» Дочь надо было водить в школу, на фигурное катание, в музыкалку, это требовало времени. Я пошла в пожарную охрану. Это было недолго, семь месяцев. Лутошкин, безусловно, понимающий человек.

― Принадлежит к выдающимся современникам, хотя бы потому что утверждал Вохмину в «Красное знамя»? Вохмина с красным знаменем ― такой образ можно представить?

― За моей спиной в кабинете переходящее Красное знамя, принадлежащее «Тюменской правде».

― Вохмина на фоне?

― Есть такая фотография.

― О Севере не жалеется?

― Вспоминается. Это замечательное время, люди замечательные, взаимоотношения.

― На Тазовском севере Вохмину помнят?

― В тундре, я думаю, уже забыли. Но надеюсь, может, кто-нибудь и вспомнит: «Однако, я где-то ее видел».

― Ты же была разъездным корреспондентом?

― Что значит «разъездной корреспондент»? На Севере, конечно, летающий корреспондент. На нартах ездила. Мне не понравилось. Все время боялась упасть. Гыдоямцы, находкинцы, антипаютинцы ― мы иногда встречаемся в Тюмени. Узнают. Я, кстати, не сильно изменилась, не кардинально. Узнаваема.

― Шестые, Седьмые пески, Среднее Мессо?

― Как знакомо слушать, это песня, просто песня.

― Сама ряпушку ловить пробовала?

― Из невода. Нет, не ряпушку, а большую такую. Муксун, нельма, это замечательно.

― «Тюменская правда» за действенность своих публикаций и сегодня борется?

― Из закона о печати почему-то убрали этот пункт «О действенности печати». Не знаю, для чего это сделали. Отвечают, конечно, очень мало. Но прокуратура аккуратно следит за нашими публикациями, реагирует. С кем нужно, с тем разбираются.

Омельчук: Лариса Николаевна, газета сегодня ― информационщик или пропагандист? Амплуа «Тюменской правды» можно сформулировать?

Вохмина: Мы пытаемся дойти до каждого человека и облегчить его жизнь. Утешитель в том числе. Сейчас запустили интересный проект «Не чужая боль», помогаем людям.

― «Красное-то знамя» читаешь?

― Я могла бы соврать, что читаю постоянно. К сожалению, а, может быть, не к сожалению, не читаю. Хотя с редактором дружу.

― А «Советское Заполярье»?

― В прошлом году ездила в Салехард, на стенде видела «Советское Заполярье». Она изменилась, сильно изменилась.

― Известно: женщины конкуренции не терпят, не признаются, но не терпят. А женщины ― редакторы?

― Неправда. Почему я не должна сказать, что женщина красивая, например, умная?

― Среди современниц есть умные и красивые? И редакторы толковее Вохминой?

― Насчет женщин ― не знаю. Мужчины, безусловно, есть.

― В каких случаях приходится поступаться принципами?

― Приходилось. О чем-то же я жалею. Могу перечислить много, о чем жалею.

― Ну-ка?

― Но можно я не буду этого делать? Я же поступалась принципами, если мне сейчас приходится жалеть об этом.

― Ощущала несправедливость системы? Любой системы?

― При КПСС я ощущала несправедливость: очень часто были связаны руки, редактору приходилось чрезвычайно сложно. Постоянная ситуация вялотекущего стресса.

― Руки развязали, но махать кулаками и не хочется?

― Иногда не хочется. Иногда позволяем.

― Зато руки свободны?

― Свободны. Журналисты приносят материалы серьезные, критические, и я им не говорю, что этот материал не пойдет в номер, потому что не понравится правительству. Правительство, правда, мне ничего не говорит, я даже не знаю, понравилось или нет. Думаю, раз молчит, значит ― все нормально.

― По складу ― советская барышня?

― Да. Я значительную часть жизни прожила в советское время, там немало хорошего. Там моя юность, пионерское детство.

― В Тюмени катастрофически не хватает светской жизни?

― Мне хватает, я не тусовочная барышня. Сейчас мне бы уже в огороде покопаться или подумать о бренности жизни. На грядке возле тюльпанов.

― Специалисты утверждают, что на всю жизнь человеку выделяется всего одна любовь. В крайнем случае, парочка. В самом крайнем ― три. Согласишься?

― Могла бы не согласиться. Но наверняка телевизор будет смотреть мой муж, ему это не понравится. Почему три раза? Можно несколько раз. Не три, а, например, четыре.

― Каждый четвертый ― мужчина ли, женщина ли, это специалисты утверждают ― любить не то, что не умеет, но не хочет и не может. Замечала?

― Любовь ― это как талант. Не каждому дано.

― Редкая вещь?

― Редкая, безусловно.

― Бог одарил?

― Наверное, да.

― Два таланта?

― Ну почему два?!

― Талант любви и талант редакторства?

― Это пусть другие скажут.

― Разве я ― не другой?

― Спасибо.

― Во что бы то ни стало ― доведу дело до конца?

― Дом построила, довела.

― Муж будет слушать передачу?

― Будет.

― И как отреагирует ― «дом построила»?

― Ему это не понравится, конечно. Я начала строить, а он подключился и активно помогал.

― Поражений не терплю?

― Мальчик когда-то бросил. Это поражение?

― Может быть, счастье?

― Я тогда сочла как поражение. И до сих пор не могу забыть этого негодяя. К сожалению, память хорошая. Это было очень давно, где-то в седьмом классе. Почему бы со смехом не вспомнить?

― Лучшее твое женское качество ― о котором человечество все еще не догадывается?

― Сострадание. Я считаю, это хорошее качество ― жалость, сострадание.

― Редакция вспоминает лозунг Павла Гусева ― от кого зависит жизнь редакции?

― Муж по утрам мне не портит настроение. Но если я что-то не доделала, это висит дамокловым мечом. У меня крайне редко бывает плохое настроение.

Омельчук: Сегодня день задался?

Вохмина: Было всякое. Сегодня были и неприятные моменты. Думаю, справимся с проблемой.


## Юрий ВЭЛЛА:

## Главные Боги ― Женщины

Честный всегда, смелый, но не всегда мудрый. Или честность ― форма мудрости, смелой мудрости? Может, ему проще ― он не знает, что такое быть нечестным?

Если хочется представить, какими они были, вожди северных племен, познакомьтесь с Юрием Вэллой. Сегодня он ― старейшина своего рода, рода таежных оленеводов ― пянхасаво. Он ― ненец, но ― другой ненец. Из трех десятков тысяч ненцев на всей нашей планете ― тысяча ненцев: пянхасаво.

Лесные. Таежники. Ненцы, которые не дошли до тундры, или ― не ушли в тундру. Остались в тайге.

Оленьи таежники.

Наверное, вожди пянхасаво должны быть как он: честные, отчаянно смелые, мудрые, нежные. И, если не шаманы, то ― поэты. И шаман, и поэт ― посредник в разговоре с Богом, с Богами.

Он ― поэт.

Может быть, единственный на планете поэт-оленевод.

Его стойбище ― на Варьёгане. Недалеко от знаменитого Самотлора. Для него ― опасное соседство.

Он шел один против колонны тракторов, посягавших на его родовые угодья. Он партизанил и рубил мосты. Он ― вождь, а вождь защищает свое племя.

Он приехал в Тараскуль подлечить раны вождя. Он закончил Литературный институт, он ― профессор местного университета, издает свои книжки сразу на восьми языках.

Он ― вождь таежного племени.

Он ― человек мира сего.

Он счастливо не помнит о времени, не знает, не замечает. У природы нет времени. У нее ― времена. Время природы не дробится на минуты-секунды, как не может дробиться на части живой поток.

Кто в потоке времени — не зимечает этого. А если не замечать времени ― не надо и понимать, что историческое время истекает. Для тебя, для твоего родного народа. У поэта-пянхасаво не может быть иной участи.


Омельчук: Каждый в тайге несет свой облас сам?

Вэлла: Да.

― Закон тайги?

― Не знаю ― национальный обычай или родовой, семейный, но я от дедушки с бабушкой всегда слышал: каждый свой облас несет сам. Неважно: возраст и пол никакого значения не имеют. Если у тебя много багажа, научись выбирать необходимое. Остальное оставь дома. Такое воспитание и такая поговорка: человек берет с собой в путь только необходимое.

― Ребенок, женщина, старуха?

― Никакого значения.

― Скажи, Юрий Кылович, оленье стадо — кошелек оленного человека?

― Нет. Оленье стадо ― жизнь оленного человека, страдание и счастье, и заботы. Кошелек тут самая-самая маленькая часть.

― Твое стадо где нынче летует?

― На нашем стойбище, на летнем пастбище.

― Сам Вэлла сейчас отдыхает ― кто со стадом управляется?

― Дети, внуки. Внуки входят в тот возраст, когда, по нашему понятию, они должны стать хозяевами.

― Доверяем ― безоговорочно?

― Без этого нельзя.

― Управятся лучше самого Вэллы?

― Мы ставим вопрос так: если он сейчас не управится без меня, значит, завтра управится. Он должен совершить и ошибки, чтобы, намотать их на длинный оленеводческий ус. Если даже ус у него еще не растет, он учится в 9-м классе.

― Но уже командир?

― Старший на стойбище.

― Стадо пожирнело, нагулялось, увеличилось?

― Грех так говорить. Живем потихонечку.

― Можно жить без оленя, другие же живут?

― Нет, нет. Если пожил с оленями, то уже нельзя. Это же целый мир, это мировоззрение. Как шагнула твоя жена, что она делает сегодня и будет делать завтра, что делают твой внук, внучка ― все зависит от того, как вели себя твои олени.

― Вашу семейную школу на стойбище еще не упразднили?

― Официально ликвидировали.

― Почему?

― Пришел новый глава администрации нашего Нижневартовского района и в первый же месяц нашу стойбищную школу ликвидировал. Но мы ее восстановили, другие чиновники оказались милосерднее. Два раза на прием вынужден был идти к Филипенко, чтобы единственная стойбищная школа в России с лица планеты не исчезла. Школа существует, мы к закону присоединились. Вписались в закон о домашней форме обучения.

Омельчук: Губернатор Филипенко всегда внимательно выслушает оленевода с Варьегана Юрия Вэллу?

Вэлла: Он выслушивает.

― Реагирует?

― Мне его жалко по-своему бывает, у него своих забот много, а тут еще Вэлла, у которого постоянно куча проблем и все норовит на губернаторскую шею. Это же обуза.

― Вот Вэлла губернатора пожалел. А губернатор ― Вэллу?

― Меня жалеть не надо. Губернатор не просто рассуждает с позиции Вэллы. Вот существует стойбищная школа ― альтернатива сегодняшнему интернату. Это тот же интернат, только наоборот. В интернате собираются от семьи оторванные дети. А в стойбищной школе учителя отрываются от своей семьи, они живут на стойбище, далеко от семьи. Дети на родном стойбище.

― Учительницы на стойбище долго не держатся?

― Куда там!

― Трудно долго продержаться?

― Я их нисколько не осуждаю, прекрасно понимаю, что такое жить далеко от семьи, от большого внешнего мира. У нас электричество есть, но оно не такое, как в городе, у нас есть связь с внешним миром, мобильная связь существует, но не такая устойчивая, как в городе. Интернет стойбищный существует, но иногда он пропадает.

― Учебный сезон продержалась ― уже хорошо?

― Да. Я считаю, молодцы, семья у нас отработала, муж с женой ― Жиделевы, Сергей с Натальей, молодые специалисты, приехали из Курганской области и отработали два года.

― Стойкие?!

― Полных два года! Они хотели бы продолжать и дальше, но ― дело молодое ― она забеременела, как я могу этому препятствовать? Рад за них. Когда я с ними знакомился, сразу задал вопрос: «А забеременеете?» Они приуныли: «Будем воздерживаться». ― «Нельзя этого делать». Не монастырь. Да у нас ведь и ночь полярная. Какое семейное счастье без детей?

― Юрий Кылович, задумывался над вопросом ― кому нужны твои стихи? Ну, позарез! Жить не может, жизнь не в жизнь без стихов Вэллы?

― Ой, я… Никогда об этом не задумывался. Я всегда писал для себя. Правда, в школе еще я для одноклассниц писал.

― С тайными умыслами?

― Дай подумать, наверное, всегда и в первую очередь ― для женщины. Для женщины.

― Она читает? Понимает?

― Женщина кто? Женщина ― мать, женщина ― это дочь, женщина ― это внучка, женщина — это жена. Соседка, сестра, сноха…

― Чужая жена?

― Да. Чужая жена ― тоже женщина. Женский диапазон расширяется, и цель поэзии, наверное, расширяется.

― О радости пишешь? Или о страдании?

― Не выбирал, и так, и так. Не знаю даже как ответить. Какая может быть радость без страдания? Какое может быть страдание без радости?

― Стих — это добытая птица? А если добытая, обязательно подстреленная?

― Нет, нет, нет.

― Вольная?

― Нет, нет, нет. Стих ― нечто неуловимое, вернее, не стих, поэзия. Я вообще воспринимаю: стих ― это одно, поэзия ― это другое. Поэзия, истинная поэзия, строчка в поэзии, слово в поэзии, это настолько неуловимо, настолько зыбко, вроде бы вот оно, пытаешься схватить, но сквозь пальцы ушло, уже нет.

― Вольная птица?

― Наверное, вольная. Она хочет ― поддается, не хочет — не поддается. От меня, писателя, не зависит, наверное, не должно зависеть. Иначе бы мы писали по плану.

― По разнарядке?

― Сегодня ― лирику дать, завтра ― эпическое произведение, а послезавтра ― надо несколько строчек, посвященных новой трубе, которая свяжет Россию с Грецией.

Омельчук: Поэзия ― вольная птица, а жанр или порода: глухарь или лебедь?

Вэлла: Ой, скорее ворона!

― Белая? Белая ворона?

― В моем роду наиболее почитаемая птица ― ворона. Она приносит весну, приход весны ― отел, а олений отел ― это радость. Чем лучше прошел отел, тем больше возможность обрести кошелек, как Вы говорили. Я никогда не выйду на уровень, что мое стадо станет моим кошельком, но как один мой сосед сказал, стремиться к этому надо.

― Последнюю книгу издавал сразу на родном, на русском, французском, эстонском, впереди английский, немецкий. Это попытка хитрого, таежного оленевода достучаться до всего человечества, до легкомысленной парижанки?

― Достучаться ― не знаю. В первую очередь я, конечно, думал о своем собрате, о своем родственнике. Поэтому книжка в подзаголовке обозначена «Книжка для ненецкого студента». Я пытался своему родственнику открыть возможности других языков, их легче воспринимать через свой язык, пропуская через свой. Естественно, еще и через русский, который для нас является вторым родным. Каждый из сегодняшних студентов изучает иностранные языки. В нынешнем году в Югорском университете в Ханты-Мансийске открыли кабинет венгерского языка. Приезжаю из санатория, и мы с издательством начинаем работать над четвертым вариантом ― с венгерским языком.

― Юрий Кылевич, одно время было свободно место президента ЮКОСа. Поставили бы тебя президентом крупной нефтяной компании, интересно, как бы нефть добывал?

― Этого не произойдет никогда…

― Свободный поэт может пофантазировать?

― Я еще в 1992-м году, разговаривая с одним из нефтяных королей ― Анатолием Сиваком, сказал: почему бы мне, допустим, не стать руководителем нефтяного предприятия? Что бы я сделал в первую очередь? Я на первый план вынес бы экологическое благополучие ― на самом месторождении и вокруг него. Во всем остальном я бы полагался на коллектив, который мне в наследство достался. С первого дня написал бы заявление, поступил на экономический факультет университета либо на нефтяной.

― В Тюменский нефтегазовый университет ― менеджер нефтекомпании.

― Хорошо, в нефтегазовый университет менеджером. Надо посмотреть, что для меня лучше подходит. Старался бы быстрее освоить новую профессию.

― Для вольного таежника Юрия Вэллы нет табу, скажем, профессионально грамотно добывать нефть? Табу нет?

― Был момент, я генеральному директору «ЛУКойл ― Западная Сибирь» Владимиру Некрасову предложил: давайте, в качестве эксперимента на части месторождения я буду пасти оленей, а вы добывать нефть. Если у нас благополучно будет идти добыча нефти, безаварийная, нормальная добыча, и без потерь идти оленеводство, мы сумеем другим доказать, что плотное соседство возможно. Давайте попытаемся.

― С точки зрения вольного жителя тайги: власть всегда лукава?

― Да. Она вынуждена быть такой. У власти своих денег нет, а основной кормилец у нас сегодня, увы, нефть и газ. Ненцы говорят: настоящий оленевод тот, у которого все олени в упряжке идут ровно. Допустим, мужская упряжка ― пять оленей и все пять идут ровно. Никто не отстает и никто не рвется вперед. Если какой-то олень рвется вперед, он скоро выдохнется, через несколько стоянок его придется бросить. Остальным четверым будет туго. Если один с ленцой идет, остальным будет труднее. Я считаю, что если бы наш Президент был хорошим оленеводом, у него бы все олени в упряжке шли в ряд. А у нас сегодня два оленя тянут, остальные с прохладцей бегут. Два оленя ― нефть и газ. Остальные ― с прохладцей.

― Кстати, как поживает Ваш подарок ― президентский олень?

― Президентская оленуха живет нормально. Нынче, кстати, она родила олененка, мальчика, а дочь ее, позапрошлогодняя дочь, тоже родила олененка. Внуки президентских оленей!

Омельчук: А Владимир Путин помнит, что в Варьеганской тайге пасутся его олени?

Вэлла: Я его оповестил. Президентский олень… У нас существует обычай: мы родственнику дарим оленя, но не ставим сразу условия ― забирай его. Нет, когда захочешь, ты можешь прийти, но пока олень живет здесь, у него есть мама, папа, ему здесь уютней, мы это прекрасно понимаем, наши дети и мы сами за ним будем ухаживать. А когда тебе надо будет ― приехал, забрал. Но зато по его жизни мы будем знать все о тебе, по твоей жизни мы будем предполагать, как будет жить этот олень.

― Путин принят в род Вэллы?

― По жизни оленя мы предполагаем жизнь Президента, а по жизни Президента мы узнаем жизнь оленя. Олениха была подарена не Путину, а Президенту России, и не Ельцину, а Президенту России, во время правления Ельцина. Когда Ельцин начал вторую кампанию в Чечне, одновременно мамаша и старшая дочь пропали без вести, остался только маленький-маленький олененок, мы думали, что не выживет, но выжила. Вероятно, Богам не угодна была эта война, но они сохранили связь нашего рода с Президентом, олененок выжил. Для чего? Вероятно, чтобы Президент имел шанс задуматься, что эти связи, связи между животным миром, между природой и человеком, неслучайны, они существуют, они влияют на судьбу, на судьбу человека, судьбу его Родины, судьбу государства.

― Юрий Кылевич, твой родной народ, наверное, в России один из самых маленьких? Вы себя еще называете пянхасаво?

― Да, пянхасаво. Род маленький, но каждая маленькая букашка в этом мире занимает свою нишу и, если она исчезает, плохо становится остальному миру, оставшемуся.

― Скажи, мы не насилуем детей, заставляя их следовать традициям дедов, прадедов, предков? Я тоже дитя, сын ― своих родителей, внук ― своих дедушек и бабушек. Нет. В нашем роду человек очень рано признается взрослым, самостоятельным, я ― с пяти лет, может, попозже ― с семи лет. Надо мной не было командира, я уже жил по своему желанию, выполнял то, что мне хочется. Может, свобода повлияла на мой характер. Точно также я стараюсь относиться к своим внукам. Хотя сегодня понимаю, что исподволь мной управляли и дедушка, и бабушка, и родители, но это делалось не прямо. Точно так же исподволь пытаюсь управлять жизнью своих внуков.

― Оленевод все время под открытым небом ― заставляет думать о звездах?

― Под открытым небом особо четко видишь горизонт. На горизонте все то, что окружает тебя сейчас. Допустим, вокруг меня сейчас Советский Союз, советское общество. Я гляжу на горизонт, вижу другое общество. И, может быть, у меня начинает появляться желание, а почему бы не попробовать? Допустим, я сейчас живу где? В капитализме. На горизонт смотрю ― капитализм. Почему бы не попробовать?

― Смотрю в другую сторону горизонта?

― Да. А почему бы не попробовать другое общество, мир, отличающийся от капитализма. В тех или иных человеческих обществах, наверное, нет совершенства. Совершенство только в человеческом мозгу ― тот некий рай, который человек себе придумал. А в обычной жизни есть всегда трудности, есть легкость бытия, как у нас старики говорят ― идешь и под твоими ступнями ног бодрое скольжение. Всякая жизнь естественна, натуральна. Какой такой мир, если вокруг только одни зайцы и совсем нет волков?

― Женщины в тундре ― страстные натуры? Или погашенная заря?

― Ой, вы знаете… Женщины в тундре сегодня, увы, редкое явление. Я очень много знаю тундровых ненцев-бобылей. Плотно соприкоснувшись с внешним миром, в первую очередь перенимают образ жизни мира внешнего наши женщины. Наверное, за тысячелетия с единственным мужчиной-ненцем настрадались, наскучились, какого-то свежего ветерка требуется. Я считаю, сегодняшний ненец должен быть хитрее. Обычно наши соседи ханты говорят ― ненец хитрый. Считаю, сегодняшний должен быть еще умелее, еще умнее, хитрее для того, чтобы в беспощадной конкуренции редкая невеста выбрала именно его.

Омельчук: Невеста на голову выше? Жених ― прилагательное к невесте?

Вэлла: Да. Да. У нас иногда говорят, я имею в виду, мои учителя, пришедшие из вашего мира ко мне в интернат, мне всегда говорили ― ваша жизнь была отсталая, ваша женщина не ценится, к женщине вы плохо относились. Я внутри всегда сопротивлялся. Я не спорил, я пацан. Сегодня готов поспорить. Дело в том, что главные боги у нас ― женщины. Дальше. Женщина по статусу выше мужчины. Кто она такая, женщина? Если у нее есть сыновья ― она мать рода. Предполагается, кто-то из ее сыновей будет главой рода. Стало быть, она мать рода, матерь рода. А что такое мужчина? Обыкновенный член рода. Если не стал главой. Если я сейчас ― глава, в данный момент я ― глава рода, но только я ― глава рода. Все мои братья, дяди, сыновья, племянники, внуки, они только члены рода. Они по статусу ниже женщины.

― Юрий Кылевич, чай не допил ― жена..?

― Да. Это один из главных наших обычаев.

― Чай — только до конца?

― Чай до конца не допил ― жена бросит.

― Это правильно?

― Чай надо допить.

― И жена с мужем ― до конца?

― Конечно. У лесных ненцев закон существовал: нормальный ненец обязательно имеет две жены ― старшая и младшая. Есть естественный ограничитель ― только старшую и младшую. Как исключение, в единственной сказке я слышал: третья жена, средняя.

― Последняя ― самая любимая?

― Старшая, младшая и исключение ― средняя. Больше человеческий язык просто не может придумать. Это является естественным ограничителем. Ненецкая семья, это нормально ― две жены. На человека, у которого две жены, остальные ненцы смотрят как на идеал, с почетом и уважением. Почему? В семье даже два человека часто не могут ужиться, мужчина с одной женщиной не могут ужиться. А с двумя? Каково?

― Нужен баланс?

― Трое ― еще сложнее. Если такая семья создалась, значит, на него смотрят и говорят…

― …настоящий вождь?

― Какой он мудрый ― сумел ужить в одной семье двух женщин. На старшую жену смотрят, как на более мудрую. Когда невозможно ужиться двоим, очень сложно и почти невозможно ужиться троим. Но тут присутствует слово ― почти. Это не значит, что невозможно.

― «Почти» ― это искусство?

― Воспитание шло с самого детства. Наши детские сказочки чем заканчивались? Тем, что у героя появлялась старшая жена, потом младшая жена. Слушатели, мальчики и девочки, естественно, получали информацию о том, какая роль у старшей, какая роль у младшей, что ей больше подходит по интеллекту, по нравственным устоям ее рода, что лучше. У нее все вопросы уже сняты, она подготовлена. У старшей есть право уйти. Я ― мужчина, ею не распоряжаюсь. Почему? Не я ее брал, ее брал род. Старшую жену всегда подбирал род. Род подобрал то, что надо для рода. Если нужна женщина, у которой больше вероятность рождения мальчиков. Это просчитывали. Умели делать без всякой науки, очень точно прогнозировали рождаемость, и подбирали для молодого человека такую партнершу. У нас в роду мальчиков много. Или подбирали очередную невестку для рода, чтобы увеличить вероятность рождения девочек. Говорят: почитались мальчики, не почиталось рождение девочек. Совершенно не так. Девочка имела уважение, почет в семье, потому что ее ждали, ее прогнозировали, ее искали, подбирали. У нас есть поговорка: если шаман женщина, то это шаман лучше, выше, чем мужчина. Если глава рода ― женщина, то она сильнее, чем глава-мужчина.

― Но не Вэлла?

― Отношение к женщине у нас всегда было особое. Все мои стихи, моя поэзия ― женщине.

― Чай допьем ― жену ценим?

― У нас главные Боги ― женщины.

Омельчук: Божественные?

Вэлла: Богини.


## Тамара ГВЕРДЦИТЕЛИ:

## Счастье непредсказуемо

Примадонн много.

Царица ― одна.

Тамара.

Если Тамара, то ― царица.

На отечественной сцене одна Тамара. Грузинская княжна.

Тамара Гвердцители.

Не часто балует сибирскую публику. Но не забывает.

И всегда поражает.

Когда они сошлись ― царица Тамара и безудержная Кармен ― случился взрыв страстей. Незабываемый спектакль «Моя Кармен».

Она только что отстрадала на сцене. Милая, уютная, домашняя женщина. Не поверишь, трудно поверить, что только что на сцене пела яростная роковая Кармен. Они как-то уживаются.


Омельчук: Госпожа Тамара, Ваш спектакль называется «Моя Кармен». Я ― Кармен?

Гвердцители: В каждой женщине есть немножко от Кармен, немножко от царицы. В этой истории каждая женщина видит немножко себя.

― Современная женщина завидует Кармен?

― Конечно.

― Судьба же страшная?

― Страшная. Но любовь большая. Любой хочет оказаться хотя бы на час на месте героев.

― Разве в любви бывает свобода?

― Нет. Любовь есть акт…

― …рабства?

― Нет, не так жестко. Добровольного покорения.

Омельчук: Может, Кармен не любила по-настоящему?

Гвердцители: Сложный вопрос, что с ней случилось. Самое главное ― сама она выбирает между любовью и нелюбовью.

― Как Вы шли к своей Кармен?

― Долгая дорога. Были разные предложения. Ее хотели представить абсолютно легкомысленной, вертихвосткой. Она не может быть такой по определению. Я не соглашалась с режиссерами, у которых простое представление о простой девушке из Севилье. Долгий путь ― убеждать мужчин-режиссеров. Кармен ― необузданная сила. Вулкан.

― В Исландии? У нее страсть, а все страдают?

― Все. Когда у людей меняются планы, они это оценивают как большую катастрофу.

― Урок Кармен ― урок для женщин? Или: для мужчин и женщин?

― Для мужчин тоже. Мужчины, когда влюблены (не их любят, а они влюблены), за ценой, даже если это другая жизнь, не постоят. Когда Хозе в эпилоге убивает Кармен, он понимает: его жизнь тоже закончена. ― Не я убивал тебя, это ты меня убила. ― Настоящие чувства не бывают только для одной стороны.

― Вы «Кармен» пели с удовольствием? С ответственностью? Долг или просто удовольствие?

― Нет, я пела с огромной насыщенностью. Мне ценно то, что я обрела в Кармен свободу какую-то.

― Режиссер Вашего спектакля Юрий Чайка (не генеральный прокурор Российской Федерации), действительно диктатор?

― У него нет жесткости, он любит артистов, они для него не просто солдатики, которые реализуют его мечты. Этот человек в вечном поиске, он хочет, чтобы всё состоялось от первой до последней ноты.

― Госпожа Тамара, жизнь ставила Вас в ситуацию Кармен?

― Может быть… Эту величайшую музыку я любила с детства, но понимала, что не смогу в 18 лет изобразить Кармен.

― Кстати, она какого возраста? Мудрая, юная, умудренная… Сколько ей у Мариме?

― До 30-ти.

― Такая юная, но зрелая?

― Есть цыганская мудрость. И в любви, и в страстях. Понятно, не совсем молоденькая девочка, которая потеряла голову, увидев тореадора в блестящем болеро.

― Мы такие естественные, но дикие страсти оставили в XIX веке?

― Всё от мужчин зависит.

― Дикость страстей?

― Мы готовы на всё. Но они начинают. Хотя сейчас уже спорный вопрос, все-таки эту роль мы…

― …доверили им?

― Исторически, ментально, культурно, традиционно.

― Госпожа Тамара, у Вас ― царственное имя. Случается: Вы чувствуете себя царицей? Или родилась царицей Тамарой?

― История простая, меня назвали в честь бабушки Тамары Ивановны. Она пианистка, мама решила, что Тамара Гвердцители звучит хорошо. Никаких амбиций у моих родителей не было, кроме уважения к свекрови. В Грузии это принято. Моего брата зовут Павел в честь дедушки. Царица Тамара была гениальной женщиной.

― И в этом вы похожи?

― Я никоим образом не претендую на то, что она превзошла многих мужчин-правителей. Историческая мечта: иметь такого правителя, несмотря на то, что женщина.

― «Виват, король!» поет царица Тамара?

― Не вгоняйте меня в краску.

― А честно?

― Да.

― Сегодня триумф на тюменской сцене ― царица же?

― Спасибо большое. Да, так принимали, я могу только благодарить и выразить своё восхищение, как люди аплодировали нам с Кармен. Я счастлива, что это понято, услышано, прочувствовано, несмотря на то, что действие шло на языке оригинала, на французском. Ваши люди прочувствовали и всё поняли, сердца бились в унисон.

Омельчук: Чувства и страсти в языке не нуждаются?

Гвердцители: «Кармен» знают все.

― У вас с Тюменью давний роман?

― Правда, но с перерывами….

― Не балуете. Хорошая разлука только укрепляет?

― Вы думаете?

― Усиливает.

― Чувства?

― Да.

― Наверное, это так.

― Скажите, гастроли в Сибири ― престижно для певицы мирового масштаба?

― Конечно. Могу сказать, Сибирь ― это отдельное понятие. В Сибири замечательные культурные традиции, столько вкуса! В Сибири тяжело отличиться. Все рассказывают: гастроли по Сибири, какие гастроли! Уже три города как нас постиг сибирский успех. Тюмень по эмоциям, по тому, как люди принимают, конечно, на первом месте.

― Интересно, а в грузинской глубинке гастролируете?

― К сожалению, сейчас нет. Последние гастроли были очень давно. Я просто приезжаю в Тбилиси, у меня там родной брат, папа, мои племянники и двоюродные братья, сестры. Это моя родина, я даже забываю, что надо бы концерт дать. Мне напоминают, и мы собираемся. Думаю, получится в этом году с оркестром спеть. Буду петь все песни, которые мне принесли успех и любовь зрителя. Родные песни на любом языке.

― Кто для Вас написал самую лучшую Вашу песню?

― Судьбоносная «Виват, король!» Она написана случайно к спортивному событию и посвящена форварду Олегу Блохину. В Киеве написали еще в советские времена (1989 год). Песня, написанная для одного вечера, стала серьезной визитной карточкой. В ней есть некий тайный смысл, что делает ее универсальной. Всегда певец может понять, что спел нечто такое, что останется навсегда.

― А когда Вы записывали «Хава Нагила»?

― Есть запись с концерта 95-го года.

― Любите эту песню?

― Очень. С песней просто не бывает. Мой дядя замечательно поет и дедушка, он родом с Одессы, всегда пел разные песни. В мою душу, в первую очередь, конечно, запала «Хава Нагила». Песня написана четыре тысячи лет назад, но смысл остается. Как бы ни было больно, улыбайся, потому что ты ― человек, ты должен веселиться, твое горе не может быть бесконечным. Я думаю, этот призыв для человечества и для отдельно взятых людей очень важен и ценен. В нем есть такая энергия, которая всегда настраивает на солнечное настроение.

― По собственному гамбургскому счету ― три шедевра от Тамары?

― Мне очень дорог спектакль «Моя Кармен». В песне существую с детства, с этим родилась. Не могу смело говорить ― шедевры, но шлягеры хорошие. Я думаю, это «Виват, король!», «Мамины глаза» и «Ностальгия».

― И «Мамины глаза»? Вы сегодня совершенны.

― Спасибо. Когда я училась в консерватории, как музыкант понимала, что все-таки приду к этому и спою. Как музыкант я не могла, естественно, это не сделать. Настолько связаны французская музыка, Бизе и русские романсы, меццо-сопрановый репертуар. Для меня это явилось естественным продолжением и развитием.

― Современная женщина обязана быть коварной?

― Нет. Я вообще ненавижу стерв. Почему-то стали этим бравировать. Говорят: они красивые стервы. Да они просто ухоженные мымры. Женщина не должна быть стервой.

― Вам не нравится разбивать мужские сердца?

― Но это же не только стервы могут.

― Но нравится?

― Нравится ли? Не знаю…

― Жизнь-дорога царицы Тамары устлана разбитыми мужскими сердцами?

― Специально я не разбивала. Если мужчина серьезно настроен, но что-то у него не получается, конечно, мне по-человечески очень жаль.

― Это не женская победа ― разбитое мужское сердце?

― Самое главное женское достоинство ― если мужчина готов что-то сделать ради любви. Это прекрасно.

― Тюменские грузины Вам понравились?

― Они очень эмоциональны, не скрывали эмоций, восторга. Я встречаюсь с очень многими соотечественниками во многих странах и вижу, что люди немножко огорчены происходящим. Я имею в виду, что отношения не могут быть такими, как сейчас между Грузией и Россией. Сегодня я увидела людей, которым хорошо в Тюмени живется, они здесь родились, любят этот город так же, как и русские. Здесь не играет роль национальность, просто надо любить то место, где родился.

― Мудрый Соломон говорил: «И это пройдет».

― Все проходит и это…

― Сегодня, завтра или послезавтра?

― Просто жизнь уходит.

― Женщина сама строит свое счастье?

― Я очень хорошо представляю, как строится счастье. Но оно должно внезапно ворваться в жизнь, на то оно и счастье.

― Только от самой себя счастье не зависит?

― Нет, конечно.

― Талантливый голос ― большой труд или птичка чирикает?

― Это такой труд, что иногда мешает женщине иметь нормальные семейные отношения.

― Талант мешает?

― Бывает, немножко мешает.

― Может быть, тот мужчина просто недостоин этого таланта?

― Это все сложно и неоднозначно. Как понять, что нужно другому человеку?

― Госпожа Тамара последовательна и следующая встреча с тюменцами ― через две пятилетки?

― Я думаю, мы должны участить сердцебиение и участить наши встречи. Для этого этот спектакль и состоялся. До последнего момента мы не верили, нервно созванивались организаторы: состоятся ли наши гастроли. Слава Богу, богоугодное дело состоялось, я думаю, это к скорейшей встрече.

― Первая встреча с Тюменью памятна или обычная остановка на большом гастрольном маршруте?

― Нет, нет, не обычная. Это было зимой, я приехала в заснеженный город, все белым-бело вокруг, 15 лет тому назад. Сегодня я увидела красивейший город в весеннем одеянии, меня это удивило, я поняла, что много времени прошло, город преобразился. Я очень рада, что увидела это преображение.

― В Тюмени друзья? Или поклонники и поклонницы?

― Знакомства перерастают в дружбу. Они не допустят, чтобы мы еще на 15 лет покинули друг друга.

― Приедете с сольным концертом?

― По крайней мере есть серьезное предложение, надеюсь, что так и осуществится.

Омельчук: Если сибиряки делают серьезное предложение…

Гвердцители: Очень ценное качество.


## Николай ГЛЕБОВ:

## Неистовая работа

Первый живой буровой мастер, которого я увидел, был молодой Глебов. Еще комсомолец. Возглавлял комсомольско-молодежную буровую бригаду.

Я только что появился на Ямале.

Шеф послал меня в Тарко-Сале. К Глебову. Ну и умучил я тогда перспективного Героя! Часов шесть мучал. Рабочую смену. Сегодня можно поконкретней и полаконичней.

Удивительно рабочее время стояло на дворе. Время рабочих. Работяг. Время работящих людей. Репортеры той поры ликовали: «открытия сыплются как из рога изобилия». Но что бы распечатать этот рог ― нужно было по-настоящему поработать. Работали неистово, с упоением, вдохновенно, может даже ― с каким-то восторгом. Не всем достались ордена, звания и медали, да и не всегда такой «гонорар» имел значение.

Сам Глебов ― Герой Социалистического Труда. Это честное мирное солдатское «За отвагу». Рабочая гвардия Ямала. Совершенно ясно: такой уже не будет.


Омельчук: Николай Дмитриевич, на буровой-то чайку попили, помните, смоляной грузинский?

Глебов: Любимый напиток ― грузинский чай. С «дровами». Его, видимо, прямо с ветками собирали, листья и ветки. В те времена, а я начинал в 66-м, понятия о цейлонских чаях не было. Дворянский напиток. Не наш, не рабочий.

― Знаете, какой вопрос мучает? Хорошие начальники бывают? Вам по жизни попадались хорошие начальники? Или все ― эксплуататоры и угнетатели?

― Для кого-то хороший ― для кого-то плохой. Я не встречал плохих. Работа есть работа. Было всякое. Попадал и в опалу. Василия Тихоновича, помнишь, Подшибякина? Крутой мужик. Не сошлись на чем? Существовала система в геологии: когда бы ни приехал на буровую ― выходной-не выходной, но в семь часов ты обязан быть на разнарядке. Я как-то приехал в час ночи, на вездеходе по зимнику, утром на разнарядке, естественно, не появился. Они послали за мной секретаршу, из конторы меня приглашают. Прихожу: почему, отчего? Как обычно… Слово за слово, у нас тоже своя гордость. И все: снять с работы!

― У Подшибякина была длинная запасная скамейка буровых мастеров?

― В запале.

― Быстро исправился?

― К этому вопросу не возвращались. Не появился приказ. Приказа не было.

― Генеральный пошутил?

― Сгоряча, думаю.

― Интересно ― лишили любимого мастерского дела. У Глебова был вариант?

― Пожалуй, не было. Были предложения ― к нефтяникам. Но у них стиль работы другой, технологии намного лучше, условия намного лучше. И зарплата, конечно. Но геология ― своя, родная.

Омельчук: Что заставляло оставаться?

Глебов: Преданность геологии. Я в геологии с 1952-го года. Нефтяники пришли в 70-х. Мы проторили тропу, а они легкой дорогой за нами пошли. Гордость первых!

― Ваше первое месторождение?

― Я в Тарко-Сале приехал буровым мастером. Правда, опыта работы не имел. Амбиции-то были. Первое открытие ― Комсомольское месторождение. Это наше, моей бригады. Причем фонтан получили с хорошим дебитом — 5 миллионов кубов ― в те времена очень большой дебит. Все Пуровские месторождения ― строптивые, скважины больше года иной раз фонтанировали. Напряженно было.

― У Глебова больших аварий не случалось?

― Да почему? От неумения, от незнания ― в первые особенно годы.

― Энтузиазма много ― грамотешки поменьше?

― Конечно.

― Вы ― непосредственный участник фронта, передового бурового, в первых рядах ― авангард. Можно приравнять освоение Западной Сибири по масштабу, по героизму, по рабочей ответственности к Великой Отечественной войне?

― Я до армии уже работал. В 52-м начал работать в геологии, а в армию пошел в 56-м. На войне люди гибли, а у нас ― нет. Но в какой-то степени, сравнить можно с Отечественной войной. Другого сравнения не подыщешь.

― Подвиг освоения Западной Сибири на Ваш взгляд?..

― …не оценен.


Персональное дело Николая Глебова.

Родился в 1935 году. В 1953 г. окончил школу фабрично-заводского обучения по специальности «буровой рабочий нефтяных и газовых скважин». В 1956 году ― учебно-курсовой комбинат в Калининграде по специальности «бурильщик». В Тюмени окончил курсы буровых мастеров, начал работать в Тарко-Сале буровым мастером. Переведен в Уренгойскую нефтеразведочную экспедицию. В 1993 г. в Мозамбике со своей бригадой открыл газоконденсатное месторождение. С 1998 ― главный специалист по бурению Пурнефтегазгеологии. Президент Благотворительного фонда геологов-первооткрывателей Тюменской области.


― Будем считать, как в балке на буровой ― чая мало не бывает. Уезжая на Ямальский север, житейски на что рассчитывал еще очень молодой человек ― Глебов?

― Запросы, понятно, не те. Скромные. Просто перевели, переехал. Заключали договоры на три года. Три оттрубил ― прощай, Север. Можно и так. Я же заключил еще на три, потом на год, потом еще на один, потом махнул рукой и стал жить бессрочно. На вечное буровое поселение. Понятно, обустроиться хотелось, жить в каком-никаком уюте. Студёно все же на Севере. В то время по быту с коврами была мания, что ли? Если нет в доме ковра ― то очень хотелось. Достать было не просто. Один ковер профком выделял человек на 20. Что ― делить его на части? Уже два срока проработал, а ничего ― ни дома, ни в доме, ни квартиры, ни машины. Ковер, правда, выделили.

― Работаю на Севере четвертую пятилетку ― надо подумать о тылах на старость. Мысль не появлялась ― заработать на хорошую квартиру, на шикарную дачу?

― По квартирам Юрий Георгиевич Эрвье (я как-то заикнулся) мне говорит ― зачем она тебе сейчас, пойдешь на пенсию, будет. И все. С этими мыслями мы продолжали там жить и работать.

― Не обманул Эрвье? Обещание начальника Главтюменьгеологии для буровых мастеров исполнялось?

― Конечно. Тюмень ― предел мечтаний. Мечта детства.

Омельчук: У Вас даже сомнений не возникает, что за Вашу героическую работу, подаренную Родине, Вам, может быть, очень сильно в свое время недоплатили?

Глебов: Если быть скептиком, да, можно считать, недоплатили. Я не обижаюсь.

― Но не все же такие простодушные?

― Естественно, в любом коллективе.

― Сегодня главный нефтяник России ― Михаил Ходорковский. У Вас к нему какое отношение? Семь миллиардов долларов годового дохода.

― Задуматься надо. Я его не знаю, не видел. Для меня, если человек куда-то вышел, добился чего-то, он не прост. Но нефтяную трубу всем же миром делали, электроэнергетику тоже ― всем миром. А досталось… Владеют-то единицы. Конечно, в этом отношении я вижу большую несправедливость.

― А пенсия хорошая?

― Пенсия? (смех) Четыре тысячи.

― За звезду Героя доплачивают?

― С нового года стали доплачивать, нормально доплачивать.

― Две тысячи за звезду Героя и за четверть века северного труда ― это достаточно?

― Конечно, недостаточно.

― Что можно на нынешние две тысячи в Тюмени купить? Получил первую прибавку, что для дома, для семьи купил?

― Семья есть семья. Есть ей каждый день надо, для себя что-то. Ну что сделаешь? Ничего не сделаешь.

― Жили небогато и уже, наверное, богато не будем?

― Не будем. Точно.

― Николай Дмитриевич, когда и где работалось с особым интересом, с особым азартом, высоким штилем говоря ― вдохновенно работалось?

― Вдохновенно? Это в Тарко-Сале. Вначале, по молодости. Скважины мелкие, на скважину отводилось две недели, от силы ― дней восемнадцать, и сразу ― переезд. Вот эта заведенность, а потом еще и соревнование возникло ― две бригады: моя и Павла Ивановича Иванова. Получалось ― он впереди, а мы как бы за ним идем. Времени у нас не остается на раскачку. Потом, когда пятилетние планы пошли, это уже на Уренгое, там работа как заведенная шла.

― Жизни не было ― сплошная работа?

― Тогда не замечали, что жизни не было. Была работа.

― Старые буровые мастера, мастера перед Вами… Они были поискушеннее Вас? Вы ― уже из новой генерации буровых мастеров, поответственнее, по-другому относились или, как они, матом брали?

― Я, по натуре, скромный человек.

― Скромный человек мог стать буровым мастером?

― (Смех). Для меня они, конечно, все авторитеты. Кожевников Павел. Малыгин Степан. Мелик-Карамов Николай. Все. Но постоянно кутерьма, скорости требуют, соцобязательства большие давали: мы не сами брали, нам давали. Навязывали. Надо постоянно помнить. Когда бригаду сделали комсомольско-молодежной, еще больше хлопот добавилось.

― Хотел бы сейчас Николай Дмитриевич, чтобы в геологии работали его внуки?

― Я бы не хотел. Если честно. Но, тем не менее, эту школу можно пройти. Тот, кто прошел школу геологии, считаю, уже предела рабочего не знает. Все проблемы решаемы. Мы все можем пережить, преодолеть.

― Красивая работа, настоящая жизнь?

― Закалка как раз.

― Но каждому времени ― своя татуировка?

― Естественно.

― За что Николай Дмитриевич любит и уважает себя? Скромный человек Глебов?

― Уважаю себя за то, что работал в геологии, прошел все ступени от рабочего низа до мастерского потолка. Я смог это достичь. Я даже помыслами не изменил геологии. Сам горжусь и стараюсь внушить своим детям.


Кредо рабочего человека Николая Гпебова: рабочий человек должен обеспечить достойную старость себе и оставить накопленный капитал детям.


Омельчук: Николай Дмитриевич, Ваше поколение ― последнее серьезное рабочее поколение России. Сейчас в стране настоящих подлинных рабочих нет, есть работники по найму?

Глебов: В этом отношении мы оказались бесправными. Кого, в первую очередь, при сокращениях увольняют? Естественно, тех, у кого опыт, возраст. Сейчас молодежь пришла к власти, к управлению любым производством. Она как-то не вникает, что человек много лет отработал, ему надо на пенсию, но это в расчет не берется. Тяжело это переживать.

― В мире справедливости нет?

― Да, мало. Раньше можно было пойти в райком, обком ― пожаловаться, всегда получишь ― положительно или отрицательно ― но получишь информацию, реакцию, иногда помощь. Сейчас не к кому идти и некому жаловаться.

― Президенту Благотворительного фонда приходится ходить и жаловаться? Его не пускают?

― В своей области я известный человек, мне намного проще. Такого пока не было. Но часто, допустим, письмо написали, а ответа нет. Хотя ждешь ответа любого.

― Письма ― к властям?

― К властям. На всех уровнях ― волокита и бюрократизм. Кроме депутатов. Депутаты отвечают, но не всегда умеют помочь. Такая карусель. В нынешней тюменской геологии много неоправданно забыто, забывается. Мы должны оставить потомкам историю развития тюменской геологии. Смотрите, даже Эрвье ― не названы ни одно месторождение в его честь, ни один город, ни улица, ни площадь. Какая память нашим внукам, будущему поколению? Наш Фонд работает, собираем деньги.

― Березовский, Ходорковский не поделятся?

― Они даже не отвечают, молчок, ни слова. Знаете, как в тундре, балок ― открыл дверь, крикнул в тундру и закрыл. Все. Тундровая тишина. Наша цель ― поставить памятник Юрию Георгиевичу Эрвье в Тюмени. Чтобы об этом человеке помнили, знали, кто таков. Пусть стоит наш полевой командир геологии Юрий Эрвье века.

― Николай Дмитриевич, вспомните самую трудную в Вашей рабочей жизни скважину, трудное месторождение? Плешь проела?

― Это на Уренгое. Р-38 Уренгойская очень долго бурилась, но именно она открыла первое нефтяное месторождение в районе Тарко-Сале, первая пуровская нефть. Считаю, это наша скважина. Перевели в Уренгой без бригады, снова новый коллектив, опыта никакого. Там скважины глубиной за три с лишним километра, до трех с половиной тысяч метров. Естественно, с трудностями столкнулись.

― Николай Дмитриевич, приходится бывать в Старом Уренгое?

― Конечно, приходится. Не так часто, но бываю. Чувства тяжелые. В свое время поселок одним из лучших по Северу считался. На сегодня часть домов выгорела. Дома облупились. Стоят реденько. Тяжелое впечатление производят. Новый Уренгой мне с самого начала не нравился, застройка. Вот у Тарко-Сале, по-моему, неплохое будущее, пришел заинтересованный человек, ответственный, Анатолий Иванович Острягин. Естественно, геолог. Геологи — очень ответственные люди. Видимо, профессия первопроходцев, она обязывала, выработался характер у людей.

― Самое неповторимое по природе место, где приходилось бурить?

― Я старался бурить бережно. Знаю, что такое тундра, мерзлота. Передавал это бригаде, коллективу. Но хочешь — не хочешь, бурить приходилось. Весной ― кругом вода, цемент скважина выкидывает за 200 метров. Тяжелая работа.

― С удочкой где больше всего везло?

― В детстве, конечно. Я родился на берегу Тобола, на реке. Рыбы было много, больше щуки.

― О чем-то в жизни сожалеете, Николай Дмитриевич?

― Смотришь на своих коллег: как же мы все состарились!

― Но по-крупному на жизнь нет повода жаловаться?

― Смотрите, какие оставляем после себя разведанные запасы в Тюменской области!

Омельчук: И великую Россию?

Глебов: И великую Россию. Все в жизни правильно.


## Александр ГОРБУНОВ:

## Трепетное сердце

В рабочем кабинете он всегда держит приличную библиотеку. Понятно, там всякие медицинские справочники и указатели, но вдруг замечаешь поэтические сборники достойных поэтов, хорошую современную прозу и ветхозаветную русскую советскую классику.

Много свободного времени у практикующего кардиолога? Или полистать Вознесенского перед сложным обходом? Эстет потомственный?

Наверное, всегда можно выбрать свободную минутку для хорошего чтива.

Наверное, ему это необходимо, так по жизни сложилось.

Вы давно видели доктора, читающего на службе Бегбедера? Читающий пациент доктору Горбунову поверит сразу. Вкус отменный.

Есть на тюменских задворках или в пригороде старинный больничный комплекс «Нефтяник». Задумка и воплощенная мечта Виктора Муравленко. Не нефтяная ― интеллигентная публика ходит сюда «на доктора Горбунова». Сорванные сердца. Все богемные болезни от переусердствовавшегося сердца.


Омельчук: Больные, находясь в прискорбном состоянии, вовсе не ангелы, демонстрируют не лучшие человеческие качества. Противно?

Горбунов: Начнем с того, что врачи ― тоже не подарок.

― Повторите: врачи ― тоже не подарок?

― Не все, но есть…

― Кроме ― а?

― Я еще несколько человек знаю.

― Штучно?

― …сумасшедших. Больные ― не противные, они просто больные, ты идешь к пациенту, ему всего 50 лет, а за спиной уже два инфаркта, вторая группа инвалидности ― ясно, он не встретит тебя с улыбкой. Нужно подбирать стиль общения.

Омельчук: В 77-м году выбрал: буду работать с такими людьми, которые находятся не в лучшем психологическом состоянии.

Горбунов: Если у нас есть время… Наверное, помните Анатолия Васильевича Космакова. Космаков лежал у меня в отделении в 78-м году с тяжеленным инфарктом. Я его раньше знал, первый раз мне попался хорошо знакомый и глубокоуважаемый человек.

― Глагол ― «попался». Наконец-то?

― Потом он жил долго и счастливо, если бы не пьяный шофер, который сбил его у ворот собственного дома.

― После инфаркта можно восстановиться на 100 %?

― На 99 ― да. При желании.

― Горбунов может себя представить в ризе священника?

― Легко. Священник и врач ― профессии близкие. Священник врачует душевные недуги, а хороший доктор ― и душевные, и телесные. Доктор, пожалуй, будет даже помощнее. И доктору легче стать священником, чем священнику доктором.

― Александр Павлович мог бы стать семейным врачом? Или тратить себя на одну семью непозволительная, несусветная роскошь?

― Легко. Я и сейчас семейный врач, у меня под присмотром находятся эдак пяток семей городских. Леча мужа, одновременно приходится лечить и жену. Там дети, есть такие семьи.

― Здесь нет научного открытия, что болезни бывают семейными? Не говорю заразные, на другом каком-то уровне могут передаваться?

― В семье гипертоников бывает, как правило, два гипертоника, часто. Если муж болен ишемической болезнью, а жена хроническим бронхитом, мне ничего не мешает полечить ее бронхит.

― Главная загадка современности: женское сердце отличается от мужского?

― Анатомически ― ничуть. Может, чуть поменьше.

― Женское сердце можно переставить мужчине?

― Запросто.

― И он останется мужиком?

― Конечно.

― И мужское ― женщине?

― И она останется женщиной.

― Женское сердце не отличается?

― Скучно, но это так…

― Мужики придумали?

― Ежели с другого угла посмотреть ― мужское сердце ― такая добротная хата из бруса с хорошей надежной дверью.

― Мужское ― хата?

― Чугунный засов, здоровый чугунный замок висит вот на таком тонюсеньком гвоздике. Приходит женщина, легким движением срывает всё к чертовой матери, заходит и живет.

― Устраивается как хочет?

― Да. Женское сердце ― маленькая изящная шкатулка, в которой чертова уйма замков, сейфовые, номерные, ригельные, открыть их очень трудно.

― Интересно, как же мужик-то взламывает такую хитрую конструкцию?

― Некоторые просто берут и взламывают, но из этого не получается ничего хорошего.

― Наломал замков?

― Сломал, а жить-то негде, а вот подобрать к каждому замочку ключик ― долго, но приятно.

― Мужчина ― всегда настоящий рыцарь, такой квалифицированный домушник?

― Хороший взломщик.

― Квалифицированный?

― Не всегда.

― Перед каждым новым замком не теряется?

― Ищет какие-то схожести со старыми замками, отмычку подлинней или позагнутей.

― Александр Павлович, Вы меня наводите на мысль, что профессиональный кардиолог ― обязательно профессиональный бабник. Иначе женское трепетное, замкнутое сердце не почувствуешь.

― Анатолий Константинович, как бы Вы этот вопрос задали женщине-кардиологу?

Омельчук: Наверное, неотразимая. Русский язык знает правильные понятия, но таких неистребимых женщин русский язык не обозначает. Но я бы поискал, слава Богу.

Горбунов: Женщина-кардиолог сидит и Вы ее спрашиваете.

― Ладно, я согласился. Кардиолог ― бесполое существо.

― Оно очень даже не бесполое, но на работе трепетное женское сердце оценивается именно как трепетное. Есть даже болезнь «трепетание».

― Трепетание сердца ― вообще болезнь?

― Есть такая.

― Вы, доктора, любое движение обязательно систематизируете и переведете в разряд болезни?

― Это не мы систематизировали, так оно и есть. В работе масса способов ощутить женское трепетное сердце ― кардиография, ЭКГ, фонендоскоп, а после работы ― всеми дозволенными способами и лучше всего ― трепетным мужским сердцем.

― Есть закон неизбежности: кто первым начинает, тот первым и отстает. К вашему «Нефтянику» это относится непосредственно: он начинал первым по многим направлениям.

― Не относится. Нет, мы не отстаем первыми, просто мы готовы к переменам, мы всю жизнь только и делали, что менялись и реформировались. Мы не отстаем, а по некоторым позициям даже опережаем.

― Жизнь убыстряется, на дистанции держаться трудно, приходится всё время наращивать скорость развития?

― Удержаться не трудно, просто порой хочется посмотреть, кто бежит мимо.

― Футболист прямо не бегает, зигзагами?

― Чаще, да.

― Боксер, тем более, танцует?

― Да, как пчела.

― Скажите, Александр Павлович, Вы бывалый доктор, на Ваш взгляд, почему возникла проблема проводить реформы в здравоохранении? Веками человек болеет, врач лечит, а нам в России обязательно подавай реформы. Я болею, Вы лечите.

― Если абстрагироваться… Человек топит дом, у него печное отопление, сэкономил на дровах, шурует в топку уголь, топка горит, он шурует, ему тепло и от того, что он шурует. Вокруг холодно, окна не законопачены, щели в полу не пробиты, но он привык, он давно так живет, он шурует себе уголь в топку. Ему тепло. Скоро трава распустится зимой.

― Это же замечательно ― живой огонь?

― Но приходит мудрый сосед: тебе бы печку-то поменять на газовый котел, дырки в окнах у тебя большие, пол законопатить.

― А чем плохи живые дрова?

― Они хороши, может аналогия неудачная, нерациональное отопление печи ни к чему не приводит. Приходит умный сосед: давай-ка все поменяем. Правда, есть опасность, что пока будут ломать старую печку и ставить новый газовый котел, живущие в доме дедушка с бабушкой могут не пережить. Их бы хотелось уберечь.

― Хорошо. Доктору ― что в себе надо реформировать?

― В себе-то проще. Большие же реформы преподносятся так: «Доброе утро, страна, с новой реформой вас!» И поехали. А личные внутренние реформы ― это когда утром бреешься у зеркала и думаешь: «Че-то не совсем все хорошо. Давай реформируем, вечером посидим, не забудь чай или пиво купить, побеседуем». Свои реформы обсуждаются на своем уровне, ненужное отбрасывается, нужное (а оно тяжелое) ― принимается. Свои реформы более легко даются.

― А когда русский врач выпал из мировой докторской цивилизации?

― Да он из нее не выпадал. До революции доктора российские были в этой цивилизации. Мы же строили свое общество, доктора строили свою медицину, невзирая на запад, не зная, как ее лучше строить. По правде говоря, построили медицину уникальную. Но в сообщество мировое как-то все недосуг попасть: то языка не знаешь, то цены не те. Сама по себе российская медицина достаточно мощна, крепка традициями, европейское и мировое сообщество ее как раз за это и ценит, воздает должное. А отдельные доктора не попали. Ну, что ж теперь?

Омельчук: Нет ощущения, что отечественный врач мельчает?

Горбунов: Не мельчает, он просто другой. Отечественный современный врач, нынешний ― большая разница с врачом моего поколения.

― Вы ― не современный доктор?

― Я современный на базе глубоких медицинских знаний, мне легче знакомиться с новинками. Молодые доктора, не имея базы, опыта, сразу попадают на новинку, на супертехнику, она моргает зеленым глазом, а они забывают, что с пациентом на 90 % нужно поговорить, а на 10 ― к аппарату подключать.

― Александр Павлович, в своих коллегах больше всего что подкупает?

― Меня всегда радовало, что большинство из них глубоко порядочные люди. Эта традиция или тенденция сходит на обочину. К сожалению.

― Насколько выгодно врачу, чтобы человек болел и как можно чаще?

― Да нет здесь никакой выгоды. По крайней мере, у нас. Много читаю о западной медицине, там врач представлен этаким дядюшкой, который одной рукой тянет из пациента счета, а другой назначает не совсем хорошо действующие таблетки, живет на этом. Я не верю. Ни одному врачу не выгодно, чтобы пациент болел. Просто врачебного удовлетворения не получаешь, когда видишь все время одного и того же больного.

― Не задавались вопросом, почему в Тюмени мужики мрут так рано? Разница в среднем возрасте между тюменками и тюменцами достигает 20- ти лет.

― Не только в Тюмени. В России мрут мужики.

― Гвоздик слабый?

― Гвоздик-то хороший, но жизнь любой может гвоздик согнуть. В последние годы мужик в процентах 50-ти потерял прежнюю твердость: и денег мало, и работа не совсем нравится, со старой работы выгнали, новую не нашел. Тут добавляются спасительные факторы: мне плохо, попробую немножко расслабиться. Ничего не изменилось, всегда так было. Природа мудрая, женщина должна жить долго.

― Закон: женщина должна жить долго, а мужику ― свой срок?

― Долго и счастливо. Хотя для того, чтобы за лишние 5–7 лет разобраться, чё ж там этот паразит за свою жизнь-то натворил.

― «Мастера и Маргариту» доктор смотрел? Чувствуется, что доктор писал?

― Знаете, нет. Если бы я не знал, что Булгаков врач, даже не подумал бы. Чувствовалось в «Собачьем сердце», в «Записках юного врача». В «Мастере» доктора нет.

― Кончился доктор Булгаков на «Мастере»?

― На Маргарите, скорей.

― Вы читаете своих коллег: Чехова, Вересаева, Крелина, Булгакова или и писателей-больных тоже?

― Чехов, Вересаев ― давно прочитанные и незабытые.

― Входит в обязательную докторскую программу?

― Один из кирпичиков фундамента. О Крелине ничего не могу сказать, я читал его производственный роман, будучи врачом, он меня не впечатлил, честно говоря. Врачи-писатели ― действительно уникальное сочетание: это еще Василий Аксенов, Григорий Горин, Аркадий Арканов. Больной-писатель и писатель-больной ― тоже хорошо. Хорошо, что они этого не понимали.

― Пациенты.

― Достоевский, Гоголь ― больные люди.

― Как считаете, доктор Чехов полечил бы Достоевского квалифицированно? Или это неизлечимо?

― Доктор Чехов, боюсь, не стал бы лечить пациента Достоевского. И это правильно, мы могли бы потерять и доктора Чехова, и пациента Достоевского.

― С годами, Александр Павлович, складывается философия лечения? Возможна ли она?

― Это достаточно просто ― молекула философии. Если ты считаешь себя врачом и пациент поверил тебе, вы уже на 90 % победили. Если тебе не верят, тогда лучше не вреди, отдай другому.

― Для роста души страдание обязательно?

― Скорее, противопоказано. Страдание ожесточает…

― Человек страдает ― душа замирает?

― Душа покрывается жестким панцирем, чтобы новые страдания не проникли. Но старые-то живут внутри, панцирь не позволяет душе расти, это не та среда, где должна расти душа. Душа растет у счастливых, удовлетворенных людей. Если Вы имеете в виду страдания любовные, страдания недостижимости идеала, то это не страдания, это ― радость.

― Радость страдания?

― Сладкие страдания.

― Уж, наверное, кардиолог-то знает, где у человека место для души.

― Подозреваю. Впрочем, кому как повезет. Душа гармоничного человека не имеет места, беспрестанно перемещается по организму, она включает мозг, включает сердце, включает…

― Иногда в пятки уходит?

― В пятках тоже. Но вот где-то задержится в ранней юности в голове и мы имеем холодного мыслителя. Задержится на долгое время в сердце и мы имеем рубаху-парня, не особо думающего о том, что он делает, но делающего, и чаще ― неплохо.

― А у женщины ― за последним замком?

― За последним замком.

Омельчук: Где последний замок — неизвестно?

Горбунов: Анатолий Константинович, я знаю, и Вы знаете. Но, когда последний замок-то открывается, больше ничего и нет. Наверное.


## Андрей ГОЛОВНЁВ:

## Сибирская платформа

Ему всё удается.

Он ― профессионал в любой своей ипостаси. Самый молодой этнограф ― член-корреспондент Российской Академии наук ― Головнёв страстный полевой исследователь, но там, где его коллеги и закончили бы, он переходит к невероятным теоретическим обобщениям. Чего только стоит его «Антропология движения»! Делается попытка или выводится формула существования человеческого рода, где есть только начало и не существует конца (как бы ни прискорбно это было некоторым научным барышням). По существу, это и формула человеческого бессмертия. А вы все еще будете утверждать, что этнография ― маргинальная, вспомогательная и несовременная наука? Утритесь, физики и теологи!

Тем более, что он, заразившись на Ямале, основательно погряз в язычестве и, кажется, комфортно себя в нем чувствует.

На просторах Урала, Сибири и Дальнего Севера он единственный этнограф ― член Академии. Не заметить его было трудно даже очень острожным и степенным фундаментальным коллегам.

А, казалось бы ― начинал очень скромно, и о сенсационных взрывах в научной среде не помышлял. Делал документальное кино, ездил к ненцам Ямала, дружа с родами Окотэтто и Яптик, пел красивые песни у походных костров, сочинял стихи, устраивал арт-фестивали.

Разбрасывался, как мог. А он ― может!

Но ведь у каждого ― своя эпоха Ренессанса. А он ― оттуда, из непрекращающегося человеческого