# Символ надежды

Виктор Семенович Коробейников

## ВИКТОР КОРОБЕЙНИКОВ. СИМВОЛ НАДЕЖДЫ. (1917-1957 гг.)

> Посвящается светлой памяти Красного командира

> Коробейникова Семена Степановича - моего отца


РОМАН


## А ПРАВДА ВСЁ-ТАКИ ОДНА

Новую книгу Виктора Коробейникова «Символ надежды» прочитал ещё в рукописи. Справедливости ради надо отметить, что с первой частью романа я был знаком по отдельным её публикациям в екатеринбургском журнале «Проталина» и альманахе «Врата Сибири» ещё несколько лет назад.

Виктор Коробейников из поколения детей войны, когда приходилось работать чуть ли не наравне со взрослыми, потому что мужчины ушли воевать. Великая Отечественная не обошла стороной и семью Коробейниковых, но и до неё более старшим в счастливой предвоенной жизни пожить пришлось недолго, потому что ей предшествовала тяжёлая доля становления страны из аграрной в индустриальную, а ещё раньше пережить Гражданскую с её полной неразберихой. О Гражданской и последующих не менее горьких испытаниях автор хорошо знал из рассказов деда и отца, от других живых свидетелей непростой истории становления Советской России. Сохранились в семье фотографии и некоторые документы.

Роман «Символ надежды» писался долго. И не из-за лени автора или поиска нужных документов. Просто нелегко было сохранять ту золотую середину, от которой большинство нынешних историков и писателей шарахаются то в одну, то в другую сторону. Коробейников не хотел грешить против правды, потому что она всё же одна. Не белая или чёрная, как это предстаёт в современных публикациях разнополярных авторов, стремящихся отразить или только негативные страницы истории, не желая замечать огромные экономические преобразования и социальные завоевания советского строя, или рисуя только радужную картину этого прошлого, старательно обходя страдания народа, забывать которые тоже преступно.

Виктор Коробейников пишет без прикрас, но и не сгущая краски. Пишет на основе истории своей родословной - деда, отца, других родственников. Но это не документальная история рода Коробейниковых, не мемуары, а художественное произведение, герои которого имеют реальных прототипов с их реальными радостями и драмами. А поскольку автор написал роман, то в его власти было перемещать своих героев в те события, в которых они в реальности не участвовали. Но эти события - часть истории нашей страны, истории трудной, нередко оболганной, искажённой в угоду идеологии периода правления очередного лидера государства. Виктор Коробейников не обходит острые углы, но и не подстраивается под историю момента.

В этом ценность нового романа, и в этом заключается трудность работы автора, поскольку нынешние читатели, как в далёкие годы Гражданской войны, разделились на два лагеря, легче воспринимая только чёрное или белое. Оттенки многих просто пугают, потому что надо заставлять себя думать, анализировать, делать какие-то выводы.

Трудность работы заключается и в том, что Виктор Коробейников пишет прозу на основе реальных событий, услышанных от людей предыдущего поколения или свидетелями которых был сам с его богатейшим жизненным опытом, обретённым тесным общением с простыми жителями деревень и сёл во время своей многолетней работы на разных, в том числе самых высоких, должностях агропромышленного комплекса.

В литературу пришёл, начиная с поэзии. Первыми увидели свет два сборника стихов «Самое великое наследство» и «Осенний ветер», а потом по совету друзей-писателей взялся за прозу. «Неотвратимость судьбы» и «Испытание властью» - обе эти книги есть отражение реальной жизни без прикрас и умолчаний. Они со временем привели к работе над романом. И вот он в ваших руках. Читайте, думайте, размышляйте, потому что правда, в конечном счёте, всегда одна. Автор даёт каждому из нас возможность в этом убедиться.

Леонид Иванов,

Член Союза писателей России.


## Книга первая. Слепящий свет Красной звезды

«Курсантская рота, подъем!» - эти всегда ненавистные слова заставляли Семена почти в полусне спрыгивать со второго яруса казарменной койки.

На одевание отводилось три минуты. И еще одна минута на то, чтобы схватить на ходу карабин из пирамиды. Но на этот раз дежурный офицер с особой торжественностью объявил:

- Построение без оружия!

Семен удивился, но думать было некогда, надо было успеть встать в строй. Всякое движение курсантов прекратилось, ряды привычно замерли в молчании.

Артиллерийская школа Белогвардейской армии была сформирована из мобилизованных рекрутов в конце декабря 1918 года. Располагалась она в нескольких верстах от Томска в старых казармах и состояла из четырех взводов, в которых готовили командиров орудий, бомбардиров, канониров и ездовых. Ездовые набирались обычно из деревенских парней, умеющих управляться с лошадьми. Среди курсантов Семен считался одним из самых грамотных. Еще в 1914 году он с отличием окончил церковно-приходскую школу. Учились в ней дети прихожан местной церкви. Преподавали священники, дьяконы и учителя, закончившие церковные педагогические училища. С 1901 года школа перешла с двухлетнего обучения на пятилетнее. При спокойном характере Семен отличался быстрой сообразительностью и прилежанием по всем предметам. Был первым в классе на занятиях по Слову Божьему, основам Библии и Святого Писания. Уже в третьем классе ему как всезнайке друзья дали прозвище - «двадцатипятиголовая башка». В артшколе он готовился стать командиром орудия, или «фейерверком», как значилось в программе.

Построение на этот раз было необычным - присутствовал весь офицерский состав.

После доклада командира роты к курсантам обратился начальник школы полковник Яров, невысокий толстяк с распирающим китель животом и с двумя Георгиевскими крестами на груди.

-  Курсанты! Идет победоносное наступление белой гвардии под командованием адмирала Колчака - верховного правителя России, освободителя русской земли от большевистской заразы, защитника российского престола. Красные банды бегут! Именно сейчас с нашей стороны нужны решительные действия. Сегодня мы заканчиваем ваше обучение досрочно. После торжественного смотра будет зачитан приказ о присвоении вам воинских званий и назначении каждого к месту службы.

Полная готовность к торжественному маршу - в двенадцать часов. Форма одежды парадная. Командирам роты и взводов приступить к своим обязанностям.

До обеда курсанты чистили английские ботинки, пуговицы, эмблемы на фуражках. Первый взвод чистил мелом белые перчатки. Много курили, угощая друг друга кисетным табаком. Ровно в двенадцать выстроились около штаба, смотрели, как приехавшие музыканты готовились к игре, пробуя блестящие трубы. Вышли офицеры и с ними незнакомый полковник. Прозвучала команда: «Смирно!» Оркестр исполнил «Боже, царя храни!» Приехавший полковник начал речь. Говорил он долго, но малопонятно, плохо выговаривая русские слова. Курсантов это не удивило. Они привыкли, что школу посещали то английские, то французские офицеры. А на полигон однажды приехали даже чехословаки. Наконец полковник закончил речь, офицеры поаплодировали, и вперед вышел командир роты. Начальник школы выкрикнул:

-  Школа! Напра-во! К парадному маршу! Смирно! Повзводно! Шагом марш!

Грянул оркестр, все, чеканя шаг, двинулись по плацу. Идущий рядом командир роты громогласно скомандовал: «Запевай!» Для таких торжественных моментов был отрепетирован так называемый марш армии Колчака. Чьи слова, никто не знал, но исполняли его всегда с удовольствием. Он быстро распространился по гарнизонам и фронтам. Знакомая ранее музыка способствовала быстрому запоминанию слов и желанию петь от души во весь голос.

Над плацем зазвучали три голоса запевал:


Добровольцы Сибири любимой,
Мы припомним заветы отцов,
Что погибли за край наш родимый
Геройскою смертью бойцов.


Музыка слегка утихла, мелодично закончив поминание погибших, и вдруг грянула тревожно и решительно, а полторы сотни молодых глоток разом подхватили:


Теперь же грозный час настал, настал.
Коварный враг на нас напал, на нас напал.
И каждому, кто Руси сын, кто Руси сын,
На бой с врагом лишь путь один.


Мелодия вновь сменилась, стала нежной и призывной, переходя в героические ноты, призывающие к самопожертвованию, и над полем зазвучало:


Вперед, вперед, вперед!
Добровольцы Сибири, вперед!
На бой кровавый, святой и правый
Пусть каждый с верою идет!


Семен тоже привычно выкрикивал слова, но того боевого духа, который испытывал ранее, он не чувствовал. В голове крутились другие мысли. В начале недели с котомкой в руках заявился в казарму старший брат Матвей. Он был отравлен газами в русско-германскую войну и мучился от периодических припадков. Выглядел брат блестяще - шикарный английский светло-коричневый китель, брюки галифе. сверкающие офицерские сапоги. На груди - Георгиевский крест. Когда сопровождавший его офицер ушел, он разделся, достал из-под брючного ремня пачку печатных листов. Половину сунул Семену, вторую - Пашке Савельеву:

- Спрячьте в подушку, потом раздайте ребятам. Пусть изучат. Вы что сюда забрались? Воевать захотели? Дурьи головы! В городе Красное подполье действует. Партизаны собираются ворваться и Советы вернуть. Давайте, тикайте отсюда, пока в вагоны не посадили под охрану.

Это событие многих растревожило и заставило задуматься. Семен был особенно озабочен, поскольку привык верить брату.

Торжество быстро закончилось, и всех вновь отправили к местам теоретических занятий.

В классе курсантов ожидал штабс-капитан, начальник курса по подготовке командиров орудия. За столом сидел писарь из штаба школы. Рядом со стопкой бумаг стояла чернильница, лежала ручка. Было понятно, что готовилась выдача документов и направлений на службу в соответствии с приказом верховного правителя Колчака.

Как только курсанты расселись за столы, открылась дверь, вошел дежурный по школе капитан. Все встали. Начальник курса приготовился к рапорту, но вошедший остановил его движением руки и скомандовал: «Савельев и Коробов, на выход! Следовать за мной!». В коридоре к вышедшим присоединился солдат из охраны, и все двинулись к штабу. На втором этаже курсантов завели в кабинет к подполковнику - замначальника школы, который тут же поднял со стола листовки, принесенные Матвеем, и грозно спросил:

-  Ваша работа? Вы распространяли эту красную заразу?.. Молчите? Ну и понятно, говорить нечего. Десятки курсантов дали показания о том, как вы раздавали и прятали под подушки эту гадость. Вы предатели и вместо армии пойдете под следствие.

-  Капитан, - обратился он к дежурному, - отправьте их на гауптвахту, обеспечьте охрану. Утром отвезем в особый отдел генштаба. Там из них вытрясут всё, что надо.

Подполковник все больше распалялся и уже кричал:

-  Позор! С комиссией заходим в казарму, а там это дерьмо валяется на койках. Хоть провались! Уберите этих негодяев от меня!

Гауптвахта располагалась на краю территории в каменном полуподвальном помещении. Охраннику дали ключ, и он повел туда курсантов. Солдат был благодушен и разговорился:

-  Пошто вас эдак-ту велят закрыть?

Парни долго молчали, потом Савельев ответил:

-  За што, за што! В казарме накурили много перед комиссией, вот за што!

Солдат засмеялся:

-  Будете знать теперь! Пошумят, пошумят, да и отстанут. Завтра выпустят. Сегодня начальство понаехало, не до вас теперь.

Когда подошли к гауптвахте, конвоир долго пытался открыть висячий замок, ругаясь:

-  Туды их растуды, язвило бы их в душу, все заржавело. Давно, видно, никого не сажали.

Поставив мешающий карабин к стенке, солдат наконец справился с запором и открыл вход.

В этот момент Пашка толкнул его в спину, а когда тот упал через порог, захлопнул двери и навесил замок.

- Давай, Сенька, скорей в конобоз. Когда шли сюда, я видел там лошадь запряженную. Может, еще не уехали. Сядем, и на проходную. А там видно будет.

Они быстро зашли под навес для стоянки лошадей и уже через минуту выехали, направляясь к проходной.

По всей территории школы проехали беспрепятственно, а у ворот их остановил часовой из служивых солдат.

-  Куды направились на ночь-то глядя? Команды не было. В списке нету-ка. Осади назад!

Павел остановил лошадь, которая уперлась головой в железо ворот, и нахально закричал:

-  Ты разуй глаза-то! Видишь, мне оружие выдано. Завтра все разъезжаемся. Кого куда. По всем фронтам. За овсом срочно посылают. Утре некогда будет. Открывай, а то начальнику пожалуюсь!

-  А это хто в коробе-то хоронится?

-  Грузчик, кто еще. Мешки-то каждый более трех пудов ведь. Иди, потаскай! Открывай, а то завернусь обратно, тогда сам будешь отдуваться.

Солдат молчал, а сам тревожно поглядывал на офицера, направляющегося к проходной. Пашка и тут не оплошал.

-  Вон дежурный идет, он так поддаст, что и своих не узнаешь.

Солдат, опасливо оглядываясь на приближающегося, выдернул задвижку, и ворота распахнулись. Лошадь рванула в карьер. Комья снега из-под копыт застучали по передку саней.

-  Ну, теперя, Сенька, только держися! - заорал Пашка, нахлестывая лошадь.

Полозья бодро посвистывали на ходу, Семен успокоился и улегся на подстилку из сена. Но через несколько минут Павел вдруг натянул вожжи:

- Тпру! Тпру! Стой, холера тебя задави!

Семен вскочил на колени и увидел, что лошадь почти распряглась. Оглобли выпали из гужей, и сани тащились на ремне чересседельника. Пашка уже определил причину:

-  Силантий, пень тупоголовый, хомут не затянул, балбес!

Парни выскочили из саней и дружно взялись перепрягать лошадь.

Когда вновь упали в короб, увидели, что из ворот школы выехали два всадника и устремились за ними. Пашка матерился и гнал лошадь, но конники неумолимо приближались. Уже видны были револьверы в их руках, блестели офицерские погоны. Стало ясно, что оторваться невозможно.

Вдруг Пашка схватил карабин и выстрелил в сторону всадников, которые сразу остановились.

-  Ага! Полные штаны у господ офицеров! Семен, бери вожжи и гони, а я их сейчас грохну, если они не отстанут.

Павел приподнялся на ноги, но тут же опрокинулся на спину. Со стороны всадников донесся револьверный хлопок. Пашка удивленно вытаращил глаза:

- Сенька, убили меня. Болит в нутрях. Горит все. Не бросай меня на дороге.

Он глухо застонал, румянец растаял на его щеках. Семен кричал, теребил его за шинель, тер ладошкой по лицу, но друг был недвижим. Лошадь перешла на шаг, и всадники вновь приближались, продолжая стрелять. Семен оторвался от раненого и уставился на погоню. В голове метались обрывки мыслей.

Побег из-под стражи. Вооруженное сопротивление. Раз офицеры стреляют, значит, дана команда живыми не брать. Да и зачем преследователям рисковать, лучше расстрелять беглецов в поле...

Семен сжал зубы, поднял карабин и стал целиться. Сани на раскатах бросало по сторонам, опытные всадники, опасаясь пули, гоняли коней то к одной стороне дороги, то к другой. Попасть в них было сложно.

Семен не слышал выстрела, но почувствовал отдачу приклада в плечо. Все внимание его сосредоточилось на преследователях, и сердце его дрогнуло, когда лошадь переднего всадника испуганно вскинула голову, свернула с дороги и упала грудью в снег. Всадник отлетел далеко в сугроб. Второй офицер остановил коня и бросился к упавшему. Вскоре дорога пошла под гору, и главный тракт стал невиден.

Спуск вывел на торную дорогу, проложенную конными обозами по льду реки. Сани тряхнуло, Павел застонал и даже повернул голову.

- Пашка! Живой, чертяка! Держись! Скоро приедем.

Семен вскочил на ноги и вновь погнал лошадь, дергал вожжи и радостно кричал:

- Я тебя к доктору! С сыном его вместе учились. Папаша-то мастак. Вылечит как надо. Не закрывай глаза! Гляди на меня.

Впереди замаячил мост, который охранялся, и Семен направил лошадь на первый сверток, ведущий в городскую улицу. Ранние сумерки сочились между крайними деревянными домами, укрывали колеи и выбоины на разбитой санями дороге. В небе над центром города тускло засветилось отражение уличных фонарей.

Вскоре беглецы подъехали к каменному дому с ярко освещенной вывеской «Аптека». Увидев замок на дверях, Семен подогнал лошадь вплотную к стене и постучал в окно. Никто не отозвался. Тогда он встал на край короба, лицо его поравнялось с оконным стеклом, и, колотя в раму, он закричал:

- Изя! Открой! Это Семен! Коробов!

Открылась форточка:

- Шо гремишь? Шо надо? Аптека закрыта.

- Изя, позови отца. У меня вон друг раненый, надо помочь.

- Папа нездоров. Поезжайте в больницу. Мы уже спим.

Семен схватил карабин, поднял ствол к форточке и, срывая голос от злости, прохрипел:

-  Зови отца! Стрелять буду! Всех перебью!

Было видно, как находящийся в доме отпрянул от окна, и сразу раздался умиротворяющий голос хозяина:

-  Шо ж ви так крычите? Я тут как здесь. Сенечка, я прамо не понимаю, шо ви с меня желаете иметь, шоб я дал лекарство или вылечил вашего друга? Так я имею вам сообщить, шо я не лекарь.

-  Абрам Адольфович, я знаю, что у вас подпольно лечится полгорода больных, а раненого будут искать везде, кроме вашей аптеки. Нужно сделать так же, как вы лечили раненого комиссара. Тайно.

-  Сенечка, шо ж ви сразу не сказали, шо ваш друг имеет разногласия с сегодняшней властью?

-  Он ни в чем не виноват, но его будут искать.

Старый еврей надолго замолчал, рассматривал в окно раненого, что-то обдумывая, и, наконец, обратился к сыну:

-  Изя, шо-то я тебя не понимаю? Зачем ты не открываешь ворота? Неужели хочешь, чтоб люди увидели эти сани, и нас потом заарестовали и посадили за решетку? Нужно быстро, быстро пропустить подводу прамо в конушну, а раненого принести ко мне в кабинет.

Через пару минут загремел засов, раскрылись ворота, из них выбежал пожилой невысокий чернявый человечек - горноалтаец. Он уже много лет служил у аптекаря конюхом, а фактически был единственным помощником и слугой. Никто не знал его настоящего имени, но все звали Сашкой. Он замахал призывно рукой и хрипло заговорил на ходу:

-  Чё стоишь? Давай, закади. Санки прятать надо!

Быстро подскочив к подводе, он подхватил лошадь под уздцы и завел во двор. Пашку отнесли в дом и раздели. Раненый повеселел и даже слабо заулыбался. Осмотрев его, Абрам Адольфович сделал заключение, что ранение неопасное. Револьверная пуля попала в грудную кость и застряла.

Подошел Изя, выслушал короткий рассказ о случившемся, покачал головой:

-  Ай-ай-ай! Бог ты мой! Какие глупости!

Затем скомандовал Сашке переодеть Семена, отдать ему охотничий полушубок, валенки и шапку, отвести в лес к избушке рыбака — там примут. И предупредил, что люди там разные - большинство дезертиры, так что держать язык за зубами. А потом можно решать - хоть к белым, хоть к красным, хоть еще куда.

Через пару часов на небе появилась луна. Она то пытливо смотрела в окна, то пряталась за облако, то вновь осторожно выплывала и пристально оглядывала землю. Семен и Сашка отправились по дороге, ведущей в тайгу.


__________________


Сибирское зимнее утро поднимается над землею медленно и с трудом. Предрассветный мягкий ветерок, отдохнувший за ночь на ковре желтого осокаря бескрайних васюганских болот, начинает легкое шевеление, разгоняется, набираясь в пути решимости и силы, начинает будить березовые рощи, заставляя их размахивать худыми голыми ветками и затем появляется на левом низком берегу Оби. Вылетая на ее просторы, он гонит перед собой играючи холодную пыль снежной поземки. На правом крутом берегу ветер врывается в лесную чащу, разлохмачивая зеленые чубы дремлющих сосен. С Васюгана летят уже более мощные волны ветра. Им предстоит трудная работа — разбудить всю томскую тайгу, разлегшуюся на сотни километров. Она непроходима круглый год. Зимой завалена пухлыми снегами. Летом бессчётные малые речки и ручьи наперегонки стремятся отдать свои воды великой Оби. Они размывают дороги и тропинки.

Множество людей, обиженных или недовольных властью, уходили в глубь тайги. Одни переживали трудные дни на старых заимках, охотничьих и рыбацких станах. Другие группировались в мелкие банды, живущие грабежом населения и друг друга. Здесь же формировались партизанские отряды, возглавляемые большевиками.

Тайга скрывала всех. Была обителью обиженным и укрытием для воинствующих.

Еще в темноте Сашка и Семен подошли к дому, стоящему недалеко от реки. На крыльце в тулупе дремал пожилой бородатый мужик с охотничьим ружьем. Сашка разбудил его, и они вошли сначала в сени. Охранник скрылся за следующей дверью и, вернувшись, взял Семена за руку и повел в дом. Из открытых дверей пахнуло резким запахом от множества несвежих тел. Сопровождающий зажег спичку и пнул лежащего на полу:

-  Убирай лапы-то, зараза! Растянулся, как дома! А ты ложись рядом, - обратился он к Семену, который сел и вскоре уснул.

Поздним утром проснулся от того, что его кто-то толкнул. Перед ним стоял высокий крепкий небритый мужик в расстегнутом белом грязном полушубке. Из-за его спины выглядывали еще человек пять.

- Это о тебе городской жид маляву закинул? Значит, дезертир? В штаны наклал от страху или украл чего? Ежели так, поделись с нами, а то все равно заберем, а тебя на сучок повесим. Сушиться будешь до весны.

-  Ничего у меня нет. Еду, и ту забрали.

-  Это плохо, когда нет ничего. Кормить никто не будет. Кодла сама хавать хочет. А дезертиры мы тут все. Кто откуда. Один я срок мотал. Восемь лет парашу нюхал! Окромя блатных, от красных есть и от белых полно. Главное, не воевать! А то и правда убить могут, - захохотал он и закончил: - Сегодня ночью на деревню пойдем. Мяса, рыбы, хлеба надо и, ясное дело, самогоночки. Проверим тебя. Первым пойдешь. А теперь вали на улицу, не болтайся тут.

Один из мужиков обратился к вожаку:

-  Блатарь, ружье-то у его хапнуть?

-  Пущай к ночи готовится. У нас никуда не девается. Чуть чё - стреляйте. Горевать об ём не станем.

Во второй половине дня, когда Семен сидел около затухающего костра и ломал голову, как ему выбраться из этой компании, на тропе со стороны города показались два запыхавшихся наблюдателя. Подбежав поближе к стану, они наперебой закричали:

-  Идут! Трое идут. Баба с ними. Где Блатарь? Что делать? Мужиков стрелять, а бабу - в хату?

Из дома на дорогу повалили лесные жители. Все уставились на тропу. Семен тоже подошел к ним и стал смотреть в сторону подходивших.

Впереди шла крупная молодая женщина в барчатке, опушенной по краям белой овчиной. На голову и плечи накинута вязаная шаль, на ногах - короткие валенки, руки скрещены на груди. За ней вышагивали два худых высоких мужика в шинелях. За плечами виднелись стволы винтовок. Шли дружно, безбоязненно. Равномерно покачивались штыки.

Встречающие расступились. И все трое прошли в середину толпы. Женщина громко спросила:

-  Кто командир?

Все молчали, удивленно глядя на пришедших.

Отозвался с крыльца Блатарь:

-  А ты хто будешь?

-  Я комиссар партизанского отряда имени Пролетарской революции.

Женщина спокойно сняла шаль. Все увидели портупею, офицерский ремень и сбоку кобуру с револьвером. Воцарилось молчание. Мужики поглядывали то на Блатаря, то на комиссаршу, а она двинулась прямо к крыльцу. Мужики беспрекословно расступились. Блатарь спустился ей навстречу.

-  Дык ето вы добрый люд баламутите? Власти захотели? А ума- то нет! Где ж такую армию из лесу наскоками победить можно? Сдай оружие, сука!

Он схватил женщину за горло, выдернул у нее из кобуры револьвер, приставил к ее виску и заорал:

-  Вяжи их всех! Утре на продукты сменяем. А не согласятся - ее по рукам пустим. Стой, стерва, не рыпайся, а то башку отшибу, падла.

Семен, стоявший рядом, вдруг почувствовал, как в груди всплеснулась какая-то энергия, она наполнила его веселой лихостью и удалью, исчезли сомнения, все стало ясно и просто. Он вскинул карабин, приставил к груди Блатаря.

- Отдай наган, гадюка! Убью!

Казалось, весь мир замер. Сколько это продолжалось, он не помнил. Один из бандитов подкрался сзади и ударил его огромной палкой по затылку.

Очнулся он глубокой ночью. Казалось, что головы нет совсем. Стоило пошевелиться, как боль заполняла все тело. Он почувствовал, что лежит в снегу, руки и ноги связаны. Недалеко горел костерок. Около него кемарил часовой, слегка подогревая повернутый к нему бок, поставив меж ног карабин. Семен снова закрыл глаза, но вдруг услышал шепот.

-  Парень, очухался? Молчи. Слушай. У меня за голенищем спрятан нож. Подползи и достань его. Может быть, разрежешь веревку. Тогда заживем.

Это был голос комиссарши. Семен шевельнулся и тихо застонал. Со стороны донеслось:

-  Не смей стонать, а то умрем. Я тебе приказываю - ползи и действуй. Ты же молодой, смелый, сильный. Давай, двигайся, и я к тебе пододвинусь, сколько смогу.

Старания обоих продолжались долго. Руки закоченели от холода, ничего не чувствовали. Он кое-как засунул пальцы за голенище валенка комиссарши, долго держал их там, отогревая на теплой ноге, и лишь потом вытащил небольшой ножик.

Освободившись от пут, пленница подползла к часовому, ударила его ножом в шею и взяла карабин. Затем освободила обоих солдат, лежавших по другую сторону костра. Еле перебирая ногами, все двинулись по тропинке вдоль реки. Спутница поддерживала Семена и шептала:

-  Шагай, парень, шагай. Через семь километров - наш отряд. К утру надо добраться.

По тропинке давно никто не ходил, шагали по колено в снегу. Вспотели от усталости и тяжело дышали. Изредка перекидывались словами.

-  Ты кто, парень? Как звать? За кого воюешь?

-  Мобилизованный я в артшколу. Два месяца учился. Сбежал. Еще не воевал. У меня брат у красных в подполье.

-  Как звать брата?

- Матвей. Коробов.

Комиссарша остановилась и уставилась на Семена.

- Матвей, говоришь, Коробов? Ты его когда видел?

-  В начале недели. Навещал меня, агитировал. Листовки приносил. «За красных иди, - говорит, - Сенька, к партизанам. Скоро Красная армия придет. Чтоб я тебя здесь не видел».

- А меня Марией зовут. Мария Сергеевна.

Она повернулась к солдатам:

-  Вы, дружки, шагайте вперед. Дорожку топчите, а то приспособились сзади тащиться. Больно хитрые! Вперед. Охрана называется. Сами оружие отдали. Если бы не Семен, ухлопали бы всех. Видишь, на банду наткнулись, язви его в душу.

Дальше шли молча. Силы кончались.

Под утро их окликнули часовые.

- Товарищ комиссар, это ты? А с вами кто?

-  Здорово, Михеич! Все свои. Пошли кого-то в отряд - пусть встретят. Раненый у нас.

Семен еле слышал разговор, словно издалека, он не вызывал у него никаких чувств. Вся воля его была сосредоточена на одном - чтоб не подкосились ноги и не упасть в снег. Под рассветными лучами холодного солнца из тьмы леса поочередно выглядывали белые березы, качались перед глазами. И Семен перестал понимать - то ли это кружится голова, то ли весь окружающий мир пришел в движение. Семен не заметил, как потерял сознание.


__________________


Город Томск зародился на правом берегу реки Томь. Дерзко вихляясь среди лесистых берегов, река через шестьдесят километров, расширившись в устье, успокоившись, осторожно соединяла свои воды с неоглядной гладью могучей Оби.

До самого начала XX века город не знал железной дороги. Он считался глухоманным краем даже в самой Сибири, служил местом ссылки государственных преступников. Революционную деятельность здесь вели ссыльные Киров и Куйбышев. Уже в 1901 году в Томске был создан Сибирский союз РСДРП, а в декабре 1917 года провозглашена Советская власть.

Город охранялся отрядом красноармейцев и воинской частью чехословацкого корпуса, который состоял из добровольцев, признавших Советы.

По решению правительства корпус медленно продвигался к Владивостоку для отправки на родину. Однако после прихода к власти в Омске Колчака было решено разоружить корпус. Из Москвы по всем красным штабам полетела телеграмма: «Каждого чеха с оружием в руках расстреливать на месте. Предреввоенсовета Троцкий».

Чехословаки взбунтовались, разгромили Советы, перебили и разогнали красноармейские отряды. Они решили пробиваться на восток самостоятельно. 31 мая 1918 года в город вошли белогвардейские отряды Сибирской добровольческой армии Колчака. К ним примкнули восставшие части чехословацкого корпуса. Вот тогда-то ушли в леса остатки красных - революционно настроенные рабочие железнодорожных мастерских, типографий, часть крестьянства. Там, в лесах, зарождалось партизанское движение. Группы и отряды действовали недалеко от фронтов и вдоль железной дороги. Несмотря на то, что Томск находился далеко в стороне от Транссибирской магистрали, именно здесь комплектовались и отдыхали после боев белогвардейские части, ремонтировалась военная техника. В этом плане Томск имел особое значение. Здесь же обучались военному делу мобилизованные.

Партизаны, руководимые подпольным центром, знающим обстановку в городе, наносили иногда ощутимые наскоки на гарнизон и железнодорожные посты. В один из таких отрядов попал Семен. Он очнулся и увидел, что лежит в полутемной землянке. Солнечный свет пробивался через низкое, но широкое окно почти под потолком. У печурки, слепленной из глины и самодельных необожженных кирпичей, дремал бородатый старик в шапке и фуфайке. Увидев, что раненый пошевелился, заговорил:

-  Очухался? Давай, вставай, а то комиссарша весь порог истоптала. Только и ходит да заглядывает.

Семен ощупал забинтованную голову и с трудом сел. Еще раз внимательно осмотрел старика.

-  А ты партизан, что ли? Сидел бы дома на печи.

Старик подкинул в печурку мелкие сучья, прикрыл дверцу, пощупал ладошкой глиняную боковину печи, наконец повернулся к сидящему и ответил:

-  Усидишь тут, как же. Из соседней деревни я. Старуху схоронил и проживал один. Все спокойно было, а тут нагрянули чехи. Карательный отряд. И сразу по домам шариться. Давай мужиков на улицу вытаскивать. И ко мне двое с переводчиком явились. Сына ищут, а он у меня как с германской шел, так и остался у красных. А энти все знают! В деревне ничего не утаишь! Давай они меня вязать. «На ворота, - говорят, - повесим». Ну, я ножик-хлеборез схватил, да и прикончил чехов, а переводчика отпустил. Потом через огороды коня вывел, да и в лес. А дом чехи сожгли. Вот так вот, мил человек!

-  Ну, а если бы не напали на тебя, жил бы спокойно в своей деревне?

-  А чё не жить-то? Всяко дело не хуже, чем здеся. Сижу, как таракан. Санитаром числюсь. Когда после расстрелянных пленных одёжу соберу - вот и вся работа. Ну, а так-то теперь суди - не суди, обратно отступу нету. Ждать надо, когда опять власть сменится. Тогда будет видно, куды податься.

Старик смолк, а Семен сжал зубы, сомкнул глаза и надолго задумался: «Здесь все понятно, а кто же я? Дезертир? Но я к этому не готовился. Так сложились обстоятельства. Иного выхода не было. Значит, я прав? Так или иначе, а старик верно сказал: «Отступу нет». Если возьмут - останусь здесь, если нет - буду искать Матвея».

Заскрипела небольшая входная дверь и, согнувшись почти пополам, в землянку залез человек. Когда он выпрямился, оказалось, что это здоровый молодой мужик в ладном полушубке, перетянутом ремнем с кобурой, из которой торчала рукоятка нагана. Он щурил глаза.

-  Ну и темнотища тут у вас! Ни хрена не видать! Который тут пришлый? Ты, что ли? - склонился в сторону Семена. - Давай, пошли со мной. В штабу ждут. Айда вперед, я за тобой.

На улице Семен буквально ослеп от яркого солнца, блестящего снега и остановился. Сопровождающий подтолкнул легонько его в спину со смешком:

-  Чё встал? Трусишь? Не трухай! Мы не колчаковцы, возиться со следствием не станем, пристукнем, и все, если заслужил. А не виноват - шагай смело. Счас разберемся!

В глубине леса виднелась небольшая избушка. Войдя в нее, Семен увидел, что за столом сидят пожилой мужик и Мария-комиссар. На лавках вдоль стены разместилось еще человек пять. Сопровождающий тоже сел за стол, махнул рукой на Семена:

-  Вот вам ишо доброволец! Он, туды его мать, даже на гимнастерке погоны не снял. Видать, обратно целит. А вы тута растаяли: «Свой человек, надежный».

Мужик за столом поморщился:

-  Ты погоди, Антон. Вечно со своими подозрениями. Разобраться надо. Он брат Матвея Коробова.

Антон с ядовитой улыбкой оглядел присутствующих, призывая их поддержать его:

-  Дак у него ни одного документа нет. Поди, это все сказки одни. Может, он не Коробова брат, а самого Колчака? Откуль известно?

Встала Мария:

-  Товарищ Козеко, прекрати глупые шутки. Не мешай работать членам штаба. Давайте послушаем его.

Семен подробно рассказал о всех своих приключениях, а когда закончил, один из сидящих на лавке солидно заключил:

-  Нечего копаться. Парень честный. Свой. Вон посмотри на его руки - видать, немало поработал. Не белая кость. Да и комиссар за него стоит. Не таких грешников принимали, а этого без разговора надо в отряд зачислять.

Присутствующие согласно закивали, а командир встал и, упершись руками в стол, заговорил, время от времени поднимая голову и оглядывая членов штаба:

-  У нас, смотри ты, шибко строго стало. Ране бывало, што любого радешеньки брать были. Правда, немало и разбежалось, но этот не уйдет. Опять же, смотри ты, брата евонного хорошо знаем. Да и сам он грамоте обучен и дело военное разумеет. А у нас, окромя Марии, грамотеев-то раз, два - и нету. Партийных до десятка добрать не можем. Дак я, смотри ты, вот что думаю - поставить его рядом с Антоном. Пущай оглядится, а там и помощником может стать. Как, Мария, ладно будет?

Комиссар, строго глядя на всех, заявила:

-  Я за него ручаюсь! Он нас от банды спас и, видать, что человек рабочий, честный и смелый. Кто за предложение командира, прошу проголосовать.

Все подняли руки, кроме Антона, который, явно волнуясь, заявил:

-  Решайте как хотите, а я бы на него в деле посмотрел. В отряде- то пусть бы поболтался, а в нашу группу - надо еще подумать. У меня и так пленных да беглых белогвардейцев полно. Только и смотри, чтоб штыком не проткнули. А этот-то в бою еще не бывал. Ну, раз уж решили, дак пущай за мной ходит навроде посыльного.

На следующий день ближе к обеду часовой привел паренька, который сообщил, что в соседнюю деревню нагрянул карательный отряд. Допрашивают, куда разбежались мужики. А в домах, из которых кто-то ушел в партизаны, творят разгром. Парнишка весь мокрый от пота без конца повторял: «Деда Мишака на воротине повесили. Хотят деревню спалить. Ищутся, кто бы указал, где партизаны скрылись».

Большинство живущих в отряде были именно из этой деревни. Скрывались от мобилизации.

В штабе решили направить на помощь землякам боевую группу из полусотни бывалых солдат. Командиром спасателей был Антон. Он крикнул Семену:

-  Эй, пришлый, айда, пошли воевать, кажи свою храбрость!

Часа через два подошли к деревне Заречной. Остановились за огородами. Командир приказал:

-  Отдыхаем минут десять, а потом «ура» и «вперед».

Семен хотел смолчать, но все-таки заметил:

-  Куда вперед? Может, там уже никого нет или сосредоточились и ждут, когда мы на открытую дорогу выскочим. Давай, я сейчас в крайнюю хату проберусь, может, что узнаю, а вы подождите.

Он перевалился через жердяной забор и, пригибаясь, побежал к дому, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Приблизившись к крыльцу, вдруг услышал, как около уха взорвался воздух, и всем своим существом почувствовал, что это пронеслась смерть и жестко ударила в стену дома. Семен упал на левое колено, снова над головой чиркнула пуля. Он моментально повернулся в сторону выстрела, вскинул карабин к плечу и прицелился. Перед ним у забора с наганом в руке стоял Антон.

Оба не ожидали такой обстановки и замерли без движения. Казалось, время тоже замерло, пораженное случившимся. Семен держал стрелявшего на мушке, а в голове летели мысли, и казалось, что все враз: «Если я выстрелю, то прибегут партизаны и расстреляют меня на месте. Если не сделаю этого, он все равно когда-то убьет меня». Семен почувствовал, как из-под шапки по вискам потекли дорожки горячего пота. Он вскочил на ноги и крикнул: «Бросай оружие! Убью!»

Антон выронил наган в снег и услышав: «Три шага вперед! На колени!» - выполнил команду, упал в снег, задирая кверху голову и, неотрывно глядя в ствол карабина, без конца повторял: «Нет, нет, нет!»

Подбежали несколько партизан.

-  Кто стрелял? Чё случилось?

Семен кратко ответил:

-  Все в норме. Он обознался. Ждите все здесь, я сейчас.

Когда он вошел в дом, хозяйка, дрожа от страха, объяснила, что каратели обыскали всю деревню, арестовали многих, а сейчас собрались отметить удачное окончание задания в доме старосты.

Антон как ни в чем не бывало выслушал доклад, открыл ворота, выбежал на улицу и заорал: «Партизаны, за мной! Ура!»

Семен стал останавливать солдат:

-  Вы что, сдурели? Окружить надо их без крика.

Но было уже поздно, весь отряд кинулся за командиром, громко крича и стреляя. На подходе к дому старосты их встретили организованными залпами каратели, растревоженные стрельбой Антона. Партизаны залегли в снег на открытой площади улицы, раздались крики раненых. Закрутился в сугробе и заматерился от боли Антон. Семен добежал до лежащих бойцов и что есть силы закричал:

-  Расползайтесь но дворам, прячьтесь за заборами, забирайте раненых, отстреливайтесь прицельно, берегите патроны.

Он вскочил на ноги и перебежал в соседний двор. За ним последовало человек десять. Двое тащили раненого Антона. Пуля разбила ему колено, и нога болталась из стороны в сторону. Он был без сознания.

Семен отобрал четверых парней, усевшихся к забору:

-  Ну-ка, вы! Встать! Слушай меня!

Парни вскочили и удивленно уставились на Семена, а он скомандовал:

-  Уходите в кусты за огороды и бегом на край деревни к дороге, по которой белые пойдут в город. Доберетесь - начинайте стрелять. Они подумают, что путь в город отрезан, и начнут отступать. Вы их встречайте. Как поравняются с вами, открывайте огонь, а мы надавим отсюда. Старшим назначаю тебя, - Семен махнул рукой в сторону одного из парней и снова закричал:

-  Бегом! Марш!

Затем он оглядел оставшихся. Их было шестеро. Построил всех в шеренгу и опять скомандовал:

-  Раненого занести в дом. Ты, - обратился он к самому молодому, - снимай шинель и, сколько есть мочи, перебеги улицу. В бегущего не попадут. Там наших много. Расскажи им, чтоб ждали, когда каратели побегут в сторону города, и начинали огонь вместе с нами. Останешься там. Нечего два раза подряд под пули лезти.

-  Ты, - обратился он к одному из солдат, - приоткрой калитку и изредка постреливай по дому старосты, чтоб знали, что мы здесь. Остальным отдыхать, ждать команды. Можете зайти в дом. Я остаюсь на улице.

Солдат у калитки лениво постреливал вдоль улицы, а Семен как помешанный ходил по двору от одного забора к другому и не мог отвязаться от одной и той же мысли: «А вдруг эти четверо посланцев чесанут в лес, и ищи их тогда. Вся операция сорвется. Ведь я их совсем не знаю, а они меня и вовсе. Оправдаются потом. Скажут, что подчиняются только Антону».

Он вытоптал в снегу целую тропу, как вдруг со стороны города на окраине деревни четко прогремели четыре выстрела, потом еще и еще. Из дома выскочили отдыхающие и уставились на Семена:

-  Теперь кого делать станем? Куды бежать?

А он, не отрывая взгляда от дома старосты, решал: «Клюнут ли пришельцы на обман? А вдруг задумают уйти в лес? Правда, он для них чужой, а скоро будет темнеть, и заблудиться очень просто, а в такой мороз еще и опасно».

Минут через двадцать ворота дома старосты распахнулись, и каратели, прикрываясь арестованными, вывалили на улицу и, отстреливаясь, кинулись из деревни.

Семен выскочил за ворота, а партизаны - за ним. Они открыли стрельбу по уходящим. Когда отступающие попали под обстрел четырех засевших в кустах ранее пришедших парней, они бросили арестованных и в панике побежали по дороге, уходящей в лес.

Скоро стрельба прекратилась, на улицу вышли жители, вернулись арестованные, обнимались, бабы плакали. Партизаны стали расходиться по домам, и Семен понял, что они не собираются покидать родных и знакомых. А это уже полная потеря боеспособности и невозможность управления отрядом. Чужим здесь оказался сам Семен. На него теперь никто не обращал внимания. Он задумался на минуту, потом поднял карабин и стал раз за разом стрелять в воздух. Партизаны и жители начали выбегать из домов, а Семен продолжал стрелять. Скоро вокруг него собрались почти все бойцы.

-  Ты чё, сдурел? Кончай палить! Отберите у него винтовку, едрена мать!

Семен оглядел окруживших его:

-  Мужики, мы выполняем боевое задание. Справились хорошо. А почему? Потому что мы были все вместе. И действовали дружно. Война не окончена. Нам нельзя расслабляться. Мы должны подчиняться военной дисциплине, а поэтому слушайте меня.

И он командным голосом прокричал:

- Отряд, становись!

Бойцы запереглядывались, потом сначала медленно, затем толкаясь и спеша, встали в строй. Семен отвел группу в сторону, приказал забрать раненых и повел партизан лесной тропой в расположение основного отряда.

Он смотрел на шагающих и думал, что подчинить своей воле людей, послать их на смерть можно только уверенному в своих действиях человеку, убежденному в том, что это единственный путь, выбранный им навсегда.


Возвращения боевой группы ждали все оставшиеся в лесу члены отряда. Семен построил пришедших, которые по привычке стали разбредаться. Они. с недоумением переглядываясь, выполняли его команду. Тогда он уже уверенным голосом доложил подошедшим командиру и комиссару:

- Боевое задание штаба партизанского отряда выполнено. Деревня Заречная от карателей освобождена. Арестованные жители также освобождены. Пятеро из них изъявили желание вступить в отряд и прибыли с группой. Уничтожено шесть карателей. В нашей группе четверо раненых, в том числе командир Козеко - тяжело. Шесть шинелей и винтовок доставлены в отряд. Докладывает Коробов.

Было видно, что подобных построений и докладов в отряде ранее не было. Командир стоял с открытым ртом и ошарашенным видом, комиссар радостно улыбалась. Семен немного подождал и спросил:

-  Разрешите бойцов распустить?

Командир закивал головой и замахал рукой - пускай, мол, уходят, а Мария вышла вперед и громко заговорила:

-  Товарищи красные партизаны, партия большевиков и весь сибирский народ доверили вам великое дело борьбы за Советскую власть, за освобождение нашей земли от засилья помещиков, кулаков, других богатеев, сидящих на шее трудового народа. Их охраняют штыками белогвардейцы и интервенты, в смысле, чехи, японцы, французы и другие войска иностранных государств. Но мы непобедимы, потому что с нами миллионы сибиряков, потому что Красная армия идет нам на помощь, она сметет всю белогвардейскую нечисть и установит народную власть.

Из рядов стоящей группы вдруг раздался голос:

-  Пущай бы поторопились, а то покамест они доберутся, мы тута все погибнем. Патроны вон кончаются! Да и на каше с картошкой ноги протянем.

Бойцы зашевелились, забурчали: «В баню надо, исчесались все. Шесть лошадей держим. Можно хотя бы одну на мясо пустить. Табак кончается. Спички по одной делим. Пока от кресала прикуришь, пальцы отколотишь».

Мария вся напряглась, глаза загорелись дерзким огнем. Она вновь заговорила:

-  Да! Партизанская жизнь трудна! Так долго жить нельзя. Мы вместе с вами из одного котла едим, знаем о трудностях. Именно поэтому мы все и пришли сюда сражаться за другую жизнь — за жизнь равноправных людей. И вы своими боевыми делами приближаете это время, за что вам огромная благодарность. Люди не забудут ваших подвигов.

Воспользовавшись паузой и понимая, что как-то нужно остановить эту перепалку, Семен встал впереди комиссара и скомандовал:

-  Отряд! Разойдись! Всем на пункт питания и отдыхать.

Бойцы вяло разбредались, поправляя на плечах винтовки, доставая кисеты, крутили «козьи ножки» и прикуривали друг у друга.

Командир, комиссар и Семен остались одни. Решили навестить раненого Антона. Увидев вошедших в землянку, тот еще больше побледнел и испуганно повторил несколько раз: «Простите, простите».

Мария погладила его по голове.

-  Держись Антон, скоро отправим тебя в соседний отряд. Там доктор есть. Он поможет. Подлечишься, и обратно. Ждать будем. Завтра штаб соберем. На твое место пока придется Семена назначить. Как ты думаешь?

Раненый заплакал и, размазывая ладонями слезы, дрожащим голосом прохрипел:

-  Ну а кого еще-то? Боле и нет никого. Пущай рулит.

Когда пришедшие стали прощаться с Антоном, Семен, стоящий позади всех у дверей, не подошел к нему, хотя тот, пожимая уходящим руки, неотрывно тревожно и умоляюще смотрел на него.

На следующий день штаб назначил Семена заместителем командира партизанского отряда по военно-оперативной работе. Командир сказал напутственную речь:

-  Давай, Семен Степанович, смотри ты, смелее за ето дело берись. Люди сказывают, как ты в деревне командовал. Довольны все. За тебя ратуют. А ето, смотри ты, умение надо - за один день всех бойцов под себя умять. Погляди, что в отряде надо изладить, чтоб порядок держался. Ты все ж таки военному делу учен. А мы хто? Хрестьяны мы. Нам бы теперь в поле робить, а не здеся с ружьями бегать. Одним словом, как это у вас сказывают - командовай, как положено, а с нами все обсоветовай. А то молод еще шибко, горяч. Можешь не в тую сторону побежать. А вместе-то, да еще с комиссаром, все утрясем, как надобно.

Выйдя из штаба, Семен достал из нагрудного кармана последнюю английскую сигарету, оставшуюся от школы, и закурил. «Вот и все! Стал красным партизаном. Радоваться или жалеть?» - сомнения, все еще сидящие в голове, таяли под давлением чувства ответственности за дело, доверенное ему этими простыми людьми, большинство из которых, в общем-то, не по своей воле оказались в лесу.

В партизанском отряде имени Пролетарской революции числилось 165 человек. Из бывших солдат и охотников была выделена группа из ста бойцов, которая называлась «боевое звено». Она проводила нападения на часовых, охраняющих железную дорогу, разбирала пути, делала нападки на гарнизоны.

Возглавлял эту группу боевиков Антон Козеко, бывший кучер знаменитого томского купца. Однажды, возвращаясь с лесной заимки, он по пьяни перевернул санки, и железной оковкой от перил задавило купца. Антон сбежал в рыбацкий домик Блатаря и пробыл в его шайке около месяца. В одну из ночей во время набега бандитов на деревню он спрятался в подполе заброшенного дома, просидел там всю ночь, а утром, выспросив дорогу, ушел к партизанам. Здесь он быстро завоевал авторитет как непримиримый боец с эксплуататорами, убивший своего хозяина. Остальные члены отряда занимались охраной и хозяйственными работами, хотя при необходимости все они обязаны были вступить в бой.

Командиром отряда избрали Ивана Евграфовича Бобова, бывшего председателя сельского совета одного из крупных сел Томского заречья. Он хорошо знал эту местность и население, среди которого имел авторитет как свой человек. Малограмотные крестьяне уважали его за спокойный, но твердый характер, за умение общаться на равных с любым собеседником. Установить Советскую власть на селе он смог без стрельбы, арестов, драк, и, хотя она просуществовала менее года, молва об Иване Евграфовиче распространилась по всему Приобью.

Комиссаром была назначена учительница русской словесности, член РСДРП с 1917 года, двадцатипятилетняя Мария Сергеевна Добронравова.


__________________


Холодное, злое солнце недовольно поднялось над молчаливым, безлюдным городом. Часам к четырем дня оно, как бы насмехаясь над людьми, выдало порцию чуть заметного тепла, потом вдруг опять охладело и заторопилось к горизонту. Жители Томска уже привыкли к тому, что конец февраля - вроде и не зима, но еще и не весна.

К дому номер четырнадцать по улице Нагорной подъехала подвода. В санях сидели трое гражданских и двое солдат. Впереди двигался всадник. Он постучал в калитку:

-  Здеся Коробовы живут? Отворяй!

На улицу вышла Мария Андреевна. Она сильно похудела и выглядела болезненно. Спросила, опираясь на ворота:

-  Чё надо? Болеем мы, не ходим никуда со стариком.

-  Где сына прячешь? Из армии сбег. С красными якшается. Если в доме - пусть сдается, а то всех велено арестовать.

-  Вы же его забрали в декабре. Служить, мол, обязан в солдатах. Боле и не видели.

Унтер-офицер и солдат вошли в дом. Степан Филаретович стоял посреди комнаты, скрестив на груди руки, сурово глядя на пришедших. К печке жался Александр - младший брат Семена. Хозяин, огладив рукой бороду, твердым голосом спросил:

-  Кого опять надо?

Офицер оглядел дом, скомандовал солдату:

-  Открой-ка голбец, посмотри, может, он тама. Да гляди по сторонам-то, а то он шмякнет по башке. Ему терять нечего. Эта семейка - оторви да брось. Два сына, и оба бандиты - супроть власти пошли.

Говоривший Ермолай вел себя беззлобно, голос звучал устало и монотонно, взгляд у него был безразличный. Он вернулся в свою деревню с германской войны ефрейтором, три года отслужив рядовым. Думал заняться развалившимся без мужика хозяйством, но был мобилизован, произведен в унтер-офицеры и зачислен в войсковую часть особого отдела Добровольческой белой армии. Аресты, конвоирование, карательные рейды были ему не в радость. Сначала он нервничал, плохо спал, срывал голос, ругаясь при обысках, потом привык и поутих. Первое время стеснялся, когда предлагали спиртное, а вскоре сам искал, где бы опохмелиться. Работая в городе, пил по ночам, а выезжая в деревни - напивался с утра. Нередко проснувшись утром в домике, где квартировал, обнаруживал, что засунутая в ножны шашка покрыта засохшей кровью. Что происходило днем - вспомнить было трудно, да он со временем и не пытался это делать. Снова уходил на службу, выслушивал задание и отправлялся его исполнять. Вся власть и политика для него заключались в приказах вышестоящих офицеров. Основной командный состав его уровня вел свою жизнь подобным образом. Они не приблизились к солдатам и были далеки от кадровых офицеров.

Из погреба вылез солдат:

-  Нету-ка никого. Пусто.

Унтер не удивился и спросил:

-  А ты думал, он тебя тама ждет - сидит? Лучше скажи, горло там промочить ничего не нашел?

-  Нету. Говорю - пусто.

Офицер обратился к хозяину, с недоверием поглядывая на полки, висящие вдоль стены:

-  Чё, правда, чё ли, выпить ничего нет?

Степан Филаретович спокойно ответил:

-  Сам в рот не беру и детям заказал.

Унтер встал, еще раз уныло оглядел дом, громко вздохнув, приказал:

-  Давай, бородатый, оболокайся. С нами поедешь.

-  Куда это я с вами-то? Зачем?

-  Велели привести. Там разобъяснят. Быстро давай, а то свяжем к ядреной матери.

Уходя, наказал солдату:

- Давай, выводи его, нечего тут сидеть. Ни выпить, ни занюхать. Живут жители и сдохнут не родители!

Минут через десять Степана усадили на розвальни и увезли.

Мария Андреевна и Шурка проводили его без крика и слез. С вечера стали собираться к нему на свидание.

С рассветом отправились искать. Следственные места, как всегда бывает при смене власти и политической борьбе, были переполнены арестованными, но Степана Филаретовича нигде не числилось. Только после обеда обнаружили его в старой бане, приспособленной для размещения заключенных. В раздевалке сделали «кабинеты» из нестроганых досок, мойка была заполнена подследственными.

Один из охранников взял у пришедших документы и куда-то унес. Через некоторое время вывел в коридор Степана. Криво улыбнулся:

-  Давайте, милуйтеся, пока его не пристукнули.

-  А за что его эдак-то?

-  Найдут, за что. Сюда токо попадись! Быстро крылья-то общиплют. Умеют как. На это учены.

Степан Филаретович сразу сел на скамейку.

-  Ноженьки отпали. Больше все стоять приходится. Люду много. Больных полно. Которые в жару без памяти бьются. Дохтур был. Постоял, поглядел, велел кипятком поить, похоже, тифом люди болеют. Слышали, как дохтур офицерам докладывал: «Надо, - мол, - ваше благородие, распустить людей-то. А то заразим всех. И вам с ними возиться опасно». Так скоро, видать, домой возвернусь. Да и делать здесь больше нечего. Вчерась вечером на допрос уже водили. Матюшу с Семеном ищут, а я говорю: «Сам бы на них поглядел, да не кажутся». Офицер-то спокойный, вежливый. «Сообщи, - говорит, - отец, когда объявятся. Надо разобраться, что у них не заладилось». С меня-то здесь в конторе допрос сняли, а некоторых в котельную уводят, а оттуда волоком. Двоих в парную унесли. Тама окно выбили да покоянку сделали. Мертвяки лежат.

Солдат-охранник подошел к Степану и тихо, оглядываясь на кабинеты, почти прошептал:

-  Ты, ето, лишку не болтай, а то сам в покоянку загремишь. А вы давайте до дома шагайте, - обратился он к посетителям, - опосля придете. А может, он сам заявится. Айдате, отчаливайте, а то разболтались тута.

Мария Андреевна и Шурка отправились домой уставшие, встревоженные, но и довольные тем, что нашли Степана живым и здоровым.

На следующее утро, подходя к бане, увидели над крыльцом доску с черной надписью: «Карантин». Вышедший солдат замахал руками, отгоняя пришедших:

-  Больные здеся заразные. Заходить нельзя. Начальство не приходит. Фершала ждут. Завтра будет. Разделит всех. Кого домой, а кого в лечебницу. Утре приходите. Ваш-то бородатый получше других кажется. Наверно, домой отпустят.

Вечером Мария Андреевна унесла соседу-коновозчику свои любимые сапожки, в которых ходила только в церковь, и упросила его съездить за мужем.

К обеду следующего дня Степана привезли домой. Он уже не вставал с кровати. От жара терял сознание. Мария переселила Шурку в баню, а сама упала на колени перед иконами и неистово молилась.

Вечером Степану полегчало. Он стал говорить.

-  Худо дело, Мария. Люди умом рехнулись. Весь люд раскололся. Напополам. Одне богачество накопили, за его бьются. Другим волю давай, власти надо. Стали бунт бунтить. Хозяев гнать. Нашего- то на заводе трубой убили. Много набедокурили! Как армия подошла, оне по лесам скрылись. Старая власть вернулась, давай с ними воевать. Ты, Мария, за сыновей молись, пущай их Господь на путь правильный наставит. Я уж всяко думал! Нам с тобой их учить без пользы. Оне у нас парни неглупые. Если уж куда пошли, стало быть, нельзя иначе. Моли Бога за здравие ихнее. А я вот отлежуся, дак рядом с тобой стану. Господи, спаси, помилуй детей наших! Они никогда не богохульствовали!

Степан задохнулся от долгой речи, снова закрыл глаза и надолго замолчал. Мария плакала перед иконами.

Сумерки за окнами сгущались, в избе все покрывалось мраком, гнетущую тишину нарушало лишь редкое тяжелое дыхание больного.

В полночь раздался осторожный условный семейный стук в ставню. Мать кинулась к дверям, накинув на голову шаль:

-  Господи, кто-то из ребят знак подает!

Она выбежала во двор и вскоре вернулась со старшим сыном, его остановила посреди комнаты, а сама наклонилась к умирающему:

-  Степа, Степа, смотри, Матюша пришел. Узнал, ведь, что ты хвораешь. Сразу прибежал.

Больной открыл глаза и напряженно искал взглядом сына. Матвей взял со стола керосиновую лампу и подошел ближе к отцу, тот увидел его и с трудом заговорил:

- Матюша... Сынок... Нашелся... Пришел... Сеню не видел ли? Ищут его. Вот и меня допрашивали. Все ведь было ладно. Куда он делся?

Матвей только сейчас снял шапку, хотел ее положить на кровать больного, но передумал и оставил в руке.

-  Семен в порядке. Недавно ушел в лес к партизанам. Я сообщу ему о тебе. Он придет... Как чувствуешь себя, папа?

В комнате воцарилась тишина, и лишь через некоторое время отец ответил:

-  Я-то ладно, а ты вот где? Поди, уж в большевики вписался? Раз прячешься, значит, супротивник власти?

-  Нет. Я ни в какой партии не числюсь. Просто помогаю подпольщикам в военных делах.

Было видно, что Степан Филаретович устал. Он вяло махнул рукой:

-  Ну, дело ваше. Бога не забывайте. Не гневайте его да не бегайте с краю на край. Счас власти каждогодно меняются, за ними не углядишь. А вы куда ни попадя не лезьте, а то никому станете не годными. Устал я. Отдохну.

Он снова закрыл глаза, а Матвей отошел к матери. Они тихо поговорили меж собой, потом он еще постоял около отца и тихо вышел во двор. Мать, провожая его, плакала и наставляла:

-  Ты уж Сеньку-то не забывай, он ведь моложе тебя на целых шесть лет. Всегда к тебе пристраивался. На главную улицу-то не выходи, айда огородами. Там ни света, ни людей нет.

Матвей обнял мать и ушел.

К утру Степан Филаретович скончался.

На второй день уговорили священника, чтобы отпел усопшего на дому. После обеда пришли рабочие с завода и толпились во дворе, а соседи у ворот. Все проводили катафалк с закрытым гробом до кладбища. Поминки сделали у соседки в небольшом доме. Мужики заходили, одни прижимались к горячей печке, другие торжественно выпивали стакан самогонки, крестились и уходили.

На девятый день Семена вызвали в штаб, сообщили о смерти отца и в сопровождении вооруженного солдата направили ночью в город. Там они в домике на окраине встретились с Матвеем и отправились на кладбище. Сторож зажег фонарь «летучая мышь» и привел братьев к могиле отца. Они молча постояли без шапок, затем Матвей достал бутылку, налил в две рюмки водки. Братья выпили, а остальное Матвей отдал сторожу.


__________________


Лишь здесь у могилы отца Семен по-настоящему понял и почувствовал, насколько жестокая, беспощадная борьба идет между двумя лагерями российских людей, еще вчера живших совместно, а сегодня разделенных ужасной ненавистью. И каждая сторона считает себя правой и справедливой. Также понял он, что уже не может быть равнодушным к этой борьбе и что изменить что-то можно только в сражениях. Какая-то из сторон должна быть повержена, другого выхода уже нет.


Линия фронта белогвардейцев, действовавших совместно с частями Антанты и Чехословацкого корпуса, проходила по Уралу, Оренбургской губернии и Уральской области. В столице белого движения Омске в конце 1918 года было спокойно. Увеличился объем рыночной торговли, работал драматический театр, рестораны были забиты младшими офицерами и богатыми обывателями. Разрасталась сеть увеселительных заведений. Однако во всем чувствовались скрываемое напряжение и нервозность. Кратковременное правление Советской власти до предела довело вражду между красными и белыми.

В стороне от центра города, недалеко от водного вокзала в опрятном купеческом особняке располагалась резиденция Верховного правителя Российского государства адмирала Колчака. Все улицы, ведущие к этому дому, были перекрыты патрулями, а снаружи и внутри его на первом этаже находилась личная охрана правителя.

Прошло лишь три месяца после его вступления во власть. Сибирское эсеро-кадетское правительство было расформировано. Вместо него был назначен Совет Верховного правителя, заседания которого были сугубо засекреченными. В него входили пять человек: Вологодский, Пепеляев, Михайлов, Сукин - организаторы передачи власти Колчаку и полковник Лебедев - представитель командующего военными силами Юга России генерал-лейтенанта Деникина.

В середине февраля Верховный вызвал членов совета. Он вышел из своего кабинета вдвоем с английским генералом Ноксом и остановился во главе стола. Одетый в наглухо застегнутый френч без погон, верховный выглядел усталым и озабоченным, смотрел на присутствующих строго и требовательно. Однако в нем не было монументальной властности, картинного поведения, обычно присущих наследным монархам. Согласившись возглавить борьбу с большевизмом, он в основном подразумевал руководство военными действиями, но содержание огромной армии потребовало таких больших затрат, что ему пришлось признать все долги перед иностранными государствами. Они составляли более двенадцати миллиардов рублей. После этого США, Англия и Франция переадресовали на него кредиты, предназначавшиеся ранее Временному правительству.

Просматривая доклады с мест, бывая в воинских частях, он видел, что армия неоднородна. И хотя все утверждали, что с провозглашением его командующим настроение и дисциплина войск повысились, он не позволял себе успокоиться. Его крайне тревожило дезертирство, особенно в резервных частях, террористические нападения местных жителей, прежде всего тех, которые укрывались в лесах.

Парадоксально вели себя солдаты, прошедшие германскую войну в царской армии. Они рассказывали об отмене единоначалия в войсках, создании солдатских комитетов, имеющих право отменять приказы офицеров. Все это разлагало дисциплину, снижало боеспособность армии. Надежной опорой оставался офицерский корпус. В основном это были испытанные в боях специалисты. Их насчитывалось более тридцати тысяч, чего по армейским канонам было вполне достаточно, но это в условиях монолитной армии, а не во время гражданской войны. Поэтому в целях поддержания порядка в войсках офицеров, способных по званию и опыту армейской службы руководить дивизиями, полками, пришлось назначить командирами батальонов, рот и даже взводов. Это ударяло по самолюбию офицеров и также вызывало недовольство.

Государственные и армейские проблемы, порой необходимость их сурового решения вызывали у верховного постоянную озабоченность. Уже давно никто из окружающих не видел улыбки на его лице. Присутствующие знали его неукротимый характер кадрового боевого офицера - в случае недовольства он антимонии разводить не станет, а рубанет, не оглядываясь на последствия.

С появлением адмирала все члены совета вскочили, обратившись в его сторону. Тот молчаливо переглянулся с каждым и произнес:

-  Господа офицеры!.. Прошу садиться.

Сам он остался стоять и спокойно, уверенно начал говорить:

-  Сегодня мы имеем армию, считая все виды войск, около четырехсот тысяч штыков и сабель. Более двадцати бронепоездов, контролирующих основные линии железных дорог.

Однако в боях на фронтах участвует только от ста тридцати до ста пятидесяти тысяч. Остальных мы вынуждены держать в тылу для поддержания порядка на освобожденных от Советов территориях. Наши потери здесь почти равняются фронтовым в результате террористических актов и нападений со стороны местных банд. Учитывая, что нам предстоит решительное наступление с началом весны, такое положение в тылу недопустимо. Дальнейшее продвижение через район Уфы в направлении Царицына позволит объединить наши части с армиями командующего войсками Юга России генерал-лейтенанта Деникина. Целесообразно также объединить забайкальское казачество с донским. В дальнейшем нанесем окончательный удар в направлении Москвы. Это будет ликвидацией советско-большевистской власти в многострадальной России. О мерах, которые должны обеспечить нашу победу, внесет предложения генерал Нокс - командующий тылом и снабжением. Прошу доложить.

Правитель сел в кресло и уставился на генерала. Тот, не вставая и не глядя на присутствующих, заговорил негромко без эмоций:

- Как вам известно, господа, захваченный Чехословацким корпусом в Казани золотой запас России передан в распоряжение Верховного правителя, кредиты Англии, Америки и Франции так же позволили значительно пополнить армию оружием, обмундированием, продуктами и боеприпасами.

Предполагается поставка более четырех тысяч винтовок, около 300 артиллерийских орудий, 270 тысяч комплектов обмундирования, самолетов и танков. Особое значение в данный момент имеет поступление боеприпасов и продуктов питания.

Часть запланированного уже поступила, находится в резерве и распределяется штабами по воинским частям. Расчеты с учетом стратегических замыслов позволяют надеяться, что армия не будет испытывать недостатка в снабжении.

Однако особенности территории страны, огромные расстояния перевозки грузов значительно увеличивают сроки выполнения этой работы.

Если Южный фронт имеет морские границы и развитую сеть железных дорог, то снабжение Западной и Восточной Сибири обеспечивает в основном Транссибирская магистраль. Именно здесь сосредоточены группировки партизанских отрядов. Грабежи эшелонов, а в летнее время пароходов и барж, нападения на склады, как было сказано, учащаются с каждым днем.

Члены совета хорошо извещены о том, что ежемесячно бандитами уничтожается до тридцати железнодорожных мостов. Мною предоставлен Верховному правителю России адмиралу Александру Васильевичу Колчаку рапорт о необходимости принятия срочных мер по усилению охраны поступающих из-за границы товаров и оружия... У меня все!

После некоторого молчания сделал заявление полковник Лебедев:

-  Господа, обязан также информировать вас, что несмотря на зимние условия, участились нападения на некоторые гарнизоны, имеются случаи перехода воинских частей как к партизанам, так и в Красную армию. Считаю необходимым повысить требовательность к офицерскому составу и прежде всего к нижним чинам. Активизировать деятельность полевых судов с применением высшей меры наказания.

Остальные члены совета молча смотрели на верховного.

Он, сохраняя спокойствие, заговорил, то глядя в стол, то поднимая глаза на присутствующих:

- Нельзя долго держать армию в резерве. Она разлагается. Но и нельзя вывести ее на фронт, имея в тылу такую организованную террористическо-партизанскую силу.

Предлагаю: первое - поручить штабу разработать в секретном порядке срочные предложения по формированию из резервных, а если потребуется, из действующих частей специальных отрядов для наведения порядка в тылу. Назначить во главе их проверенных офицеров с предоставлением им права применять любые меры, необходимые для выполнения приказа. Второе: предоставить в течение двух недель для рассмотрения на совете план проведения данной операции с целью включения его в приказ. Третье: операцию начать 30 февраля, с тем, чтобы массовое наступление на фронтах возобновить 15 апреля 1919 года.

Будут ли дополнения?.. Нет! На этом совещание закончим. Господа, прошу вас после перерыва отобедать.

Верховный встал, встали присутствующие. Он, не оборачиваясь, удалился.

Войдя в свой кабинет, Колчак приблизился к окну, достал из нагрудного кармана серебряный портсигар и закурил тонкую английскую сигарету. Он смотрел на окружающий двор, а сам думал о другом. Он размышлял о том, как бы собрать все воинские силы воедино. Официально и формально все вместе. Но, как известно, французский генерал Жанен назначен союзными государствами исполняющим обязанности главнокомандующего всеми иностранными войсками на востоке России и в Западной Сибири. В это же время генерал Чехословацкого корпуса Гайда ведет свою политику, при удобном случае пытается вывезти на родину остатки своих частей через Владивосток. Совсем недавно корпус был на стороне Советов. Причем это было решение солдатских добровольцев. Как они поведут себя дальше, примкнув к белой гвардии? В какой мере на них можно надеяться?

Деникин всколыхнул весь юг России. С рассыпающихся фронтов Корнилова, Каледина, с Украины и из Петербурга кадровые военные, прежде всего офицеры, идут в его формирования. Он практически самостоятелен, и никогда невозможно знать его тактических замыслов, а стратегические настолько укрупнены и обобщены, что знание их не имеет фактического значения для развития общего театра военных действий.

Колчака не оставляли его раздумья. И в Забайкалье еще одна заноза! Генерал Семенов разоделся в форму атамана, упивается властью и никого не признает. Приказам не подчиняется, на связь не выходит. Кому бы, как не ему, сейчас включиться со своей конницей в борьбу с тыловыми бандами, начиная от Читы до Томска? Оставлять эту проблему нельзя. Придется, как решили, использовать кадровые части и резервы. Больше терпеть невозможно, а то начнут грабить поезда, пароходы, баржи, и все, что идет из-за границы, растащат по лесам. Армия останется небоеспособной... В общем, придется срочно разделаться к дьяволу с партизанщиной, а уж затем расставить по своим местам всех этих «суверенов».

Правитель загасил окурок в пепельнице и вышел в приемную, где ожидал адъютант. В его сопровождении спустился на второй этаж в столовую.

Обслуживали за обедом два молодых интеллигентных офицера, одетых в накрахмаленные сорочки с черными бабочками вместо галстуков. Один из них разлил по бокалам слабое терпкое вино. Адмирал провозгласил тост:

- За нашу единую и неделимую Россию!

Все стоя выпили и приступили к обеду.


__________________


Февральские снегопады и метели хозяйничали в приобских лесах, засыпая партизанские тропы и санные пути между деревнями. Ночью мягким снегом покрывали зеленые лапы спящих прибрежных сосен. Утренний дерзкий ветер, пропитанный морозом, налетал на деревья, они сбрасывали с себя белый покров. Наступило время сибирских буранов.

Возвратившись из города, Семен детально ознакомился с расположением отряда, его структурой и порядком действий. Многое его удивило. Он высказал свое мнение командиру и комиссару. Было решено обсудить вопрос на заседании штаба. Собрались на следующее утро. Семен кратко высказался о том, что в отряде нужно повысить дисциплину, разбить его на взводы и отделения, избрать командиров, назначить начальника хозчасти, подготовиться к нападению со всех четырех сторон, наметить пути к отступлению, определить группы обороны и прикрытия отходящих. Вспоминая краткие уроки в артиллерийской школе по организации и тактике боевых действий различных армий, он закончил:

-  Нужно, чтобы каждый подчинялся своему командиру и знал, что нужно делать в различных обстоятельствах.

Члены штаба, сидящие на скамье, молчали, уставившись в пол. Наконец один из них, пожилой, седовласый, медленно поднялся и, погрозив зажатой в руке шапкой, заговорил горячо и сердито:

- Ты эт-та, царские порядки не подтаскивай. Наслужились мы, не дай Бог! Тута партизаны, а не армия. Кто желает - айда к нам. А кто не хочет - гуляй себе. Свобода, дак свобода, нечего тута командиров расставлять. Все должны быть однаки. Вот так. Мы как били белых, так и дале будем бить с подкраду.

Семен не ожидал такого заявления и без прежней твердости в голосе ответил:

-  Дело ваше. Решайте. Я считаю, отряд должен быть готов к серьезным сражениям. Нужна система управления боем. Сегодня мы не готовы защищаться от армейских частей.

Он впервые сказал «мы» и сам мысленно отметил, что уже не может сознавать себя в отрыве от отряда. В нем еще больше укрепилась уверенность в том, что нужно убеждать этих людей организоваться для сохранения их жизней. У него не было сомнения в том, что рано или поздно по партизанской базе будет нанесен удар. Тем более, что белая гвардия имеет на фронте явный успех.

Поднялся командир. Он говорил примиряюще, обращаясь то к Семену, то к партизанам:

-  У нас, смотри ты, все по ранжиру. Все есть. Лошади, кухня походная от красных осталась, крупа, мыла два ящика, хлеб печем. Сахару вот нету. Зато у одного купца сахарин достали. Помаленьку раздаем к чаю. Ох, и сладкий, сволочь! Одна капля на стакан, и пить невозможно.

Семен делал вид, что внимательно слушает, а сам думал: «Хитрец командир, о главном не говорит - каково вооружение, сколько боеприпасов, какие задачи стоят перед отрядом».

А тот продолжал:

-  Что касаемо порядку - надо наводить. Себе же лучше. Пущай белые нападают, а мы тут как тут. Готовые встретиться. Дисциплина должна быть военная, а то и правда - нагрянут неожиданно, и бежать не знаем, куда. Семен верно говорит, что каждый должен знать свое место и чего делать. Мы вот, эт-та, список изготовили по назначению командиров. Надо его утвердить. А Михаил зазря противится. Тута не армия - все делаем по согласию. Давайте, Семен Степанович зачнет читать, а вы голосуйте. Что неладно - подправим.

Все внимательно слушали, замечаний почти не было. После выступления комиссара члены штаба единогласно утвердили приказ.

Во второй половине дня Семен с комиссаром обходили партизанское зимовье. Вернувшиеся с ночного дежурства спали в землянках. На поляне, очищенной от снега, горело несколько костров. Вокруг них на бревнах, на разостланных ветках сидели мужики в фуфайках, полушубках, шинелях, армяках. Одни лениво курили, другие дремали, кое-где шел неторопливый разговор. Партизан с седеющей щетиной на подбородке, глядя на огонь, рассказывал:

-  Мы, эт-та, на подрыв моста ходили. Осенесь. Только лед на Томи взялся. Гришка-храпун санки со взрывчаткой тащит. А мы с Серёгой должны его прикрывать. Подбираемся к мосту спокойненько и не думаем даже, что беляки нас на мушке держат. Я на лед выскочил, подсклизнулся, да и пал на зад-переды. В ето время аккурат пуля около уха просвистела. Белые палить зачали. Гришка-то с Серегой в снегу зарылись, а я лежу на льду, как таракан на ладошке. Только знай стреляй, кому надо. Ладно, с другой стороны моста наши боевики с Антоном палить взялись. Белые на них кинулись, а я до снегу дополз, да и залег. Ежели бы не пал, так и знай - пулю бы сглотил. Вот што бывает, - закончил он и повернулся к огню другим боком.

Слушатели молча смотрели на пламя костра. Рассказ никого не взволновал. Видимо, такие случаи были обычными. Наконец кто-то безразлично спросил:

-  Ну, а мост-то как? Так и оставили?

-  Пошто это? Охрану перебили, да и его бабахнули. Только шпалы полетели.

У второго костра тешились над худым китайцем. Он сидел на подстилке из еловых веток, сложив ноги калачом.

-  Ходя, соли надо?

-  Нету, нету? Сама кушай будешь.

Сгрудившиеся вокруг мужики добродушно смеялись. Лицо китайца тоже расплывалось в улыбке.

Бородатый мужик, щуря глаза от дыма, рассуждал:

-  Вот китаёза! Хлеба не надо. Мясо не ест. Горсть зерна пихнёт - в рот и с утра до утра носится как конь, хоть бы хны.

А над костром опять звучит едкий вопрос:

-  Ходя, ты за красных или за белых?

-  Са красных. Харасо кушай дают. Зерына, рыпа, чай. Мыного дают. Брухо харасо, кусно!

Мария с горечью тихо проговорила, обращаясь к Семену:

-  Видишь, какой политик? Хотя все правильно - «бытие определяет сознание». Точно по Марксу. Зато в бою не знает страха. Убить никого не убьет, но и не отступит. Будет стрелять там, где его поставят, до тех пор, пока не зарубят или не застрелят. У нас их трое было. Остался только этот. Приспособили его дрова заготавливать.

Еще долго комиссар с Семеном ходили среди костров, на хоздворе. Беседовали с партизанами, разъясняли суть предстоящих изменений в отряде.

Утром с командиром во главе с трудом собрали всех в строй и зачитали приказ. Началась тренировка по взаимодействию в бою всех подразделений. Люди участвовали в этой подготовке с желанием. Это сплотило их. Отряд стал более организованным и боеспособным.

В конце марта 1919 года пришел связной из городской подпольной организации большевиков. Он сообщил, что там формируются войска для наведения порядка в партизанских отрядах. В каждое такое подразделение привлекают военнослужащих из местных жителей, хорошо знающих приобские леса.

Ранним утром усиленный головной дозор, которым командовал Семен, вступил в бой с наступающими белогвардейцами. Несмотря на потери, те упорно двигались вперед. Выполняя задуманный маневр, Семен дал команду отступать. Не прекращая огня, дозор уходил в сторону от партизанской базы, маня за собой наступающих. Через несколько километров к партизанам подошли основные силы боевого отряда. Сражение ожесточилось. Однако командир и комиссар считали главной задачей сохранить бойцов. Но ночам отряд уходил все дальше в тайгу. Белогвардейцы днем настигали его, однако после короткой перестрелки партизаны вновь скрывались в лесу. Так продолжалось до самой распутицы.

Измотанный бесконечными переходами, отряд белой гвардии вернулся к месту своей дислокации. Партизаны возвратились на свою базу. До глубокой осени восстанавливали разрушенные объекты, лечили раненых, готовились к зиме.

В конце ноября в отряд прибыли два представителя Тасеевской Советской партизанской республики, образованной в лесах южнее Енисейска. Их привел член томского подполья.

Решили собрать всех партизан.

Семен построил отряд повзводно, впереди каждого подразделения стоял командир. Пришедшие удивились:

- У вас прямо как в армии, чувствуется порядок.

Один из представителей шагнул вперед и начал говорить:

- Дорогие товарищи! Разрешите передать вам горячий привет от всех членов партизанского движения Восточной Сибири. Тысячи, десятки тысяч партизан сражаются, как и вы, с колчаковскими бандами. Сегодня ясно, что время хозяйничанья на нашей земле ставленников империализма уже сочтено. Красная армия освободила Челябинск и Екатеринбург и сейчас уже концентрирует силы для окончательного наступления на рубеже реки Тобол. Партизаны Сибири наносят сокрушительные удары по тылам колчаковцев. Белая гвардия разваливается. Началась массовая сдача в плен партизанам белогвардейцев. В районе Барнаула на нашу сторону сданы три бронепоезда: «Сокол», «Туркестан» и «Степняк». Партизаны совершают героические подвиги. На станции Ачинск недавно взорван целый эшелон со снарядами и другими боеприпасами. Все участники этой операции погибли смертью героев. Среди них ваш земляк, член томского революционного подполья Коробов Матвей Степанович.

Семен сначала не воспринял сказанное, но потом, осмыслив, почувствовал, как сердце лихорадочно затрепетало, лицо обдало жаром.

- Неужели Матюша? Как же так? Почему? Не может быть! Как сказать матери? Какое горе! Матюша-а-а!

Семен по-прежнему строго смотрел перед собой, но ничего не видел и не слышал представителя, продолжавшего говорить все торжественнее и громче. Спокойно стоять было трудно. Хотелось бежать в бой, стрелять, колоть и кричать изо всех сил так, чтоб все поняли, как ему тяжело.

Закончилось построение, представители ушли. Семен молча выслушал соболезнования. Командир отряда обнял его.

-  Держись, сынок! Все мы в горе и беде. Война, будь она проклята! Но надо пережить. Ты сибиряк и должон терпеть.

Еще долго Семен днями автоматически исполнял свои обязанности, а по ночам не мог уснуть и до рассвета отбивался от воспоминаний своего детства, проведенного со старшим братом.

С наступлением холодов партизаны вновь начали нападения на гарнизоны, железнодорожную охрану. 22 декабря после упорных боев в Томск вошли части Красной армии. Вновь установилась Советская власть. Партизаны ликовали и готовились разойтись по домам.

Не считаясь с названием и сутью установившейся среди людей власти, январские морозы 1920 года свирепствовали в Сибири.

Визжат жалобно полозья саней на городских и сельских дорогах. Скрипит снег, измученный солдатскими сапогами и ботинками.

В середине месяца расформировался партизанский отряд имени Пролетарской революции. Командир Бобов был срочно направлен снова председателем сельского совета своего села без выборов как «оставивший свой пост после временной оккупации белогвардейскими силами». Комиссар Мария Добронравова с шестью коммунистами на сутки раньше отправки отряда для торжественной встречи в городе была вызвана в областной партийный комитет РККА на общее собрание большевиков. Во главе отряда оставили Семена, несмотря на его возражения.

Ранним утром обоз из шести лошадей с оставшимися боеприпасами, продуктами и людьми в пешем строю направился в город. Отдельная повозка со взрывчаткой, охраняемая двумя стрелками, двигалась сзади колонны на безопасном расстоянии. После привала продолжили путь, показались строения города. На его окраине их ожидали войска. Они приняли обоз, а отряд направили дальше.

Через час вышли на небольшую площадь, здесь стояли в строю около сотни вооруженных красноармейцев. Впереди - два командира. Один - высокий, с усами, в долгополой шинели, с правого бока - наган, с левого - шашка, на голове - шапка с алой лентой. Он вышел вперед и громогласно скомандовал:

-  Отряд! Стой! Нале-во! Смирно! Здравствуйте, товарищи красные партизаны!

Пришедший отряд от неожиданности и непривычной торжественности замер и молчал.

Усатый предоставил слово второму встречающему, назвав его комиссаром полка. Тот, поправив ремни портупеи на кожаной куртке, начал говорить, размахивая рукой.

-  Красная армия смела с сибирской земли полчища белогвардейцев и интервентов. В этой победе большую роль сыграла ваша, товарищи, героическая борьба в тылу ненавистного врага. Ваши подвиги будут помнить вечно. Настало долгожданное время нашей братской встречи, наших дальнейших действий по освобождению Дальнего Востока. Сейчас командир полка Сандалов объяснит вам совместные планы.

Командир поправил усы и зычно продолжал:

-  Товарищи партизаны, теперь будем подчиняться одной дисциплине. Те, кто желает, может вступить в ряды Красной армии, кто не хочет этого, вернется домой к родным.

Он немного помолчал, снова поправил усы, и наконец объявил:

-  Но прежде все должны сдать оружие!

Партизаны замерли как замороженные, потом растерянно запереглядывались, зароптали, раздались крики:

-  А ты нам его давал? Мы кровью завоевали! Как дома без ружья? Кругом банды! Неправильно! Мы твово не просим, свово не отдадим!

Отряд зашевелился, некоторые вышли из строя и стали снимать с плеч оружие. В этот миг красноармейцы, стоявшие перед ними, разбежались в обе стороны, и шумевшие партизаны увидели направленные на них два станковых пулемета. Лежавшие за ними стрелки спрятались за щитами и начали брать на прицел весь отряд.

Роптавшие снова окаменели. Вдруг из их рядов выскочил небольшой мужичок в зипуне с оружием в руке. Его, жителя соседнего села, вечного балагура и споруна, все по-дружески называли Гришка- шемела. Он выбежал вперед и, размахивая карабином, звучно закричал, обращаясь то к выступавшим командирам, отошедшим в сторону, то к пулеметчикам:

-  Ты кого пугаешь? Я с этим винторезом всю германскую прошел. Никто не отобрал. А тут? Что оно тако деется? Мы за экую власть не воевали! Не надо! Ежели чё, мы и супроть встанем!

Не успел никто опомниться, как Гришка вскинул свое оружие к плечу, видимо, желая показать храбрость и несогласие, но тут раздался выстрел, и он упал лицом в снег. Все уставились на его окровавленную голову.

Командир полка с револьвером в руке, из которого стрелял, совсем громовым голосом проревел:

-  Сдать оружие! Пулеметы - к бою!

Отряд не шевелился. Первым осмыслил обстановку Семен. Он шагнул вперед, торопясь, снял портупею и вместе с наганом бросил в снег. Обратился к партизанам:

-  Мужики, сдать! Все сдайте. Быстро!

Оружие полетело в снег при полном молчании на всей площади.

Кто-то невидимый скомандовал, и двое красноармейцев, подхватив тело Гришки, уволокли его в сторону за спины охраны. Третий бегом уносил шапку убитого.

Пряча наган в кобуру, командир полка снова вышел на середину. И был внешне спокоен и совсем не разозлен.

- Отряд! Равняйсь! Смир-но! Кругом! Пять шагов вперед! Кругом!

Перешагнув через ряды оружия, валявшегося на земле, он, подойдя к отряду, стараясь быть добродушным, заговорил:

-  Ну вот, теперь вы мирные люди. Свободные! Выбирайте, кто - домой, кто - в армию. Домой-то домой, но имейте в виду, что может быть мобилизация. Короче говоря, призыв на службу.

Он молча покрутил рукой усы и вдруг снова властно крикнул:

-  Кто остается с нами - отходи направо к Красному знамени. Кто не желает - уходи влево.

Он повернулся спиной к отряду и пошел к стоявшему в стороне комиссару. На ходу тихо проговорил, обращаясь к Семену:

-  А ты чего, командир, рот разинул? Кажи пример! Шагай направо. Все равно никуда не денешься.

Семен, в тайнике души мечтавший вернуться домой, на свой завод, медленно пошел к Красному знамени. За ним потянулись мужики. Там уже поставили стол и прямо на морозе записывали добровольцев в Красную армию.

Многие шагали с желанием, даже с радостью, некоторые негромко простодушно негодовали: «Ежели бы знал, не попёрся бы сюда, мать твою перемать». Записавшиеся строились в колонну, суетливо двигая пустыми руками, привыкшими к оружию.

В левой стороне виновато жались человек сорок собравшихся разойтись по домам. К ним подошел командир:

-  А это что? Армию не признаете? Не желаете? Китаец вон, и тот записывается.

Вперед вышел бородатый санитар:

-  Тута старики да раненые. Еще не очухались совсем-то.

Комиссар крикнул, обращаясь к охране:

-  Сидорук!

Быстро подбежал шустрый красноармеец.

- Давай, Сидорук, веди их в штаб к Петрову. Пусть всех перепишут и справки дадут. Да возьми с собой еще двоих, чтобы эти не разбежались, а то потом патрули перестреляют всех.

Успокоившиеся партизаны дружно зашагали к штабу.

Список добровольцев быстро увеличивался. Фамилия Семена, скрепленная его подписью, была в нем первой.

Начиналась новая непредвиденная жизнь в рядах армии под Красным знаменем.


__________________


Конец 1918-го и лето 1919-го - то была пора самых жестоких сражений.

Не сумев удержать Екатеринбург, белая гвардия отступила к Челябинску и готовилась к упорной обороне. Сюда направлялись главные и практически последние резервы Колчака. Они стремились к Уфе и далее через Бугульму на соединение с донским казачеством в составе армий генерала Деникина - командующего вооруженными силами белых на юге России.

К этому времени Чехословацкий корпус в количестве 45 тысяч штыков под командованием генерала Гайды, понеся тяжелые потери, уже объявил нейтралитет и вывел войска с театра военных действий.

Забайкальское казачье войско, сформированное еще по заданию Временного правительства генералом Семеновым, не желало выходить за пределы своей территории.

Провозгласив себя атаманом, генерал предполагал создать на границе с Монголией казачью автономию, не зависящую ни от красных, ни от белых, накопить сил и снова нанести удар Советам.

Три армии во главе с командующим Восточным фронтом Михаилом Фрунзе - профессиональным революционером, членом РСДРП с 1904 года, завладели Челябинском и далее преследовали отступающего противника. Реввоенсовет республики, учитывая успешное продвижение красных войск в Западной и Восточной Сибири, отозвал Вторую армию на Южный фронт, где осложнилась обстановка в боях с деникинцами. Оставшиеся две армии подступали к Нижнеудинску, двигаясь с боями на Иркутск.

4 января 1920 года адмирал Колчак сложил с себя полномочия Верховного правителя Российского государства и передал их генералу Деникину, а власть и командование войсками в Забайкалье и на востоке страны - атаману Семенову. Приближалась окончательная битва за овладение Забайкальем, куда отступали части разбитой под Новониколаевском белой гвардии, присоединяясь к казачьему войску. С обеих сторон готовились к бою все имеющиеся резервы.

Бывших партизан из томских лесов, влившихся в красное движение, рассредоточили в разные роты, которые доукомплектовывались добровольцами из крестьян и мобилизованными горожанами. Вновь прибывшие были безграмотны и не знали военного дела. Все ранее служившие были призваны в армию Колчака. Сейчас им предстояло пройти спешную подготовку...

Семен два дня отшагал в отряде новобранцев. Утром комроты, загадочно улыбаясь, отправил его в штаб. Часовой у двери встретил его тоже улыбкой:

-  Проходи. Мне уж сказали, что придешь. По одежде вижу - партизан!

В маленьком прокуренном кабинете комиссар, сидя у стола, заговорил, как о давно начатом:

-  Вчера отправляли на вокзале под Новониколаевск части первого полка. Его комиссар Добронравова много о тебе рассказывала. Будто ты практически весь отряд спас. Целый год командовал в боях. И партизаны о тебе хорошо отзываются. Мы тут посоветовались - решили тебя пока помощником комроты назначить, а там видно будет. Сейчас важно за пару недель подготовить людей, потом - сразу в наступление. Под Нижнеудинском потери большие.

Пауза затянулась.

Командир полка, стоявший у окна, бросил:

-  Ну, что? Все? Понял?

Семен растерянно ответил:

-  Яне служил в регулярной армии, для меня тоже все в новинку. Самому еще нужно учиться. Как-то все не так. Я бы пошел красноармейцем простым.

Командир вышел на середину комнаты. Было видно, что он едва сдерживает себя от гнева.

-  Ты мне тут не отнекивайся! Так, не так, перетакивать не будем. Это тебе не в партизанах и не в царской армии. Здесь революционная дисциплина. Сказано - сделано!

Он критически осмотрел Семена с ног до головы.

-  Эти валенки свои дырявые снимай! А то один белый, другой черный, и портянки из дыр тащатся. Иди к каптенармусу - пусть какие-нибудь сапоги подберет. И будь как все, а то ходишь тут как клоун какой. Давай, шагом марш!

На следующее утро Семен явился на плац и представился командиру. Тот радостно ответил:

-  Ну наконец-то! А то я тут уже все на свете отморозил. Теперь ты берись. Сначала надо обучить командам. Ну, в общем, сам знаешь. Чего тебя учить! Главное, чтоб отряд был управляемым, а потом уж пойдем оружие получать.

Обучение проходило на территории бывшей артшколы. Это обстоятельство вызвало у Семена воспоминания: «Все-таки пути Господни неисповедимы». С одной стороны, здесь все было ему знакомо, с другой - все изменилось! Снег был убран только на плацу. Между строениями ходили по тропинкам, протоптанным в глубоких сугробах. Здание конобоза разбирали на дрова. У него не было крыши и половины стен. Ворота, заметенные снегом, не закрывались.

В казармах одеяла из тонкой шерсти резали на портянки и стельки. Наволочки и простыни исчезали в вещмешках красноармейцев. Спали на досках, укутавшись шинелями, полушубками, фуфайками.

Семен намекнул о беспорядках командиру роты. Тот резко ответил:

-  Ты занимайся своим делом и не суйся, куда не просят.

Однажды Семен заговорил со стариком, который раньше служил

здесь сторожем и помнил его как курсанта:

-  Скоро здесь ничего не останется. Все растащат.

Надеясь встретить сочувствие, вдруг услышал:

- Ты, чё. парень, равняешь? Вас-то во все нерусское одевали. Ботиночки, куртки, перчаточки кажному. А им кто чего даст? Завтра на бой пойдут, а сами голёхонькие. В эдакий мороз в снегу лежать станут. А потом - в штыковую. То ли ты кого убьешь, то ли тебя пристукнут.

Старик докурил самокрутку, по привычке заплевал окурок, аккуратно воткнул его в снег и закончил речь:

- Нечего жалеть! Пущай ребята берут. Не они, так городские растащат.

Он с трудом поднялся, еле разогнул спину и молча побрел к сторожевой будке.

Семен вернулся в казарму, не раздеваясь, лег на голый матрас. Задумался.

-  И действительно, какие лишения переживают люди, но ведь не бегут в леса! Не прячутся, а готовятся к бою. Значит, что-то их объединяет? Неужели общность нужды, надежда на равноправие, справедливость и равенство?

Он долго лежал, глядя в потолок, пока не уснул под привычный храп, кашель, стоны уставших людей и едкий запах табака-самосада.

Через сутки рота в составе батальона прибыла к железнодорожному вокзалу для отправки на фронт. Грузовые вагоны стояли с открытыми дверями. Около каждого белела кучка березовых дров - тепло вагонам давали самодельные печки из старых импортных металлических бочек.

Эшелон отправился ранним утром. На третьи сутки остановился в степи. Забегали, закричали в темноту командиры:

-  Первый взвод, второй взвод, выходи! Строиться! Первая рота, шагом марш! Не отставай, потеряешься к едрёной матери. Замерзнешь!

Семен, идущий рядом с комроты, услышал, как тот обратился к командиру полка:

-  Ну, как их, товарищ комполка, целиком отдельным батальоном в бой?

-  Опасно. Разбегутся со страху, потом лови их. Раздайте по взводу в каждую нашу роту, пусть там возьмут на учет. Да быстро, надо уже выступать.

Всю ночь рота, в которую попал Семен со своим командиром, шагала за фонарем, маячившим впереди. Таких огоньков было несколько. Чувствовалось, что движется огромная масса людей.

-  Наверное, полк на марше, а может, и не один, - подумал Семен. - Значит, заваруха будет серьезная.

К утру лес закончился, роты вошли в кусты. За ними виднелось огромное поле, покрытое свежим чистым снегом.

Отряды развернулись в цепь и залегли. Командиры рот ходили между рядами и нервно, напряженно покрикивали:

-  Не спать! Проверить оружие! Примкнуть штыки! Дослать патрон в патронник! Рукавицы за пазуху! Внимание!

Во главу средней роты вышли командир полка, комиссар и еще человек двадцать красноармейцев. Получилась целая дополнительная цепь. Впереди раздался надсадный крик:

- Полк! В атаку! Вперед!

Командиры рот вскочили на ноги, повернулись лицами к лежащим в снегу и закричали вразнобой:

-  Рота-а! В атаку! Вперед!

Роты вышли в поле. Ряды подравнялись. Все неотрывно смотрели перед собой - туда, откуда ожидался противник.

Семен двигался в третьей цепи и вдруг услышал, как кто-то впереди запел во всю силу здоровых легких. Первая цепь подхватила песню - непривычная, протяжная, она грустно звучала в морозном воздухе. Казалось, люди прощаются с действительностью, уходя в страшную неизвестность.

Семен оглядывался кругом:

-  Чего это они? А?

Пожилой красноармеец коротко бросил:

-  Большевики! Свою песню затянули. Навроде молитвы. Каждый раз в бою поют.

Семен прислушался. Некоторые слова уже можно было разобрать: «Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов», - пели все громче и четче.

Далеко впереди зазвучали пулеметные очереди, заторопились, перегоняя друг друга, винтовочные выстрелы. Несколько идущих впереди солдат рухнули в снег. Остальные, не оглядываясь на них, как заколдованные, двигались дальше.

Шагающий впереди красноармеец с бородкой вдруг охнул и упал на колени. Он стоял, держась обеими руками за карабин, упертый прикладом в землю. Семен, обходя его, услышал, как он шепчет с трудом: «Мы свой, мы новый мир...», а над ним уже хрипели мужицкие голоса, продолжающие эту необычную песню. Казалось, люди, зная, что идут на смерть, оповещают всех о своем самопожертвовании. Мелодия не была ни боевой, ни бодрой, наоборот, так страждущие призывали их поддержать. Своей простотой и непритязательностью эта мелодия трогала душу.

Семен и сам не заметил и не понял, как из его груди вырвался вопль, который, видимо, давно назревал в нем, но он не умел его выразить: «Это есть наш последний и решительный бой!» В голове вспыхнуло и прояснилось, шагать стало легче.

Глядя на переднюю шеренгу поющих, Семен подумал: «Если останусь живым, подам заявление комиссару. Попрошусь в партию».

В это время все побежали вперед и закричали, разинув рты и не закрывая их:

-  А-а-а! А-а-а!

Уже никто не обращал друг на друга внимания. Объединенная страхом, общим животным криком, доведенная до безумия лавина людей неслась вышедшим навстречу колоннам солдат в длинных шинелях и лохматых папахах. Красные и белые-каппелевцы сходились в смертельной схватке. Крики прекратились, резко звучали выстрелы, стучало железо о железо.

Но вот послышались стоны и вопли раненых. Три батальона красного полка заняли все поле и теперь окружали обороняющихся. Еще несколько минут рукопашного сражения, и каппелевцы дрогнули. Сначала они организованно отстреливались, но вскоре побежали, боясь окружения. Их преследовало многоголосое «Ура!», красноармейские цепи рвались вперед, к видневшейся неподалеку деревне.

Наконец ворвались в деревню. Было видно, что отступавшие строились в колонны уже далеко за околицей и спешно уходили в степь.

Командир роты стоял посреди улицы, махал мокрой от пота шапкой, останавливая красноармейцев. Они садились в снег, крутили дрожащими пальцами самокрутки, закуривали. Разговоров не было. Нервное напряжение и ярость сменились усталостью и апатией.

Вдали, в поле, то там, то тут раздавались глухие хлопки выстрелов. Комроты, жадно затягиваясь едким дымом табака, небрежно пояснил:

- Офицеры! Раненые стреляются. Золотопогонники!

Кто-то тут же заметил:

-  Можно бы их в плен забрать...

-  На черта они нужны. Возиться тут с ними. И так пленных человек двести. Хватит. А ты о них сильно не заботься. Попадешь к ним

-  живым закопают. Вон недели две назад под Новониколаевском взяли наших ребят человек около трех десятков, раздели и в поле выгнали. Замерзли парни.

-  Ну, не все же они такие. Есть, наверное, нормальные.

-  Все, не все, некогда тут разбираться. Думать надо было, супроть кого идут. Супроть народу! А теперь пусть получают по всей форме.

Четыре роты полка преследовали каппелевцев, не вступая в бой, а две роты расквартировывались в освобожденной деревне Нижнеозерная невдалеке от Нижнеудинска. Сюда же свозили раненых и убитых. Пленных разоружали и отправляли навстречу подходящим частям со штабом пятой армии.

Потеряв все крупные города Западной Сибири, белая гвардия с боями отходила к югу в сторону Иркутска, надеясь соединиться с забайкальским казачеством, действующим при поддержке японских войск. Отступающих преследовали две армии Восточного фронта: третья - со стороны Новониколаевска вдоль железной дороги и пятая -  от Нижнеудинска.

Здесь, в третьем полку, возглавлял вторую роту Семен.

Однажды утром после ночного боя к нему подошел комиссар с вопросом:

-  Ты, что ли, Коробов, в партию собрался?

-  Кто сказал?

-  Раненый. С тобой рядом в строю шел.

- Да, говорил. Хочу вступить.

-  А чего тебе тут надо? Маслом не намазано.

-  Я так сужу, товарищ комиссар, раз уж оно эдак пошло, так и надо, чтоб до конца было, как положено, а с краю нечего болтаться. Все равно теперь за вами пойду, больше некуда.

Комиссар пристально вгляделся в Семена:

-  Интересный ты парень! Ладно, бери вот бланк, заполняй. Да как полагается пиши: за мировую революцию, мол, биться готов до победы. Принесешь потом, рассмотрим на собрании. Самое время - командиром назначили и в партию как раз просишься.

После завтрака все построились поротно и отправились вслед отступающим. Только к вечеру посыльные из арьергарда донесли, что противник уходит, не останавливаясь.

В Нижнеудинске полк сделал привал.


__________________


В начале 1920 года части Красной армии вошли в зону действия войск Японии, которые занимали почти весь русский Дальний Восток. Под их прикрытием уходили белогвардейцы, часть сибирского казачества, тувинские конные и стрелковые корпуса. Возникла опасность прямого военного столкновения Японии и России, в то время как шли жестокие решающие бои на юге страны.

Совет народных комиссаров РСФСР и ЦК РКП(б), считая Западную и Восточную Сибирь освобожденными, своим постановлением от 25 января ликвидировал Восточный фронт и создал «буферное» буржуазно-демократическое государство - Дальневосточную республику (ДВР). Обстановка здесь была настолько напряженной, что Ленин своей телеграммой запретил вести прямые военные столкновения с Японией, чтобы не получить официальное объявление о войне.

Новое государство начало формировать войска Народной революционной армии (НРА ДВР) в основном за счет партизанских соединений, добровольцев, мобилизованных и отдельных частей Третьей и Пятой российской армии.

Семен со своей ротой медленно с пересадками в составе полка направлялся к городу Новониколаевску, расположенному невдалеке от границы с ДВР.

Железнодорожные вокзалы были забиты больными и ранеными. Тиф свирепствовал повсюду. В стороне от зданий штабелями лежали раздетые до нижнего белья, а иногда и совсем голые трупы. Здесь успокоились и красные, и белые, чехи и другие участники битвы. В вагонах замерзали, дров не было. Прежде, чем отправиться в дорогу, люди ломали заборы, пилили столбы, разбирали склады.

Воинские поезда останавливались лишь для заправки водой и углем. Семен с начальником состава общались со служащими железной дороги, посещали телеграф.

В Кузнецке из штаба пришло сообщение:


Срочно по линии Барнаул тире Новониколаевск зпт эшелон двенадцать дробь пять зпт комполка Богданову двтч связи занятостью путей направляетесь город Томск... распоряжение комдивизии Краснощекова тчк начжелдорвостфронт Самойлюку двтч обеспечьте литерный проход эшелона... комвостфронта Фрунзе.


В одном из штабных вагонов полка имелись две печки-буржуйки, привинченные к полу, стол со скамейкой и четыре табуретки.

Командир полка Алексей Богданов, прочитав телеграмму, бросил ее на стол и обратился к комиссару:

-  Ехать на двое суток больше. Чем людей кормить будем? И так голодаем.

Он встал и походил около стола, скрестив руки на груди, потом вяло проговорил, глядя на начальника эшелона:

-  Убавь паек. Рассчитай, сколько можно, но смотри, чтоб не голодовать.

Тот неуверенно возразил:

-  Товарищ командир полка, но может не хватить продуктов.

Богданов подошел к говорящему вплотную и шепотом процедил:

-  Не хватит - расстреляю вот этой самой рукой... Понял?

-  Так точно, понял, товарищ командир!

-  Иди, работай, пока состав стоит.

Через сутки дежурный медик доложил в штаб: четверо вновь заболели тифом, командир третьего батальона в тяжелом состоянии, теряет сознание.

Богданов вскинулся:

-  Какого третьего? Коробов, что ли?

-  Так точно, Коробов!

-  Не может быть, такой крепкий мужик, только успели назначить! Парень хоть куда!

-  Придется убрать его в изолятор.

-  Ты давай лечи! В изолятор! Надо до Томска дотянуть. Там у него дом. Может, родственники вылечат. Позвать ко мне начмеда! А ты возьми вон тот полушубок, одень комбата. Да печь топите, как следует!

Комполка было замолчал, но, обращаясь теперь уже к комиссару, вдруг расстроенно добавил:

-  Скажи, как не везет! Два комбата в бою погибли, а этого смотри, как скрутило.

Комиссар подошел к печке, протянул руки к теплу.

-  Что сделаешь, Алексей? Таких Семенов погибла уже не одна тысяча, и еще неизвестно, что будет дальше. Революция без жертв не бывает. Победим здесь, а дальше, возможно, мировая революция начнется. Так что жертвы подсчитывать еще рано.

Комполка дослушал комиссара, не сказав ни слова, быстро закурил. Жадно затягиваясь, он выдувал из легких дым в приоткрытую дверцу печи, щурил глаза и задумчиво молчал.

Семен очнулся, когда его переносили из вагона в сани. Лошадь трусцой бежала по заснеженным улицам Томска. Мимо проходили отряды красноармейцев. Все направлялись к железной дороге на погрузочную эстакаду. Когда проезжали мимо аптеки, Семен попросил возчика подвернуть к окну и, хватаясь руками за стену, встав с трудом на ноги, постучал в форточку. Подошедшему на стук прохрипел:

-  Изя, дай лекарства. Помираю.

Не имея больше сил, склонил голову, ожидая ответа друга... Молчание длилось долго, но форточка открылась, и Изя высунул большую бутылку из черного стекла, обращаясь к возчику:

-  Пусть пьет, сколько сможет за один раз, и спит больше.

Окно закрылось, и повозка двинулась дальше.

Мария Андреевна встретила сына рыданиями. Перенесли его в баню. Красноармеец прочистил в снегу дорожку к бане, помог растопить печь, покурил, молча глядя на больного, быстренько перекрестился и уехал.

Трое суток Семен пил данное другом лекарство - какой-то травяной настой, и спал почти беспробудно. Мария Андреевна, наоборот, не могла уснуть и сидела сутками около любимого сына.

Как-то она пошла за керосином и встретила подругу Семена, дочь ближайших соседей Полину Зеленцову. Это была стройная крепкая сибирская девушка, широкоплечая, со светлыми косами до пояса. Они учились с Семеном в одной школе, а позднее работали на кожевенном заводе: он - чистильщиком кожи, а она - учетчицей на складе, вместе ходили на работу и домой.

Со временем близость их становилась все заметнее, и скоро окружающие стали считать их женихом и невестой. Однако осенью 1918 года Семена мобилизовали в армию и направили учиться в артшколу, а отца Полины забрали в стрелковый полк колчаковской армии. Вскоре умер отец Семена, погиб его старший брат Матвей и в отсутствие мужчин связь семей ослабла. Сначала Полина посещала Коробовых каждую неделю, потом все реже и реже. Говорить кому- либо о том, что Семен ушел в партизаны, запретил Матвей. С тех пор женщины встречались совсем редко.

На этот раз Мария Андреевна остановилась заранее. Полина тревожно подбежала.

-  Что случилось, тетя Маша?

-  Полюшка, Сеню привезли.

-  А-а-й! Убитый?

Девушка побледнела, схватила женщину за плечо, глаза мигом залились слезами.

-  Нет, нет! Живой! Больной только шибко. Тифом, говорят. Сегодня уже получше. Узнавать стал всех. Завтра приходи, повстречаетесь.

Полина схватила бачок с керосином и быстро зашагала вперед. Мария Андреевна приотстала, схватилась за грудь.

-  Да не беги ты, не беги! Задохлась я вся. Никуда он не денется, дождется.

Но девушка уже вбежала во двор и, войдя в баню, упала на колени:

-  Сеня, а я все жду! Наконец-то!

Больной, натягивая на себя простыню, прошептал:

-  Поля, не подходи пока близко. Я еще не выздоровел. Опасно.

Они так и замерли: она - у порога, он - на полке, но взгляды их быстро встретились.

На следующий день появился красноармеец из батальона. Достал из-под соломы в санях мешок, наполовину чем-то наполненный, постучал в окно дома:

-  Эй, есть кто, нет?

Увидев Марию Андреевну, объяснил:

-  Велели еду передать. Комполка говорит: «Ежели живой комбат - ему отдай, а ежели нету, то на поминки оставь!»

Он отнес мешок в баню. Там, прежде оглядев Семена, доложил ему:

-  Тута банки с мясом мериконским - десять штук, молока сладкого тоже, хлеба пять булок... А-а... еще масла коровьего банку где- то выменяли. Ты отметь на бумаге, что я все привез.

Семен велел Полине расписаться, а красноармейцу сказал:

-  Ты возьми себе пару банок мяса, скажи, что я отдал.

Посыльный шарахнулся к двери.

-  Ты чего? Ешь давай сам! Возьми, говоришь! Богданов узнает - сразу к стенке выставит. Да у нас этого добра полно. Склад нашли - беляки у реки зарыли. Так что теперя живем! Давай, поправляйся. Богданов, ежели ты живой, велел сказать, что еще с месяц, эт-та, простоим.

Мать Полины принесла баночку меда, и молодой организм Семена стал еще увереннее бороться с болезнью. Уже на следующей неделе Семен начал выходить на свежий воздух, а вскоре сам носил дрова, топил печь, убирал снег во дворе.

Теперь они с Полиной почти не расставались до полночи. Девушка интересовалась, как там на войне. Семен все отшучивался, но однажды разговор повернул в необычное русло. На вопрос Полины: «Куда же смотрит Господь, почему верующим плохо помогает?» Семен вдруг разговорился:

-  А тут трудно разобраться. Война-то небывалая. Белые наступают, хоругви впереди несут, молятся. Священники всех благословляют. А красные навстречу выходят - не все из них молитву творят, но за пазухой каждый крестится. Все в основном русские, православные, некоторые в одну церковь ходили, все крещеные, а каждая сторона со своей правдой лезет. Попробуй тут рассуди!

Разные случаи бывают. Вот у нас рассказывали, что в одном полку происшествие было. Красноармейцы в баню пришли. Разделись, а комиссар, какая-то фамилия у него была, вроде как Папельман, смотрит - у всех крестики на шее висят. Он и взбеленился: «Снять немедленно!» Так его, говорят, шайкой деревянной убили. Сказали потом, что он поскользнулся и упал. Следствие было, виновного не нашли. Да я думаю, и не искали.

Видишь: и там свои, и здесь тоже. Все крещеные, а бьем друг друга нещадно. Ну, офицеров я еще понимаю, а погибают-то в основном солдаты.

Семен глянул на подругу и, увидев испуганные светлые глаза, в которых блестели слезы, взял ее за руку и улыбнулся:

-  Что нам-то голову ломать? Наше дело теперь воевать! Вот через неделю снова в полк подамся.

Полина упала ему на грудь и запричитала:

-  Сенечка, один ты у нас остался. Береги себя! Господи, спаси, помилуй, сохрани раба твоего Семена, некого нам ждать больше.

Молодые люди обнялись, прижались друг к другу. Полина рыдала, Семен гладил ее по голове. В эту ночь они не расставались.

На следующей неделе в понедельник Семен и Полина решили зарегистрировать брак, но в воскресенье утром прискакал верховой. Он привел в поводу вторую оседланную лошадь и передал приказ срочно явиться в часть. Красноармеец объяснил, что сформировали кавалерийский эскадрон, вся часть уже погрузилась и через три часа отправляется.

Отбиваясь от женских слез, Семен надел военную форму, обнял Полину и уехал. Попутно завернули к аптеке. На благодарность за лечение Изя, смеясь, ответил через форточку:

- Какое лекарство! Я тебе спирту чистого налил, чтобы отвязаться. Значит, организм еще крепкий. Повезло!

Всадники засмеялись и поскакали в сторону вокзала.


__________________


После упорных боев колчаковцы отступали в сторону озера Байкал, стремясь пробиться к Чите, где располагался центр забайкальского казачества и концентрировались оставшиеся белогвардейские части. Охрану города и железной дороги осуществляли японцы.

Из Томска, Омска, Барнаула, Бийска и других городов Сибири через Новониколаевск на Иркутск двигались эшелоны с войсками Третьей и Пятой армий расформированного Восточного фронта.

Семен со своим батальоном размещался в среднем из трех составов. Ему передали, чтоб на первой остановке явился в штаб полка, расположенный в двух пассажирских вагонах. Там были собраны несколько штабистов, командиры батальонов и рот.

Совещание открыл комиссар:

-  Товарищи командиры, под руководством ЦК РКП(б) на юге России идет успешное изгнание деникинских войск, французских и английских интервентов с захваченных ими территорий. Можно смело сказать, что Красная армия полностью овладела боевой обстановкой. Большая часть донского казачества переходит на сторону Советов.

Однако у нас на востоке продвижение войск приостановлено. Мы столкнулись здесь с армией Японии, захватившей почти весь Дальний Восток и часть Восточной Сибири. Вступать в открытую войну с этой страной партия в данный момент считает невозможным. Созданная для прикрытия Востока Советского государства Дальневосточная республика еще только формирует свою армию. Поэтому Центральный комитет РКП(б) сосредоточивает войска на границе вновь созданного государства - Д.В.Р. О задачах нашего полка доложит командир.

Богданов говорил кратко и конкретно, по пунктам:

-  Первое. Эшелон идет в Иркутск. Советскую власть там установили партизанские соединения и несколько красноармейских отрядов.

Второе. Нам приказано срочно прибыть в город, торжественно войти колоннами с трех сторон, к центру, и участвовать в митинге по случаю занятия города Красной армией.

Третье. Время проведения и окончания этой операции - 7 марта.

Четвертое. Дальнейшая дислокация до особого распоряжения - в гарнизонном городке с постоянным действием патрулей.

Пятое. Первым в город в парадном порядке с боевыми красными знаменами заходит второй батальон под командованием Коробова.

Шестое. Все виды увольнений или отлучек из части запретить и считать дезертирством. Остановки предусмотрены только по естественным надобностям и для раздачи питания.

Седьмое. Сведения данного совещания считаются секретными. Разгласивший их подлежит суду чрезвычайной комиссии.

Командирам разойтись по вагонам. Через полчаса эшелоны отправляются.

Семен, вернувшись в батальон, с каждым командиром роты прошел по всем вагонам, разъясняя красноармейцам допустимую для огласки суть приказа. На вопрос: «Куда едем?» строго ответил:

-  Машинист паровоза знает, куда вести состав, а наша задача - быть готовыми к бою и выполнять приказы командиров.

Эшелон шел на предельной скорости, снижая ее только перед мостами, которые охранялись десятками часовых и станковыми пулеметами.

В Иркутск прибыли ранним утром, каждый состав — в свой тупик. Часам к десяти подъехали сопровождающие из городского гарнизона, и батальон построился поротно. Впереди несли боевое красное знамя, сшитое из куска хлопчатобумажной ткани, пробитое осколками от снарядов и заштопанное по случаю торжества. Нашли свою улицу и двинулись к центру города. Миновали несколько кварталов. Город как вымер - изредка перебежит дорогу пешеход и быстро скрывается в доме. Люди уже не пытались разобраться, что это за армия. Здесь проходили отряды каппелевцев, других белогвардейцев, казачьи эскадроны, группы японцев, партизаны, почти на каждой улице виднелись следы недавних боев.

Семен набрал в легкие воздуха и гаркнул:

-  Батальо-он! Смирно! Запевай!

Из серошинельной глубины двигающейся массы вырвался к небу пронзительный голос запевалы:

-  Красноармеец был герой на разведку боевой!

Сотни идущих разом выдохнули, и казалось, город вздрогнул от их дружного вскрика, свидетельствующего об огромной мощи объединенных людей:

- Да, эх! Эй! Эй, герой! На разведку боевой!

В окнах домов появились удивленные лица. Некоторые горожане выходили к дороге, приветливо махали руками, улыбались, отдельные смотрели настороженно.

На центральной площади отстояли часа полтора на митинге и отправились к месту дислокации на краю города. Началась гарнизонная жизнь, с виду размеренная и спокойная, но каждый постоянно ожидал приказа о дальнейших действиях полка. Так продолжалось до конца марта, пока не прибыли представители армии Дальневосточной республики.

Войскам Пятой армии предстояло в составе Забайкальской стрелковой дивизии овладеть Читой со стороны юго-запада. Второй батальон шел впереди, в отрыве от основных сил, имея задачу при обнаружении противника вступить в бой и в случае успеха вести наступление. Если же продвижение будет невозможно, закрепиться на удобном рубеже и обороняться до тех пор, пока не развернутся для атаки следующие за ним главные части дивизии.

Семен передал командирам рот и взводов основу приказа комполка:

-  Каждая рота отправляет вперед по одному отделению. При обнаружении ими дозоров, охраняющих город, необходимо принять все меры к их ликвидации.

Батальон в походном порядке двинулся вперед. Не доходя четыре-пять верст до города, солдаты обнаружили хорошо организованную оборону противника.

Семен развернул роты в боевой порядок и повел в атаку. Попав под плотный пулеметный огонь, красноармейцы залегли, и поднять их для наступления было невозможно. Семен лежал вместе со всеми и думал: «Без артиллерии вперед не двинутся, нельзя голову поднять. Но белогвардейцы пехоту не выпускают, значит, им приказано только обороняться».

Лишь через три часа подошли и широко развернулись части дивизии, и сражение разгорелось с новой силой. Несмотря на большие потери, красноармейцы с ходу прорвали линию обороны.

К вечеру следующего дня второй батальон пробился на окраину города, но внезапно подошли японские части.

Силы стали неравными, и 12 апреля красные войска были вытеснены на исходные позиции, а затем окончательно отступили. Это было серьезное поражение.

Семен попрощался с ранеными и отправился в расположение батальона. Красноармейцы выглядели уныло, не смотрели в глаза. На слова утешения не отвечали. Лишь в одной роте задали вопрос:

-  Товарищ командир, чё мы их выкорчевываем? Пусть сидят тама, в окружении. Сами потом сдадутся или разбегутся кто куды.

Красноармейцы сдержанно смеялись, а сами уставились на Семена. Он тоже доброжелательно улыбнулся, но ответил серьезно:

- Читинские белогвардейцы не усидят спокойно, опять кинутся на сибирские города. А если серьезно сказать, то пора заканчивать эту войну, чтобы заняться мирным делом. Каждого из нас ждут семьи, и вернуться к ним мы можем только с победой. Поэтому дан приказ разгромить читинскую группировку, и мы обязаны это сделать. Нам помогут - подойдут дополнительные части.

- Помочь-то, ясно дело, было бы не худо. Мы и так почти в город заперлись, мало-мало бы Подмогнуть, и тамо были бы.

Беседы продолжались до самого вечера, люди приходили в себя. Кое-где послышались шутки и сдержанный смех. Батальон становился вновь управляемым и боеспособным.

Две недели спустя на Читу началось новое наступление. С северной стороны на город двинулись партизанские соединения, но были остановлены японскими отрядами, охраняющими железную дорогу, и отступили в горы Яблонового хребта.

Все лето красные готовились к решительному сражению. Формировались новые части, доукомплектовывались побывавшие в боях, подвозилась артиллерия, стрелковое оружие, создавались пулеметные роты с тачанками.

Пятая армия передвинулась к югу в сторону Верхнеудинска и ждала команды. В начале октября после артобстрела противника началось третье наступление.

Семен со своим батальоном шел в составе передовых частей. Тишина на поле боя была недолгой. Со стороны города ухнули десятки пушек. Первые снаряды разорвались почти в центре батальона. Семен понял, что территория заранее пристреляна, и нужно быстрей вывести роты из этой зоны, по которой сейчас будет открыт беглый огонь всей вражеской артиллерии. Он кинулся вдоль позиций с криком:

- Бегом! Вперед! Не ложиться!

Прямо перед ним блеснуло яркое пламя и вздыбилась земля. Звука взрыва он уже не услышал. В мозгу сверкнуло: «Все, попался!»

Его отбросило в сторону и засыпало землей, но он ничего не чувствовал. Батальон пробежал мимо него, покидая гиблое место.

В полдень следующего дня по дороге к городу двигался длинный обоз. Везли раненых. Тяжелые лежали по трое на телеге, «легкие» сидели по шесть человек. Телегу тряхнуло на бревенчатом мостике, и Семен очнулся от резкой боли в груди. Во всем теле была такая слабость, что он с трудом открыл глаза и огляделся. Рядом шла молодая чернобровая девушка в белом колпаке с красным крестом, в руках она держала вожжи и тревожно поглядывала на раненых. Увидев взгляд Семена, она приветливо улыбнулась ему:

-  Ожил? Лежи, лежи. Скоро приедем в госпиталь, там помогут.

Обоз подошел к большому зданию, около которого были свалены узлы, кучи измятых гимнастерок, грязных сапог, связанных попарно, к стене были прислонены носилки с пятнами крови. На ступенях крыльца сидели несколько усталых небритых мужиков. Они курили, никак не реагируя на все окружающее, в том числе на подошедший обоз. Девушка-санитарка сказала раненым, кивнув на курящих:

-  Хирурги отдыхают. Умаялись. Наш доктор к ним подошел.

Телега, в которой лежал Семен, остановилась напротив крыльца, и он услышал:

-  Куда ты их везешь? Тут повернуться негде, все забито ранеными. И на полу, и в коридорах лежат... Нет, нет! Не могу я принять. Пойми: некуда. Вези на вокзал, там перевяжут и отправят куда надо.

Санитарка бросила вожжи прямо на Семена и подошла к хирургам. Она что-то тихо говорила главному из них, а он склонил голову и молчал. Хирург встал, бросил окурок, оглядел санитарку и наконец сказал:

-  Ладно, одного возьму. Несите в операционную. Посмотрим, что за командир такой геройский.

Два санитара небрежно перевалили Семена на носилки и занесли в госпиталь.

Очнулся он утром на постеленной на полу шинели раздетым, грудь и спина были крепко забинтованы. Повернув голову, увидел около себя кушетку. На ней спал человек в одежде. Вскоре пришли санитары и одели Семена, даже натянули на него сапоги. Спящий рядом встал. Это был хирург. Он бесстрастно проговорил:

-  Кажется, командир, из тебя я все железо достал, а лечить нечем. Лекарства нет. Отправляю тебя на вокзал в санчасть, они определят в какой-нибудь госпиталь. Прощай, командир!

-  Отвезите и скажите, что от меня, - бросил он санитарам и ушел.

Прошло четыре месяца, и в начале февраля 1921 года Семен покинул госпиталь похудевший, но бодрый. Пятая армия вступила в Туву, он числился в ней, но был очень далеко от нее.

Два пожилых работника военкомата, в который он обратился, долго решали его судьбу.

-  Чего голову ломать, оформим его в отпуск, потом видно будет.

-  Какой сейчас отпуск! В городах голодовка, а ему надо поправляться.

-  Слушай, а помнишь, к нам обращались из крайвоенкомата, что им писаря надо подобрать, чтоб был военным и грамотным. Иди, командир, там столовая своя.

Семен взял направление и пошел к месту работы. Он стал служить в военкомате, а душа его рвалась обратно в свой батальон.

Через два года его командировали для более ответственной работы в военкомат одного из районов Алтайского края. Он привез жену и получил жилье.


__________________


Тихая и даже ленивая в летнюю жару, но грозная и беспощадная ранней весной сибирская река Чумыш разрезает Сорокинский район пополам. По-хозяйски разлеглась она среди вымытых ею во время весеннего буйства чистых песчаных берегов. Неторопливо плавают по ней от одного берега к другому деревенские неказистые паромы. Тянутся, как сказочные чудовища, изгибаясь на поворотах Чумыша, длинные плоты, доставляющие строительный лес в прибрежные селения. Как игрушки, разбросаны по воде рыбацкие юркие лодки. Все здесь живет и движется неторопливо и беззвучно. Кажется, сама тишина благостно лежит на этой прохладной водной глади.

Но нет спокойствия среди людей, населяющих землю. Прокатившаяся волна кровавой гражданской войны выплеснула на сибиряков море горестей. Прошло уже четыре мирных года, но как после огромного пожара, то там, то здесь вспыхивают огни непримиримой людской вражды.

Зимой 1925 года первый секретарь Сорокинского райкома РКП(б) позвонил райвоенкому:

- Слушай, у тебя этот твой заместитель Коробов на месте?

- Так точно, товарищ первый секретарь!

- Да тут с заимки Заторной посыльный прискакал. Говорит, что банда напала - восемь человек. Пьют, грабят, скот бьют на мясо. Одного рыбака застрелили - хотел их успокоить. Надо чоновцев да коммунистов-добровольцев отправить. Они уж собрались. А командир отряда в Барнаул уехал на совещание. Ты сам-то не езди, все-таки дело опасное, а пошли зама, он мужик деловой и бывалый. Пусть проследит там, чтоб глупостей не наделали, а то в прошлый раз, люди мне докладывают, они сами выпивши приехали. Пусть Коробов покомандует, может, кого и арестуют.

Минут через пятнадцать Семен подскакал верхом к райкому. Ему сообщили, что отряд уже движется за околицей, и он его быстро нагнал.

В пяти санях-розвальнях сидели и лежали пятнадцать вооруженных мужиков: шесть чоновцев в военной форме, остальные в полушубках. Было видно, что народ взрослый. Ни суеты, ни шуток, ни смеха. Едут спокойно, как за сеном.

На Семена не обратили внимания. Он решил расшевелить людей:

-  Эй, вояки, патроны-то не забыли взять?

Ему ответили, повеселев:

-  Хватит на всех - и на банду, и на деревню. Пусть только заерепенятся.

С последних саней донеслось:

-  Как же, станут они вас ждать. Давно смылись.

Семен возразил:

-  Из тепла в тайгу не сильно потянет. Если только они узнали, что посыльный уехал, тогда могут дел натворить. Давайте будем поторапливаться.

Мужики рассуждали, покуривая:

-  Всяко дело бывало. Однеж тоже прискакал парень: «Бандиты с ружьями». Мы туда попёрлись, а там зачумышинские охотники погреться зашли.

-  Счас жить можно. Вот раньше! Недели не пройдет - опять нападение, и все на сельсоветы. Всех там перебьют, продуктов в деревне наберут, и до свидания. А другие опять Советы не трогают, а все коммунистов ищут. Теперь переловили да перебили всех бандитов. Разве разбежались которые. Откуль, интересно, эти появились?

Мирные разговоры прервал крик с передних саней:

-  А что это за дым в лесу? Ёлки-палки, так это же деревня горит!

Все увидели, как над темной зеленью соснового бора поднимался черный столб дыма. Ветра почти не было, и, слегка изгибаясь, черная дуга с пролетающими в ней искрами все выше уходила в небо. Семен свернул с дороги и, обгоняя обоз, скомандовал:

-  Переходи на рысь, а я вперед поскачу. Боевая готовность, но без команды не стрелять. Если только в ответ.

Он пришпорил коня и помчался к деревне. Она выскочила из-за поворота, рубленная из кондовых сосновых бревен. Один из домов ярко пылал. Около него толпились жители заимки. Семен сразу увидел, что ставни окон горящего дома закрыты на крючки, а дверь, ведущая в сени, приперта бревном. В голове пронеслось: «Подожгли умышленно снаружи, значит, бандиты в доме?»

На снегу лежал убитый житель. Перед ним замерла толпа, не отрывающая глаз от пожарища. Впереди стоял пожилой плечистый бородач с берданкой в руках. Семен с ходу подъехал к нему:

-  Ты что делаешь? Брось оружие, открывай окна и двери.

Бородач прицелился в Семена:

-  Ты откуда такой взялся? Я одного гада грохнул - он хотел в окно вылезти, и тебя быстро ссажу. Оне тута все разграбили. Лошадей свели - собрались угнать. До баб наших добрались, давай в дом тащить. Тогда мы подкачали их самогонкой, да и зажгли в доме. Не думай, ни одного не выпустим живьем. А ты уезжай, что от тебя толку.

Семен соскочил с коня, отдал повод одному из мужиков.

-  Держи! Лошадь огня боится. А я здесь не один, вон чоновцы подъезжают.

Услышав это слово, которого опасались и свои, и чужие, все сразу поутихли. Семен кинулся к горящему дому, отбросил бревно от припертой двери и распахнул ее. Ударило жаром и дымом.

За порогом лежали три человеческих тела. Одежда и волосы сильно обгорели, закопченные лица покрывала холодная бледность. Все были недвижимы. Подоспел отряд, лежащих в сенях вытащили на поляну. В этот миг дом рухнул, подняв огромный сноп искр, углей, подойти к нему стало невозможно.

Проверили обгоревших.

-  Всё! Готовые, ни один не живой. Дымом задохнулись.

Семен повернулся к жителям:

-  Всем разойтись! Разбирайте своих коней, и по домам. Только сначала скажите, кто дом поджигал.

Ответа не последовало. Бабы молчали, мужики курили и прятали глаза.

Из-за поворота показались две упряжки. Прибыли четыре милиционера.

Семен подошел к бородачу, взял у него ружье:

-  Иди, садись в сани, с нами поедешь.

-  Чё не видел я там?

-  Иди, а то свяжем. Да не вздумай бежать - сразу застрелят.

Чоновцы прошли по домам, осмотрели пожарище, погрузили трех обгоревших, и отряд отправился в обратную дорогу. На месте происшествия осталась милиция, чтобы дорасследовать дело и оформить документы.

Обоз чоновцев двигался не торопясь. Семен сначала держался позади всех, но часа через полтора выехал вперед - он расслабился, и в его голове крутилась одна и та же мысль: «Прошло пять лет, как установлена здесь Советская власть, а в лесах все еще банды шастают. На что надеются? Кто их поддерживает? Видимо, есть такие в деревнях, помалкивают, еще и снабжают продуктами. А, возможно, кое-где пришлые отдыхают по нескольку дней, ходят в баню. А жители молчат. Интересно, от страха или сознательно скрывают?»

В этот миг за его спиной раздался выстрел. Хватаясь автоматически за рукоятку нагана, Семен обернулся и увидел, как чоновцы выскакивают из саней, хватают винтовки и стреляют, а по полю, уже недалеко от леса, падая и вновь поднимаясь, бежит один из обгоревших, который лежал в задних санях. Семен рванул повод, направил коня в поле, крича:

-  Отставить! Не стрелять! Взять живым! Вперед, окружай!

Он поскакал за убегающим и быстро его догнал. Тот, задыхаясь, упал на спину и со стоном прохрипел:

- Что, не узнаешь, дружок?

Семен оторопел. В памяти молнией вспыхнул образ веселого светловолосого паренька, с которым они когда-то дерзко сбежали из артшколы.

-  Пашка! Савельев!

-  Узнал. Я думал, откажешься. Сенька, ранен я в живот. Гад бородатый выстрелил в деревне. Больно мне! Сеня, прошу, добей меня, добей, застрели.

-  Паша, ты что? Сейчас унесем в сани. Я расскажу все о нас. Должны же понять!

Семен спрыгнул с коня, упал на колени около друга, пытаясь его поднять, а тот в это время выхватил из его кобуры револьвер и приставил ствол ему к груди. Семен отпрянул:

-  Паша, нельзя! Оба погибнем. Не смей.

Пашка лежал, тяжело с хрипом дышал. По обгорелым щекам катились крупные слезы.

-  Сенька, ты слышал про атамана Свирепого? Дак это я. Вашего брата, красных, перестрелял - не сосчитать. Враги мы. Миру не бывать.

Раненый поперхнулся, изо рта по щеке потянулся ручеек крови, но револьвер он еще тверже упер в грудь Семена. С трудом сделав глоток, он продолжил:

-  Супроть вас в лесах скопились отряды, и в деревнях многие затаились. Белых ждут... А смерти ты не бойся. Лучше уж разом.

Послышалось тяжелое дыхание пробирающихся по снегу красноармейцев.

Вдруг Павел быстро вставил ствол револьвера себе в рот и нажал на спуск. Выстрела почти не было слышно. На Семена брызнула кровь, он вскочил на ноги, наган повис на страховочном ремне.

Подбежали два красноармейца, запыхавшись, оторопело смотрели они на обезображенный труп. Семен снял шапку, вытер ею лицо, еще постоял немного и медленно побрел к лошади, стоящей в стороне. На ходу бросил чоновцам:

-  Несите в сани.

Он выехал на дорогу и смотрел, как волокут по снегу останки его бывшего товарища. Достал пачку папирос и только тут почувствовал, как разыгрались нервы - не мог достать дрожащей рукой спичку из коробка. Через несколько минут обоз снова двинулся. Красноармейцы и добровольцы уселись в розвальни, курили и молчали. Только в задних санях, где лежал убитый, тихонько переговаривались два бойца:

-  Ну, командир! Зверюга настоящий! Смотри - башка, как тыква, вся разлетелась. Прямо в рот ему саданул.

Возвратившись в райцентр, Семен сразу доложил в райком партии о результатах поездки. Закончил кратко, по-военному:

-  Из восьми налетчиков все уничтожены. Семь - в результате пожара в доме, где они находились, один - при попытке к бегству. Бандитами расстрелян житель заимки. В отряде потерь и раненых нет. Письменный отчет предоставит милиция, которая проводит окончательное следствие.

Первый секретарь с довольным видом заключил:

-  Что нам письменный отчет! Дело сделано отлично. А бумаги мы и сами умеем писать. Я давно говорю, что командир ЧОН Беленький ни шьет, ни порет. Три года, и ни одной победы. То опоздают, то не туда приедут, а потери растут. Уже стали среди бела дня на деревни нападать.

А в данном случае не стыдно и отчитаться. Уничтожена целая банда благодаря умелому командованию коммуниста Коробова. Я думаю, райком партии сделает соответствующие выводы из создавшегося положения.

Товарищ Коробов, можете быть свободны. Райком партии благодарит вас за выполненное задание.

Семен сдал лошадь конюху, тот оглядев ее, предложил:

-  Езжайте, давайте, на ей до дому, а я после дойду, да и заберу.

Он забросил снова поводья на луку седла, но, глянув на командира, встал, как вкопанный. Тот весь изменился, кажется, даже похудел, взгляд всегда доверчиво открытых глаз теперь блуждал где-то в глубине закрывающейся вечерней темнотой улицы.

-  Не надо, Михеич, ничего мне не надо.

Он повернулся и резко зашагал на конец села, где в крайней избушке ждали его жена с сыном. Шел и думал: «Черт меня дернул согласиться поехать, сказал бы, что рана болит, не могу, и все. А тут еще Павел! Эх, Пашка, Пашка! Как же так получается? Один туда, другой сюда. И оба готовы биться до конца. Примирения нет. Ну и жизнь!»

Он долго курил, глядя в окно, за которым Полина радостно люлькала на руках и целовала в животик бесштанного малыша.

Прошел месяц, и Семена по согласованию с командующим частями особого назначения крайкома РКП(б) Сорокинский райком утвердил командиром районного ЧОН. Это считалось особым доверием партийных органов.

Семен почувствовал, что многие командиры и милиция стали относиться к нему строго официально, в поведении некоторых чувствовалась открытая боязнь. Надо было ближе знакомиться с шестью кадровыми чоновцами и с милицейским составом отряда, но желающих поговорить по душам не находилось. Лишь недели через две самый бывалый чоновец задержался в кабинете и, подойдя к Семену, чтобы прикурить от горящей у того самокрутки, почти шепотом проговорил:

-  Ты, Семен Степанович, не спеши. Вижу, волнуешься без дела. Успокойся. У нас, как у пожарников: то огонька нет, то пыхнет, как пожар лесной. Тут уже приходится во всю силушку биться, а то самих прибьют. А еще скажу: агентуре, доносчикам этим, сильно не верь, а то можно невинных погубить. Да и сам берегись. Теперь ты на виду, а славушка-то за этими отрядами, можно сказать, некудышная. Раньше бывали случаи: нахватают людей, бумаги напишут, а там наверху некогда разбираться - всех к стенке или за решетку. Обратно никто не появлялся.

Говорящий помолчал, оглядел окна, стряхнул на пол пепел и закончил:

- Ну, а если которые не хотят жить мирно, вред несут, оружием балуются или пожар пущают, спуску не давать. Люди на нас надеются. Врагов будем бить беспощадно! Кто на нас нападает али на людей беззащитных, тому первая пуля.

Подчинялся теперь Семен первому секретарю райкома партии. Тот, напутствуя его, говорил:

- ЧОН - это военно-партийный отряд. В нем коммунисты и комсомольцы. Поэтому выполнять будете не только боевые задачи, но и особые партийные поручения. Твоя основная официальная обязанность - обеспечить безопасность партийных, советских органов и их работников, бороться с контрреволюционерами. ЧОН входит в состав РККА, так что вам даны все армейские права - применять оружие и насилие в отношении врагов. Действуй решительно, меня постоянно информируй и согласовывай все боевые операции.

Семен первое время волновался, плохо спал, много ездил по деревням, знакомился с людьми, но время шло, а в районе все было спокойно. Прошла весна, не стало бездорожья, леса одевались свежей зеленой листвой, на лугах из-под земли осторожно вылезали изумрудные ростки травы. Из самой дальней деревни сообщили о пожаре - сгорел дом сельского совета. В эту же ночь кто-то стрелял в окно председателя совета.

Семен с двумя чоновцами выехал туда рано утром. Опрашивали жителей, но все молчали, никто даже не намекнул о возможном поджигателе. Но в одной избе бывший красноармеец горячо заговорил:

-  Кто, кто! Да это Тимохи Гришина парни. Давно пасутся тута. Прячутся где-то на заимке али в деревне какой, а домой по ночам заявляются раз-два в месяц. Они как ушли в пятнадцатом году в армию, так все время у белых служили. Сначала-то не было их, а вот уж больше года, как появились. Многие знают, да боятся.

Семен попросил говорившего сообщить председателю совета, когда придут братья - тот тотчас же пошлет нарочного.

Время шло, но сигнала не поступало. Через две недели Семен с шестью чоновцами ночью выехал в деревню, и уже утром рано они постучались в дом подозреваемых. Долго никто не отвечал, а когда двери открылись, на пороге показался дрожащий старик. Старший красноармеец оттолкнул его, и все вошли внутрь. Их встретила хозяйка - старая, но крепкая женщина:

-  Нету никого! Двое мы со стариком.

Чоновец направился в спальню - окно было приоткрыто. Глянув в него, он закричал:

-  Вон они! Счас я их завалю!

Семен подскочил и увидел, как по полю к лесу бегут двое, оглядываясь и лихорадочно натягивая пиджаки. Над ухом грохнул выстрел. Чоновец начал стрелять.

Вдруг старуха-мать сбросила с плеч шаль, оттолкнула стреляющего и, раскинув руки, заслонила собой окно. Седые волосы ее разлохматились, закрывая лицо, сквозь них сверкали налитые слезами и ненавистью глаза. Она неистово закричала:

-  Не дам! Уйдите! Убивцы! Меня стреляй! Не дам!

Стрелок двинул ее прикладом:

-  Молчи, сука старая! Счас прикончу! Бандитов своих покрываешь!

Семен выхватил револьвер:

-  Брось ее. Давай на улицу, догонять надо.

Они выскочили во двор. Убегающие уже приближались к лесу. Чоновцы вновь открыли стрельбу. Один упал, второй остановился, начал отстреливаться из нагана, потом подхватил раненого брата и потащил. Красноармейцы бежали за ними, стреляли на ходу. Расстояние между преследователями и братьями быстро сокращалось. Вдруг раненый вырвался из рук несущего, упал и закричал:

-  Коля, беги! Спасайся! Бей их, гадов! Беги!

Второй выстрелил еще два раза и скрылся в лесу. Чоновцы кинулись за ним, но больше его не увидели и вернулись. Когда связанного раненого бросали на телегу, старший красноармеец заметил вслух, обращаясь к Семену:

-  Старика тоже надо брать. Бандитов скрывал.

-  Что от него толку-то. Отец есть отец. Думаешь, они бы его послушали? Смотри, какие здоровенные, как быки.

-  Не положено оставлять. Нас же обвинят. Обратно за ним отправят. Пойду я, приведу его. Увезем, а там пусть разбираются. Не наше дело.

Сбежались жители села, окружили телегу. Разговаривали негромко меж собой, разглядывали пойманного и особенно Семена. Он краем уха услышал:

-  Этот-то, около лошади который курит, видать, новый, вместо того дурного поставили. Молодой ишшо, спокойный, не орет, как тот. бывало.

Раненого в бедро насильно перевязали разорванной простыней. Он кричал и грозился:

-  Пущай кровь бежит. Все равно сдохну. А вам мало не будет! Всем достанется! Тебе, командир сраный, уж точно голову отшибут.

Селяне толковали:

-  Мишка это, а Колька-то, видать, убежал. Теперя жди отместки. Опять кого-нибудь убьет али дом спалит. У белых они служили. Говорят. в охвицера выбились. Кровушки-то мужицкой не маленько выпустили.

Чоновцы взнуздали лошадей, и отряд двинулся в районный центр. Старика не связали. Он сидел, сгорбившись, положив руку на грудь сына.

Семен ехал верхом позади отряда, а потом и вовсе свернул в лесок. Закурил. На душе вместо удовлетворения от выполненной операции скопилась какая-то смутная тяжесть. Он подумал: «Ну и работенка досталась. Легче десять раз в атаку сходить. А что делать? Кому-то все равно придется этим заниматься. Жаль только, что жребий пал именно на меня».


__________________


На берегу реки Чумыш, словно карабкаясь по его пологому склону, расположились дома и огороды районного центра. Вверху на равнине они выстраивались в ряды, рассекающие пополам могучий сосновый бор, за которым раскинулось хлебное поле.

Пионерами заселения этих мест в XVIII веке были лихие забайкальские казаки. А в самом начале столыпинской реформы отдельным поселком расселились вятские безземельные крестьяне. Они аккуратно пилили и корчевали лес, строили усадьбы. Никто не покушался на полевую землю, хранимую для земледелия. Говорят, что первым здесь обосновался казак по прозвищу Сорока. Отсюда и родилось название села - Сорокино.

В каждом дворе держали скот и домашнюю птицу. Большинство хозяев имели лошадей. С началом Гражданской войны сначала отряды чехов, затем белогвардейцев и партизан, а в советское время поборники тяжелого бремени продразверстки разорили сорокинцев.

Но деревня живуча. Уже к 1925 году во многих дворах вновь замычали коровы, заблеяли овцы, закудахтали куры. По дорогам упряжки лошадей тарахтели телегами.

Однако отголоски жестокой войны проявлялись повсюду. В лесах, где раньше хозяйничали красные партизаны, появились группы людей, виноватых перед Советской властью, и отпетые уголовники. Они назывались теперь бандитами. Некоторые из них оседали в деревнях, где их охотно принимали солдатские вдовы. Кто-то по убеждению, другие под давлением «лесных братьев» совершали преступления - поджоги, вредительство и даже убийства. Скрытое сопротивление побежденных в войне продолжалось. Эти теперь уже бессмысленные жестокости не обходили и сорокинцев.

В конце мая ночью в домике Коробовых со звоном вылетело оконное стекло и прогремели три выстрела. Семен выхватил из-под подушки револьвер, выскочил на улицу и выстрелил в темноту. В ответ раздался пистолетный хлопок со стороны леса. Пуля щелкнула в стену дома. Семен разрядил все оставшиеся патроны в направлении скрывающегося. С фонарем подбежали два дежуривших у райкома чоновца. Собрались ближние соседи.

Когда Семен вернулся в дом и зажег керосиновую лампу, он увидел лежащую Полину. Она была мертва. Пуля пробила ей голову. Семен поднял на руки плачущего трехлетнего сына и, еле сдерживаясь от слез, заскрипел зубами.

Входили и выходили люди, что-то говорили милиционеры, но он ничего не замечал, сидел на кровати рядом с женой, не отрывая от нее глаз.

Из леса вернулись запыхавшиеся чоновцы и кратко сообщили:

- Не видать ни хрена. В огороде есть следы, а дальше пропали.

Хоронили Полину почти всем селом. Гроб до кладбища на руках несли чоновцы. Присутствовали второй секретарь райкома и председатель райисполкома. Говорили пламенные революционные речи. Ставить крест ка могилу не рекомендовали, дескать, жена коммуниста должна быть похоронена по новым законам.

Водрузили покрашенную красной краской деревянную тумбу. Семен смотрел на все с безразличием, стиснув зубы. Впервые в жизни он так глубоко переживал тяжелую утрату.

Через неделю он увез сына в Томск к своей матери. На обратном пути, сойдя с парома, прошелся по берегу.

Зеленеющие ивы полосой тянулись вдоль реки. Когда-то они буйно разрастались, тая в себе утиные гнезда, а ближе к осени - целые выводки водоплавающей птицы. В тяжелые годы войны солдатки и дети, не в силах заготавливать дрова далеко в лесу, вырубали ивняк и топили им печи. Вместо кустов торчали сквозь лед жалкие обрубки. А весной мощные корни выбрасывали из-под воды молодые побеги, и вырубка вновь покрывалась нежной зеленью. Жизнь продолжалась.

Семен задумчиво смотрел на молодую поросль и курил. Поездка на родину не принесла успокоения. Мать хворала. Старшая сестра Маня по семейной традиции работала на кожевенном заводе. Денег едва хватало на пропитание.

Удалось повидаться с убитой горем матерью Полины. Она выглядела похудевшей, была растрепана. С застывшими в глазах слезами сквозь рыдания сообщила, что осталась теперь одна. Мужа арестовали на третий день после возвращения из разбитой армии Колчака.

-  Забрали, и как сквозь землю провалился, неизвестно, где он. Может, неживой совсем.

Мать, всегда мужественная и сдержанная, на этот раз при расставании с сыном не утаила слез:

-  Семен, все домой возвращаются, а ты опять нас бросаешь. Хватит уже воевать-то. Пока Бог пасет, бросил бы это дело. Ты посмотри: мужиков-то на улице не осталось - все погибшие.

Он насильно разнял объятия матери и, не оглядываясь, чтобы не расслабиться, пошел к вокзалу...

Река грустно журчала, кусты раскачивались, солнце садилось, а Семен все бродил в одиночестве по берегу. Дома никто не ждал, знакомых из-за этой работы он не завел. Все сторонились его, здоровались издалека и проходили мимо. С подчиненными он не допускал панибратства и сам с начальством общался официально. Полина была самым близким человеком, но и с ней он не мог открыто говорить о своей работе. А теперь и ее не стало.

Уже в потемках Семен вошел в свой дом, бросил на пол пустой вещмешок и отправился к чоновцам, дежурившим у райкома и райисполкома. Они сообщили, что ходят слухи, будто бы ЧОН ликвидируется. Утром это подтвердилось. Состоялось заседание бюро райкома. Секретарь доложил:

- Части особого назначения выполнили свои задачи, и партия их расформировывает. Командира отряда коммуниста Коробова будем рекомендовать в созданное вместо ЧК Главное политическое управление, остальных - в НКВД. Какие будут предложения?

Семен встал.

-  Прошу оставить меня в Красной армии. Я вступил в нее добровольцем и хочу продолжить службу.

Посовещавшись, члены бюро решили командировать его в распоряжение Новосибирского окрвоенкомата. На третий день, сдав дела, Семен отправился в Барнаул на станцию.

Пожалуй, впервые он ехал не обремененный заботами. В литерном вагоне было свободно. Мимо окна проплывали поля, деревушки, крестьяне в посконных рубахах притормаживали на дорогах лошадей и, стоя, разглядывали вагоны. Ребятишки со смятением и восторгом жались к родителям. Деревня привыкала к мирной промышленной жизни страны.

В каждом селе на видном месте высились обелиски, увенчанные Красной звездой. Люди помнят победителей. А побежденных и невинно погибших кто вспомнит? Ведь большинство тех и других жили если не по соседству, то были земляками. Родная земля приняла всех - и правых, и виноватых. Семен сомкнул глаза и вспомнил отступление батальона из-под Читы. Бежали, расстреливаемые из пулеметов, по полю, заваленному вперемешку телами погибших красноармейцев, каппелевцев, казаков. Раненые и отходящие прятались за убитыми. Мертвые спасали живых. Никто не разбирался, где красный, где белый, лишь бы найти защиту.

Семен вышел в тамбур и молча курил. Долго грохотал поезд по железному мосту через Обь, прежде чем прибыл в Новосибирск.


Партийная организация окрвоенкомата была одной из самых крупных в городе. В нее входили командиры-фронтовики, армейские политработники, служащие трех вновь отстроенных полигонов: стрелкового, кавалерийского и танкодрома. Все виды учета, тактического обучения красноармейцев, испытание и применение техники находились под грифом «Совершенно секретно». На всех руководящих должностях работали коммунисты. По рекомендации райкома РКП(б) Семен был назначен начальником мобилизационно-учебной части стрелковых и кавалерийских войск. Жил в комнате барака для среднего комсостава. Работал день и ночь и был этим доволен. Постепенно хандра проходила.

Однажды он встретил в конторе и на полигоне не знакомых ему людей начальственного вида, гражданских и военных в званиях не ниже командира полка. Он спросил у знакомого: «Кто это такие?»

- Ты что, не знаешь, что ли? Из райкома комиссия приехала чистку партийную проводить. Материалы подбирает. Готовься, каждого возьмут за гребешок.

Семен слышал, что в 1921 году в связи с развитием НЭПа проводилась генеральная чистка партийных рядов. Ходили целые легенды о том, как комиссары вылавливали примазавшихся к партии врагов. Он в это время участвовал в боях в Забайкалье и отнесся к этому событию без особого внимания. Когда в Сорокинском райкоме узнал, что было «вычищено» 24 процента коммунистов, то задумался: «Кого же выгнали и кто остался?»

С утра к свежесрубленному огромному бараку с надписью на фронтоне «Клуб РККА» стали подтягиваться отряды красноармейцев, подходили командиры и гражданские жители. В 10 часов вход открыли, все ринулись в зал. Уселись и ожидающе смотрели на президиум, где разместились военком, представители райкома, ОГПУ и штаба полка. Слово взял комиссар:

- Товарищи коммунисты и беспартийные! Вождь мирового пролетариата завещал нам хранить в чистоте ряды Российской коммунистической партии большевиков. Он предупреждал, что к правящей партии неминуемо стремятся примазаться карьеристы и проходимцы. Мы не должны этого допустить. Данная чистка распространяется на непроизводственные структуры партии, которые составляют четвертую часть ее состава. Подготовив определенный материал для обсуждения, мы призываем прежде всего вас, товарищи, вносить свои предложения по очищению нашей партии от чуждых элементов. Кто хочет высказаться?

Из дальнего угла, расталкивая всех встречных вдоль скамеек, на средний проход зала вышел тщедушный красноармеец и объявил, комкая фуражку:

- Я желаю от конобоза! Сколь мы будем с фуражиром Игишевым маяться? Лошадям корму не дает! Как не спросишь - все нету. В партию его взяли, как уйдет на собрание, а кони хоть сдохни!

На весь зал закричал Игишев:

- А я где возьму? Овса не хватает! На сенокосе танки ходят, все истоптали. Берите, сами делите, мне-то что!

Заявитель тоже разразился криком:

- А еще смеется: при царе, мол, на таких худых кобылах золотари работали. Тихо ездили, чтоб парашу не разлить. Разве дозволено партийному скалиться эдак?

Слушатели захохотали, затопали, кругом послышалось:

- Прочистить его, выключить. Пущай на стройку идет, землю лопатит.

Комиссар поддержал кричащих:

-  Это, товарищи, настоящий саботаж! Вредительство в работе конного транспорта воинской части. Удар по боевой готовности Красной армии. Предлагаем Игишева из рядов РКП(б) исключить, дело для расследования передать ОГПУ.

Кроме нескольких младших командиров, все проголосовали «за».

Комиссар вновь встал и интригующе заговорил:

- Товарищи, оказывается, среди нас умело укрывается чужеродный классовый элемент. Благодаря бдительности партийно-учетной службы военкомата удалось вывести на чистую воду этого скрытого врага. Он является родным братом деникинского офицера - командира штурмового полка. После разгрома Красной армией врангелевских захватчиков этот братец сбежал через Крым в Париж. Там он формирует новую банду для нападения на нашу страну трудового народа.

В зале внимательно все выслушали и закричали, соскакивая с мест:

-  К ответу врага народа! Смерть предателю! Кто такой? Пусть не прячется. Не уйдет от суда!

Комиссар еще немного помолчал, довольно глядя на членов президиума, и наконец сообщил:

-  Вы все его знаете, это командир охранной роты Горгалидзе.

Участники собрания умолкли, заоглядывались кругом, разыскивая знакомого всем грузина. Он вышел на сцену из-за портьеры уверенный, с улыбкой - он был назначен командовать группой охраны порядка.

-  Брата я не видел дватсат лет. Он ушел на войну с Германией, когда я закончил школу. С 1904 года вступил в РСДРП. Попал за революцию втурму. В 1918 году пришел в Красную армию. Забирали у деникинцев Уфу, Екатеринбург, Челябу, Иркутск, Читу. Сюда служить попал из госпиталя. Товарищи, вы же все меня знаете.

-  Тебя-то знам, а чем занимашься, как примазавшийся к партии, не знаем! Пущай ГПУ разбирается.

- Наболтать можно всякого. Ты бумаги представь. Нашелся умный!

Вмешался военком:

- Георгелидзе, ты почему в документах о брате скрыл?

Из зала послышались довольные возгласы.

- Прячется! Боится расплаты! Нечего нянчиться! Билет клади на стол!

Грузин растерялся. Обратился к комиссару, но тот тоже показал пальцем место на столе. Тогда он подошел к краю сцены обмякший, жалко глядящий в зал. От волнения акцент стал проявляться все сильней. Он не старался перекричать людей, а говорил, обращаясь к первым рядам, где сидели в основном командиры:

-  Я кавказский челвек. Прошу низко. Стыдно нэту. Партия есть - жизнь есть. Партия нэту - жизна нэ надо.

К нему подошел председательствующий:

-  Георгелидзе! Отдай партбилет, ты исключен.

-  Нэ нада!

-  Тогда я позову охрану!

-  Охрану? Вот тебе охрана!

Раздался выстрел, и грузин упал лицом в пол. В руке его был зажат фронтовой обшарпанный револьвер.

При полной тишине в зале тело застрелившегося унесли в соседнюю комнату. Комиссар попытался объяснить, что все произошло закономерно, зло наказано, а истина торжествует, но это не получило даже малой видимой поддержки у присутствующих. В полном молчании исключили из партии еще шесть человек «за отсутствие необходимых показателей в работе и халатность, граничащую с партийным преступлением».

В заключение собрания президиум запел «Интернационал». Теперь он был знаком многим. Голоса все прибывали, и наконец зал заполнился этой спокойной мужественной песней.

Около полутысячи человек стояли смирно со сжатыми кулаками, суровыми лицами и пели, кто как может. Одни, непривычно чувствуя себя певцами, смотрели в пол, другие в потолок, но никто не молчал. Песня нарастала. Она была бесхитростна и понятна, провозглашала надежды, в которые хотелось верить миллионам людей. С улицы казалось, что клуб-барак гудит, как растревоженный улей.


__________________


Сразу после окончания боевых действий началась демобилизация военнослужащих. Крестьяне возвращались в сёла и деревни, рабочие - в города на заводы. В это же время проводилось обновление состава армии.

Была введена всеобщая воинская повинность, это влекло за собой необходимость учета военнообязанных, мобилизации. Красная армия должна была быть готова при необходимости к боевым действиям. На ее укрепление страна бросала огромные резервы. Допустить повторное кровопролитие было немыслимо.

Военкоматы работали во всю силу, формируя новую массовую армию, руководствуясь лозунгом Ленина: «Без военкома Красной армии у нас бы не было».

Переучивались и доучивались командиры. В Иркутске на базе бывшей академии белой гвардии, открывшейся в 1914 году, теперь действовали Высшие курсы командного состава Рабоче-крестьянской Красной армии (ВККС РККА). В один из первых наборов был командирован Семен. Историю и теорию военных действий основных армий мира вели под контролем политработников бывшие преподаватели белой академии. Они одевались в гражданскую одежду, но все знали, что когда-то они были царскими офицерами. Между ними и слушателями взаимоотношения были натянутыми, как готовая лопнуть струна. Несмотря на жесткую партийную и воинскую дисциплину, нередко из зала раздавалось: «Россия и немцам бы не поддалась, это вы виноваты, золотопогонники! Ну ничего, мы научили вас, как надо воевать!» В этот момент, как правило, быстро вставал на ноги сидевший в президиуме комиссар, и зал затихал. А в конце учебы началась новая форма общения - обмен опытом.

С удовольствием слушали и записывали выступления командиров партизанских отрядов, соединений, армий, командиров Красной армии. Занятия воспринимались с удовольствием. Но однажды случилось неожиданное. Комиссар объявил: «Слово командиру героической роты Петру Вандышеву».

На сцену вышел молодой красивый, с двумя квадратами в петлицах командир и начал уверенно говорить. Через минуту из зала донеслось:

- Это не он! Не Петро!

К сцене пробирался здоровенный, не отрывающий взгляда от выступающего розовощекий военный и на ходу кричал:

- Я Петра знаю, как облупленного. Друг он мой был. В 1919 году умер от тифа. Выгрузили на одной станции. Видать, с документами. Я на его место встал. Пятая армия ушла в Туву, а потом реформировалась. А этот теперь в военкомате сидит, как будто Петруха. Хватать его надо! Враг это!

Первые ряды слушателей кинулись на сцену. Зал загудел, и все задвигались к выступающему. Никто никого не слушал, все толкались, кричали, спорили. Комиссар сорвал голос, выхватил револьвер, вскочил на стол и стал палить в потолок. Но это не остановило хаоса.

Семен вдруг заметил, что подозреваемый сунул руку в карман галифе и лихорадочно пытается что-то достать, возможно, наган или гранату. С первого ряда Семен разом вспрыгнул на сцену и схватил выступающего за руку, в которой тот держал наган, направляя его себе в голову. Хлопнул выстрел, но пуля ушла в потолок. Подскочили командиры, скрутили стрелка, а Семен выхватил у него оружие и положил на стол около комиссара.

Нападающие стали приходить в себя и успокаиваться. Когда прозвучала команда: «Выходи строиться! Бегом!», все слушатели кинулись к выходу. Через пять минут они уже стояли в строю. В то время быть командиром РККА было почетно и выгодно. Это был привилегированный класс, обеспеченный жильем, обмундированием, достойной зарплатой и уважением. Поэтому была возможность держать строгую дисциплину.

Позднее, после завершения учебы, Семену вместе со справкой об успешном окончании курсов вручили благодарность «за проявленную храбрость при руководстве охраной и патрулированием территории учебного заведения». Из этого он предположил, что следствие над пойманным на совещании в академии идет успешно и является секретным.

За неделю до выпуска курсантов направили на медосмотр. Задержавшись в институте, Семен, торопясь, распахнул дверь госпиталя и столкнулся с молодой женщиной. Она выронила из рук несколько медицинских халатов. Оба кинулись их подбирать, но тут раздался строгий голос, вызывающий Семена к врачам. Он еще раз извинился, бегло глянул на женщину и ушел на осмотр.

Заключение комиссии было единодушным - ранение сложное, но операция сделана безукоризненно. Главврач поинтересовался:

-  Не знаешь, кто оперировал?

-  Никак нет, товарищ главный полковой военврач. Был без сознания.

Получив справку с вердиктом «годен к строевой службе», Семен, довольный, вышел в коридор. К нему подступила женщина, с которой он столкнулся:

-  Командир! Я тебя вспомнила. Это ты под Читой был ранен.

Семен еще раз оглядел говорящую. Она стояла, стройная, в сером облегающем тело платье, подчеркивающем ее бросающуюся в глаза привлекательность и женственность. Взглянув в ее глаза, он удивленно воскликнул:

-  Сестра! Это ты?

Они, не сговариваясь, вышли во двор и сели на скамейку. Разговор завязывался с трудом. Он узнал, что ее зовут Фрося.

-  Слушай, а ты знала этого хирурга в госпитале? В Чите?

- Откуда? Вижу, все с ним говорят, и я давай просить. А он меня спрашивает: «Чего ты с ним привязалась? Муж он тебе, что ли?» Я взяла, да и сказала ему: «Да, муж».

Потом Фрося рассказывала, как грузила раненых в поезда, отправляя в разные госпитали. Вскоре сформировался эшелон для борьбы с войсками белого генерала Анненкова, и она уехала с ним на фронт.

Они стали встречаться каждый вечер после работы. Долго ходили вдоль берега Оби, много разговаривали. Семен, нервничая, рассказал о жене, ее гибели и сыне, живущем у бабушки, после чего отношения внешне стали еще сдержаннее. Оба старательно подчеркивали, что у них лишь дружеская связь.

На четвертые сутки Семен возвращался в Новосибирск. Фрося пришла его проводить. Они стояли на вокзале, переглядывались и молчали. Он курил одну папиросу за другой. Разговор не получался. Наконец объявили посадку, и Семен, на секунду обняв одной рукой Фросю за плечи, сдерживая себя, чтобы не оглянуться, вошел в вагон. Остановился в коридоре и невольно глянул в окно. Девушка стояла в одиночестве на платформе, склонив голову и безвольно опустив руки.

У Семена защекотало в глазах, он бросил на пол сумку и фуражку. расталкивая встречных, вырвался из вагона, схватил девушку за руку.

Дежурный по вокзалу ударил в колокол, и поезд тронулся. Семен и Фрося еле успели запрыгнуть на ступени вагона и остановились в тамбуре, сжав друг друга в объятиях. За долгие годы войны и одиночества они не привыкли к ласкам и поцелуям, стояли молча, прижав щеку к щеке.

Она прошептала:

-  Я же на работе.

Он решительно ответил:

-  Наплевать.

Женщина-кондуктор, улыбаясь, заметила:

-  Безбилетница появилась. Ничего, товарищ командир, на следующей станции обилетим даму.

Поезд набирал ход, а молодые так и стояли, не двигаясь, не разжимая объятий. Как объяснить возникшие между ними чувства - или вспыхнувшей внезапно любовью, или просто близостью родственных душ, они не знали и сами, но были по-настоящему счастливы.


__________________


Возвращение Коробова в Новосибирск с молодой женой было встречено знакомыми и друзьями доброжелательно:

- Давно пора. Три года холостячил, а тут парочка, подходящая получилась, прямо один к одному.

Руководство сразу озадачило, сообщив, что идет подготовка к окружным военным учениям и что на смотр прибудет московское командование:

-  Кое-кого из командиров переставили по воинским частям, а ты за учебный батальон берись. Нужно так подготовить его, чтобы все было отчеканено. По тебе другие командиры равняться будут.

Снова началась напряженная работа. Основное время Семен, как всегда, проводил с подчиненными ротами, внешне был спокоен и уверен. Красноармейцы судачили: появился комбат — по всему видать, бывалый командир. Один молодой комвзвода рассказывал о Семене:

- Вызвал он меня, я пошагал. Подхожу, а он мне: «Мы на боевых учениях, в бою вышагивать некогда, нужно бегом исполнять команду. От этого иногда жизнь людей зависит. Понял?» А сам уставил на меня свои серые глазища и молчит. Веришь, нет, он не ругался, а я от переживания чуть в сапог не намочил. Другой раз опять вызвал, я и понесся, что есть духу. Подбегаю, он спокойно говорит: «Так нельзя бегать. Так зайцы бегают с перепугу, а командиру нужно спокойно двигаться и видеть все кругом».

Прошло время, и батальон стал действовать слаженно и четко, как часы.

Военные маневры начались внезапно. Ночью войска вывели на исходные позиции. Предстояло сломить сопротивление береговой обороны, форсировать с боем реку и разгромить основные силы условного противника. Утром загремела артиллерия, ударные войска пошли в атаку. За ними отряды тащили десятки бревенчатых плотов. На каждом из них лежало оружие и стоял станковый пулемет «максим». Он прикрывал огнем плывущих красноармейцев. При подходе к берегу стрелки хватали с плотов винтовки и шли в наступление. Учебный батальон выполнял особое задание - выше по течению, используя брод, преодолел реку и завершил окружение «противника». На этом победное шествие наступающих было остановлено. Маневры прекратились.

Через сутки на поле за городом состоялся смотр основных воинских частей округа. На невысокой дощатой трибуне сгрудились высшие командиры, впереди стоял Ворошилов. Это был пятидесятилетний мужчина невысокого роста, очень энергичный и подвижный, на его открытом лице красовались небольшие аккуратные усы. Грудь его покрывали несколько орденов Ленина и Красного Знамени. Привыкший выступать перед огромными массами людей, он обладал могучим голосом и чистой яркой речью. По манере поведения было видно, что это не вышколенный академист, а такой же рубака, как и многие присутствующие военачальники. Только в пристальном непреклонном взгляде чувствовалась та огромная власть, которой он обладал, занимая высочайшие государственные, партийные и военные должности.

Учебный батальон Коробова первый подошел к трибуне, остановился, повернулся налево и, отшагав тридцать метров, вновь повернулся фронтом к зрителям. Между ними получился коридор. Заиграл оркестр, двинулись войска. Стрелки шли со штыками наперевес. Ворошилов приветствовал каждый батальон. Политработник окрштаба периодически выкрикивал:

- Члену ЦК Всесоюзной Коммунистической партии большевиков, председателю реввоенсовета, наркому военных и морских дел СССР товарищу Ворошилову ура!!!

В заключение парада появилась техника. Сначала артиллерия на конной тяге, затем танки. Это было гордостью страны. Самый первый советский танк был очень легкий и тихоходный. Зато он носил необычное, но многозначащее название: «Борец за свободу тов. Ленин». Это было написано на его борту. Далее двигались две трехбашенные боевые машины. Они предназначались для внедрения в ряды противника и уничтожения его из пулеметов.

Появление техники вызвало восторг. Аплодисменты и крики заглушили шум моторов.

Вдруг от одного легкого танка повалил черный дым, он задергался на ходу и остановился. Заглох мотор. Вся парадная колонна, следующая за ним, застопорилась. Над полем повисла испуганная тишина, нарушил которую голос Семена. Он дал команду, и красноармейцы второй роты, окружив машину, стали толкать ее вперед. Две вторые роты выстроились с обеих сторон необычного движения, скрывая досадную причину срыва торжества.

В этот миг открылся люк танка и показался удивленный командир. Увидев наркома, он приложил руку к шлему и замер в положении «смирно». Это вызвало сначала сдерживаемый, а после того как Ворошилов, улыбаясь, поприветствовал танкиста, облегченный смех зрителей.

Вернулся учебный батальон, вытолкавший танк с поля. В качестве замыкающего парад прошагал перед начальством. Семен видел, как командующий округом что-то сказал наркому, показывая рукой в сторону проходящих, и тот, оглядев шагающих впереди командиров, выкрикнул:

- Приветствуем образцовый батальон командира Коробова. Да здравствует Красная армия, армия трудового народа!

Семен все слышал, но облеченный ответственностью, думал о том, чтобы красноармейцы не допустили сбоя. Он не боялся наказания, но, как всякий командир, не желал услышать о себе и подчиненных плохой отзыв.

Вечером в актовом зале штаба командующего военным округом подводились итоги прошедших маневров. Здание охранялось, приглашенных пропускали по спискам с предъявлением документов при отсутствии оружия. Заполненный зал несколько минут находился в тишине ожидания.

Из-за портьеры решительно вышли высшие командиры округа и партийные руководители области. Все сели за стол, нарком остался стоять и обратился к сидящим в зале. Он говорил всего несколько минут. Дал отличную оценку маневрам, поблагодарил командиров за добросовестную службу. Закончил, отметив, что учения выявили также ряд недостатков. О них сегодня и пойдет разговор, а он вынужден покинуть совещание в связи со срочным отбытием в Москву. Затем нарком неожиданно вышел к самой рампе и заявил:

- Кто желает по русскому обычаю выпить со мной, как говорится в кавалерии, «стременную»?

Если бы не скованность жесткой военной дисциплиной, многие дали бы согласие, но поднялся на сцену только один пожилой партизан. Ворошилов пожал ему руку. Один из сопровождающих из столицы вручил им стаканы и плеснул в них немного водки. Выпив, нарком артистично крякнул и, выражая удовольствие, притопнул сапогом. Члены президиума поднялись на ноги и зааплодировали, в зале подхватили, и скоро он гремел от оваций.

Ворошилов поднял пустой стакан над головой и прокричал:

- За ваши успехи, за вашу готовность к обороне страны Советов! Да здравствует Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков! Ура!

Здание вздрогнуло от крика присутствующих. Нарком с сопровождающими покинул зал.

Совещание продолжалось еще около часа, а затем участники разъехались, разошлись в столовые на торжественный ужин. Там Семена окликнул первый секретарь райкома партии Сорокинского района, приглашенный на совещание. Он предложил ему вернуться обратно в район.

- Что толку - числишься здесь начальником, а фактически комбат. Давай к нам. Я все проблемы решу.

Семен дал согласие и уже через неделю был переведен с повышением воинского звания военкомом Сорокинского района Западно- Сибирского края.


__________________


На этот раз Коробовы заселились в новый пятистенный дом в райцентре с отдельной кухней, спальней и детской комнатой. За годы их отсутствия село было электрифицировано, в конторах у начальства появилось несколько телефонов, появился он и в доме Коробовых. В первый же день вечером в гости к ним с деревенской бесцеремонностью пришел один из бывших чоновцев.

-  Чё, назад возвернулся... В добрый час! Хватит уже ездить-то, пора обживаться на одном месте.

Семен был рад гостю, поинтересовался, как тот поживает, чем занимается.

-  Выполняю партийное поручение - стадо пасу колхозное. Работенка - не дай бог! Как объединяться стали - целая война: «В колхоз согласен, скота не отдам! Каждый день собрания». Кое-как угомонились за неделю, а трое скотину зарезали. Забрали их всех вместе с мясом. Мясо в колхоз оприходовали в общий котел, а их - по этапу в Барнаул. Тамо каждому по десять лет пришлепали. Как у нас узнали - поутихли. Казачьи улицы дольше всех бунтовали, так половину раскулачили, а остальные быстро в колхоз записались. А больше как, если обчему делу не подчиняться?

Фрося собрала кое-что из еды на стол и открыла бутылку водки. Мужики выпили и проговорили до полуночи.

Утром Семен представился в райкоме и райисполкоме, выслушал указания и задания. С обеда приступил к работе. Увидел, что кадры сменились. Люди стали сдержанными, вели себя строго официально, были более грамотными, чем прежние. Скоро он понял: обстановка в военкомате значительно усложнилась. Наиболее развитая и грамотная молодежь уезжала в города, где развернулось промышленное и социальное строительство.

Планы мобилизации выполнялись с трудом. Особенно трудно было подбирать новобранцев в новые виды войск - авиацию, артиллерию, танковые и автомобильные училища. Малочисленная каста колхозных трактористов и нескольких шоферов была неприкосновенна. Они имели бронь. Хлеба в стране все еще не хватало.

В напряженной работе молниеносно пролетали годы. Вот уже с помпезностью отметили в 1933 году юбилей Красной армии. Семену вручили огромные карманные часы с гравировкой: «Коробову С. С. в честь 15-летия РККА».

Второму сыну Виктору исполнилось пять лет. Обычно, без особых событий наступил 1937 год.

В середине июня ранним утром первый секретарь Сорокинского райкома партии шел на работу. Обычно озадаченный, напряженный в связи с перестройкой всего уклада жизни людей, в этот раз он был в хорошем настроении. Колхозы в срок закончили посевную кампанию, падеж общественного скота несколько снизился, вредительства становится меньше, арестовано и осуждено всего десять человек, в основном за расхищение овса и пшеницы на поле во время сева - завязывали у рубах рукава и прятали в них и за пазухой зерно. Некоторые закапывали ведро с семенами в землю, а ночью уносили домой. Всех задержали. По политическим преступлениям арестованных не было с начала года.

Секретарь вошел в кабинет и принес на стол из сейфа папку с секретными документами, которые доставил накануне фельдъегеря. Бегло просмотрел текст из первого пакета, откинулся на спинку стула и закурил. Долго думал, потом закрыл входную дверь на ключ и вновь, теперь уже внимательно, начал читать.


Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)

Крайком ВКП(6) Западно-Сибирского края


Первому секретарю райкома ВКП(б) Сорокинского района


При этом высылается письмо коммунистов г. Томска о фактах антисоветской деятельности Коробова Семена Степановича.

Обязываю разобраться по существу, принять необходимые меры. Доложить о результатах не позднее 20 июня.


Секретарь крайкома ВКП(б)

9 июня 1937 года.


Далее к сопроводиловке прилагалось само письмо на двух листах. Оно повергло читающего в шок.

Первому секретарю крайкома ВКП(б) Западно-сибирского края


Как коммунисты с 1919 года, пролившие кровь в боях против колчаковцев, требуем разоблачить и привлечь к ответственности скрытого врага Советской власти Коробова Семена Степановича, работающего военкомом Сорокинского района. Неизвестно, как он мог туда пробраться. Приводим факты, обличающие его как скрытого врага.

1. Коробов появился в партизанском отряде «Им. Пролетарской революции» в гимнастерке белогвардейца и в первом же бою пытался меня, зам. командира Козеко Антона Казимировича, застрелить из карабина. Спасли меня подоспевшие партизаны, которые могут это подтвердить.

2. Коробов убивал всех, кто мог раскрыть его прошлое. Так он зверски расстрелял взятого в плен атамана - бандита по кличке Свирепый, который знал его раньше.

3. Коробов находился в родстве с расстрелянным белогвардейцем - активным участником боев против Красной армии, который являлся отцом его первой жены.

4. Коробов был известен колчаковцам. Начальник читинского госпиталя, расстрелянный ЧК за сотрудничество с колчаковцами, узнав, что среди раненых красноармейцев находится Коробов, одного его взял на операцию, остальных более ста человек отправил без помощи умирать.


Пора призвать к ответу скрытого врага Советской власти.


Бывший командир роты Томского полка 3-й армии Восточного фронта А. А. Яворович

Бывший зам. командира партизанского отряда

А. К. Козеко


Бывший сотрудник ЧОН Сорокинского района

С. К. Щепельский


10 мая 1937 года.


Закончив чтение, секретарь встал и медленно зашагал по кабинету, засунув руки в карманы брюк. Он пытался привести в порядок мечущиеся в голове мысли, но никак не мог отвязаться от одной: «Не может быть! Надо защитить Семена!»

Чем дольше он рассуждал, тем дальше уходила эта мысль, и появлялись совсем другие: «А вдруг что-то подтвердится? ГПУ умеет заворачивать гайки. Так подведут, что и мне пришьют дело - халатнопреступное отношение к подбору кадров. Тем более что он уже много лет член бюро райкома и райсовета. А главное, я сам привез его на работу, лично пригласил! Ну, дура-ак! Раз уполномоченного с письмом не прислали, значит, спросят с меня. Ждут ответа, а потом трахнут! Первое, что нужно сделать, - исключить Коробова из партии. Но за что? Он не скрывает и указал в учетной карточке и автобиографии, что два с половиной месяца учился в артшколе Колчака, а потом семнадцать лет - в партизанах и в армии. Исключить все равно надо. И быстрей».

Секретарь вызвал председателя райисполкома и наказал ему предупредить всех членов бюро, чтоб без спора голосовали за исключение. На вопрос: «По какой причине?» - махнул рукой. - «Там определимся. Главное, чтоб единогласно».

Заседание состоялось в тот же день, в двенадцать часов. А уже через час Семен пришел домой.

Он вошел, как всегда, спокойно, положил в шкаф фуражку и на удивленный взгляд жены ответил:

-  Я в Барнаул срочно. Добеги до Марка, скажи, пусть Рыжку оседлает и к себе во двор приведет. А я пока соберусь и подойду туда. Пусть овса на пару дней приторочит к седлу.

Фрося вышла, а Семен, взяв на руки сына, стал собирать вещмешок и время от времени поглядывал на дорогу, ведущую к зданию НКВД. Снял с пояса револьвер, положил на стол.

Когда вернулась жена, объяснил, что подойдут военные, и она должна отдать им оружие. Посадил ей на руки сына, обнял обоих и, подхватив мешок, вышел.

Минут через тридцать в дом вошли трое из НКВД - два рядовых и командир. Узнав, что Семена нет, забрали револьвер и направились к выходу. На требование Фроси дать за оружие расписку командир весь вспыхнул от гнева:

-  Какую еще расписку? Ты, Петровна, не балуйся, а то заберу вместе с наганом. Будешь сидеть, пока Коробова не найдем.

Уходя, он так хлопнул дверью, что задрожали стекла в окнах, а ребенок на руках у матери заплакал.

В это время Семен, проскакав по тракту около десяти километров, свернул на проселочную дорогу, направляясь к городу коротким малоизвестным путем. Часам к восьми вечера он подъехал к расположенному недалеко от железнодорожного вокзала небольшому двухэтажному зданию, которое все привыкли называть «заезжий дом». Эта своеобразная гостиница была построена задолго до революции. Хозяин ее в 1918 году сбежал в Манчжурию, а управляющая домом, женщина непонятной национальности и неизвестного возраста, с тех пор бессменно обслуживала приезжих. За эти годы к ней так привыкли окружающие и посетители, что казалось, будто все знают ее, и она помнит каждого.

Семен еще не слез с лошади, а у них уже завязался дружеский разговор.

-  С приездом, Семен Степанович, комната для военных свободна, проходите.

-  Здравствуй, Феша, устраиваться не буду, ночным поездом уеду. Тебя попрошу - купи мне билет до Москвы, а я пока умоюсь да коня напою. За ним приедут.

Скорый пассажирский поезд приходил в Барнаул в середине короткой июньской ночи. Семен вошел в плацкартный вагон, когда там уже все спали. Он положил вещмешок под подушку, улегся на полку и попытался уснуть, но сон не приходил. После такого бурного дня нервы были напряжены, а в голове метались короткие злые мысли.

Колеса вагона, обычно напевающие умиротворяющую спокойную мелодию, на этот раз стучали жестко и тревожно. Семен повернулся лицом к стене вагона и уже в который раз начал перебирать подробности заседания партийного бюро.

Он пришел одним из первых и был удивлен, что члены бюро, входя в кабинет, рассаживались молча, а не здоровались, как раньше. Стало понятно, что они общались перед заседанием. Первый секретарь без всякого вступления зачитал письмо. Семен сразу встал и начал отвергать все обвинения. Секретарь перебил его:

-  Оправдываться и объяснять подробности будешь в другом месте. Наше дело - решить вопрос о твоей партийности перед тем, как тобой будет заниматься ГПУ. Садись!

И, не прерываясь, он внес предложение об исключении. Оно поразило Семена больше, чем обвинения в письме:

-  До появления в партизанском отряде Коробов служил в армии Колчака. Не являясь членом отряда ЧОН, вмешался в его действия и совершил самосуд - восемь человек якобы бандитов были уничтожены без проведения следствия.

Присутствующие проголосовали «за» единогласно.

Вагон закачало на рельсовых стрелках, Семен поднялся и вышел в тамбур, закурил. Он простоял у окна до тех пор, пока не проснулись пассажиры, потом вернулся в вагон и стал знакомиться с попутчиками.

В столицу поезд пришел рано утром. Семен сел в трамвай и поехал к младшему брату Александру, который жил здесь на улице Пятницкой, дом 5, квартира 10, после четырех лет работы в советском посольстве Монголии. В Москве он работал директором начальной школы. Его семья из пяти человек - жена и трое несовершеннолетних детей - размещалась в небольшой комнатке. Когда Семен рассказал о случившемся, братья решили писать жалобу в комиссию партийного контроля при Центральном Комитете ВКП(б).

Не теряя времени, в этот же день Семен понес жалобу в ЦК. Его остановила охрана у ворот, проверила документы и объяснила:

-  Ты что? Куда направился? Здесь только по пропускам. Жалобы неси в канцелярию, она в другом месте.

К вечеру все-таки удалось сдать документ и получить справку с присвоенным ему номером и отметкой о времени сдачи. Разъяснили:

-  Через пару дней приходите, получите ответ - возьмут жалобу на рассмотрение или отправят вас обратно в область к местным партийным органам.

Озабоченный таким ответом, Семен вернулся к брату и, как ни странно, ожидая его с работы, уснул, сидя на кушетке.

Два дня прошли в мучительном ожидании. Семен с утра уходил в город и бессмысленно бродил по улицам, подолгу сидел в Александровском саду около Кремля, поздно вечером возвращался. На третий день пришел в канцелярию за ответом. Ему вручили стандартный бланк, на котором он прочитал:


В комитете партийного контроля при ЦК ВКП(б) находится жалоба Коробова Семена Степановича. До рассмотрения и официального заключения комитетом по данной жалобе Коробов С. С не может быть подвергнут партийным, административным или иным преследованиям и наказаниям по обвинениям, которые были им обжалованы.


Вечером, посоветовавшись, братья решили, что Семену нужно покинуть Сорокино. Утром, приобретя билеты в воинской кассе, он уехал. От Барнаула до райцентра добирался с попутным обозом.

Первым, кого он встретил во дворе дома, был сын, который с забинтованной головой сидел на крыльце. Выбежавшая из огорода жена объяснила, что это деревенские мальчишки кинули в него камень как во «вражьего сына». Умывшись, Семен отправился в ГПУ. Начальник встретил его то ли шутливо, то ли язвительно:

-  А-а, заявился, беглец! Как там дела в Москве?

На удивленный взгляд Семена с довольной улыбкой сообщил:

-  Феша из «заезжего» в тот же день информировала. Она у нас давно на подписке как агент-осведомитель.

Ознакомившись с московской справкой, начальник сказал, что они так и предполагали, и поэтому Семен не освобожден от должности военкома.

Не заходя в райком, Семен на второй день с женой и сыном, собрав свой скромный скарб, уехал в город. Отвозил их старый кучер военкомата Марк. Он всю дорогу молчал, часто оглядывался на сидящих в кошевке и горестно вздыхал, а когда приехали, прощаясь, перекрестил отъезжающих:

-  Ты теперя не начальник и не коммунист, можно и крест положить. Поезжайте, давайте-ка, с Богом, пущай все добром пройдет.

В Барнауле остановились в заезжем доме. Феша встретила семью радушно. Принесла медный самовар с кипящей водой и осьмушку чая, что являлось проявлением наивысшего уважения. Оставив на время семью, Семен отправился в Новосибирск к своему непосредственному начальству крайвоенкомата. Встретили его настороженно. Бывшие сослуживцы здоровались с улыбками и сразу уходили «по срочным делам». Неожиданным образом повел себя начальник - генерал, проведший в боях всю Гражданскую войну. После краткого теплого разговора он пересел за приставной столик к Семену и негромко заговорил:

- Правильно делаешь, уезжай. Здесь становится все хуже. Готовится еще одна, третья чистка партии. Люди напряжены до предела. Давай заявление, я все подпишу.

К семье Семен вернулся взволнованным, старательно скрывая горечь от своего вынужденного решения. В кармане гимнастерки у него лежала копия представления в наркомат обороны СССР о его увольнении из армии в связи с обострившейся болезнью, вызванной тяжелым ранением. Оригинал документа был отправлен в Москву.

Утром Феша провожала Коробовых до вагона. Обнялась с Фросей, а когда тронулся поезд, прощально махала рукой и вытирала слезы концом головного платка. Семен смотрел из окна и с болью в душе думал: «Что случилось с людьми? Обнимают, плачут и тут же предают. Неужели так было всегда?»

Москва встретила приезжающих бодрой бравурной музыкой, раздающейся из многочисленных репродукторов. Кряжистые носильщики в белых фартуках с медными бляхами на груди стояли у каждого вагона, предлагая свои услуги. Дежурные в форменной аккуратной одежде кричали в рупор, разъясняя, как пройти до камеры хранения, в кассы, ресторан, где выход к трамвайным остановкам. Позади всех в отдалении вдоль всего эшелона стояли несколько милиционеров в белых гимнастерках и белых будённовках на голове. Казалось, что все они прождали здесь ночь, чтобы приветливо встретить гостей столицы. Семен был в военной форме, и носить чемоданы и узлы ему не полагалось, так как требовалось приветствовать всех встречных военных. Наняли носильщика. Все было мило и гостеприимно, но Коробов знал, что среди работников вокзала и даже среди носильщиков есть завербованные агенты, а руководит ими замешавшийся в толпе приезжих штатный работник ГПУ.

Поселились у Александра. Как положено, раздали детям гостинцы, а его жене Галине подарили самое ценное - отрез на платье из дорогой тонкой шерстяной ткани. Жить было тесно, но это не портило теплых взаимных отношений.

Через каждые два дня Семен ходил узнавать, нет ли ответа на его жалобу. Когда он пришел в третий раз, ему дали пропуск и направили к следователю партийного контроля. Два поста охраны проверили его документы, и наконец он вошел в кабинет, где за столом сидели три человека. Один из них, среднего возраста, с цепким жестким взглядом, пригласил его к себе и насмешливо сказал:

-  Ну, давай, рассказывай, в чем дело.

Слушал внимательно, откинувшись на спинку стула. Потом долго молча рассматривал без всяких эмоций документы в папке. Спросил, видимо, ожидая услышать гневное осуждение:

-  Охарактеризуйте написавших жалобу.

Семен не сказал о них ничего плохого, а только подчеркнул, что при таком необычном стечении обстоятельств люди могут заблуждаться.

Посещение следователя не прояснило, каким может быть ответ на жалобу и когда его ожидать.

Не успел Семен войти в комнату, как брат пригласил его выйти во двор для серьезного разговора. Волнуясь, он рассказал, что жители дома, узнав, кто и почему поселился здесь, выражают недовольство. Многие перестали здороваться. Спрятав глаза, Александр закончил:

-  Вам надо уехать. Сам понимаешь, если ответ на жалобу будет неблагоприятным, меня тоже могут взять на цугундер.

И он дал Семену заранее заготовленное письмо к своему другу, живущему в Рыбинске.

Вечером Коробовы покинули Москву. Александр провожать не пошел, сославшись на занятость.


__________________


Город Рыбинск раскинулся на обоих берегах славной реки Волги. Она была здесь особенно полноводна и широка. С одной половины города к другой можно было добраться на огромном пароме или на весельных лодках, которые принадлежали частникам. На правом берегу у самой воды возвышалось белое, горделивое, как лебедь, здание речного вокзала с башней и высоким шпилем. На левом бодрой музыкой встречал посетителей парк культуры и отдыха. Но главным местом развлечений здесь был цирк шапито под изношенным серым брезентом. В нем кувыркались в опилках арены и надсадно хохотали клоуны в белых манишках и смокингах, которых все называли одним словом «чарличаплин». Едва ли кто-то из постоянных зрителей предполагал, что это имя великого артиста.

По необъятной реке, дымя из огромных труб, важно проплывали двухэтажные пассажирские пароходы, торопливо шлепая гребными колесами. Нервно гудели сиплым басом деловитые буксиры, отгоняя шустрые лодки перевозчиков. Железнодорожная станция находилась на окраине правобережного города.

Поезд из Москвы пришел рано утром. Паровоз, тяжело дыша и отдуваясь, двинулся на заправку водой, а пассажиры спешили к трамвайным остановкам. Скоро Коробовы остались одни на пустом перроне незнакомого города, в котором никто их не ждал. Оставив жену и сына на вокзале, Семен пошел на поиск рекомендованного братом человека. Оказалось, что он уже больше года, как уехал за границу в качестве работника советского посольства. Соседи посоветовали Семену искать жилье в частном секторе на левом берегу Волги. Коробовы отправились туда.

На пароме было шумно. Большая часть его была занята пустыми и гружеными телегами и повозками. Возчики стояли около лошадей, придерживая их за узду, чтобы не пугались пароходных гудков, а жеребцы не грызлись между собой. Люди толпились на отдельной площадке, стояли почти вплотную. Раздавались крики матросов, ржали кони, гудела толпа, хлопали по воде колесами проплывающие пароходы. Выйдя на берег, Коробовы пошли искать жилье.

Сразу за парком и булыжной мостовой начиналось поселение частных домовладельцев. Вереницы деревянных домов тянулись вдоль причудливо извивающихся улиц, покрытых изумрудным конотопом; едва виднелись колеи от тележных колес. Крыши строений старожилов были из окрашенного соснового теса, у недавно заселенных - из дешевой березовой дранки. Большинство хозяев - выходцы из деревень.

Коробовы уже более двух часов обходили дворы, но никто не соглашался их принять. Только в одном доме Фрося сторговалась с владельцем, но, увидев Семена с сыном, тот отказал:

-  О-о, нет, нет! Пацан-то у вас совсем малой. Шуму не оберешься, баловаться будет.

Наконец ближе к вечеру сердобольная женщина-одиночка согласилась принять семью. В доме было две комнаты. Одна из них с кроватью, столом и табуретками предназначалась жильцам. Хозяйка доброжелательно разъясняла Фросе:

-  Ты с мальчиком ложись на кровать, а мужу придется на полатях. Готовить будете на примусе в сенках. Керосин сами покупайте. Посуды-то, вижу, нет?

-  Багаж должен на днях подойти, там кое-что есть.

- Тогда вон в запечье чашки и чугунки стоят. Берите, когда надо, только потом на место ставьте.

На следующий день Семен уехал в Москву, чтобы сообщить свой новый адрес. Женщина в канцелярии приняла данные и сказала, что передаст, кому следует. На просьбу пройти к следователю ответила отказом, добавив, что когда потребуется, Семен получит вызов. Закрывая приемное окошко, наставительно сообщила:

-  Думаете, вы один такой? Каждый день десятки приходят, а письмами вообще завалили.

Выйдя на улицу, Семен отстоял очередь к телефонной будке и позвонил брату. Тот сказал, что им надо повидаться. Встретились у Кузнецкого моста, обменялись новостями. Александр достал из кармана несколько ассигнаций, отделил половину и подал Семену:

-  Возьми, Сеня, ты ведь не работаешь, а я зарплату получил. Думаю, не обижаешься на меня?

-  Какая тут обида. Я же понимаю, что могу не дождаться ответа, а просто придут и арестуют.

Братья отправились на вокзал, зашли в столовую. Александр посмеивался над Семеном, говорил, что теперь тот стал свободным человеком, так как снял с петлиц командирские кубики.

У вагона братья долго стояли молча, а когда объявили отправление поезда, вдруг порывисто, непривычно обнялись и, стесняясь своего неожиданного поступка, быстро разошлись.

Если не считать постоянного нервного напряжения, вызванного ожиданием письма из столицы, первые дни жизни Коробовых на новом месте можно было считать благополучными. Фрося ходила на базар за продуктами, иногда покупала живую курицу на суп, но чаще - разную рыбу. Ее предлагали рыбаки почти на каждой улице. Хозяйка оказалась добропорядочной, она даже оставалась с Витькой и баловала его гороховыми блинами. Мальчик был очень тихий и застенчивый, не приносил взрослым особых забот. Семен часто посещал почту в надежде получить письмо, но уходил разочарованный.

В ожиданиях прошел месяц. Кончались деньги, и семья стала бедствовать. Семен пытался устроиться хотя бы на временную работу, но, кадровый военный, он мало что знал о гражданской жизни. Не имея никакой профессии, подошел к бригаде грузчиков, они разгружали с баржи муку. Учетчик подал ему «горбушу»: «Ну, попробуй». Семен накинул ремни на плечи, поправил полку на спине и спустился в трюм. Два здоровенных мужика, усмехаясь, с размаху закинули ему мешок. Он еле поднялся по шатающемуся трапу и с трудом дошагал до берега. Подошел учетчик:

-  Не старайся, а то с пупа сорвешь, хворать будешь потом.

После многочисленных неудач пришлось устроиться агентом в Госстрах. Условия работы подходили Семену как нельзя лучше, никто его не контролировал, он имел полную свободу действий. Но это только так казалось. Вскоре он узнал, что весь город поделен между «старыми» агентами, и ему отводилась далекая окраина. Кроме того, было непривычно уговаривать жителей, собирать деньги, оформлять документы, отчитываться за каждую копейку в конторе. Зарплата составляла десять процентов от страховки. Пришлось забыть командирские привычки и скрепя сердце работать. Другого выхода не было.

В середине октября, когда уже отстучали по крышам осенние дожди, а по ночам на еще зеленую траву ложился иней, хозяйка объявила Коробовым, что к ней приезжает сын с семьей, и попросила освободить жилье. На этот раз отправился искать квартиру Семен. Он обошел почти все улицы поселения, но желающих приютить семью не находилось. К вечеру, уже не надеясь на успех, он постучал в домик, стоящий на обочине без ограды и огорода. Вышел мужчина в нижней рубахе и галошах. Услышав, что за проживание вместо денег предлагается шинель, он отказал, но осмотрев просящего, заявил:

-  Ежели вот за сапоги, то месяца на два можно.

Услышав согласие, он осклабился и радостно бросил:

-  Ну, тады сымай, мерять стану, вдруг да не подойдут.

Фрося и хозяйка были поражены, когда увидели возвратившегося Семена в галифе и галошах. Он успокоил их, достав из багажного узла старые сапоги.

Утром Коробовы ушли к новым хозяевам. Дом был небольшой, спать пришлось на полу. Оставлять ребенка одного с хозяевами они боялись, уходили по делам поочередно. Приходилось продавать или менять на продукты одежду, постельные принадлежности, сохраняя только самое необходимое.

Прошла неделя, и однажды в воскресенье после обеда хозяин забежал в дом и с испугом сообщил, что какой-то важный военный ищет Коробова. Семен переглянулся с женой, застегнул гимнастерку, надел командирский ремень, вышел и услышал:

-  Комбат, это ты, што ли, такой седой весь?

Перед ним стоял располневший и постаревший Богданов - бывший командир полка. Он объяснил, что его вызывал на допрос представитель партийной комиссии ЦК ВКП(б) по Ярославской области, у которого была копия жалобы Семена, и в ней он упоминался как свидетель. Там же Богданов узнал и адрес Коробовых. Бывшие сослуживцы не виделись семнадцать лет и радостно рассматривали друг друга.

Они отошли в сторону, сели на толстое бревно, привезенное на дрова, и закурили.

Богданов попросил честно рассказать, как все было. Слушал внимательно, не перебивая, забыв о потухшей папиросе. На порог вышла Фрося с сыном, направилась к сидящим, но Семен махнул ей рукой, и она вернулась в дом. Когда он закончил, Богданов решительно встал:

-  Давайте, собирайтесь, и поехали. Я вас устрою.

Он рассказал, что уже десять лет служит начальником лагеря для заключенных, расположенного на окраине города. Сборы были недолгими. Незатейливый багаж уложили на дрожки. Фрося вспомнила о сапогах, отданных за проживание. Семен отказался возвращаться. Богданов, кряхтя, вылез из повозки и вошел в дом, бросил на стол деньги, потребовал сапоги. Хозяин испуганно забормотал:

- Дак вон они в углу стоят под образами. Я их еще и не надёвывал. Думал, на деревню в церкву пойду и обуюсь. Ясно дело, берите.

Наконец все уселись, и повозка тронулась, застоявшийся конь весело бежал, ёкая селезёнкой.

Коробовы вновь отправились в неизвестность. Подавленные властным поведением приехавшего, они молчали. Семен сидел на облучке рядом с кучером, держал в руках чемодан.

Там, где в могучее течение Волги осторожно вливается тихая речка Шексна, образовался длинный полуостров Васильевский. От берега до берега раскинулся на нем белокаменный красавец монастырь. Когда-то над ним раздавался звон колоколов, разливающийся по всему городу. Теперь монастырь мрачно возвышался в тишине, окруженный высокой стеной с колючей проволокой поверху. Здесь находился лагерь для заключенных. По утрам и вечерам оттуда слышались крики и громкие команды.

Никто из горожан не смел появляться вблизи этого зловещего объекта, он жил своей скрытой жизнью.

Повозка только приближалась к стенам монастыря, а часовые уже открыли старинные железные ворота и, вытянувшись, застыли, приветствуя начальника. Он небрежно кивнул им головой. Ворота закрылись, и Коробовы оказались отрезанными от всего мира.

Поселили их в монашеской келье с высоченными стенами и крохотным окошком под потолком. Два охранника принесли матрасы. Первую ночь пришлось спать на полу, но это было не в диковинку. Они, отвыкшие от жизни не на глазах у посторонних, были довольны.

На следующий день Фросю устроили в детсад няней, там же находился сын. Питались они в столовой для обслуживающего персонала.

По утрам на рассвете Семен наблюдал, как заключенные под окрики охраны и лай собак колоннами, приходили в столовую. После завтрака их грузили в огромные деревянные баржи. Подходили буксирные пароходы и увозили их вверх по Волге на строительство плотины. Это была одна из строек Беломоро-Балтийского канала. Поздно вечером заключенных привозили обратно. В зону они заходили попарно. Два охранника быстро обыскивали каждого, а дежурный громко считал входящих. Быстрый ужин - и развод по баракам на сон. И так каждый день без выходных.

Изредка в келью заходил Богданов, приносил то кулек конфет, то пирожки с луком. Они выходили с Семеном в коридор, курили и разговаривали. Однажды он пришел взволнованный и с порога заявил:

-  Вы, давайте не шастайте по зоне, а то разговорчики пошли, кто да что. Фрося, на работе меньше болтай, сильно откровенная. Не забывайте, где находитесь, здесь все друг за другом следят и докладывают наверх. Заложат с потрохами - не узнаешь, кто.

Теперь Семен уходил из лагеря чуть свет и приходил поздно вечером. На почте уже привыкли к его посещениям, и когда он появлялся, дежурная отрицательно качала головой. Отшумели осенние дожди, ежедневные заморозки набирали силы и вскоре превратились в стойкие морозы, свежий снег обиженно скрипел под ногами, встали реки. А вестей из столицы все не поступало.

Настроение Коробовых падало. Богданов, как мог, успокаивал их. Однажды он предложил Семену в случае положительного ответа оставаться работать его заместителем, в случае отрицательного - охранником, а если будет плохое решение, то он добьется, чтобы Семен отбывал срок в этом лагере. Все грустно посмеялись.

Сразу после Нового года пришла телеграмма. Семена вызывали в Ярославский обком партии. Представитель центральной партийной комиссии вручил ему ответ на жалобу. В нем длинный анализ проведенного расследования заканчивался словами: «Восстановлен в рядах ВКП(б) с сохранением стажа и с правом не упоминать в документах об исключении». Впервые за многие годы Семен вытер неожиданную слезу и, стыдясь своей минутной слабости, пробормотав слова благодарности, вышел.

К семье он вернулся совсем другим человеком. Рассказывая о поездке, шутил сам над собой и не мог скрыть довольной улыбки. Пришел Богданов. Услышав результат ответа, принес бутылку водки и большую соленую рыбу. Мужчины выпили, Фрося тоже пригубила стопку.

Теперь нужно было предъявить заключение комиссии в местные партийные органы. Семен пришел в горком партии. На втором этаже регистрировали желающих попасть к секретарю. Пришлось записаться и ждать. Минут через тридцать вдруг услышал:

-  Мужчина в военной форме, пройдите со мной.

Молодая девушка привела его в кабинет, на дверях которого значилось: «Жирнова Мария Сергеевна».

За столом, обитым зеленым сукном, сидела женщина в строгом костюме при галстуке, с орденом Боевого Красного Знамени.

-  Что, Коробов, не узнаешь? - сказала она с улыбкой.

Семен с трудом угадал в этой вальяжной ухоженной красавице дерзкую худощавую девушку - комиссара партизанского отряда Марию Добронравову.

Она взяла его, растерявшегося от такой неожиданной встречи, за локоть, усадила за приставной столик. Несколько минут они вспоминали партизан. Она возмущенно назвала Антона Казеко подлецом и клеветником. Снизив голос, рассказала, что командира отряда, добродушного Ивана Евграфовича Бобова, чуть не расстреляли. Возглавляя сельсовет, он прятал от продразверстки у себя во дворе семенное зерно жителей деревни. Его приговорили к высшей мере наказания, которую потом заменили на десять лет заключения. Больше о нем ничего не слышно. О себе сообщила кратко: была комиссаром полка, который воевал в Забайкалье, освобождал Туву, громил банды атаманов Семенова и Анненкова. После демобилизации была направлена на работу в Рыбинск секретарем строящегося секретного завода. Вышла замуж за инженера, сменила фамилию. В заключение пообещала, что теперь они будут встречаться семьями, сняла трубку телефона и кого-то вызвала.

Вошел неумеренно располневший мужчина, почтительно остановился посреди кабинета. Мария Сергеевна представила его как секретаря партийной организации горкома. О Семене сообщила:

- Он со мной партизанил в Сибири, в моем отряде.

Назвав пришедшего Абрамом Карловичем, приказала принять от Семена членские взносы, чтобы не числилось задолженности, и подала ему пять рублей.

Через два дня в воскресенье Коробовы шли в гости к Жирновым. Витька держал отца за палец. Они еле нашли небольшой особняк старинной постройки. Гостей встретила Мария Сергеевна с дочерью Аввой. Когда уселись за стол, из соседней комнаты вышел муж Марии, она представила его, назвав Иваном Ивановичем. Позднее Семен узнал, что настоящее имя мужа - Иосиф Иудович. Обед состоял из обычных блюд, которые, как сказала хозяйка, доставляли с фабрики- кухни, потому что ей готовить некогда, да и продукты хранить негде — погреба с ледником нет. Нетронутыми остались свежая осетрина, красная и черная икра - это уже всем приелось. Женщины выпили по рюмке красного вина, мужчины чокались стопками с водкой. Разговор не вязался, гости чувствовали себя стесненно и в основном только отвечали на вопросы.

На прощанье Авва подала Витьке кулек с леденцами, которые назвала непонятным словом «монпансье». Мария Сергеевна проводила Коробовых до калитки. Подошла легковушка и увезла гостей по дороге на льду Волги до Васильевского полуострова. Они вылезли из машины и облегченно вздохнули. Эта встреча не принесла удовлетворения ни хозяевам, ни приглашенным. И те, и другие через силу старались придать общению товарищеский вид, а в глубине души не могли дождаться минуты расставания. Дружеских, раскованных отношений не получилось. Слишком разными они стали за семнадцать лет, слишком различное положение занимали в обществе.

Продолжая работать в отделении Госстраха, Семен иногда заходил в педагогическое училище. Оно располагалось в новом кирпичном двухэтажном здании, которое стояло у обрывистого берега Волги. Здесь учились не только молодые, но и семейные, взрослые люди. Работало заочное отделение. Страна готовила новую интеллигенцию. Многие впервые узнавали о возможностях страхования и с удовольствием заключали договоры. Доверие к государству росло.

Однажды Коробов столкнулся с высоким, быстрым в движениях и разговоре мужчиной, тоже одетым в военную форму без знаков отличия. Громким командным голосом он спросил:

- А ты что тут делаешь, служивый?

Выслушав объяснение Семена, мужчина пригласил его в кабинет, у дверей которого висела табличка: «Директор Забабашкин Василий Григорьевич». Он с гордостью рассказал, что служил в конной армии Будённого командиром полка, погладил на груди два ордена боевого Красного Знамени:

- Этот - за Деникина, а этот - поляков даванули как следует.

Бывшие командиры разговорились, закурили. Директор все более подробно интересовался прошлым своего собеседника. Как бы между прочим спросил об отношении его к партии. Семен ответил, что с 1919 года не расстается с партбилетом, поведал о своей работе в Госстрахе. Забабашкин стал серьезным и сказал:

- Брось ты эту ахинею, давай ко мне заместителем, сработаемся. Будешь командовать всем, кроме учебного процесса.

Задав несколько уточняющих вопросов о предполагаемой работе, Семен дал согласие. Так он стал хозяйственником - это было официальное название должности. Ему пришлось заниматься подсобным хозяйством, снабжением столовой, приобретением оборудования, мебели, обеспечивать содержание здания и строительство общежития. Пока учащиеся жили на частных квартирах. Имело училище и свой транспорт - десять лошадей и грузовую автомашину.

Забот было много. Семен, привыкший полностью отдаваться делу, трудился с удовольствием. Жизнь стала для него полноценной и интересной, вновь приобрела смысл.

Семья переехала в коммунальную квартиру. Это была маленькая комнатка. Из Томска прибыл старший сын Анатолий. Жить стало совсем тесно. Но несмотря на свирепый гул шести примусов на кухне и частые ссоры соседей по поводу очереди в туалет Коробовы были счастливы. Впервые все члены семьи собрались вместе, снова имели законное жилье. Семен работал с упоением, а главное - исчезло гадкое чувство человека, находящегося на подозрении.

В одно из воскресений поздравить с новосельем приехал Богданов, привез плетенную из ивовых прутьев корзину с десятком бутылок пива, кулек конфет-подушечек и простенький столовый сервиз.

После непродолжительного обеда Фрося с детьми вышла на улицу. Мужчины остались одни, и Семен осмелился задать вопрос, который давно мучил его. Он спросил, много ли в лагере заключенных по политическим преступлениям. Богданов, разливая пиво, спокойно ответил:

-  Не видал ни одного, не знаю, кто такие. Здесь только урки, мошенники, воры и бандиты. Говорят, до меня было несколько осужденных по 58-й статье, но их куда-то переслали, а сейчас одна уголовка сидит. С ними надо ухо востро держать. Сбегут - такое могут натворить, что потом ахнем только.

Друзья оделись, вышли на улицу. Отошли в сторону, к коновязи, где стояла лошадь. Богданов, похлопав ее по шее, заговорил:

-  Я что еще приехал - посоветоваться хочу. Отбирают наградное оружие, на которое нет документа с печатью, а у меня шашка с восемнадцатого года. Еще ротой командовал. Какие тогда печати были? Справка затасканная, от руки написанная, и все. Неужели отдать шашку?

Семен затоптал окурок, долго смотрел в сторону Волги.

-  Я бы сдал.

-  Ну ты пойми, я с ней по всем фронтам прошел, во всех боях. На клинке моя фамилия выбита, а тут отдай! Какой-нибудь сморчок будет носить! Я решил бросить ее в реку, пусть никому не достанется, раз мне нельзя. Вон она в санках лежит.

Он достал из-под сена завернутое в простыню оружие, и друзья пошли к спуску на Волгу. Наступили сумерки, прохожих не было. На льду Богданов достал шашку, поцеловал и торопливо бросил в прорубь, пробитую для полоскания белья.

В конце 1939 года Семену на территории училища выделили новую квартиру. Фрося не верила такому счастью. Теперь семья расположилась в трех комнатах, а обедать собиралась в просторной кухне. Знаменательными событиями стали окончание Анатолием средней школы и проводы его в Ленинградское военно-инженерное училище. Семен не приветствовал решение сына.

-  Имей в виду: как оденут тебя в форму, так перестанешь себе принадлежать. Жить будешь по команде. Шел бы, как Саша, учителем, милое дело - с детишками возиться.

Но Анатолий боготворил отца и во всем старался ему подражать, поэтому тоже хотел стать командиром.

Незаметно подрос младший сын и в следующем году пошел в школу.

Рыбинское педучилище, как все в стране, меняло свой облик - благоустраивалось. Производственные собрания, демонстрации в дни праздников, шумные митинги по осуждению врагов народа создавали впечатление единства в обществе, рождали чувство участия каждого в управлении страной. Казалось, что уже совсем недалеко провозглашенное равенство, братство и материальное благополучие.


__________________


В это солнечное утро, как всегда, великая труженица Волга тащила на себе белые пароходы, длинные плоты, кряхтящие буксиры с огромными баржами. Любовно качала на волнах рыбацкие лодки. Могучие воды славной реки двигались с достоинством, гордо и величественно.

Оживали улицы города, жители спешили на работу к станкам, на стройки и заводы. Слышались приветствия, светились улыбки, звучал смех. Из громкоговорителей раздавались бравурные марши и бодрые советские песни. На берегу нетерпеливо волновались пассажиры, ожидающие паром, громко осуждая нарушающих очередь. С притворным гневом покрикивали возчики на своих лошадей.

Открывались магазины, торговые ларьки, лоточницы в белых фартуках предлагали конфеты-леденцы, пастилу, ватрушки, папиросы. Из пригородных деревень торопились повозки. Крестьяне везли на базар свои домашние продукты, овощи, рыбу, живую птицу. Начиналась обычная жизнь обновляющегося города. Никто еще не знал о страшной беде, которая обрушилась на страну в четыре часа утра.

Войну почувствовали в Рыбинске на следующий после ее объявления день. Военкоматы провели мобилизацию почти всех военнообязанных. На улицах сразу стало пустынно. Из 150 тысяч жителей за две недели было призвано в армию более десяти тысяч. Спешно проводилась переподготовка будущих фронтовиков. Мирному населению давали уроки обороны. Война прорвалась сюда за считанные дни. На правом берегу Волги, почти у самой воды, располагался вновь отстроенный завод по выпуску авиационных моторов. День и ночь гудели уже изготовленные и находящиеся на обкатке двигатели. В парке на левом берегу устанавливались зенитные орудия. Низкий правый берег весь был уставлен автоматическими зенитками, защищающими территорию заводских цехов.

Строились бомбоубежища. Они напоминали большие овощехранилища. На стадионах весь световой день показывали, как нужно сбрасывать с крыш зажигательные бомбы, и объясняли различные способы их тушения. Колоннами подходили ученики школ, рабочие заводов, бойцы дружин по борьбе с «зажигалками». В районах города, расположенных вблизи охраняемых объектов, жителям раздавали взрослые и детские противогазы. Начались учебные тревоги. В первые дни они поднимали панику среди горожан. Гудели все заводы, пароходы, катера, паровозы. Дико выли сирены на улицах. Из громкоговорителей доносилось со всех сторон: «Граждане, воздушная тревога! Все в бомбоубежище!» Народ сломя голову бежал в укрытия.

Семен как общественный руководитель гражданской обороны района почти не бывал дома.

Первые авианалеты начались в конце июля по ночам. Бомбардировщики гудели в темном небе и рвались через Волгу к авиационному заводу № 26. Ослепительно-белые столбы света от заградительных прожекторов шарили по небу в поисках вражеских самолетов. Когда они натыкались на один из них, открывали беспорядочный огонь зенитные батареи. Осколки от снарядов сыпались на крыши домов. Люди прижимались к скамейкам в бомбоубежищах.

Авиазавод охранялся надежно. За всю осень 1941 года ни одна бомба не упала на его территорию. Хаотично сбрасываемые, они попадали в жилые кварталы, большие разрушения понесла ремонтноэксплуатационная база флота. Появились жертвы среди населения.

В середине сентября тысячи горожан собрались на берегах Волги. Люди стояли молча, скорбно глядя на воду. По реке, поддерживаемые понтонами, буксировались военные корабли. Балтийская флотилия отступала на Каспийское море. Гражданские суда уступали дорогу, вставали на якорь и терпеливо ждали прохождения каравана. Люди понимали, что это уплывают надежды на мирный исход предстоящих событий.

В середине августа началась эвакуация жителей из опасных районов города. Педучилище находилось на противоположном берегу от авиазавода. Именно с этой стороны заходили для бомбежки самолеты врага. Семьи преподавателей и администрации отправляли в Сибирь. Фрося с сыном уезжали в Курганскую область. Двухэтажный пароход «Роза Люксембург» был забит отъезжающими.

Прощались Коробовы на нижней палубе. Семен поцеловал жену и сына в губы, обнял обоих и сошел на дебаркадер.

Пароход медленно отплывал, люди закричали, прощально замахали руками, послышались рыдания. Среди этой массы пассажиров и провожающих, потрясенных вынужденным расставанием, недвижимы были только двое. Семен и Фрося неотрывно смотрели друг на друга, не замечая никого вокруг, а у восьмилетнего Витьки нервы не выдержали, он заплакал и уткнулся лицом в подол матери.

Вернувшись в квартиру, Коробов сел за стол и написал заявление. Оно было кратким: «Прошу призвать меня в РККА в состав Ярославской коммунистической дивизии».

В военкомате пожилой начальник мобилизационной части устало глянул на заявление:

-  Что это ты в добровольцы рвешься, не мальчик ведь. Подойдет время, и так заберем.

Не услышав ответа, он внимательно оглядел молчавшего Семена, положил заявление в папку.

-  Ладно, заходи завтра часам к двенадцати. Разберемся.

На следующий день военком пояснил, что Коробов С. С. как руководитель гражданской обороны имеет бронь, и удовлетворить заявление он не может. Говорил доверительно, по-товарищески:

- Ты же сам сидел на моем месте. Понимаешь, что власть не перепрыгнешь. Сразу голову сдернут.

Семен прекрасно знал, что бронирование от мобилизации проводится по совместному постановлению горкома партии и горисполкома на основе данных с предприятий и организаций. В эти списки входили только утвержденные категории специалистов, служащих и партийно-советских работников. Зная особенности этой процедуры, он решил, как коммунист обратиться прямо в горком.

В приемной сказали, что секретаря нет, приедет через час. Пришлось занять очередь и ждать. Жирнова появилась раньше. Она выглядела устало, похудела и подурнела. Окинув взглядом ожидающих, сухо произнесла:

-  Коробов, зайдите ко мне, есть дело.

В кабинете она сняла плащ, села к столу, уставилась на Семена. Он начал объяснять причину своего посещения. Она бесстрастно перебила его. Было видно, что в голове ее крутится сразу несколько проблем.

-  Знаю я все. Пришла с заседания исполкома, слушали отчеты военкомов. Мобилизация идет медленно. Не хватает командного состава. В перерыве горвоенком рассказал о твоем заявлении. Его самого менять надо - не справляется. Привык сидеть в конторе, берись за это дело, тебе не привыкать.

Семен сразу отказался и положил на стол заявление. Она не стала его читать.

- Отдай в канцелярию, пусть зарегистрируют. Вечером подпишу. Я знаю, тебя не переломишь. Да я и сама пешком ушла бы на фронт от этой карусели. Теперь поспать некогда. Все отдаем в армию - лошадей, автомобили, пароходы под госпитали. Урезают фонды на продукты. Заводы, на которых есть станки, переключены на военные заказы. Уже спецметалл поступает. На все строгие графики, постоянный контроль и спрос по полной. А тут еще тревоги, бомбежки. В общем, дремать не приходится.

Мария Сергеевна подошла к Семену, подала руку на прощанье, на миг приникла к его плечу.

-  Ну, командир, вперед. Удачи тебе, в добрый час, Семен! Иди, а то там люди ждут приема.

Семен по-военному повернулся и вышел. Дверь за ним давно закрылась, а Мария все еще недвижно стояла, обуреваемая воспоминаниями бурной боевой молодости.


__________________


За два месяца войны город совершенно изменил свой вид. На улицах, на рабочих местах все больше появлялось женщин. В основном они и пожилые мужчины входили в группы, ответственные по гашению зажигательных бомб. Исчезли грузовые машины. Лучшие административные здания и пассажирские пароходы занимались под госпитали. Окна в домах заклеивались бумажными лентами и закрывались плотными шторами. Ночью город исчезал во тьме. Появление где-то света характеризовалось как вредительство и даже как измена Родине.

Формирование Ярославской коммунистической дивизии проходило с трудом. Члены партии, как правило, работали на заводах, получивших задания на поставку оружия, товаров и продуктов для фронта. Все они были забронированы от мобилизации. Приходилось срочно искать им замену, а это было непросто - многие из них считались опытными специалистами. Укомплектовывалась дивизия и за счет беспартийных добровольцев. Военкоматы работали круглосуточно. Семен пришел, как полагается, в мобилизационную часть. Начальник устало, без эмоций достал его заявление.

- Добился все-таки! Ну, тогда давай на батальон. Некого назначить. Подходящие давно на фронте.

-  Зачем? С ротой бы справиться, и то хорошо. Я ведь уже три года, как не служу.

-  По званию ты выше подходишь, да там некуда. Высшее командование утверждено в обкоме. Давай, восстановим тебя в звании комбата. Послезавтра приказ будет в полку. Можешь ехать.

Рыбинские воинские части располагались на станции Переборы недалеко от города. Раньше здесь базировались бомбардировщики дальнего действия. Сейчас они улетели в Эстонию, и освободившиеся казармы заняла пехота.

Командир полка, солидный, спокойный, выслушав доклад Семена, внимательно оглядел его. Неторопливо поднялся и подал руку.

-  Читал твою биографию. Недаром поседел. Сейчас такого и надо. Страна в опасности. Принимай второй отдельный батальон. Такой один в дивизии для выполнения самостоятельных задач. Да ты сам знаешь... Мне сейчас некогда, комиссар тебя завтра представит подчиненным.

Приняв командование, Семен привычно погрузился с головой в обучение и подготовку к боям своего батальона.

В первой половине октября подошел железнодорожный состав, и началась погрузка. В полдень эшелон покинул станцию и двинулся на запад.

Среди ночи вокруг эшелона раздалось несколько взрывов. Поезд резко затормозил, послышались тревожные гудки паровоза. Все члены штаба выскочили на насыпь. В небе рокотали улетающие бомбардировщики.

Прибежал командир первой роты, сообщил, что метров за двадцать впереди состава разрушен путь. Семен скомандовал:

-  Все долой из вагонов! Самолеты вернутся. Следить за личным составом, чтобы не растерять людей!

Комиссар с командиром побежали вдоль эшелона. Вдруг в одном из вагонов вспыхнуло пламя. В чем дело? Взрыва не было, а пожар возник? Через несколько минут подтащили красноармейца в изорванной гимнастерке. Командир взвода, задыхаясь от гнева, прокричал:

-  Он, гад, поджег! Мы сидим, а он - ать, и к эшелону. Слышим, что-то льется, а как спичку кинул в керосин — его и увидели, стоит с пустой лампой.

Загасить пожар не успели, как налетели три самолета, и посыпались бомбы на освещенный эшелон. Ни одна из них не попала в состав, но от горевшего вагона вспыхнули два соседних. Пришлось расцепить состав, чтобы прекратить распространение огня.

Прибежал радист, сообщил, что полковая связь молчит, ответила дивизия. Семен взял микрофон.

- «Волга», «Волга», я «Стрела-два». Как слышите? Прием!

-  Я «Волга»!

- Сообщаю, были гости. Сверху. Нашумели. Испортили дорогу. Мы отдыхаем.

-  За тобой следует родня, тоже встанет на отдых. Даю тебе один час на сборы.

Рация смолкла, надсадно хрипела, дрожал от напряжения ее зеленый глазок. Вдруг она вновь заговорила открытым текстом:

- «Стрела-два», задержишь движение - расстреляю!

Бомба упала в край насыпи. Взрывом вывернуло шпалы, изогнуло рельсы. Один пролет пути был непригоден. Начинало светать, и красноармейцы приступили к разборке завала. Первый взвод побежал в сторону пути искать место хранения запасных рельсов, второй - в другую. Семен с комиссаром возвратились к штабной рации. Проходя мимо обгоревшего вагона, увидели, что на раме каркаса висит тело человека со связанными руками. Поясной ремень обхватил шею. «А это что такое?» - спросил Семен у курящего в стороне красноармейца. Тот бросил самокрутку и, вытянув руки по швам, волнуясь, доложил:

-  Поджигатель, товарищ комбат. Сбежал, еле догнали. Оружия- то нет. Ремень подаем: «Вешайся, скотина». А он: «Не могу, - говорит, - я верующий, не положено». Тогда мужики ему помогли.

У повешенного был распорот живот, и кишки, от которых еще шел пар, свесились до колен. Семен промолчал и прошел дальше. Комиссар последовал за ним.

От ближней будки путеобходчика принесли два рельса. Прибежал и сам обходчик, взялся руководить работой. Дело пошло быстрее.

Минут через тридцать внутри паровоза что-то загрохотало, он выбросил в небо яркий пучок искр и осторожно перетащил эшелон через новые рельсы. Погрузили погибших и раненых, разместились остальные потные и грязные воины, и состав, набирая скорость, двинулся в сторону Москвы. Паровоз победоносно пускал пары и с удовольствием расстилал над вагонами черную развевающуюся бороду дыма.

Еще при погрузке путеобходчика пригласили в вагон, чтобы подвезти, но тот замахал руками:

- Айдате вы, айдате, освобождайте путя, а я сам доковыляю.

Он стоял, худенький старичок, шутливо приложив руку к козырьку затасканной кепки, поворачивая голову вслед каждому вагону, а на лице его застыла печать скорби. Не успели отъезжающие скрыться из виду, как за ними уже мчался следующий состав, полный военных. Фронт безостановочно поглощал людей эшелон за эшелоном.

К середине октября огромные силы немецкой армии были брошены на взятие Москвы. С юго-запада, обойдя сопротивлявшуюся Тулу, рвалась танковая армия Гудермана. С северо-запада немцы наносили удар на город Калинин и далее в обход столицы с целью отрезать ее от страны. Но самая критическая обстановка сложилась на западе. Шли жестокие бои за Наро-Фоминск, от которого до Москвы оставалось 70 километров. Немцы овладели Можайском и, не ожидая подкрепления, устремились вперед по автомагистрали и параллельно ей. Танки могли достичь столицы за три часа.

Второй отдельный батальон Рыбинского полка с приданным противотанковым взводом выдвигался на можайском направлении. За сутки он преодолел более 80 километров. Старая кобылица, тащившая небольшую пушку, качалась от усталости. На рубеже, где кончился лес и открылось широкое поле, солдаты заняли оборону. Батальон имел самостоятельную задачу - задержать продвижение противника до подхода резервных частей. Две роты со взводом истребителей танков окопались посреди поля, третья рота готовила окопы на краю леса по обе стороны дороги. Здесь же расположился штаб. Семен обходил окопы, делал замечания, отправил вперед головной дозор, дав задание при обнаружении противника с боем отходить в расположение роты. Когда красноармейцы обустроились, напряжение спало, многие начали дремать.

Кругом чувствовалась благодать ранней осени. Вздыхали расшевеленные ветерком елки. Где-то деловито барабанил дятел. В небе вели озабоченные разговоры пролетающие косяком гуси, бесстрашные трясогузки бегали по перевернутой земле окопных брустверов в поисках червяков. Блестящая паутина, нехотя извиваясь, плыла над полем. Запах полыни и лебеды кружил голову и тянул ко сну. Казалось, что кто-то пошутил о войне и что это лишь сплошная выдумка.

В полдень вдали послышались винтовочные выстрелы и лихорадочный треск автоматов. В бой вступили дозорные. Из окопов поднялись сотни голов, все напряженно ждали возвращения товарищей. Однако из леса вышел отряд немцев, развернулся в цепь и двинулся в сторону окопов. Комиссар надвинул фуражку до ушей:

- Ну, началось!

Семен, не отрывая глаз от передней линии обороны, спокойно ответил:

-  Это не наступление, а разведка боем.

Как только оборона открыла огонь, наступающие бегом возвратились в лес и скрылись в нем. Начался минометный обстрел окопов. И не менее батальона автоматчиков бросились в атаку. Бой не утихал до наступления темноты. Передовые роты потеряли половину своего состава. Обещанное подкрепление не появлялось. На позывные рации не было ответа. Семен понимал - происходит что-то непредвиденное, но все еще надеялся на помощь. Он не знал, что уже двое суток в десяти километрах в сторону Москвы укреплялась и формировалась генеральная линия обороны с артиллерией и бронетехникой, готовящейся к контрнаступлению. О поддержке сражающегося батальона не шло речи. А там всю ночь убирали убитых, выносили в тыл раненых, делили последние патроны и гранаты. Семен отправил на пополнение переднего края половину третьей роты во главе с командиром. К ним присоединился комиссар.

На рассвете вновь ударили минометы и послышался рокот моторов. По дороге на поле вышли семь танков, разошлись по сторонам и двинулись на окопы. За каждым из них группировалась пехота.

Остатки двух рот на передней линии обороны сопротивлялись около часа. Были подбиты четыре танка, но оставшиеся три подошли вплотную, а пехота забросала окопы гранатами. Теперь наступающие устремились к автостраде, уходящей в лес. Здесь готовились к бою оставшиеся бойцы третьей роты. На дне окопа стояли, как огромные консервные банки, четыре противотанковых гранаты. Семен скомандовал помощнику и командирам взводов:

- Выдвинуть троих с гранатами навстречу танкам. Остановить их как можно раньше, тогда с пехотой справимся.

Двое красноармейцев подорвали танки, третий не успел бросить гранату, был убит, и она взорвалась у него в руке. Оставшаяся стальная махина упорно двигалась, рокотали два ее пулемета, бухала пушка.

Навстречу выбежал четвертый красноармеец, но через несколько шагов был сражен автоматной очередью. Подвели очередного молодого парня. Он дрожал и вырывался. Рухнул на колени и зарыдал. Танк надвигался. Семен глянул вдоль окопа, некоторые красноармейцы бросали винтовки, садились на дно.

-  А-а! Черт возьми!

Он скинул фуражку, сбросил шинель, выскочил на бруствер, добежал до убитого и упал. Граната валялась рядом. Семен схватил ее и пополз. В нем проснулось знакомое чувство отчаянной удали. Тело и разум были подчинены одной цели. Когда до лязгающих гусениц осталось всего несколько метров, он метнул гранату. Хищное пламя хлестнуло по глазам, голова разрывалась от боли и дикого воя внутри нее. Он заставил себя подняться, увидел, как красноармейцы бегут к нему, безобразно разинув рты. Что-то невероятно тяжелое впилось ему в спину. Земля вдруг поднялась и ударила его в лицо. В затухающем мозгу медленно проплыла бесстрастная мысль: «Боже мой, какая тишина».

А над ним гремели выстрелы, орали сражающиеся, объятые страхом и безысходностью. С одной стороны - в серых шинелях, с другой - в зеленых. Они били, кололи, рвали руками и душили друг друга, грызли зубами, ползали по окровавленной земле...


Семён Степанович Коробейников (1934)


Семья Коробейниковых - Ефросинья Петровна и Семён Степанович, Виктор и его старший брат Анатолий (1934)


Слева направо: Матвей Степанович - старший сын, Александр Степанович - младший сын, Степан Филаретович - отец, Мария Андреевна - мать, Мария Степановна - дочь, Семён Степанович - средний сын. (1917)


Семья моего деда

Слева

Матвей Степанович - старший брат героя, участник германской войны, в бою отравлен газами, страдал припадками. Участник подрыва белогвардейского эшелона со снарядами, при этом погиб.

Саша - младший брат героя, в 30-е годы работал в посольстве СССР в Монголии, позднее директор школы в Москве. У него временно жила семья героя после исключения его (героя) из партии.

Степан Филаротович - отец героя, рабочий на кожевенном заводе - редкая специальность - шорник (изготовление сбруй для лошадей, седел, плетение вожжей и т.д.). Умер от тифа. Заразился в тюрьме Колчака А.В.

Мария Андреевна - мать героя, домохозяйка.

Мария (Маша) - сестра героя. Старшая.

Семен Степанович (с книгой в руке) - герой (средний сын), рабочий по очистке шкур, шорник на кожевенном заводе. Мобилизован Колчаком в артиллерийское училище, сбежал в партотряд. В 1919 году вступил в РККА, был командиром отряда ЧОН, затем военкомом района, в ВОВ 1941 г. командир батальона Ярославской коммунистической дивизии. Участвовал в боях (гражд. война) под Иркутском, Читой с атаманом Анненковым (ранен, контужен).

В рядах РККА, член РКП(б) с 1919 года (зимой).


Виктор Коробейников с матерью Ефросиньей Петровной (1940)


## Книга вторая. Жестокие будни


~ Глава 1 ~

Темное, ночное, осеннее небо сначала недовольно помутнело, затем стало светлеть. На его фоне прорезались отдельные верхушки придорожных сосен. Утренние лучи солнца, осторожно поднимаясь над бором, осветили необычный отряд. Два десятка красноармейцев еле тащились по тракту. Сами чуть живые они несли на санитарных носилках тяжело раненого. Километра за два до линии обороны их окликнули дозорные. Не видя никого кругом, пришедшие заоглядывались, завертели головами.

-  Свои мы! Свои! Из боя идем! Раненые все! Вот документы у каждого!

Из кустов вышли с винтовками наперевес несколько красноармейцев и командир. Он вынул из кобуры наган.

-  А ну молчать всем! Разорались тут! Слушай мою команду! Оружие на землю! Всем отойти в сторону и молчать! Старший по званию ко мне!

Раненые побросали винтовки и кое-как перебрались на край дороги. У некоторых текли слезы, отдельные крестились, скрывая это от других. Никто никого не осуждал. Люди были измучены и потрясены.

На дороге остался раненный в руку командир отделения. Дозорный подошел к нему.

-  Вы Можайск сдали?

-  Не успели до него. Немцы раньше напали. Два дня держались, а они с танками - семь штук. Вот всего и осталось нас, да еще боле двадцати неходячих с медсестрой помощи ждут в лесу.

-  Слышали мы, как у вас там пушки гремели.

Дозорный сунул наган в кобуру и начал разглядывать пришедших, подошел к носилкам.

-  А это кого тащите? Вроде, как и не дышит, а вы его такую даль несете.

-  Командир наш. Комбат. С последней гранатой под танк бросился, нас всех прикрыл. Не дышит кажется, а сердце бьется. Сестра его бинтами укутала, а мы уж чем попало увязались. Все рубахи нижние порвали

Командир дозора крикнул.

-  Зайнулин, Федоров, берите подводу, грузите винтовки, всех все равно не увезешь, пойдут пешком. Будете сопровождать.

-  А комбата куда? Вместе с оружием не влезет.

-  Вы пока его оставьте, сами добирайтесь, а обратно подвода вернется.

Раненых напоили водой, угостили махоркой и отправили в центр обороны. Комбата красноармейцы не оставили, понесли на руках.

На линии обороны раненых встретили хорошо. Тридцать вторая стрелковая дивизия, куда они прибыли, еще не участвовала в боях. Ей предстояло остановить продвижение противника, обратить его в бегство и на его плечах овладеть Можайском. Охрана пропустила жалкую колонну к палаточному госпиталю, где ее ожидали врачи. Пришедшие удивлялись такой оперативности, не понимая, что о них было сообщено по рации.

В стороне стояли несколько военных и главный хирург - Московский профессор. Неожиданно к нему направился один из пришедших.

-  Товарищ командир медслужбы полка, разрешите обратиться?

Военные насторожились и двинулись к говорящему, отгораживая его от врача, но профессор - мобилизованный из гражданской больницы вежливо проговорил:

- Слушаю вас, товарищ.

- Вон на носилках наш комбат вторые сутки без сознания. Просим помочь ему.

- Герой что ли? Ну, давайте, посмотрим.

Профессор долго держал руку на артериях шеи комбата, потом подозвал врача.

-  Случай тяжелый. Константин Иванович, этого командира отправьте в ближайший стационарный госпиталь. Держится за счет мощного сердца. Огромная потеря крови. Нужно срочно добавить, но не более половины нормы, чтобы не усилить внутреннее кровотечение. Забирайте его.

Он отошел в сторону и, вытирая руку спиртовым тампоном, поданным медсестрой, глухо добавил:

-  Нужна сложная операция и, не одна, а нам сейчас некогда. Скоро будет жарко у нас.

Семена унесли в палатку и часа через два отправили в тыл на попутной грузовой машине в сопровождении медработника.

Километрах в двадцати от Москвы окруженное сосновым бором, раскинулось большое спокойное озеро. На его высоком берегу красовалась огромная большая дворянская усадьба. В центре ее стоял большой двухэтажный дом с круглыми колоннами у парадного крыльца. С приходом Советской власти здесь провели необходимый ремонт и разместили кардиологический санаторий. Он так и назывался «Лесное озеро». С началом войны его приспособили под госпиталь для раненых, которым требовались сложные полостные операции. Сюда и доставили Коробова. После переливания крови лицо его несколько порозовело, но сознание к нему не вернулось. Одним из первых его отправили на операцию.

Хирург - крепкий молодо выглядевший мужчина, но уже с сединой на висках, тихо, без эмоций говорил медсестрам, одна из которых надевала ему на руки резиновые перчатки:

-  Проверьте установку электрошока для запуска сердца. Думаю, без нее не обойдемся. Адреналин в шприц, чтобы не возиться если пульс ослабнет. Подушку с кислородом не забудьте. У него легкие прострелены.

Держа в руке скальпель, доктор еще раз внимательно осмотрел раненого, наконец, склонился над ним и сделал первый разрез. Багряная кровь медленно растекалась по бледному телу Семена.


~ Глава 2 ~

Осеннее солнце, побледнев к концу дня, наверное, от увиденных на земле людских страданий, порожденных войной, безвольно падало за горизонт. Его холодные угасающие лучи быстро покидали замершую гладь реки, все ярче светились красные и белые колпаки бакенов, нервно качающихся на волнах от спешащих на запад буксиров с баржами набитыми грузами для фронта.

Пароход «Роза Люксембург», заполненный пассажирами, эвакуированными из Рыбинска, деловито хлопал по воде колесами, торопясь удалиться от опасной зоны. Коробовы расположились в удобной, отдельной каюте с мягкими постелями, складным столом, яркой люстрой и неумолкающим радиорепродуктором, иллюминатор был затянут плотной бархатной тканью, не пропускающей свет. Бравурная музыка не поднимала настроение.

Фрося обняла сына, и время от времени вытирала, катящиеся по щекам слезы. Сирота, с десяти лет, работавшая в поле у богатого хозяина, медсестра в жестоких боях гражданской войны, работница военного госпиталя, жена боевого командира она беззвучно, жалобно плакала. Перед самым отъездом пришло сообщение, что ее единственный брат - Иван погиб на фронте. Мать уложила сына спать, а сама просидела рядом до утра.

К вечеру второго дня раздался стук в дверь, послышался громкий и хриплый голос:

-  Выходи на берег! Пароход дальше не пойдет!

Выглядывали удивленные, встревоженные пассажиры.

-  А в чем дело? Нам еще далеко плыть.

Стоящий посреди коридора огромный, небритый матрос громогласно объявил.

-  Под госпиталь забирают! Теперь век воли не видать. Ни смены, ни замены. Одно хорошо - на довольствие ставят, зато упаришься раненых таскать. Давайте, собирайтесь на выход.

С палубы по лестнице бегом спустился старший матрос.

-  Петро! Ты что тут конопатишься? Один час на разгрузку дали. Гони всех подряд, а то доболтаешь, что самого в армию потащат, ядрена мать!

Схватив пожитки, пассажиры бежали наверх - на палубу. Плакали испуганные дети, покрикивали речники, загруженные чемоданами, узлами с одеждой в основном женщины, стремились к трапу и выходили на дебаркадер. Фрося и Витька были вынесены толпой на берег и лишь тут увидели, что, насколько хватает глаз, он весь заполнен людьми.

Прямо с дебаркадера выходящие попали в коридор из двух рядов вооруженных красноармейцев. В конце стояли два командира:

-  Предъявите документы!

Движение высаженных застопорилось. С бумагами - паспортами, справками, фотографиями проверяющие разбирались детально. У всех мужчин военнообязанного возраста забрали документы, а самих брали под охрану и уводили. Сопротивляющихся вели под штыками. Разрозненные семьи бились в истерике, красноармейцы проталкивали их вперед.

Высаженные с «Розы Люксембург» пробыли на голом берегу около суток. Все ждали неизвестно чего и когда. Пустой пароход пришел к вечеру. Вся измученная ожиданием масса? желающих на него попасть? кинулась на посадку. Военные сдерживали напор. Капитан кричал надсажаясь.

-  Становись по порядку! Держись в очереди! Не толпись, а то остановлю посадку!

Но сдержать толпу было немыслимо. Охрану смяли, и они с трудом выбирались в сторону на поле.

Подхваченные бегущими Фрося и Витька, который держался за подол материного платья, попали на дебаркадер. До спасительного парохода оставалось несколько метров.

Вдруг над этим беспорядочным движением людей послышался бесстрастный командный голос капитана:

- Эй, на причале! Кончай посадку! Перегруз! Убрать трап! Отдать швартовы!

Эти слова еще больше всколыхнули пассажиров. Люди не давали убрать трап, задние так давили на передних, что вытолкнули их на палубу. С ними оказалась Фрося. Витька отстал от нее и остался в толпе. Трап убрали, люди падали в воду, но никто не спешил им на помощь. Общее потрясение и беда каждого в отдельности, заглушили чувство взаимопомощи и жалости к ближнему.

Витька видел, как мать вырывалась из рук двух мужчин и пыталась броситься в воду через борт. Она кричала:

-  Сынок, не бойся, я к тебе сейчас вернусь!

Однако пароход отплывал все дальше и дальше, уже больше двух метров отделяло его от причала, Витька с трудом протиснулся сквозь толпу, быстро пролез через перила дебаркадера, присел и прыгнул в сторону парохода, вытянув перед собой руки. Он долетел до оградительной решетки гребного колеса и, уцепившись за нее, повис над водой. Один из матросов перегнулся через перила, схватил Витьку за рубаху и помог вылезти на палубу. Мать и сын обнялись, обои плакали. Матрос, довольно улыбаясь, заявил.

-  За такое дело и рассчитаться не грех.

-  Конечно, конечно, товарищ.

Фрося, не вытирая слез, сунула руку во внутренний карман кофты и достала пять рублей.

Матрос, увидев это, махнул рукой.

-  Брось, не суетися. Пошутил я. Ишь какая богатая нашлась! Парню просто повезло. Видать счастливого и отчаянного родила. У меня свой такой же ухорез растет.

Он поправил фуражку и зашагал, привычно покрикивая:

-  Освободи палубу, не загромождай проход, прими вправо!

Не успела «Роза Люксембург» развернуться и выйти на большую воду, как к свободному причалу подошел следующий пароход «Красный партизан», готовый к погрузке пассажиров, а в стороне встал на якорь в ожидании своей очереди у причала огромный пассажирский лайнер «Пламя революции». Началась массовая отправка эвакуированных.

Всю оставшуюся дорогу Коробовы плыли на открытой палубе. Фрося подложила к ногам Витьки свернутую кофту, создав видимость уснувшего взрослого мужчины, а сама просидела все время на чемодане. Днем на вторые сутки они высадились в порту города Куйбышев. Заняли очередь на железную дорогу. Она протянулась через весь город и двигалась почти незаметно, но условия жизни были здесь лучше, чем на голом берегу. Можно было поспать на дощатой дорожке, а если повезет, то и на скамейке. К концу недели купили билеты, а еще через сутки сели в вагон поезда и он, торжественно прогудев, двинулся в неизвестную, неизведанную едущими далекую, великую Сибирь.


~ Глава 3 ~

Вековая сибирская тайга бережно обняла маленькую, тихую деревеньку. В конце 19 века здесь прошумело строительство железной дороги. Недалеко от блестящих рельсов установили аккуратный домик на фронтоне которого повесили строгую надпись: «Станция ТВЕРДЫШ».

Теперь таежная тишина прерывалась стуком вагонных колес на рельсовых стыках, пыхтением и горделивыми гудками паровозов. Жители деревни сначала сбегались к приходу каждого поезда, дивясь небывалому чуду, затем привыкли и не стали отрываться от своего привычного земельного и рыболовного дела. И только по вечерам молодежь прибегала к вокзалу и жадно заглядывала в окна вагонов мерно проплывающих пассажирских поездов с удивлением рассматривая красивых женщин в широкополых фасонных шляпах, ярких платьях и белых перчатках, закрывающих руки до локтей. Непонятная невиданная жизнь пролетала мимо как сказка, и сибиряки вновь оказывались в кругу бледно-желтого света, отбрасываемого на землю керосиновым фонарем.

Со временем все больше проходило товарных поездов. Грохот колес на железной дороге, паровозный дым и надрывные гудки стали привычными для жителей Твердыша.

За вокзалом разрастался небольшой обособленный поселок. В нем расположилась обслуга железной дороги - дежурные, путеобходчики, ремонтники. Был даже свой полицейский. Он степенно выходил в черной шинели с огромной шашкой на боку и недвижно стоял около фонаря, пока не проходил пассажирский поезд. Поднятый им ветер развевал длинные усы хранителя порядка. Приехавший однажды учитель из города, увидев жителей привокзального поселка, назвал их неслыханными здесь словами: «Рабочий класс». С тех пор так стали называть здесь каждого железнодорожника, вкладывая в это название насмешливо-шутливый тон.

- Вон еще один «рабочий класс» в лавку за хлебом тащится.

Однако при этом село жило дружно. Рабочие получали зарплату, и все больше покупали у местных свежие продукты, а те нередко занимали у них деньги.

Шло время, проходящие поезда в отдельные годы провозили эшелоны полные солдат, а в конце, 1917 года необычные события резко изменили спокойную, привычную жизнь таежного поселения. Прошел слух: - «Приехали большевики, и будут менять власть». Утром на митинге избрали поселковый совет и председателя-бригадира железнодорожников, который к общему удивлению оказался большевиком. Зима прошла спокойно, а летом отголоски гражданской войны дошли и до Твердыша. Ближе к осени пришел отряд белогвардейцев, разогнали Советскую власть и мобилизовали всех мужиков, которые не успели разбежаться по лесам. Забрали не угнанных сбежавшими лошадей вместе с телегами, бричками и дрожками. Поселок обмер от страха и недоумения. Жизнь возрождалась только ночью. Женщины и подростки носили еду и одежду расселившимся в землянках вокруг многочисленных озер мужикам, а те изредка посещали деревенские бани.

Глубокой осенью прошли отряды «красных». Твердышанам пришлось поделиться с ними урожаем с огородов и теплой одеждой. На другой день был слышен грохот пушек и дружные винтовочные залпы. На ближней крупной станции Кособродск шел решительный бой. Ночью Белая Гвардия отступила в сторону Омска. На оставленной ею территории вновь возрождалась Советская власть.

К 1930 году поселок стал неузнаваем. Здесь организовалось отделение леспромхоза. Кадры набирались из деревень и создаваемых колхозов. Молодежь с желанием приезжала в лесхоз, покидая тяжкий сельский труд, где они получали за работу натуроплату продуктами. Некоторые бывшие колхозники никогда до этого не видели советских денег. Жилые бараки строили круглый год, квартиры заселялись молодежью, свадебные веселья не покидали поселок. Заработали детские ясли и детсад. Круглосуточно выдавали продукцию шпалозавод, пилорама, цеха по изготовлению различной тары, бочек, хозинвентаря. С каждым годом увеличивалась мощность новой электростанции. Появились автомобили и трактора, работающие не на бензине, а на древесном газе. В субботу и воскресенье вечерами празднично одетые жители посещали клуб и смотрели кинокартины.

В 1939 году на ближайшей лесной поляне срочно выстроили пять бараков по типу общежитий с большими комнатами и встроенными в них двухярусными кроватями. В течении года они были заселены административно-ссыльными рабочими. В холодных вагонах с зарешеченными окнами составы с вооруженной охраной привозили арестованных жителей страны. Здесь были немцы Поволжья, западные украинцы, узбеки, таджики, латыши, поляки, русские и другие.

Известие о начале войны было воспринято в поселке спокойно. В первые дни и месяцы мобилизовались в основном молодые, крепкие мужики. Все они воспитывались при Советской власти, верили, что Красная Армия всех сильней и, как говорилось в песне: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Молодежь уходила на фронт без страха, а порой даже весело. Все были убеждены в скорой героической победе.

Твердышане дружно провожали новобранцев к попутному поезду. Повеселевшая после прощального застолья толпа двигалась к вокзалу. Впереди, окруженный парнями шагал гармонист Паша. Он, раскачивая хмельной головой, наяривал одну и ту же плясовую, а парни время от времени выкрикивали, неизвестно, когда успевшие родиться, частушки.


Мелки пули, мелки пули
Нам наганы не причем.
Попадется нам германец
Ошарашим кирпичем.


Несмотря на такое бравое пение, среди идущих чувствовалось сдерживаемое, нервное напряжение. Толпа шла молча, только надрывалась гармошка. Многие мобилизованные несли на руках детей, жены обнимали мужей. Лишь изредка раздавался разбавленный слезами женский голос.


Туча черна, всех чернее
Скоро будет поливать!
Возвращайтеся скорее
Мы вас эт-та будем ждать.


Перед приходом поезда, приехавший из военкомата, командир построил отъезжающих и сделал перекличку. Во время посадки, когда прозвучали последние прощальные крики, заплакали дети, за ними запричитали и завыли бабы. Со слезами и стонами толпа провожающих побежала за уходящим поездом. Родные сердца, наконец, почувствовали разлуку и приближающуюся трагедию. Возвращались все вместе молча. Лишь слышались всхлипывания и сдерживаемые рыдания. Парни с Пашкой, несущим свою гармошку подмышкой, отстали от плачущих и понуро шагая, зло курили самокрутки-горлодер. Идущий в толпе старый солдат дед Проша, ничем себя не проявивший до этого, вдруг громко заговорил, торопливо хромая на раненую ногу среди плачущих.

- Эхма-а! Бабы, вы бабы и на вашу долю беда досталась! Немец он упертый как бык, его скоро не повернешь. Всем надо вставать супротив немца, тогда одолеем. Мужики тамо воевать станут, а мы за них робить должны. Реви, не реви, легче не сделается.

Заплаканные бабы с детьми расходились по баракам и домам. Улицы опустели, казалось, что жизнь навсегда покинула это поселение.

Уже через месяц с фронта стали приходить похоронки. То в одном, то в другом доме раздавался истерический плач детей и надрывные крики женщин, получавших такие извещения. Отчаяние охватило всех живущих. Погасли улыбки на лицах людей. Круглые сутки работали женские бригады на погрузке леса в вагоны. Теперь не слышалось ни песен, ни частушек. Страшная печать войны легла на поселок.


~ Глава 4 ~

В городе Кургане Коробовым повезло. Они простояли в очереди за билетами на пригородный поезд всего трое суток.

Собственно, это нельзя было назвать постоянной, живой очередью. Поезд приходил утром, и часам к четырем ночи люди выстраивались в длинную колонну к своей кассе. Весь зал ожидания был забит желающими уехать, а конец колонны растягивался от дверей - по всей привокзальной площади.

Время от времени кто-то продирался сквозь толпу, держа в руке высоко над головой долгожданные билеты. Тогда вся семья счастливчиков, подхватив жалкие пожитки, безумно бежала к воротам на перрон, где стояли два красноармейца с винтовками.

Когда поезд отправлялся, все вновь расходились, усаживались на булыжной мостовой, постоянно следя за очередником, стоящим впереди, - не дай бог куда потеряется.

Многие из эвакуированных уходили в город с надеждой купить или выменять на одежду что-нибудь съестное. К вечеру появлялись подводы из ближних сел с печеным хлебом, мукой, овощами. Приезжали, в основном, пожилые люди. Они ходили среди сидящих на площади и предлагали продукты в обмен на одежду или постельное белье.

Когда, наконец, Витька с матерью уселись в поезд, он потащился среди бесконечной тайги. Паровоз важно пыхтел, требовательно подавал гудки и выбрасывал из трубы черные облака дыма.

К обеду Коробовы вылезли на маленькой станции «ТВЕРДЫШ». Огромное поле перед вокзалом было завалено штабелями леса и шпал. Здесь располагалось отделение недавно созданного леспромхоза.

Приехавших поселили в бараке, где они и зимовали, добывая еду, в основном овощи, обменом на последнюю свою одежду. Весной голод стал невыносим и, как только закончился учебный год, Витька пошел работать.

Его приняли рубщиком чурок или, как их называли, «колбышек» для газогенераторных автомашин. Бригадиром был одноногий старик, который ходил на самодельном протезе, вырубленном из дерева. Звали его Петр Силантьевич, он на «циркуляре» - круглой, огромной пиле отрезал от березовых бревен «колеса», которые кололи на чурки-кубики.

Поскольку бригада была детской - старше 13 лет никого не было, отдыхали через полтора часа работы. За время перерыва бригадир-инвалид успевал выкурить пару самокруток и рассказать сказку. Как правило, он пересказывал по-своему, неизвестно, когда и где услышанные им, произведения Пушкина, Толстого, Лермонтова и даже Есенина, возможно и не подозревая об их авторстве, часто путал события и фантазировал беспощадно. Поскольку он никогда не выезжал из села, мышление его не выходило за рамки деревенских обычаев и привычной ему с детства среды глухого поселка.

Однако рассказчик он был азартный и умелый. Размахивая окурком, топал деревянной ногой, изображал своих героев в лицах, меняя голос, и сам реагировал на рассказанные события от души - то хохотал громче всех, то всхлипывал, вытирал глаза черным от загара и грязи кулаком. Пацаны лежали на земле около него и слушали с упоением.

-  А лоб-то у попа был о громадный, да твердый как этот чурбан, но и у Балды рука была - будь здоров! С кувалду кузнечную! Кэ-эк он его треснул промежду глазами - у попа и портки слетели, к едреней матери, долой.

Обезумел он от удара. А за Балдой еще два щелбана числятся! Размахнулся он, да кэ-эк его бахнет по лбу вторично - так тот и вылетел из избы. Лежит, понимаешь ты, на крыльце и охает. А Балда опять подходит! Как увидел его поп и побежал на четвереньках вперед задницей. Решил в стайку к корове спрятаться, да застрял в дверях - не пролазит со своим животом. А лоб-то весь наружу торчит! Только бей успевай! Тут ему Балда и врезал третьего щелбана. Поп сквозь косяки пролетел, пал в навоз и не шевелится. Видать, из сознания выпал.

Когда кто-нибудь из «стариков» - четвероклассников замечали, что в сказке такого нет, Петр Силантьевич сначала обидчиво надувал губы, потом, нисколько не смущаясь, нравоучительно замечал.

-  А это и не та сказка. Похожая, но не та! О которой ты говоришь, была написана на бумаге, а эта сама по народу ходит. Тут уж все без обмана. Как было, так и есть.

Бывало, что, расшалившись мальчишки бросали работу, бегали и лазили по всему сараю. Бригадир терпеливо смотрел несколько минут, потом начинал их увещевать.

-  Эй, вы! Ухорезы! Куда лепитесь! Шеи-то посворачиваете себе, к едреней фене - напрочь. Играйте на земле. Куда вас под самые стропила несет? Вот возьму жердину - быстро всех успокою! Разбегались тут - работнички тоже мне! Слазьте пока целые - я говорю.

Речь его звучала спокойно и беззлобно. Казалось, что он даже доволен тем, что дети резвятся.

-  Ишь, куда забрались! Чистые обезьяне. Давайте к низу! Работать пора. Норму сделаем, тогда хоть на небо залазьте.

Напоминание о норме быстро всех отрезвляло, и они вновь приступали к работе.

Иногда возникали «производственные» конфликты.

-  А-а-а! Смотри какой хитрый! Себе чурки гладкие берет, а нам с сучками. Петр Силантьевич, Вовка выбирает, которые легче колоть.

Бригадир оборачивался от пилы, снимая защитные очки, и объявлял.

-  Кто будет выбирать, тому обеда не видать.

Эта страшная угроза разом прекращала все споры. Рубили молча, только стучали топоры. Болтать запрещалось, чтобы не отвлекать внимание от опасной работы. Да рубщики настолько уставали, что было не до разговоров. Топор, с утра казавшийся легким, через час превращался в пудовую секиру, поднимать которую приходилось обеими руками.

Ближе к обеду дети все чаще посматривали на дороги, и когда из гаража выходили рабочие, бросали топоры и пристраивались к идущим. Шагали степенно, хотя все существо их рвалось вперед - скорей в столовую на обед. Собственно, ради этого они и трудились.

Однажды, в начале ноября Витьке сказали в школе, чтобы шел на праздничное собрание в рабочий клуб. В этот день он был украшен красными флагами и лозунгами. Зал был полон. Пахло табачным перегаром, потом, сырой одеждой. Здесь были вальщики леса, шоферы, грузчики, трактористы, пилоправы. Местные мужики были на фронте почти поголовно. Их замещали мобилизованные со всех концов страны.

На сцене за столом сидели пять человек. Одного из них знали все. Это был с наганом на поясе грузин, которого боялись и называли «гепеушником».

Прочитали доклад, а затем приказ директора:

-  За успешное выполнение заданий и в честь 25-ой годовщины Октября наградить почетными грамотами и ценными подарками: -  вальщика леса Гиберта Адольфа Карловича - теплым нижним бельем, Хабибулина Сайбулу - зимними кальсонами, Куперман Изю Шалвича - отрезом на женское платье.

Утомленный перечислением наград, хождением на сцену незнакомых мужиков за подарками, Витька вдруг услышал свою фамилию и дальше: «Награждается ватной телогрейкой лесоруба».

Ничего не осознав, он сидел неподвижно, мысли его совсем остановились от растерянности.

-  Что? Нет его? Жаль. Между прочим, это пионер из третьего класса, а работает, как взрослый. Вот - стал передовиком!..

Тут среди зала соскочил Петр Силантьевич и, махая руками, поминутно оглядываясь на Витьку закричал.

-  Здесь он, здесь! Куда он денется? Вон сидит в одной рубахе... Выходи, давай, получай. Чего уселся?

Витька действительно был один в зале без пальто - в старой, белой рубашке. Еще месяц назад его утепленный пиджак сгорел во время субботника по очистке лесосеки от сухих сучьев. Кто-то из учеников поджег нечаянно кучу хвороста, на ней лежала одежда, которую сняли в пылу работы.

Весело зашумели сидящие в зале, оглядываясь и подбадривая.

-  Давай, шагай, забирай свою фуфайку!

Почти без сознания Витька сходил на сцену и больше уже не мог ни о чем думать, кроме лежащей на коленях телогрейки.

Когда собрание закончилось, подковылял Петр Силантьевич и, щупая материал обновки, говорил.

-  Вот видишь, Витька, не зря работал. У нас, брат, все учтено... Носи, давай. Иди матери покажи, пусть порадуется.

Витька, все еще плохо веря в случившееся, прижимал подарок к груди и старался скорее уйти. В детской душе награжденного не утихал страх - а вдруг это ошибка и одежду отберут. Не терпелось померять ее, но не хотел этого делать при людях.

Когда все разошлись, он вышел из клуба и спрятался за поленницу, надел телогрейку и накрылся ею с головой. Она пахла свежим материалом и какой-то краской от штампа на внутренней стороне полы. Витька бесконечно вдыхал запах свежего изделия и не мог сдержать слезы, текущие от счастья.

Когда начались занятия в школе, дети выходили на работу только по воскресеньям. После праздника, как всегда ранним утром Витька бодро подошел к дощатому сараю и вдруг услышал внутри него разговор.

-  Петр Силантьевич, а что мы хуже его работали что ли? Только заявился и сразу ему премия!

Бригадир откашлялся, почмокал губами, видимо раскуривая самокрутку, громко дунул на нее и заговорил.

-  Если по выработке глядеть, то надо бы, конечно, Кокорину Вовке премию. Городской-то хилой супротив него. По два-три замаха делает на одну колбышку. Но ведь ты погляди на него - нищета голимая. Ни в себе, ни на себе! Решил я идти к директору просить за городского. Пусть носит.

Витьку обдало жаром от услышанного. Обида закипела в груди, сердце торопливо застучало где-то в затылке. Он прислонился к стене и стоял с поникшей головой, затем вошел в сарай, снял телогрейку, положил ее к ногам Вовки и, мимо опешивших ребят, вышел. Вослед закричал Силантьевич.

-  Эй! Ты, давай, это - не чуди здесь! Вернись, тебе говорят! Но Витька уже завернул за угол сарая и, прямо через запорошённую первым снежком поляну, бежал к своему дому.

Еле сдерживаясь от слез, промчался по длинному коридору барака и распахнул двери крохотной комнаты.

- Мама! Они обманули меня. Я не передовик! Фуфайку дали из жалости. Я ее вернул. Я не буду ее носить!

Мать схватила его за плечи и прижала к себе.

- Господи, напугал-то как! Я уж думала беда какая случилась. Вернул фуфайку, ну и что? Проживем и без нее. Вон у нас с тобой еще одеяло из солдатского сукна осталось. Я тебе из него такую курточку сошью, что все от зависти ахнут. И будем жить поживать, да папу с фронта ждать.

Они обнялись, смеялись и плакали, а Фрося гладила сына по голове.

- Боже мой, вот характер какой настойчивый - весь в отца.

Две самые родные в мире души успокаивали и согревали друг друга, занесенные судьбой в старый барак глухого поселка, затерявшегося среди суровой сибирской тайги.

Через неделю Витька уже опять шагал на работу. На нем была новая куртка из серого, грубого сукна. Она царапала шею, топорщилась на спине и плечах, задевала за колени, но сердце его пело петухом от радости и удовлетворения. Он чувствовал себя независимым и гордым.


~ Глава 5 ~

Над зеленым ковром вековой, сибирской тайги траурными лентами расстилался дым от проходящих почти беспрерывно паровозов. В августе тысяча девятьсот сорок второго года железная дорога работала с предельным напряжением. С фронта мимо Кособродска шли с грохотом составы обгоревших, изрешечённых пулями и снарядами грузовых вагонов, платформ с разбитой техникой, искорёженным оружием. Беззвучно проплывали мягкие, госпитальные вагоны с завешенными окнами. На запад везли новые танки, оружие, снаряды и орудия. Почти ежечасно, пролетали эшелоны теплушек с солдатами. Молох войны пожирал миллионы человеческих жизней, рушил города и села, громил технику и оружие. Страна, умываясь кровью своих сыновей, отдавала все силы в жестокой, беспощадной битве.

Витька со своим другим Валькой Яковлевым собирали на своих огородах понемногу огурцы, морковь, брюкву, уносили их к железной дороге и кидали в открытые двери проносящихся вагонов с солдатами. Приносили кое-что и другие мальчишки. Конечно, это была совсем незначительная помощь, но ребята хоть как-то хотели выразить свое уважение и любовь уезжающим на фронт. На это раз овощи носил один Валька. Возвращаясь с железной дороги, он увидел около крохотного домика парикмахерской несколько знакомых мальчишек. Было заметно, что они чем-то озабочены. Валька подошел и увидел сидящего на завалинке старого парикмахера Иосифа Шмаевича, который негромко причитал, плаксиво говоря о себе в третьем лице.

-  Бог ты мой, и что изделал Ося? Он нарушил казенное ружо. Оно теперь не будет стрелять. Завтра придет товарищ участковый милиционер и спросит: «Что ты изделал, Ося, с ружом?» Осю заберут и увезут в лагерь, чтобы пилить лес. Ося не умеет пилить. Ему не дадут кушать, и он умрет! Бедный Ося, что он наделал, что с ним теперь будет? Горе мне, горе! Ай-я-яй!

Страдальчески вскрикивая, Иосиф Шмаевич поднимал руки и склонял голову то на одну, то на другую ладонь. Собравшиеся около него мальчишки шепотом оповещали подходивших о том, что Мишка Баримбаум брал у парикмахера берданку для охоты и потерял в болоте затвор. Пацаны долго советовались и, наконец, решили: «Оську надо спасать». Они задумали идти за десять километров на станцию Иковка, где складировали, сортировали на поле привезенное с фронта непригодное оружие, и попросить затвор от русской винтовки. Часа через два парни уже были там. В переговоры вступил Валька, но два охранника, национальность которых никто не знал, но все деревенские жители называли их «западниками», предъявили высокую цену, потребовав пару булок хлеба и литр молока. Валька предложил рыбу, но они отказались:

- Ни-и! Принесете мелкоту, як головастиков. Одни кости. Ни-и! Рыбы не трэба!

Мальчишки отправились обратно ни с чем и по дороге решили пролезть ночью на поле без спроса. Тайно от охраны. Валька забрался на сосну и высмотрел место, где были уложены в штабеля винтовки. Ему и поручили пацаны проникнуть внутрь охраняемой зоны. На следующую ночь Валька с Мишкой Баримбаумом вновь в темноте подошли к колючей проволоке, окружающей поле.

По середине поля проходил железнодорожный тупик, слабо освещенный электролампами. Слева, на невысокой сторожевом вышке, время от времени вспыхивал тусклый луч прожектора. Болезненно вздрагивая, он проползал по кучам военного металлолома. Валька надел через плечо тряпичную сумку и пополз в зону. Мишка завалился в куст тальника и стал ждать. Периодически он тихо посвистывал, давая ориентир ползущему другу. Лес, как опущенный в воду, был погружен в давящую на уши тишину. Мишка напрягал слух, таращил глаза, но все было так спокойно, что он задремал. Незаметно прошло около двух часов.

Возвращался Валька, когда уже забрезжил рассвет и вокруг, как на проявляющейся фотографии, стали вырисовываться размытые очертания кустов и деревьев. Раздвигаемая руками трава, казалось, шелестит так громко, что звук этот могут услышать далеко в поселке, где монотонно, глухо рокотал мотор электростанции. Валька постепенно осмелел, а когда до забора оставалось метров десять, встал на ноги и побежал к кусту на краю зоны. Вдруг навстречу ему метнулась тень.

- Стой, ни с мэста! Стрелять буду! - услышал он и обмер от испуга, увидев перед собой охранника со вскинутой на изготовку винтовкой.

- Хо! То це ты, вчерашний хлопчик! Все ж залез, голова твоя бедова! Видать, больно нужна вам туя железяка проклятая. Нашел ее, чи пю?

Валька упал на колени и, готовясь расплакаться, собрался, ничего не скрывая, рассказать все о старом парикмахере и казенной берданке. Он уже был готов отдать охраннику, добытый с таким трудом и страхом затвор, как вдруг прожектор на вышке дрогнул, и луч его зловеще пополз в сторону говорившего. С вышки донеслось.

- Ты шо тамо гуторишь, Таврило? Ктой-то е?

- Та ни! Померещилося здеся. Туман грае!

Когда слепяще-белый луч отвернулся в сторону и стал ощупывать горы металлолома, солдат снова зашептал:

- Ползи отсюда, пацан, а то счас пулю сглотишь. Беги, говорю, пока жив, что рот-то разинул? Да чтоб больше тебя здеся не было. И всем накажи, чтоб не появлялись, а то, мол, застрелят тама.

Валька, не помня себя, подкатился под колючую проволоку ограды, прополз еще метров десять, вскочил и побежал. Сердце его колотилось так, что, казалось, разобьется о ребра, дыхание вырывалось со стоном, рубаха прилипла от пота к спине. На ходу он пощупал сумку, там все было на месте. Тогда он упал на землю, разбросил руки и ждал, когда успокоится дыхание. Вскоре подошел Мишка, и они отправились в обратный путь. Через несколько шагов Валька, все еще с испугом озираясь, проговорил:

- Смотри-ка, я чего нашел там.

Он сунул руку в сумку и вытащил из нее отливающий вороненой сталью револьвер.

- Прожектор зашарил, я спрятался в танке. Через нижний люк залез, смотрю, а он под сидением лежит, И главное полный барабан патронов.

Друзья без конца играли найденным оружием, пока не дошли до своего поселка. Расходясь по домам, договорились, никому не рассказывать о своем походе и, тем более, о нагане. Однако, уже вечером на третий день в углу центрального сада, в кустах, сгрудилась целая стайка мальчишек. Оттуда слышалось.

- Валяша, ну покажи. Чего ты жмешься? Жалко, что ли? Дай подержать.

А когда совсем стемнело, в саду прогремели три выстрела. После этого ребятня, довольная, разбежалась по домам. Деревенские секреты хранятся не долго, особенно в детской среде. Каждому пацану хочется показать, что и он приобщен к какой-нибудь тайне. Утром следующего дня в дверь барака вошел участковый милиционер. Он сел к столу, снял фуражку, протер платком лоб, шею и, не глядя на стоящего перед ним Вальку, сказал.

-  Где наган? Давай, неси его сюда. Да поторапливайся, некогда мне.

Валька, опустил голову и полез на чердак. Через минуту он протянул оружие милиционеру. Тот быстро разрядил его, пересчитал патроны.

-  Сколько раз, говоришь, стреляли вчера? А гильзы где? Нету, говоришь? А вот они!

Он достал из кармана три стреляные гильзы и поставил их на стол рядом с четырьмя заряженными патронами.

-  Ну вот! Теперь все здесь. Больше нету... Давайте все трое, кто стрелял: ты, Мишка Баримбаум и Димка Дьячков - к 2-м часам ко мне в кабинет. Протокол надо составить.

Участковый засунул наган в карман, долго надевал фуражку и вдруг неожиданно спросил:

-  Где взял наган-то? Где взял, тебе говорят, голова твоя отпетая? Молчишь? Ну, молчи, молчи, посидишь в кутузке, быстро разговоришься у меня.

Нагнув голову, он вышел, неслышно закрыв за собой дверь.

В бараке с узким коридором, где на одной двери было написано «Милиция», сидели на скамейке три друга-стрелка и какой-то хилый мужичок с тростью. Он приглядывался к ним. «За что вас то забрали? - спросил он перепуганных мальчишек.

Мишка нехотя ответил, кивнув на Вальку.

-  Да вон, за наган. У него был. Начнут сейчас: «Где взяли? Кто дал?»

Мужичок презрительно засмеялся и надернул Мишке фуражку на глаза.

-  Вот удивили! Да оружие сейчас хоть где найти можно. Война ведь! Вон сколько всего в вагонах везут. Сейчас не то наган, пушку в любом лесу найдешь. Ваше дело - чепуха. Вот мое сурьёрзное. Я нашел в вагоне одном разбитом документы. Подобрал, да и сдал, дурак, в милицию. А оказалось, что хозяин-то бумаг убитый и ограбленный. Сейчас меня и таскают на допросы.

Валька слушал мужика, а сам все думал об одном и том же: «Если рассказать правду - придется говорить о потерянном затворе и о том, что Иосиф Шмаевич доверял несовершеннолетним казенное ружье. За это ему не поздоровится. Кроме того, ночное посещение базы по хранению отходов оружия тоже не сулит ничего хорошего. Особенно солдату, отпустившему Вальку. Его могут направить в штрафники на фронт».

В крохотном кабинетике, куда вызвали друзей, за одним столом сидели трое - участковый, женщина-профорг леспромхоза и парторг. На все вопросы об оружии Валька, уставившись в пол, твердил одно и тоже: «Нашел наган в лесу».

Профорг, недоверчиво улыбаясь, спросила:

-  А место указать можешь?

-  Могу. У деда около озера. В кустах.

-  Это когда же ты за десять километров бегал туда? И зачем?

-  На той неделе ходил. Просто так.

Парторг тихим голосом, как бы советуясь, заметил:

-  Вообще-то жалобы оттуда идут. Дезертиров развелось тьма. Обижать жителей стали. По огородам шастают прямо днем. Еду отбирают, одежонку. Неплохо бы проверить. Демобилизованных привлечь к этому делу.

Милиционер, не поднимая глаз от стола, нехотя произнес:

-  Есть у меня кое-какая информация сверху. Ладно. Проверим на днях. Съездим, посмотрим.

Через несколько дней, когда мать работала на погрузке леса в ночную смену, на рассвете, Валька услышал осторожный стук в окно и приглушенный голос милиционера.

-  Эй, Валька, выходи. Поедем. Быстрей давай. Шевелись. В стороне от барака стояли две подводы.

На телегах сидели и полулежали шесть человек. Все они были ранеными фронтовиками.

У Терентия не было правой руки от самого плеча, у Савелия левой от локтя. На куче зеленой травы лежал Константин Петрович. Его деревянная чурка вместо ноги торчала с краю телеги, как ствол пулемета. Двое незнакомых со шпалорезки видимых ранений не имели. На второй подводе были демобилизованные с фронта жители ближних деревень, все в заношенных гимнастерках и солдатских сапогах.

Савелий, сгребая для Вальки единственной рукой с вечера скошенную траву, встретил его с добродушной усмешкой:

-  А-а! Вот он наш сыщик геройский! Смотри, Валяха, если не поймаем никого, значить, врешь ты нам. Тогда повесим за ногу на сучок и штаны сдернем. Пущай комары тебя выучат. Видишь, какие все вояки собралися? Один другого краше. Еле до телеги доползли. Что встал? Давай садись. Кажи дорогу.

Валька оперся о ступицу колеса и запрыгнул в кучу пахнущей лугом зелени. Милиционер сел рядом. Подводы затряслись по разбитой дороге. Валька прикинулся спящим, а сам внимательно слушал. Он почти уже и не волновался, так как заранее решил, где покажет место находки.

Мужики много курили. Лошади отбивались от гнуса, грызли зубами удила, трясли головами, махали хвостами, колотили коленками задних ног по подбрюшью и часто фыркали. Савелий, посасывая самокрутку, подготовленную и прикуренную Константином, пустился в рассуждения.

-  Что творится, что творится на свете, язви его в душагу. Дезертиров развелось больше, чем зайцев. И мер не принимают! Уже милицию убивать стали. Вон Николу Тельманова прямо при исполнении грохнули. Как хоть дело-то было? - обратился Савелий к милиционеру.

Тот, не оборачиваясь, долго молчал, потом глухо ответил:

-  Двое их было. Братья. Жили у родителей за печью. Никола-то пришел сети украденные искать. Объявил, что обыск будет делать. Младший подкрался и его за руки схватил, старший наган у Николы из кобуры вытащил и прямо в затылок ему два раза всадил.

-  Ну дак что вы не ищете? Почему не ловите? Их всех надо! - не унимался Савелий.

-  Где нам до огурцов, когда с рассолу болеем. Попробуй найди - кругом деревень полно. Тут с адмссыльными управиться бы и то ладно. Каждую неделю то электрокабель перерубят, то костыль железнодорожный забьют в бревно и его пустят в пилораму. Все зубья у циркулярки как рукой снимет. То стойки подпилят у платформы - лес погруженный развалится. Только успевай разбирайся!

Савелий тяжело вздохнул и, поигрывая окованной металлом городошной битой, выданной ему в качестве оружия, заключил:

-  Да, братуха, видать, война идет не только на фронте, а и по всей матушке Россее.

Подводы спустились в низину, заполненную утренним туманом, из которого виднелись, как шахматные фигуры, головы лошадей. У поворота к озеру, рядом с дорогой, горел костерок и, как каменное изваяние, стоял человек в брезентовом плаще. Это ждал экспедицию председатель Совета местной деревни. Через несколько минут остановились, распрягли и стреножили лошадей. Отряд направился к озеру по нахоженной тропе. Рядом с урезом воды, где чалились рыбацкие лодки, Валька подвел всех к кусту, в котором обычно рыбаки прятали весла, и сказал:

-  Вот здесь лежал, под травой.

Прибывшие разбились на две группы и разошлись вдоль берега озера. Часа через два приехавшие на телеге с Валькой вернулись к лошадям и развели маленький костер. Все устали и улеглись на траве, закуривая и утираясь от пота.

Сквозь стремящийся от костра кверху горячий воздух Валька вдруг увидел на тропе, пролегающей через камыш, группу людей. Впереди шагали с опущенными головами трое молодых парней. Одеты они были в рваные мятые фуфайки и пиджаки, но на ногах посверкивали добротные солдатские сапоги. Колонну замыкали приехавшие на второй телеге. Хромой предсовета, пришкандыбавший последним, издалека весело закричал в сторону милиционера:

-  Вот они, голубчики, сами приехали. Слышим, кто-то на лодке гребется, мы и притаились. А они прямо к нам причаливают. Хорошо живут. Карасей ведро привезли. А в землянку к ним пришли - картошки полно, хлеба краюха. Тут мы их и взяли. Правда, они не сопротивлялись. Чего не было, того не было. Уже год, говорят, как сбежали с эшелона.

Арестованных поставили в ряд около телеги. Двое, не поднимая голов, смотрели на землю, третий, самый высокий и крепкий, смело осматривал всех голубыми, как утреннее небо, глазами.

Все устало присели, не унимался только председатель.

-  Ну, будет вам теперь! Достукались! Получите по полной! Это надо же дотумкаться: все на фронт, а они домой улизнули. Там воюют, а они карасей трескают да отсыпаются. Смотри, ожирели все, как бурундуки!

Валька присмотрелся, и сердце его заторопилось, застучало так, что удары его болезненно отдавались в висках. Он узнал арестованных. Несколько лет назад Валька гостил у деда-егеря, а они, еще совсем в то время мальчишки, приплыли на большой рыбацкой лодке и привезли цаплю с перебитым крылом.

Дед осмотрел птицу.

-  Ничего. Вылечим, поставим к осени на крыло, а нет - в курятнике перезимует. Весной выпустим.

Цаплю посадили в клетку, а дед обратился к парням:

-  Мне на обход надо. Возьмите пацана с собой. Покатайте. Пусть к воде привыкает, а то, как котенок домашний, всего боится.

Подталкивая Вальку к лодке, ласково добавил:

-  Иди, иди. Ребята не балованные, не обидят, не бойся.

Валька ясно вспомнил, как они долго плавали по огромному озеру, ели морковные шаньги, загорали, брызгались водой, хохотали и веселились. Воспоминания прервал милиционер. Бодро вскочив на ноги, он сразу обратился к арестованным, доставая из полевой сумки револьвер.

-  Тут вот Валька говорит, что здесь нашел этот наган. Ваш или нет? Если не подтвердится, парнишка в лагерь загремит. Это уж точно! И гадать не надо.

Голубоглазый долго смотрел на побледневшего от потрясения Вальку, на слезы, горохом катящиеся по его щекам, тяжело с дрожью вздохнул и поднял взгляд к небу.

-  Ну что! Пусть и наган мой. Теперь уж все равно. Заоднем!

Однорукий Савелий-фронтовик, несколькими затяжками докурив самокрутку, бросил ее трясущейся рукой под ноги, не отрывая злобного взгляда от дезертира, схватил дубинку и вплотную подошел к нему.

-  Что? Смелый? Да? Отъелся у маткиной сиськи, сволочь! Мы там кровь свою проливали, а ты тута по девкам нашим шаришься? Гад такой!

Фронтовик заскрипел зубами. Из его обезумевших, вытаращенных, глаз брызнули слезы. Он дико заматерился и ударил голубоглазого битой в висок. Парень наклонился и весь напружинился, пытаясь освободить связанные руки, но вскоре упал, сначала на колени, потом на грудь лицом в траву.

Приехавшие на облаву засуетились, хватая дубинки и устремляясь к арестованным. Одноногий запутался в траве, упал и полз к телеге на четвереньках. Милиционер махал наганом, расталкивал фронтовиков и кричал во все горло:

-  Прекратить! Стой! Нельзя! Все под суд за расправу! Разойдись! Убью!

Однако остановить разъяренных мужиков не удавалось. Они безжалостно накинулись на арестованных.

-  А-а-а! - дико закричал в ужасе Валька и бросился бежать в лес. Он не понимал и не чувствовал, откуда берется этот страшный, незнакомый звук, пугающий его самого.

Ноги уносили его от страшного места. Валька, как слепой, вытянул перед собой руки и, не чувствуя ударов от веток и кустов, мчался по лесу до тех пор, пока в груди не вспыхнул жар, как от углей. Задыхаясь, он упал среди зарослей папоротника и со стоном дышал. Отлежавшись, Валька, всхлипывая, побежал дальше по знакомому ему лесу в сторону дома. В деревню он вошел уже потемну. Дверь барака никогда не закрывалась на запор, и он осторожно вошел в комнату. Из темноты, с русской печки раздался усталый, раздраженный голос матери:

-  Ты, что ли, Валька?

- Ну!

-  Где тебя леший носит? Я всю деревню обежала. У людей дети как дети, а тебя вечно с собаками искать надо. Иди, ешь картошку - на шестке там стоит.

Валька отказался от еды и молчком залез на полати. Его колотила отвратительная дрожь, даже стучали зубы. Мать спросила:

- Замерз, что ли? Иди ко мне. Может, простыл? По целым дням в реке сидите, как жабы.

Валька переполз к ней на печь. Она губами пощупала его лоб, убедилась, что температура нормальная и прижала его голову к своей груди. Валька считал себя взрослым и обычно стеснялся редко достающейся ему материнской ласки, но в этот вечер он крепко обнял ее крупную руку, успокоился и уснул.

Через два дня, ранним утром, в кабинете милиции злобно стучала печатная машинка. Засучив до локтей рукава, милиционер старательно одним пальцем колотил по клавишам. Губы его при этом шевелились, называя искомую букву. Все лицо изображало невероятное напряжение. Такая тяжелая работа продолжалась более двух часов. Наконец, текст был готов и, достав его из машинки, милиционер, снова шевеля губами, прочитал напечатанное.


Начальнику управления НКВД по Курганской области, майору Драницину С. С.

РАПОРТ

18 августа в результате проведенной операции в районе озера Могильное, около села Убиенка отрядом по борьбе с дезертирством и вредительством была окружена и арестована группа дезертиров из трех человек, а именно:

Иванов Савелий Петрович - 1923 г. р.

Иванов Петр Петрович - 1924 г. р.

Меркушкин Илья Кузьмич - 1923 г. р.

Призваны в Красную Армию в июле 1941 г. из села Убиенка. Юргамышским военкоматом.

При попытке к бегству все трое были убиты. Трупы опознаны Сельским Советом, родителями и односельчанами. Похоронены в с. Убиенка по акту, подписанному в Сельском Совете и понятыми.

Уполномоченный по территории

Кособродского ЛПХ ст. лейтенант ГБ - НКВД

Боченко Н. В.


20 августа 1942 года

Отпечатано в двух экземплярах, один хранится в деле № 16.


~ Глава 6 ~

Осенью 1941 года немецким командованием была предпринята отчаянная попытка ворваться в Москву. Лучшие воинские части Рейха, испытанные в победных боях при покорении Европы, были брошены в это наступление. Обе воюющие стороны понимали, что эта битва решающая. С южной стороны на столицу двигалась, как стальной таран, 2-я танковая армия под командованием генерала-полковника немецко- фашистских войск Гудериана. Армия с ходу обрушилась на город Тулу. Однако после длительных боев, немцы отступили, обошли город стороной и прорвались в пригород Москвы - район Каширы. Здесь немецкая армия была окончательно разбита заранее подготовленной обороной, перешедшей в наступление.

Лобовой удар был нанесен противником через город Можайск, которым они после упорных боев овладели, но подготовленной к контрнаступлению 32-й стрелковой дивизией Красной Армии были из него выбиты.

Третий обходной маневр на Москву был начат взятием противником города Калинин. Дальше двинуться они не могли. Осенний штурм столицы был остановлен. Тяжелые упорные бои нанесли обеим воюющим сторонам огромные потери в живой силе. Санитарные, грузовые автомашины, конные повозки не успевали отвозить тяжело раненых, способные передвигаться шли в тыл пешком. Прифронтовой госпиталь «Лесное озеро» был переполнен. На втором этаже размещались хирургическое отделение и медперсонал. На первом этаже лежали раненые, которых предполагалось выписать прямо отсюда. С тяжелыми ранениями готовили для дальнейшего лечения в других госпиталях. Их укладывали в подвальном помещении. Здесь у самых дверей в сторонке лежал Коробов. Операцию ему решили делать в два этапа в связи с особой сложностью. Сейчас он после первой ждал вторую с трудом сдерживая страдания. В огромном помещении постоянно слышались стоны раненых, несвязные крики потерявших сознание, рыдания и мат, теряющих терпение и волю, изуродованных людей. Над всем этим вдруг раздался осмысленный громкий крик:

-  Товарищ комбат, Семен Степанович, слышите меня? Это Петрашко, второго взвода правофланговый. Слышите меня? Отзовитесь.

Семен, еле разняв губы, прохрипел:

-  Это ты, Петрашко-пулеметчик?

-  Я, товарищ комбат, я. В живот меня ударило осколком. Вчера резали. Заносили сюда, я вас увидел. Думаю, вроде как он, а вроде и не он. Вот и кричу, ходить-то не могу. Сил нету совсем, да и болит все.

-  Петрашко, что с батальоном стало?

- Отбились мы. В штыковую ходили. Тут меня и ранило. Один гад гранату кинул. Но мы их всех там положили, ни один не ушел. К вечеру наши кто мог ушли и вас унесли, а мы в лесу остались. Двое суток ждали, потом автомобили пригнали и нас увезли в тыл.

Раненый замолчал, тяжело со стоном дышал и вдруг сквозь рыдания прокричал: «Хоть бы сдохнуть скорей что ли, сил нету терпеть такую боль».

Какой-то раненый нервно закричал:

- Да бросьте вы базарить! Орут и орут! Без вас тошно!

Вмешался дежурный санитар.

- Мужики, держаться надо. Смотри убитых сколько! А вы, слава богу, живые остались. Еще немного подлечат и дальше в другие госпиталя отправят, а там уж до полной поправки будете. Потом - домой.

Санитаров набирали из соседних деревень. Это были пожилые мужики, прошедшие в свое время не одну войну и уже не годные к строевой службе. Многие из них сами имели ранения. Только такие закаленные в боях и походах люди могли круглосуточно работать с этими физически и психологически искалеченными людьми.

По ночам, когда врачи отсутствовали, некоторые из них, чтобы успокоить и поднять дух у страдающих раненых, рассказывали случаи из своей жизни и так убедительно, что невозможно было понять правда это или выдумка.

- Ты вот стонешь, что мол, живот разрезанный, а раз он зашитый значит все в нем на месте. Все кишки где надо улягутся и болеть перестанут. Только терпи! Меня в германскую один раз как шарахнуло, всего в окопе завалило, одна рука наруже. На другой день откопали, а я ничего не вижу, зрения нету. Врачи оглядели: «Глаза у тебя в порядке, в башке все перевернулось, нерва отключилась через которую вся видимость идет». Полгода темный ходил, а потом как-то утром глаза открыл - ёш твою клёш, зрение-то само вернулось. Вот что такое терпение! И ты терпи, все наладится.

Несмотря на такое убеждение, раненые стонали, многие бредили, отдельные впадали в истерику. Тогда вызывали дежурного врача. Так проходила каждая ночь, после которой на нескольких кроватях оставались неподвижные тела умерших. Их выносили до рассвета.

Проведя без сна всю ночь, Семен (Коробов) обратился к проходящему пожилому санитару:

- Слушай друг, там где-то мой однополчанин Петрашко вчера кричал, а сегодня молчит. Уснул что ли?

- Это который у окна лежал? Нету его. Убрали.

- Как убрали? Куда?

- Куда, куда? В покаянку. Господу душу отдал ночью. Утром вынесли. Там уже другой лежит.

Семен стиснул зубы, сомкнул глаза и замолчал. Вскоре его унесли на второй этаж, медсестра еще раз обработала антисептиком шов, поставили уколы, санитары унесли в автомобиль. Через несколько часов он уже лежал в постели санитарного поезда, идущего на восток. Вагон двигался мягко, было тихо и Семен опять обратился к мыслям, которые возвращались к нему каждый раз, как только он приходил в себя.

- Что же произошло? Что могло случиться? Почему батальон оказался без помощи? Неужели все сделано умышленно. Тогда почему это скрыли от него?

Профессиональная память позволила запомнить почти дословно полученный им приказ. В нем говорилось: «Противник в составе одной пехотной дивизии с приданной усиленной танковой бригадой овладел городом Можайск с целью дальнейшего продвижения вдоль тракта Можайск-Москва.

ПРИКАЗЫВАЮ: второму отдельному, усиленному батальону Ярославской коммунистической добровольческой дивизии выдвинуться на встречу противнику, закрепиться на рубеже не ближе 80 км от Москвы и в случае наступления противника удержать занятый рубеж до подхода основных сил дивизии. В случае успешного развития контратаки преследовать противника с целью овладеть г. Можайск».

Семен не знал, что оставшаяся в тылу Ярославская дивизия была поднята по тревоге, отправлена на оборону города Калинин и там вела кровопролитные бои. Неизвестность не давала ему покоя. Он десятки раз перебирал в памяти подробности того рокового сражения. Иногда успокаивал себя тем, что полностью выполнил приказ, но затем вновь сомневался в том, что сделал все возможное, чтобы облегчить участь своего батальона.

А поезд, заполненный страдающими людьми с искалеченными телами и судьбами, безразлично стуча колесами, мчался в глубь страны.


~ Глава 7 ~

После операции Семен почти совсем не спал, тупо глядел в потолок, где тонко и монотонно позвякивало стекло осветительного вагонного фонаря. Все его существо страдало не столько от боли, сколько от постоянного лежания на спине. Хотелось лечь на живот, дотянуться рукой до спины и царапать ее изо всех сил. Но мечта была не исполнима - его закутали бинтами, как куклу.

Когда в пыльное оконное стекло осторожно заглянул рассвет, под вагоном стали повизгивать тормоза, поезд замедлил ход и остановился. Через некоторое время пахнуло свежим воздухом из раскрытых дверей, послышался гулкий топот и громкий голос.

-  Которые тут до Костромы, а то утащим, да не тех. Потом разбирайтесь.

Вошла медсестра, за ней два мужика, от которых заманчиво пахло табачным перегаром.

- Вот этого берите, да осторожней. Тяжелый он. Три ранения. Документы не забудьте, а то вчера одного сгрузили, а бумаги остались. Теперь придется на обратном пути отдать.

Санитары вынесли Семена и уложили на матрас в кузове грузовика. Вскоре добавили еще троих. Грузовик долго еще петлял по нешироким улочкам и, наконец, остановился около двухэтажного дома. Приехавшая с ранеными медсестра забрала документы и вошла в госпиталь, мужики за ней, вскоре вернулись.

-  Кто Коробов? Ты? Держись за матрац, мы тебя прямо на нем затащим. На первом этаже будешь. Доктор сказал, что недели через две место освободиться, переведут на второй, если выдюжишь.

Остальные раненые зашевелились.

-  А нас куда?

-  Вас всех на второй, сказали, что через месяц выпишут.

Попав в комнату, Семен, надышавшийся свежего прохладного воздуха, не заметил, как уснул спокойно и легко.

Город Кострома был невелик, и в данный момент переполнен народом. Кроме нескольких госпиталей, заполненных ранеными и обслуживающим персоналом, каждые сутки подходили эшелоны с мобилизованными. Здесь формировались воинские части и отправлялись на конкретные участки фронта, чаще всего на пополнение побывавших в боях дивизий. Поскольку расстояние до Москвы было всего четыреста километров, на окраине города располагалось большое количество сформированных и вооруженных частей. Они входили в состав резерва Наркомата обороны СССР и находились в постоянной боевой готовности.

Госпиталь, в который доставили Семена, находился в здании бывшей средней школы. Разбудили его две медсестры, которые стали снимать бинты. Семен от боли сжал зубы. Пришедший врач - пожилой, но еще крепкий мужчина с аккуратной небольшой бородкой сказал сестрам:

-  Поверните его на живот.

Он долго рассматривал операционные швы на спине, спросил:

-  Когда была операция?

Семен собрал силы, повернул голову, чтобы видеть врача.

-  Третьи сутки идут. Как там у меня дела, товарищ военврач?

-  Да вот, комбат, одна рана пока не хочет заживать, воспаляется. Лечить надо. Возможно, еще раз разрезать придется.

Он помолчал, наклонился, рассматривая ранения.

-  А это у тебя что за шов старый? Небось, где-нибудь на озере Хасан пулю получил?

-  Нет. Еще в гражданскую, когда Читу брали, осколок от снаряда влетел. В двадцатом году осенью.

-  А кто оперировал, не помнишь?

-  Был без памяти, но говорят, что сам начальник госпиталя делал в Чите.

Врач перевел взгляд на лицо раненого, пристально вгляделся, потом сказал медсестрам:

-  Не трогайте его, пусть отдохнет без бинтов. Побудьте здесь, я сейчас вернусь! - и вышел в коридор.

Он поднялся на второй этаж и вошел в кабинет на дверях которого висела надпись:

«Начальник госпиталя,

доктор медицинских наук, профессор Зальцман А. К.»

Хозяин кабинета был грузным, излишне полным пожилым мужчиной с пышной седой шевелюрой, крупными, на выкате, глазами, наполненными безразличием и усталостью.

Вошедший присел на стул, стоящий около стола, и деловито заговорил:

-  Еще четверых привезли, Арон Карлович. Трое нормальные, четвертый тяжелый - комбат. Три ранения. Интересный экземпляр. Еще в гражданскую был ранен. Операцию осенью двадцатого делали в нашем Читинском госпитале. Надо бы поддержать мужичка - укольчик сделать.

Сказанное никак не тронуло профессора, он проговорил без всякой эмоции:

-  Пенициллина не дам. Нету.

-  Я бы не просил, да дело в том, что оперировал сам Соколовский. Его манера, сразу видно. Я подумал, не благодарно будет - наш учитель его спас, а мы угробим. Думал, помянем Юзефа Шмаевича, он из нас хирургов сделал, да и не предал никого. Все на себя принял, будто один офицеров оперировал, за что и погиб.

Начальник откинулся на спинку стула и уставился на посетителя. Было видно, что он напряженно думает, мысли подняли вихрь в его голове, а он не находил решения, чтобы их успокоить. Оба долго молчали. Наконец, профессор заговорил, медленно подбирая слова.

-  Надеюсь, ты не намекнул ему, что мы работали в том госпитале у Колчака? Смотри, сейчас время военное и не менее жесткое, чем в двадцатом году. Я ночью вернулся из Москвы. Там краем уха услышал в Наркомате будто особисты разыскивают какого-то комбата. Сам, говорят, пропал, и батальона нет.

Он тяжело встал, опираясь руками на стол, медленно подошел к сейфу, достал ампулу пенициллина и положил на зеленое сукно столешницы.

-  Держи, несколько доз на всякий случай - вдруг кто-нибудь из высшего комсостава раненый появится. Ну, раз такое дело — бери, быстрее ставь своего комбата на ноги, да и отправим его подальше на излечение.

Когда пришедший хирург с лекарством в руке поравнялся с дверями, начальник проговорил:

- Слушай, заходи вечером, часам к восьми, помянем Юзефа!

Через час Семен, аккуратно перевязанный, был перенесен на второй этаж и уложен на резервную койку.


~ Глава 8 ~

Зима 1942-1943 годов выдалась снежной и морозной. Железнодорожные пути забивало сугробами, которые расчищали все жители поселка: домохозяйки, ученики школ, работники контор. Вагоны - теплушки обогревались «буржуйками», сваренными из железных бочек. Из их труб проходящие эшелоны разбрасывали снопы испуганных искр. Пассажирские поезда шли переполненными. Когда они останавливались минут на десять, люди, ехавшие в тамбурах, бежали отогреваться в здание вокзала. Никто не сомневался в том, что это в основном «зайцы» - безбилетники, но никто их не осуждал. Все знали, у них действительно нет денег. Это ехали бедные студенты, колхозники, парни, вызванные в военкомат на приписку. Общая беда сблизила их, сделала более отзывчивыми друг к другу. Война разрушила семьи, раскидала родителей и детей по всему миру.

Многие из жителей горестно думали, глядя на «зайцев»: «Может и мой сынок где-то также мается».

Нередко перед отходом поезда слышался крик проводницы столпившимся в тамбуре:

- Эй, вы там, ужмитесь как следует, еще двоих впихнуть нужно.

Когда двери с трудом закрывали она, встав на подножку, поднимала зеленый флажок - знак готовности вагона к движению. Поезд трогался, прогремев сцепками, и отправлялся в путь.

В середине января пришло письмо от Семена. Он сообщал, что выписался из госпиталя и едет к семье. Теперь Витька, придя из школы, бежал каждый вечер на вокзал встречать отца. Сердце его вздрагивало каждый раз, когда из вагона выходил человек в военной форме. Но, увы, Семена все не было, и мальчик огорченный уходил домой.

Однажды вернувшись с вокзала он, погревшись около печки, присел к окну, чтобы делать уроки. На широком подоконнике лежала стопка его учебников и тетради. Витька развернул одну из них и вдруг почувствовал, что кто-то заслонил снаружи окно. Он поднял глаза и увидел отца, который стоял в белом полушубке, как всегда подпоясанный своим командирским ремнем.

-  Папа!

Прошло всего несколько секунд, и они все трое стояли, обнявшись, в коридоре. Фрося плакала в объятиях Семена, а Витька прижался к холодному полушубку отца, который обнял его за голову. В бараке открывались двери комнат и соседи - женщины и дети - разглядывали счастливую семью. Многие из них вытирали слезы, а вдовы, получившие похоронки, с трудом сдерживали рыдания, прижимая к себе многочисленных детей.

Войдя в комнату, Семен огляделся. «Убранство» жилья его поразило, но он не показывал вида, снял полушубок и повесил на гвоздь, вбитый в стену. Комнатка напоминала виденные им в детстве лесные, временные охотничьи домики. Стол был сколочен из нестроганых досок, вместо кровати стоял грубый топчан, для сидения две табуретки и скамейка.

Он подошел к столу и достал из заношенного вещевого мешка что-то завернутое в газету. Это оказался комок слежавшихся конфет - «подушечка». Разделить сладкие конфеты было невозможно, и Семен изрезал все вместе с газетой на мелкие кусочки.

-  Ну, сынок, зови своих дружков, пусть угощаются.

Через несколько минут вокруг стола стояло более десятка голоногих детей, каждый смущенно брал сладкий кусочек и убегал радостный домой.

Потом Витька сидел на коленях отца, сосал «подушечку» и слушал их разговоры. Спать его положила мать на расстеленный на полу полушубок.

Утром он как обычно ушел в школу, но на третьем уроке в класс вошла директор.

-  Дети, у нас радостное событие. У Коробова Вити вернулся с фронта отец. Давайте отпустим Витю сегодня пораньше.

Оставшееся до вечера время отец и сын гуляли по поселку, рассматривая его достопримечательности, природные и промышленные.


~ Глава 9 ~

На следующий день Семен отправился в контору. Ночью прошел тихий, спокойный снегопад. Деревня, засыпанная мягким, нежным снегом купалась в тишине и казалась еще не проснувшейся, но плохо протоптанные дорожки разбегались в разные стороны, говоря о том, что люди уже ушли на работу.

У коновязи самого большого двухэтажного официального здания переваливались с ноги на ногу, топтались две хорошо откормленные лошади, запряженные в шикарные новые кошевки.

«Не плохо начальство живет, транспорт не дешевый», - подумал Семен и вошел в здание, узнав, что приехал секретарь райкома партии.

На втором этаже, на скамейке возле широких дверей сидела очередь посетителей. Все уставились на него, а он прошел мимо, резко открыл двери и вошел в кабинет.

За столом сидел высокий, громоздкий, упитанный мужчина с вялым, безразличным взглядом, хотя в глубине глаз посверкивали искры скрытого, хитрого ума, готовые вспыхнуть в любой момент. Такой взгляд встречается у пожилых, опытных хирургов, проведших сотни операций. Хозяин кабинета сидел, вольготно откинувшись на спинку стула.

У форточки курил коренастый, светловолосый мужчина.

Семен сделал несколько шагов в сторону стола, встал «смирно» и вскинул руку к козырьку. Это было обычное военное приветствие, но выполненное свободно, четко, с большим чувством достоинства и в тоже время с видимостью готовности к послушанию. Так могут только кадровые командиры, одаренные особыми данными, выработанными долгими годами службы, где приходилось многократно командовать и подчиняться приказам. Исполнение этого ритуала при этом происходит не умышленно и обдуманно, а автоматически.

Семен спокойно обратился:

-  Товарищ секретарь райкома партии, товарищ начальник, разрешите представиться! Демобилизованный по ранению командир отдельного батальона, Ярославской коммунистической добровольческой дивизии прибыл к месту эвакуации семьи и обращаюсь с просьбой предоставления работы.

Директор сидел безразлично, как будто ничего не слышал. Секретарь сел на приставной стул, оглядел говорившего, спросил:

-  Документы есть? Давай.

-  Ну, естественно, сначала партбилет. Находясь в госпитале, я запросил в Рыбинском горкоме основные выписки из личного дела. Оригинал придет в райком, где я встану на учет.

Секретарь взял документ и стал читать, время от времени удивленно поднимая брови и взглядывая на Семена, приговаривая:

- Ты смотри, был командиром Части особого назначения, начальником отдела облвоенкомата, военным комиссаром райвоенкомата, окончил высшие курсы командного состава РККА. Мирная профессия - заместитель директора педтехникума, командир отдельного батальона РККА. Тут есть над чем подумать.

Он еще раз оглядел пришедшего.

-  Проходи, товарищ Коробов, присаживайся. Здоровье-то как?

-  Заштопали вроде не плохо и подлечили как положено. Дело не простое - три пулевых в грудь.

Оживился директор.

-  А что это пулевые-то? Да еще три штуки. В атаку, что ли, ходил?

-  Пришлось. Выхода не было. Дрогнули красноармейцы.

Секретарь достал пачку папирос, но не закурил, а поставил ее на стол перед собой.

-  Ладно, потом разберетесь. У тебя, Юрий Михайлович, секретаря парткома, в смысле, комиссара, уже год нету. Давай думай. Человек серьезный. Если что с коммунистами обсудим.

-  Мне не секретаря сюда надо, а крепкого заместителя. Секретарь что? Будет со мной на центральной усадьбе сидеть, а здесь в Твердыше хозяин нужен, чтобы на месте дела решать. Проблем тут не оберешься.

Директор мощно вздохнул, уставился на секретаря.

-  Смотрите! Секретаря, так секретаря, а я бы его замом назначил. Пусть тут повоюет.

Секретарь, закуривая, пошел к форточке.

- Ты директор, с тебя спрос. Решай.

На вопрос к Семену, согласен ли, тот ответил:

-  Надо бы присмотреться.

Директор бросил: «Присмотришься...».

Он закрутил ручку телефона.

-  Коммутатор? Дайка мне НКВД. Боченко, у меня Александр Алексеевич приехал. Проблема есть. Зайди срочно, захвати с собой этого грузина, да профсоюз... Ладно, потом допишешь, давай быстрей. Нам некогда, на шестой едем.

Медлительность директора и вялость исчезли. Он стал энергичным, грубовато уверенным и решительным. Пододвинул большую стеклянную чернильницу с письменной ручкой, положил лист бумаги.

-  Пиши заявление, командир, пока они не пришли.

Семен вопросительно поднял глаза на секретаря райкома, тот с улыбкой согласно кивнул. Когда заявление было готово, директор взял его и быстрым размашистым почерком написал: «Принять с 12 января 1943 года. Тагунов».

Вошли трое вызванных, познакомились и все вместе отправились к лошадям провожать уезжающих. Секретарь много разговаривал, советовал и предупреждал. Директор шел молча, а когда садился в кошевку, пожал Семену руку.

-  Сидеть будешь в моем кабинете, следи за производством. План завалишь, выгоню к чертовой матери.


~ Глава 10 ~

Новости распространяются в деревне быстро. И на этот раз «бабье радио» сработало надежно. О новом начальнике уже утром после его назначения знали все. Незнакомые еще люди, встречные вежливо здоровались с Семеном, а идущие толпой в столовую ссыльные подровнялись в колонну и зашагали «в ногу».

Войдя в здание, Семен встретил работницу из бухгалтерии и обратился к ней:

-  Здравствуйте, здравствуйте! Вы не может пригласить ко мне завхоза? Я еще с ним не встречался.

-  А он на первом этаже, сейчас я его приведу.

Не успел Семен раздеться, как раздался стук в дверь и вошел пожилой, крупный мужчина, поздоровался, снял шапку. Он тяжело с хрипом дышал и напряженно смотрел в лицо начальника. «Видимо, больной астмой», - подумал Семен и спросил, как звать пришедшего.

- Ефрем Нилович.

-  Ефрем Нилович, у вас здесь снег у здания кто-нибудь убирает?

-  Раз в неделю, ежели снег идет.

- А организовать чистку каждый день, конечно, при необходимости, вы можете?

-  Каждый день? Вообще-то можно охрану попросить.

-  Охрану трогать не надо, у них свои обязанности. Подумайте и мне завтра утром доложите. Так оставлять нельзя, люди падают в снег, бредут как в лесу. Прошу вопрос решить.

Через час площадка и ведущие к ней дороги были вычищены.

Семен взялся за изучение документов: балансовое и финансовое состояние. Его удивило, что уже на второй день стали приносить папку с жалобами и просьбами. Он часто задумывался: «Да, это тебе не армия! Приказами не отделаешься. Надо убеждать этих людей. Привыкли к местной форме свободы».

Немного ознакомившись с делами, он стал работать в конторе до обеда, потом уезжал на производство, каждый день.

Однажды, спустя неделю, к нему пришли уполномоченные НКВД - Боченко и Белиградзе. Семен уже знал, что первому пятьдесят, из них десять лет он на работе. Второму двадцать шесть, в Твердыше всего один год. Оба вели себя почтительно. Молодой смотрел прямо в глаза собеседнику, говорил с акцентом, торопливо, взволнованно. Боченко был спокоен, медлительным в движениях и разговоре, взгляд лишь изредка поднимался в сторону Семена, затем вновь прятался в густых бровях.

Беседа затянулась надолго.

Пришедшие рассказывали о моральном и криминальном состоянии живущих в поселке и ссыльных. Раздора между теми и другими не было. Крупных хищений тоже. Однако периодически происходят необъяснимые аварии на лесозаводе, электростанции, электролиниях. Было несколько поджогов на бензоскладе, штабелей шпал и ружболванки, готовых к отправке.

Все это делается умело, даже профессионально. Оба, больше всего Белиградзе, были убеждены, что это дел рук ссыльных.

- Агентура у вас есть или нет?

Бочаренко снисходительно улыбнулся, безнадежно махнул рукой.

- Полно их! С кем ни поговоришь. Каждый дает согласие, а толку нет. Ни одно преступление не удалось предотвратить или раскрыть. Все агенты клянутся, что ссыльные здесь не причем.

Семен помолчал, подумал.

- Дело серьезное. Надо обдумать! Проверьте еще раз не завязаны ли в этом местные жители. Особенно те, кто приехал не раньше пяти лет... А у меня к вам тоже вопрос. Я получил четыре жалобы на продавщицу магазина о том, что она ворует продукты, постоянно обвешивает.

Сразу вскочил на ноги Белиградзе.

- Ошень плёхой человек. Турьма садить надо!

Боченко разъяснил спокойно, беспристрастно, как о надоевшем деле.

- Она давно работает. Еще до войны торговала. Жила как все скромно. Её и звали меж собой простецки - Верка Якуба, а сейчас Вероника Марковна. Как карточки ввели на продукты. Она через два года построила дом отдельный, забор двухметровый, собаку завела. И что странно, ни разу недостачи не нашли. Тонко работает. Ожирела вся, охамела, с людьми вообще не считается. Снять бы давно надо, да начальство не дает. Она в ОРСе (отдел рабочего снабжения) числится. А там свой мир, говорят: «Причины для этого нет».

- Живет одна?

-  Говорят, со ссыльным из расконвоированных поляков встречается иногда, но вместе их не видно. У меня тоже жалоб на них полно. Я их в ОРС отправляю - пусть разбираются.

-  А люди ведь ждут от нас помощи, товарищ Боченко. Давайте сложим все наши властные права и возьмем ее с поличным. Надо только все продумать.

Однако через неделю появились данные, которые облегчили решение этой задачи. К Семену пришла соседка с заявлением на покупку горбыля. Уходя, она задержалась у двери и сказала как бы между делом:

-  Завтра ночью к Якубе опять гости прибудут. Каждый месяц в последнюю субботу появляются на двух лошадях. Во двор заедут к ней, а через час айда обратно. Я каждый раз просыпаюсь - собака начинает лаять. Погляжу в окно, а что толку-то. Ночь есть ночь, видимости нету. А бывает, луна выскочит, видать, что мужики с грузом в санях отъезжают.

Семен вышел из-за стола, быстро подошел к женщине.

-  Ну-ка, ну-ка, Мария Федоровна, давайте разберемся. Это очень интересно, проходите.

-  А чо? Я ничего не сказала, все знают, что она мухлюет. Обвешивает каждого.

Они присели к столу. Семен спросил:

-  Кроме вас кто-нибудь знает об этих ночных гостях?

-  Да нет, я и сама-то случайно заметила. Собака в одно и то же время среди ночи лает. Встану, погляжу - так и есть, опять прибыли.

-  Ну, тогда давайте будем говорить и поподробнее, пожалуйста.

Беседа длилась около часа.


Поздно вечером, когда контора была пуста, в кабинете у Семена вновь собрались три представителя власти. Они обсуждали, как завтра встретить ночных гостей. План получился не сложным. Руслан с вечера занимал пост наблюдения в здании электростанции. Она стояла у дороги, ведущей в поселок, там был телефон и наружное освещение. Остальные к ночи собрались в конторе и ждали звонка. Дополнительно привлекли четырех охранников с фонарями «летучая мышь» и их командира.

Белиградзе позвонил ровно в полночь и операция началась. Дом Якубы окружили и ждали возвращения приехавших. Через час ворота открылись. Боченко с охранниками вошел внутрь ограды. Там стояли две упряжки саней готовые к движению. Хозяйка вышла на крыльцо и обомлела, увидев военных и милицию. Извозчики, уже державшие в руках вожжи, от неожиданности стояли с открытыми ртами.

Неожиданно из ворот вырвался всадник. Он держал повода, разгоняя лошадь в галоп. Стоящие с фонарями охранники шарахнулись в рассыпную. Семен, находившийся в стороне, кинулся навстречу коню. Он вытянул левую руку и, схватив узду, рванул ее так, что удила врезались в губы лошади, которая от боли задрала голову кверху и затопталась на месте. Правой рукой Семен схватил ремень, крепящий седло, и одним рывком, расстегнув пряжку, сдернул седока вместе с седлом. Тот упал в снег лицом, раскинув руки. Семен наступил валенком ему на локоть и прижал так, что упавший не мог шевелиться.

Подбежал Белиградзе, кинулся на лежащего и скрутил ему руки.

-  Семен Степанович, как это вы его быстро приземлили?

- Обычный прием в бою пехоты с конниками. Ты проверь, у него, кажется, оружие за пазухой, не успел достать его. Давайте всех арестованных в КПЗ. Ворота закройте, охрану оставьте внутри двора. Вообщем, теперь осталась ваша работа, действуйте сами. Он повернулся спиной к захваченному дому и спокойно зашагал. Попутно зашел в контору, позвонил директору Тагунову. Тот сначала возмутился, но услышав, что операция проводилась уполномоченными НКВД, даже как-то сник, спросил:

-  Что-то серьезное нашли?

-  Пока не знаю, выяснится - сразу сообщу.

Директор помолчал, нервно дыша в трубку, потом тихо, уныло проговорил:

-  Ладно, я не приеду, решай там все сам как знаешь.

К обеду следующего дня приехали и приступили к работе зампрокурора района, следователи, руководитель НКВД, старший уполномоченный Госбезопасности.

Поздно вечером картина прояснилась. Были окончательно определены объемы хищений. В санях обнаружили мешки с крупами, мукой, комковым сахаром, десять булок хлеба, ящик водки, две упаковки с табаком-мажоркой и другие продукты.

В доме нашли деньги. Они, завернутые в брезент и залитые сургучом, были спрятаны в бочке с двойным дном - сверху соленые огурцы, снизу сверток с деньгами.

Начальник ОРСа привез ревизоров и заведующую торговым отделом. Она временно заменила продавца Якубу и начала отоваривать продуктовые карточки.

Несколько дней жители поселка шумели, как пчелы. Слухи ходили самые невероятные. Все ждали суда, который должен быть проведен в этом поселке.

Но как всегда, прошло время, и поселок снова зажил своей привычной жизнью, а Семен стал здесь окончательно своим человеком. Люди раскланивались с ним с добрыми улыбками, а он отвечал им взмахом правой руки, инстинктивно пронося ладонь около козырька.


~ Глава 11 ~

Таежная весна сначала наступает медленно. Она осторожно появляется днями, растапливая и обметая снег на лапах придорожных сосен, нагревает дороги, которые покрываются разбегающимися в кюветы ручейками. На ночь весна отступает и грязь, перемешанная лесовозами со снегом, вновь становится твердой, ручейки замерзают. Через несколько таких дней дороги высыхают и становятся твердыми, а в лесу снег оседает, прижимаясь к холодной земле, и будет держаться за нее, пока не зажурчат повсюду шустрые ручьи. Они унесут в себе белое покрывало зимы, стремясь в низины, болота, озера и реки. Весна самый сложный период для леспромхоза. В таежных лесах водные преграды обычно более глубокие, чем на равнине. Невеликие по размеру, они, собрав воду с больших площадей, быстро выходят из берегов, затопляя мосты и дороги. В этом году разливы помешали не только транспорту, но и лесорубам, вода поднялась в леса, запланированные к вырубке. Пришлось все силы переключить на устройство дорог. Укладывали из нестроевого леса лежневки, иногда в несколько слоев. Газогенераторные автолесовозы часто срывались с деревянных настилов, выходили из строя. Половина шоферов были женщины, они теперь стали главной силой во всех сферах производства. Люди работали в грязи и в воде, под дождем. Вывозка шла днем и ночью, но темпы поступления леса резко снизились. Лесозавод уже работал прямо с подвоза.

Семен круглые сутки пропадал на дорогах, где в трудных местах находились постоянно дежурные бригады для помощи проходящему транспорту и на лесосеках. Он информировал людей, как идет выполнение плана. Еще и еще раз напоминал, как нужен пиломатериал фронту для строительства разрушенных мостов, восстановления населенных пунктов, обустройства окопов и блиндажей.

-  Красная армия наступает, нужно вслед за ней тянуть железнодорожный путь, мы обязаны во время обеспечить поставку шпал.

В самом конце апреля приехал Тагунов. Он остановился в стороне и смотрел, как переправляются через самое большое болото груженые лесовозы.

Семен подошел к забрызганным грязью дрожкам директора, тот подал руку.

-  Здорово командир! Что, возишь?

-  Возим понемногу, лесозаводу пока хватает, не простаивает. Из плана заготовки не выпали. Идем ровно, хоть и не без проблем.

-  А я думал, сидишь, ждешь погоды. Скажи, где людей взял на ремонт лежневок?

- Собрали по деревне всех пожилых, раненых, у многодетных детей взяли временно в детсадик. Люди работают изо всех сил. Подгонять не надо.

-  А как рассчитываться будешь? В промфинплане таких затрат нету.

-  Договорились, что вместо горбыля обеспечим всех березовыми дровами. Разница в цене будет оплатой. Кроме того, используем часть экономии, на которую мы нынче рассчитываем.

-  Ты вот сегодня технику рвешь по бездорожью, а в добрую погоду она встанет. Что тогда?

-  Мы оборудовали автополуторку кое-какими запчастями, поставили газогенераторную, карбидовую сварку и привлекли из гаража трех слесарей, которые на брони. Эта машина ремонтирует лесовозы прямо на трассе. Пока простоев не было.

-  Ну, ла-а-дно! Ты не забыл, что на носу знаменательная дата - Первое мая? План должен быть выполнен! Будем докладывать! Сделаешь план, или тебя перекрывать за счет других участков?

-  План будет сделан, не сомневайтесь. У меня на пилзаводе стоит два штабеля леса. Это резерв. В крайнем случае, я пускаю их в обработку, но думаю, что этого не понадобится. Если нужно будет, дадите команду, и тогда пустим их на перевыполнение.

Директор вылез из дрожек, пожал руку Семену.

- Смотри, парень, не шути с этим, потом не отмажемся, если просчитаешься. Давай действуй, я на третий участок добираюсь.

Кучер, взнуздал лошадь, хлопнул вожжами, и повозка двинулась по грязи. Скоро она скрылась за ближним колком. Семен проводил отъезжающих долгим взглядом и возвратился к переправе. Там готовились к ночи. На лежневках скорость машин была малой, фары еле светили и нередки были случаи, когда лесовозы в темноте съезжали в болото. Придумали делать плоты, обмазывать глиной и разжигать на них костры. Узкая деревянная дорога, ведущая от берега к берегу, освещалась вся с вечера до утра. Старый дед Михеевич, которого все звали «Красный партизан», умело опираясь на березовую чурку вместо ноги, колол дрова для костров. Увидя Семена, он вонзил топор в бревно, доставая кисет, заговорил:

- Ты, Степаныч, несумлевайся насчет плану! Мы это дело сробим не первый раз. Ежели не хватит лесу, на себе дотащим, а свое всеодно возьмем. Больше всех заготовим. Говорят, есть знамя такое - приходящее. Скажи начальству - пусть к нам направляют. Пока оно идет, мы план закроем с переполнением.

Подошедшие за дровами бабы смеялись.

— Ну, Михеич, знамя получим, тебе на ворота повесим, пусть все видят, что ты у нас теперь самый геройский мужик.

Семен смотрел, улыбался и думал: «Русские люди! Не ведают паники. В тяжелую минуту забывают все свои потери, распри и ссоры, организуются и трудятся до победы. А когда пройдут трудности, сядут за общий стол, выпьют самодельной бражки, обнимутся и запоют свои вековые, проголосные песни, в которых радость, горе и надежда на счастье сливаются в единый звук, способный заставить сжаться в сладостном и тревожном чувстве любую, даже самую черствую человеческую душу. А утром снова на тяжкий труд. С таким тылом, конечно, мы разобьем фашистов».

Семен поднял руку, остановил попутный лесовоз и уехал на лесосеку, где работали административно-ссыльные.

Прошло две недели, наводнение закончилось. Производство лесхоза вошло в обычную колею. Люди, приходя с работы, занимались огородами. Деревня круглые сутки казалась пустой, стояла в тишине, как невеста перед свадьбой, украшенная цветущими деревьями черемухи, калины и яблонь «дичков». Только рано утром и вечером все приходило в движение. Жители отправляли или встречали возвращающееся стадо коров и овец.

Животные спешили к своим стайкам, и вскоре слышался свист молочных струй, летящих в ведра.

Кое-где раздавались ласковые причитания:

- Стой, Зорька, стой, милая. Ослободишь сейчас вымечко и спать ложись. Двери я затворю, пауты не залетят. Вот так, стой, Зорька, стой.

Через час деревня снова стихала. Приезжему человеку могло показаться, что она живет обычной своей жизнью и даже благоденствует. Но опытный взгляд видел - деревня меняется.

Когда-то аккуратно посыпанные песком дорожки и тропинки у частных домов зарастали сорняками. Привезенный с лесозавода на дрова горбыль был вывален как попало и чернел поливаемый дождями, а в дровяннике было пусто. Там, где у бараков раньше были цветочные клумбы, теперь росла картошка и тянула к небу стройные листья сахарная свекла. Выбитые в окнах бараков стекла кое-как забиты досками.

В обед дошколята, сбежавшие от бабушек, в грязных, нестиранных штанишках и затасканных рубашонках толпились у столовой. Они ждали, когда с обеда выйдут ссыльные и бросят им «на драку собаку» недоеденные кусочки черного хлеба. Не один раз пытались не допустить детей до такого унижения, но это никогда не удавалось. Убедить голодного ребенка отказаться хотя бы от крошки хлеба невозможно. Это продолжалось каждый день и горькие слезы тех малышей, которым не хватило этой подачки, разрывали сердца взрослых. И прежде всего от того, что помочь было нечем.

Ближе к вечеру, иногда даже в потемках, на дорогах, ведущих из леса, появлялись отдельные женщины. Все в пыли, изнеможденные, они несли на себе небольшие мешки. Это матери эвакуированных семей возвращались из колхозов, где обменивали свою одежду, постельные принадлежности на прошлогодние овощи и муку.

Колхозники, как правило, меняли не потому, что крайне нуждались в поношенных вещах, а потому, что и сами знали, что такое голод.

Вечером в частных домах загорались керосиновые лампы, а в рабочих бараках до полуночи электролампы, но ни в тех, ни в других помещениях не виделось движений. Женщины, выбившиеся из сил на погрузке леса в вагоны, кое-чем перекусив, засыпали мертвым сном. Вскоре вся деревня погружалась во мрак и тишину. Она казалась совсем не жилой, если бы не четкое надоедливое тарахтение электростанции, дающей ток лесозаводу, работающему круглые сутки. Война все безжалостней сжимала в своих тисках эту ранее благодатную, жизнелюбивую деревню.


~ Глава 12 ~

Утренняя прохлада еще скрывалась от лучей восходящего солнца в тени домов, под кронами деревьев и крышами складов пиломатериала, а бригады женщин уже торопились на работу. Небольшой юркий паровозик «кукушка» поставил в тупик пустые платформы, которые должны быть загружены лесом в течение дня. В это же время периодически подходили автолесовозы, их нужно было разгрузить.

Женщины надевали грубые брезентовые куртки, рукавицы - «верхонки» и приступали к работе.

В это утро Семен решил рассмотреть финансовый отчет. Не успел он раскрыть папку, как дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетел Руслан. Его китель был расстегнут, кобура раскрыта и из нее торчал наполовину выпавший наган, а черные бусинки глаз горели от гнева.

-  Семен Степанович! Стрелять их всех надо! Они ха-ха на меня делают! Я прошу: «Кто аварию делал? Кто завод ломал?». Они опять: «Ха-ха!» Стрелять надо один, два человек! Они тогда шагом марш будут ходить по команде.

-  Подожди, подожди. Что произошло?

-  Кто-то в бревно железный костыль забил, пила разломался. Завод не работает.

Руслан, немного успокоясь, рассказал, что такая авария происходит три-четыре раза в год. Подозреваются ссыльные, но виноватого не находится. Каждый раз забивается костыль, которым крепятся к шпалам рельсы.

-  Какое время потребуется для ремонта?

-  Механик говорит, что день-два надо. Пила запасная есть. Там еще какая-то железа сломалась. Делать надо.

Семен положил руку на телефон. Подумал несколько секунд и стал крутить ручку вызова.

-  Коммутатор? Катя, соедини меня с Тагуновым. Срочно давай! Ищи, где хочешь, хоть из-под земли доставай. Я ждать буду на проводе.

Прошло несколько минут. Руслан продолжал также заполошно рассуждать, Семен, уставившись в пол, бегло обдумывал предстоящий разговор.

Наконец, в трубке послышалось тяжелое дыхание и голос директора.

-  Слушаю. Что у тебя стряслось там? Я на «точку» собрался, так телефонистка прибежала, прямо из ходка вытащила меня. Что у вас там, пожар что ли?

-  Диверсия на лесозаводе, пилорама выведена из строя. Завод не работает уже полсуток.

-  Ты сам-то был там?

-  Вот собрался, сейчас пойду. Пока не был.

-  А чего тогда барабанишь? Ты разберись сначала! Я тебе сколько раз говорил: «Гони ты этого начальника охраны! У него на заднице мозоли уже наверно - все сидит в своей конторе. Пиши на мое имя докладную, я его быстро выпру. Пусть в штрафбате в атаку побегает. Ты давай, добряком там не рисуйся, а то я тебя самого разжалую к едреной матери! Имей в виду, что бы ни случилось, весь спрос с нас с тобой. Разберись как положено, а то эти ссыльные на вас скоро ездить будут! Подведи одного из них под 58-ю статью на десять лет без переписки, тогда другие задумаются. Понял меня? Давай действуй!

Он замолчал, нервно дыша в трубку, потом устало добавил:

-  Пока завод не пустишь, не звони! Я с тобой разговаривать не буду! Все!

С видимой озабоченностью Семен «дал отбой», еще раз провернул ручку телефона, сообщив тем самым, что разговор окончен, затем обратился к настороженно смотрящему на него Руслану - уполномоченному ГПУ.

-  Приведи себя в порядок, застегни китель, поправь оружие, успокойся, шагай к начальнику охраны, забирай его и приходите на лесозавод. Я буду там.

-  Боченко надо бы взять с собой.

-  Не надо! Со ссыльными имеешь право работать только ты, как уполномоченный государственной и политической власти. Ну а я с тобой как хозяйственник, обеспечивающий быт, питание и организацию труда ссыльных...

Семен подошел к Руслану, стряхнул с его кителя прилипшие опилки, поправил на его голове фуражку.

-  Ну, вот так! А сейчас давай дуй за охранником, а я - на завод.

В полукилометре от деревни виднелась огромная гора опилок. Зимой дети катались с нее на лыжах, а теперь она прела под солнцем, испуская пахнущий смолой пар. На обратной стороне горы располагался лесопильный завод.

Шагая по дороге, заваленной сосновой корой, Семен думал: «Все наши усилия весенней вывозки леса по бездорожью окажутся напрасными, если завод простоит трое суток, а в случае повторения диверсии, годовой план не выполнить. Это будет крах с партийными, государственными, а возможно, и с уголовными выводами. Это бы ладно, но фронт не получит нужную древесину, чего нельзя допустить. Значит, вредитель должен быть пойман. Придется бросить все и заняться следствием».

Навстречу двигалась подвода. С телеги спрыгнул механик завода и подошел к Семену.

-  Вон, вал везу в мастерскую, весь изогнуло. Править надо, дня два уйдет. Семен Степанович, надо делать что-то, ловить гада. Четвертый раз ведь уже авария. Мы вот вкалываем сейчас, а эти ссыльные сходят на обед и сидят, да спят довольные. Надо тряхнуть их как следует. А этот грузин молодой кричит на них, наганом машет, а они смеются. Директор завода скоро с ума сойдет с ними. Ходят вразвалочку, хоть закричись.

-  Ладно, Болотов, поезжай. Твое дело завод скорей запустить, а виноватого найдем, никуда не денется.

Мужчины цепко пожали друг другу руки и спешно разошлись.

Двери небольшой конторки лесозавода были полуоткрыты, оттуда слышалось:

-  Ты, хохол несчастный, будешь говорить или нет? Кто костыль забил? Признавайся, сука такая!

-  Та я сдурив, чи шо? Хай меня чертяка зъист, шоб я такую бяку зробыв. Ни, начальник, ни! То чужак зробыл тай тикает до хаты.

За столом сидел худой, со злым взглядом, директор завода, перед ним стоял растерянный, белобрысый, молодой украинец. Семен присел на стул, положил снятую с головы, кепку на стол оглядел опрашиваемого.

-  Иди к своей бригаде. Сделайте уборку вокруг пилорамы и на подъезде. Все завалено щепой и сосновой корой! Как вам не стыдно, скоро к заводу подойти нельзя будет, сами ноги тут все переломаете. Иди!

Пришли запыхавшиеся начальник охраны и Руслан, уселись и выжидательно уставились на Семена, который обратился к директору:

-  Бревна с костылями откуда брали, со средины штабеля или с краю?

-  Кажется, с краю. Надо у поляков спросить, они подают на пилораму.

-  Ничего же ты не знаешь! Думаешь, они признаются, если фактов нет? Тихонько узнай, без шума, и доложи, да не по телефону, а лично. А сейчас давайте так: охрана - ведите ссыльных на обед, а потом всех на погрузку леса в вагоны. Директор - отправляйся в мастерскую и не уходи оттуда пока вас не отремонтируют. Мы с Русланом остаемся здесь, остальные свободны. Приступайте к делу.

Семен с Русланом осмотрели штабель бревен, из которого шла подача на распиловку. Оказалось, что костыль действительно был забит в крайнее дерево, значит, забивали не на лесосеке, а здесь на месте.

Когда подошли к разобранной пилораме Семен удивленно воскликнул:

-  О, брат ты мой, здесь работал специалист, а не случайный человек. Видишь, сначала бревно просверлено ручным сверлом, а потом вставлен костыль, без шума. Сверху все замазано смолой, чтобы не было видно повреждения древесины. Наверняка где-то здесь спрятан инструмент, но мы искать его не будем, а то спугнем преступника. Похоже, Руслан, это работа не ссыльных, а кого-то посерьезней.

Возвратившись в контору, Семен зашел в отдел НКВД.

-  Слушай, Бочаренко, кажется, твой кадр на лесозаводе сработал и похоже это натуральный, опытный враг народа. Думаю, надо бы у железнодорожников проверить на месте ли все костыли шпальные. Если все там в порядке, в кассе узнать, кто систематически ездит в Курган. Думаю, он не один действует. Если будет подозрение, подключай своих областных коллег. Сообщи начальству, пусть за ним в городе последят. Ну что, договорились?

-  Ладно, завтра с утра займусь.


~ Глава 13 ~

Он появился в поселке - высокий, статный и сам добродушно рассказывал: «Раненый я, на мину наскочил». При этом беззастенчиво задирал майку и показывал заживший шрам на боку. Затем с горестной улыбкой шутил: «Раненый, контуженый, насмерть перепужаный». Это подтверждал и участковый милиционер: «Документы у него в порядке, все как положено».

С фронта уже не вернулось почти половина сельчан, и поэтому прибытие каждого мужика было заметным. А этот просто заворожил всех своей общительностью, простотой и веселым нравом. Хотя по виду ему было не менее тридцати, он при знакомстве залихватски представлялся: «Леха!». Жил он недалеко от клубного сада на квартире у старухи, которая или безумно таращилась вокруг себя, сидя на крыльце или, блаженно улыбаясь, спала тут же, уронив седую голову на грудь. Леха называл ее бабушкой, проворачивал в хозяйстве не только всю мужскую работу, но так же готовил скромную еду. Насколько неподвижна и молчалива была старушка, настолько Леха был неугомонным и красноречивым. Казалось, что он знает и умеет все.

Когда старожилы спрашивали его, откуда он взялся такой шустрый, ведь до войны его никто не видел, Леха с грустью отвечал:

-  Помнишь у озера «Чаша» рыбацкий поселок был раньше? Там я родился. А про Егопцева Яшу слышали? Все сельпо рыбой обеспечивал. Утонул однажды осенью. Из лодки выпал да и запутался в сетях. Папаша это мой был.

Все думали, что Лёха будет работать в леспромхозе, но он вскоре удивил деревню еще одной своей способностью. Однажды, зайдя в сельский клуб, где под скрип старой радиолы уныло топталась в танце молодежь, он вдруг схватил баян и заиграл громко и уверенно. Зал расцвел улыбками танцующих, глаза которых засветились весельем и задором. Завклубом с появлением первых звуков баяна обмер, а затем, широко улыбаясь, замахал руками, изображая дирижера.

На следующий день Лёха был принят на работу культорганизатором-затейником, деревенские бабы рассудили:

-  Пусть робит! Может девки с парнями около него будут, а то бегают на вокзал к каждому поезду, потом жди их до ночи. Неизвестно где шляются. Здешние-то наши мужики только и умеют, что лес валить и табак смолить, а этот не пьет, не курит и слово путное сказать может.

Через несколько дней, на центральной площади села, около молоканки, представители почти каждой деревенской семьи, сдающие налог по молоку, разглядывали объявление: «Молодежь, давай на сцену! Танцевать! Плясать! Петь! Ставить концерты! Про Войну!». Вечером, скептически улыбаясь и делая вид, что это их мало интересует, парни и девчонки потянулись в клуб.

Лёха в черной, небрежно полурастегнутой косоворотке, туго стянутой поясом и хромовых сапогах, уверенно объявил собравшимся:

- Каждый уважающий себя советский парень должен уметь бацать, то есть зажигательно плясать. Показываю!

Он под музыку радиолы развел такую «цыганочку» с выходом, хлопаньем ладошами по голенищам сапог и по полу, с лихими выкриками:

-  Хоп! Хоп! Давай ромэнэ! Ой, ходи, ходи, похаживай!

Когда радиола замолкла, он подхватил баян и, аккомпанируя себе, перешел на чечетку. Блестящие его сапоги порхали над полом, выбивая ритмичную, затейливую дробь. Под этот перестук Лёха азартно выкрикивал:

Ах, воевать я ухожу
В сторону немецкую,
Может голову сложу
За нашу власть советскую!

Следовали переборы баяна, разворот на одном каблуке, отчаянное притопывание и вновь неожиданный выкрик:


Ударили по голове,
Гимнастерочка в крове!


Эта лихая пляска с полной отдачей молодой, неугомонной энергий, лихие, отчаянные, чуть приблатненные выкрики и припевки полностью ошарашили деревенских парней, привыкших к деловой, размеренной жизни. Они стояли недвижно, словно замороженные.

Закончив пляску, Леха вытер со лба пот и неожиданно властным голосом скомандовал:

- Давайте все на сцену, начнем разучивать первые колена. Быстро давай!

Через пять минут сцена грохотала от топота начинающих обучаться плясунов. Леха был хорошим организатором. Уже через месяц заработали постоянно хоровой, танцевальный, музыкальный и драматический кружки. Концерты следовали один за другим. Зал всегда был полон. Жители приходили смотреть выступление своих детей и внуков.

Иногда Лёха уезжал в областной центр, до которого было около сорока километров. Он с вечера шутливо предупреждал пацанов:

-  Вы тут завтра прокантуйтесь денек самостоятельно. Мне к врачу надо. Зуб замучил к черту. Ни есть, ни спать не дает, собака такая. Я быстро - туда и обратно.

Возвращался он ночным поездом, а утром уже был в клубе.

Особенно привязались к Лёхе начинающие школьники. Мальчишки, как растревоженные пчелы всегда окружали его, а он был с ними как с ровней и умел разжечь и удовлетворить их любопытство. Его рассказы о войне выслушивались детьми как откровения бога. Они глотали каждое его слово. Маленькие сердца трепетали от услышанных подробностей, а рассказчик таинственным шепотом как бы раскрывал слушателям секреты.

-  Последний год отбухал я в полковой разведке. Языков таскали через фронт. У меня нож был - «финкой» называется - острее бритвы наточен.

Подползем ночью и выбираем, чтобы немцев не больше двух дежурило. Я подкрадываюсь, да как хватану одного по горлу финкой и голова долой. Только каска сбрякает! А второму сапогом под дых - бац и в глотку суконную тряпку - хлоп, чтоб не орал. На спину его и к своим. Бывает волоком тащишь, а некоторые сами бегут, как миленькие.

Иногда из толпы пацанов раздавался простодушный вопрос:

-  Слышь, Лёха, а тебе за это награды давали?

-  Награды? А как ты думаешь?

Он указательным пальцем проводил круг во всю свою грудь и, победно оглядев детей, заявлял:

-  Надоело снимать медали, когда на задание уходишь. А в конце войны возвратились однажды с языком, видим - штаб наш весь разбомбили. Ни наград, ни документов. Все сгорело!.. Но ничего, обещали восстановить. Только об этом - молчок! Никому ни слова, военные тайны нужно хранить. Настанет время и всё объявится.

В праздник пятой годовщины Великой Победы Лёха удивил партийцев и ветеранов войны своей скромностью и рассудительностью. Когда ему предложили нести на поселковом параде огромное Красное знамя, упирая на то, что приедут «киношники» снимать торжество в деревне, и нужен видный, сильный знаменосец, Лёха отказался.

-  Что вы? Я бы конечно рад стараться! Но это неуместно. Есть люди посолидней меня.

Нести знамя поручили знатному фронтовику и могучему лесорубу, а Лёха даже не появился на параде.

Это еще более подняло его авторитет в поселке.

Пожилые деревенские старожилы на перекурах, разворачивая кисеты с махоркой и слюнявя самокрутки, кратко рассуждали:

-  Видать, образумился плясун-то клубный. Наверное, тоже не сладко досталось. Старается угодить каждому. Опять же живет скромно. По бабешкам блудным не шастает. Девок не трогает. Может где и заскочит ко вдовушке какой, дак это не велик грех. По молодости чего не бывает! Главное тихо и гладко все. Разговоров нет об этом. Видать не глупый парень. Башка варит.

Однажды осенью о Лёхе вновь заговорил весь поселок, а для пацанов он прослыл героем.

Услыша с озера детские вопли и крики, бегущих мальчишек: «Мошонок тонет в камышах», - Леха рванулся к озеру, упал на лёд и пополз к торчащей из воды голове Славки Мошонкина.

Сунув ему один конец клюшки, во второй вцепился зубами и, упираясь руками об гнущийся лёд, вытащил тонущего из майны. Затем они медленно докарабкались до берега. Тут Лёха сгреб Славку на руки, добежал до ближайшего дома, открыл ногой двери и, укладывая мальчика на лавку, прохрипел:

-  Разденьте парня, на печку и под шубу. Пусть поспит, чтобы испуг прошёл... А я к себе погребусь.

Он степенно пошел по улице, шелестя заледеневшими штанами. Толпа пацанов сопровождала его до ворот и долго еще мальчишки грудились, пересказывая прохожим о спасении Славки.

После этого события Лёха полностью был признан в поселке своим. Бабы кланялись ему издалека и приглашали:

-  Зашёл бы, Алексей к вечеру, когда коровы придут. Молочка парного унёс бы, да творожку свежего.

Лёха отмахивался обеими руками.

-  Некогда, бабоньки, на репетицию спешу.

Тогда угощенья стали приносить на дом, передавая старухе глиняные крынки.

Так и прижился бы Лёха-затейник в поселке надолго, но ранней осенью произошло событие, от которого вся деревня обомлела.

Рано утром у дома, где проживал Лёха, раздались выстрелы. Бывалые фронтовики поняли, что стреляют из боевого оружия и кинулись туда. За ними увязались женщины и дети. Подбежавшие увидели, как из дома солдаты выводили связанного Лёху. Был он в нательном белом белье, сопротивлялся и зло скалил зубы. Следом с револьвером в руке вышел военный капитан. «Отстреливался гад», - дрожащим, нервным голосом пояснил стоящим у ограды селянам. «Вон, - кивнул он на сидевшего у крыльца солдата - Блохина чуть не убил, в плечо попал. Его самого бы пристукнуть надо, да приказано взять живым». Подбежавшие люди кричали:

-  Что случилось? Пошто стреляют?

В это время Лёха встрепенулся и, изворачивая голову к толпе, истерично закричал:

-  Что уставились?! Думали я дурак? Перед вами тут плясать приехал? Презираю всех! Победители нашлись! Много вас наплодилось! Не смогли всех перебить, но доберутся еще! Попомните!

Солдаты бегом потащили его к автомашине - «черному ворону», но он уперся ногой в подножку и, надрываясь, снова дико закричал:

- Зимой масло растительное скушали? Цистерну! Это я краны открыл! А пожары в лесах? А на складах в Первомайке? Пилозаводу вредил.

Два дюжих солдата, высунувшись из будки, подхватили Лёху под руки и за волосы быстро затянули внутрь и захлопнули дверь. Участковый милиционер Боченко, шагая вдоль ограды, отталкивал стоящих молчаливо людей.

-  Расходись! Нечего тут панику разводить! Без вас обойдутся! Пропустите доктора! Чего уставились! Доктора, говорю, пропустите!

Через несколько минут раненого увезли на лошади в местную больницу. Автомашина, выбросив едкие клубы выхлопных газов, медленно двинулась к околице.

К толпившимся подошел Коробов, он как всегда был аккуратно одет, подпоясан своим командирским ремнем, в до блеска начищенных хромовых сапогах, нетороплив и спокоен. Раздался голос:

-  Семен Степанович, пошто его так-то? Вроде мужик был как мужик. Неужели правда все? Даже не верится как-то.

Семен остановился, помолчал и когда все утихли, уставившись на него, заговорил как можно мягче:

-  Вот видите как бывает. Просмотрели мы врага. Сколько он вреда наделал! А все наша доброта и беспечность. Война идет не только на фронте, в основном, конечно, там, но и в тылу есть засланные враги. А есть и не засланные, а продавшие врагам свою душу, свою Родину, нас с вами. Поэтому давайте будем бдительными. Не дадим воли вредителям. При первом подозрении обращайтесь в органы НКВД... А теперь успокойтесь и давайте разойдемся, скоро всем на работу. Нужно еще отдохнуть.

Люди стали молча покидать место неожиданного происшествия.

Только в стороне долго горбились и кряхтели старики, поглядывая на дом, где жил арестованный, словно ожидали увидеть разгадку происходящего. Они без нервозности, тихонько рассуждали между собой:

-  Вот тебе и Лёха! А все говорил, что из «Чаши» приехал. Там и родился, мол. Вот что, проверить надо было!

-  «Чаша»-то она вон где! Сто километров будет, не меньше. На дальнем берегу озера. В тайге. Там теперь никого нет. Рыбы не стало, и люди все разъехались кто куда.

-  Да там и рыбы то было - ни окуня, ни щуки, один карась голимый трепыхался. За войну-то и его съели напрочь, от того и убрались все оттуда. Попробуй, разберись теперь.

Степенно рассуждая, дымя цигарками, мужики старались не смотреть друг на друга, виновато пряча глаза.

«Черный ворон», выехав за деревню, направлялся к лесу, когда офицер увидел в боковое зеркало, что за машиной, не смотря на поднятую ею пыль, бегут десятка полтора мальчишек. Некоторые из них догоняли ее и кричали: «Лё-ха! Лё-ха!». Шофер увеличил скорость, но пацаны не отставали, тогда капитан дал команду остановиться, выпрыгнул из машины и двинулся на встречу бегущим.

-  Куда направились? Одурели что ли? Лучше бы купаться шли! Смотрите какие грязные, как черти!

Запыхавшиеся мальчишки тяжело дышали и молчали. Наконец, самый старший - Юрка Базарнов крикнул:

-  Зачем вы Лёху-то забрали? Он хороший. С немцами воевал ведь.

Офицер подошел ближе к ребятам и, призывно махнув рукой, громко приказал:

-  Давай сюда все! Ко мне, до кучи, а то разбежались как мыши.

Он снял фуражку и, отряхивая ее от пыли, из-под лобья поглядывал, как мальчишки, опасливо озираясь, один по одному собирались вокруг него. Юрка из-за спин своих друзей опять непримиримо крикнул:

-  А что хватать-то людей? Забрали, да еще и связали!

Капитан, несмотря на вызывающий тон Юркиного вопроса, спокойно ответил:

-  А ты как думал? С врагами иначе нельзя.

-  А при чем тут Лёха? Он ведь ни кого не трогал! - ерепенился Юрка. Офицер сумрачно оглядел пацанов и заговорил четко и строго:

-  Вот он-то и самый враг! Давно его искали. На Украине взяли в плен, а он сбежал с эшелона. Правильно ты сказал, кивнул он Юрке, что он с немцами воевал. С ними, да против нас. А потом палачом был в концлагере. Сотни людей расстрелял. Детей живьем закапывал. И вовсе он не Лёха, а по его документам жил. Лёху этот бандит давно зарезал в рыбацком поселке. Пощады ему не будет, получит теперь свое.

Капитан помолчал, оглядел детей, уставивших на него изумленные взгляды, потом с наигранной бодростью хохотнул:

-  Ну что носы свесили? Давайте все по домам! Нечего тут бегать да пыль глотать! А кто спросит, скажите, что, мол, врага арестовали и увезли.

Офицер пошел к машине, но ребятня не трогалась с места. Мальчишки неотступно смотрели на него, как будто ожидали, что все сказанное им он обратит в шутку. Детские сердца еще не овеянные жестоким ветром действительности, с трудом воспринимали случившееся.

Офицер уже поднялся на подножку автомобиля, когда вдруг самый младший и худенький из пацанов, еле сдерживая слезы, выкрикнул дрожащим голосом:

-  Дяденька, а его теперь застрелят что ли?

Военный сел в кабину и ответил, открыв дверцу:

-  Судить его будут. Что положено по закону, то и получит.

Машина, колыхаясь на разбитой дороге, двинулась в сторону леса. Мальчишки больше уже не бежали за ней, а неподвижно стояли до тех пор, пока она не скрылась за кустами, тогда они зашлёпали босыми ногами, направляясь в сторону села.

Несколько дней жители поселка горячо обсуждали это происшествие. Пацаны метались от одной толпы к другой, пытаясь услышать что-то новое. Но вскоре, как обычно, эти разговоры и волнения размылись другими событиями и вспыхнули вновь с новой силой, когда милиционер сообщил, что суд приговорил Лёху к расстрелу.


~ Глава 14 ~

В мае 1946 года со стороны гарнизона Кантемировской дивизии по отдельной ветке на транспортную магистраль вышел необычный состав. Впереди паровоза шла платформа, сзади его были прицеплены два спальных пассажирских вагона. Все виды поездов поспешно освобождали ему главный путь, светофоры встречали зеленым светом. Путеобходчики вставали по стойке смирно. Состав быстро набирал скорость.

В одном из вагонов ехал Лазарь Моисеевич Каганович, член политбюро ЦК ВКП (б). Во время войны он был наркомом путей сообщения и входил в пятерку самых близких к Сталину лиц. На всех особо важных постановлениях ЦК и на всех расстрельных списках рядом с подписью вождя стояла его роспись. Лазарь Моисеевич уже был переброшен на строительство, а те работники, которые помнили его приезд в Челябинскую область во время военных лет, менялись в лице и невольно вздрагивали, услышав его фамилию. Среди руководства сельской местности, куда он выезжал на специальном автомобиле, у которого вместо задних колес были установлены гусеницы. Ходила молва, что одному из них он ответил: «Я вам, слушайте, не "товарищ", а член Политбюро». После его отъезда мужики в деревнях часто шутили меж собой: «Я тебе не "слушайте", а член».

На этот раз спецпоезд двигался на крупную станцию «Косободск» Курганской области. Здесь спешно вычистили железнодорожный тупик, убрали от него близлежащие штабеля бревен, установили короткую эстакаду для съезда транспорта с ожидаемой платформы, осветили площадку и протянули к ней телефонную линию.

К двум часам ночи за штабелем леса остановились две легковые машины и к ним еще подходили люди. Приехали областные, районные и местные руководители.

Через несколько минут вдали над лесом появилось светлеющее пятно, скоро оно стало ярким и, наконец, из бора вырвался на открытую околицу слепящий луч паровозного прожектора, лихо свернув в тупик, померк под светом электрических ламп и остановился. Паровоз устрашающе дико зашипел, спуская пар, и затих. Встречающие подошли к вагону, но там никакого движения не замечалось.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, дверь переднего вагона открылась, на ступени вышел майор. Он оглядел пришедших и негромко без выражения сказал:

-  Кто это придумал такое сборище?

Укоризненно помолчал и добавил:

-  Все будьте у телефона. Кого надо вызовут.

Он повернулся и ушел, закрыв двери. Пришедшие оторопело постояли и стали расходиться. Все молчали, лишь один кто-то, сдерживая голос, сказал:

-  Он, конечно, спит, а мы как сдуру приперлись. Надо было начальнику вокзала одному появиться и узнать все.

Из второго вагона вышли солдаты с оружием и взяли состав под охрану.

На встречу к десяти часам утра были приглашены только секретарь обкома, райкома партии и начальник РГПУ области. Его задача была опознать приглашенных. Майор - начальник охраны, проверял каждого по списку, где значились должность и обязанности пришедших, затем по одному пропускал в небольшой зал. Здесь в пять рядов стояли привинченные к полу мягкие сиденья. По первому ряду протянута красная лента, что указывало на запрет сюда садиться. Последним зашел майор и оглядел зал.

-  Товарищи, что вы расселись, как утки на озере. Давайте уплотнимся. Пересядьте на первые ряды, а то будто боитесь один другого, прячитесь. Зря! Отсюда еще ни один виноватый не ушел без наказания.

Пришедшие и без того напряженно замеревшие, после этих слов окончательно обомлели. Открылась небольшая дверь и вошли двое. Первым шагал Каганович. Он был спокоен и безразлично смотрел в зал. Не сказав ни слова, он сел за стол и, взяв в руки список присутствующих, долго его изучал. Тишина полностью заполнила помещение. Казалось, что люди даже не дышали. Наконец, раздался его голос. Говорил он кратко, конкретно, убежденно и безаппеляционно. Чувствовалась манера выступлений Сталина, что говорило о их значительной близости. Все это привело слушателей в транс.

-  Политбюро ЦК ВКП(б) обеспокоено медленным развитием Курганской области. Мне поручено разобраться и сделать выводы, не совершили ли мы ошибку, доверив некоторым из вас ответственную государственную и партийную работу.

Лазарь Моисеевич властно повернул голову в сторону вошедшего с ним стенографиста. Убедившись, что тот старательно пишет, продолжил речь.

-  Практика деятельности ОГПУ показывает, что безответственные руководители часто наносят государству вред не менее значимый, чем явные враги народа. Следовательно, и рассматривается органами с такой же строгостью.

Сегодня вы, каждый по своей отрасли или по объему обязанностей, отчитаетесь передо мной почему после окончания победоносной войны, объемы производства в Курганской области начинают падать или остаются без движения. Прежде всего, в сельском хозяйстве, транспорте, сельском строительстве и ряде других. Начнем с областных проблем. Давайте конкретно минут за двадцать каждый.

Первый секретарь обкома встал и дрожащими руками начал перебирать листы небольшого блокнота.

-  Животноводство ведется в основном за счет скотоводства.

-  Не говори глупости! Ты считаешь, что я думаю за счет слоноводства? Отвечай конкретно с цифрами.

Каганович строго взглянул в зал.

-  И остальных прошу не пустословить. У нас для этого нет времени.

Секретарь вновь затряс блокнотом и, подняв глаза к потолку, назвал несколько цифр по надою молока и поголовью скота, затем опять уставился на члена политбюро. Нервное перенапряжение совсем выбило его из привычной колеи ни кем непререкаемых рассуждений. Он окончательно растерялся и услышал:

-  Ладно, в животноводстве ты не в курсе! Давай по готовности к посевной.

В такой манере и напряжении встреча продолжалась до самого обеда, затем слово взял член политбюро.

-  В военное время за такие отчеты вы все попали бы под суд, а затем в штрафбаты, а кое-кто под расстрел. Сплошная безответственность. Я могу распорядиться и сейчас, но, учитывая, что область выделена из Челябинской менее чем три года назад, ограничимся предупреждением.

Каганович встал, нажал кнопку, моментально в дверь вошел майор.

- Скажи там, пусть пары поднимают, скоро поедем.

Майор молча вышел и через минуту на паровозе монотонно загудел вентилятор, раздувая в топке пламя из тлеющих углей. Лазарь Моисеевич подошел вплотную к рядам сидящих.

- Я приехал в этот тупик не случайно. Здесь в центре леспромхоза на окраине поселка еще два года назад запланировано строительство крупного учебного центра трудовых резервов. Где это училище? Его нет! Значит, не подготовлены сотни рабочих, не выдано стране тонны продуктов и материалов.

Еще в 1940 году Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение создать систему «Трудовых резервов» для подготовки рабочих кадров. В этом же году система выдала четыре тысячи необходимых рабочих, а в следующем году, несмотря на начало войны, на заводы и сельское хозяйство пришло более двух с половиной миллионов молодых выпускников. Они вовремя заменили ушедших на фронт.

Вы не выполнили решения Политбюро. Школы нет! Значит, к вам необходимо применить особые меры.

Он помолчал, упиваясь потрясением людей, и продолжил:

-  Сейчас у нас май, если к Новому году не будет первого набора в построенную школу учеников, придется вам отвечать в другом месте. Срочно подберите умелого, делового коммуниста на должность директора.

Нерешительно встал секретарь райкома и, торопясь, проговорил:

- У нас намечен кандидат - заместитель директора ЛПХ, коммунист Коробов. Фронтовик, комбат. Он сидит у телефона, можно вызвать.

-  Я вам кадры подбирать не буду. Сами решайте и сами будете отвечать. Если не решите вопрос в срок, отправим тебя вместе с директором на отдых... В Магадан, годков на десяток.

Каганович довольно широко рассмеялся, обнажив крупные зубы, сплошь покрытые золотыми коронками.


~ Глава 15 ~

После демобилизации Семена из госпиталя на семью Коробовых свалилась ужасная беда. Пропал без вести на фронте старший сын Анатолий. Окончив Ленинградское военно-инженерное училище, он командовал саперным взводом.

«Так и знай, на мину налетел, - говорил Семен. - Выбрал тоже профессию - хуже некуда. Говорят, они в атаку не ходят. Лучше бы ходили! Они, как проклятые, всегда на передовой! Отступаем - они последними отходят. Сначала мосты, заводы, дороги взрывают, а потом мины устанавливают, пока немцы не подойдут. Артиллерия расстреливает, самолеты бомбят, а они все копаются. Наступаем - они опять впереди, разминируют, мосты строят, дороги. Конечно, погиб, он же не отступит! Эх, Толя, Толя, сынок! Что же с тобой случилось».

А дело было так:

Весь в поту, грязный и небритый Анатолий, согнувшись, с зажатым в руке пистолетом, в котором осталось три патрона, задыхаясь от слабости, бежал вдоль рядов залегших красноармейцев. Он без конца повторял, с усилием раздирая потрескавшиеся, кровоточащие губы.

-  Все разом! Вперед! По команде! Последний бросок! Через дорогу, в лес! Прорвемся!

Неделю назад, после долгих боев его рота оказалась в окружении посреди брянских лесов. Прорвались с боем и отступали к своим. Анатолий временами отходил в сторону от движущегося отряда и, стоя в тишине, замирал, но ни гула артиллерии, ни рассыпающихся пулеметных очередей не слышалось. Где фронт? И существует ли он?

В одной из разрушенных деревень они взяли проводника, который пообещал вывести их к железной дороге и указать дальнейший путь. И вот уже шесть суток, без пищи, неся на плечах раненных, рота пробиралась по дремучему лесу. Утром седьмого дня, обессилевшие люди вышли к шоссе, которое охранялось немцами. Посоветовавшись с опытным комиссаром Гусманом, который участвовал еще в гражданской войне, решили атаковать и броском преодолеть шоссе.

Анатолий упал рядом с красноармейцами и тяжело дышал. Пот заливал глаза. Он прижался лбом к сырой, холодной земле. «Мать сыра земля, спаси и сохрани, ведь мне только девятнадцать лет», - пролетело у него в мозгу, но уже в следующий миг на него навалился, еле прибежавший комиссар. В груди у него клокотало, он не мог вымолвить ни слова. Достал откуда-то из-под растрепанной бороды пакет и совал его в планшетку Анатолия.

-  Донеси, отдай. Я не добегу. Все расскажешь там.

Немцы обнаружили отряд, лежащий у самого края леса. Загрохотало сразу два пулемета с их стороны. Захлопали минометы. В лесу затрещали, застучали сучья, сбиваемые пулями. Захрипел рядом комиссар:

- Давай, Толя! Надо поднимать! Опоздаем!

Они встали разом - сутулый, бородатый старик и высокий, стройный парень.

Анатолий закричал на весь лес.

-  Рота-а-а! В атаку-у! Вперед!

И они выскочили двое на шоссе. В стороне выбежало еще пять- шесть бойцов. Остальные не поднялись. Рота осталась в лесу.

-  Беги, беги, Толя! - кричал комиссар, но Анатолий остановился и пошел назад.

- Братцы! Вставайте, а то все пропадем! Встать! Встать! Вперед!

Он вдруг почувствовал, как в спину ударила горячая, жесткая волна воздуха и увидел, удивляясь, как дорога поднялась вертикально и ударила его прямо в лоб.

Как только сознание вернулось, он попытался вскочить, но снова упал, на этот раз на спину. Голова разламывалась от боли и кружилась.

С трудом открыв глаза, он увидел вокруг себя несколько пар солдатских сапог, а подняв взгляд - автоматы в руках четырех немцев.

-  Stent auf!

Анатолий с трудом встал, сначала на четвереньки, потом выпрямился. Немцы обошли вокруг него и загоготали. Он был на голову выше их и наполовину шире в плечах. Все происходило как во сне. В двух шагах неуклюже лежало недвижимое тело комиссара. Рядом с ним подсумок с гранатами. В голове Анатолия тяжело кружилась одна мысль: «Схватить бы гранату и себе под ноги - все равно расстреляют». Как будто почувствовав его настроение, один солдат упер ствол автомата ему в живот и прокричал:

-  Русс офицер, пух, пух!

Подошла крытая брезентом машина, полная русских военных. За ней двигались два мотоцикла с автоматчиками. Анатолия втолкнули в грузовик. Буквально через полчаса пленных уже загоняли в железнодорожные вагоны для перевозки скота, а к концу вторых суток поместили на огороженное колючей проволокой поле около какого-то немецкого селения. Предварительно всех разули и сняли ремни. Некоторые пленные командиры отрывали зубами петлицы с воротников. Анатолий этого делать не стал - сохранил лейтенантские знаки.

Ворота зоны открывались три раза в сутки. Первый раз для вывоза умерших за ночь, второй - для завоза телеги с сырой брюквой или репой для еды пленным, а перед третьим открытием лагерников выстраивали в две шеренги. Начинался отбор наиболее здоровых узников для каких-то работ. Иногда при этом присутствовали гражданские немцы.

Дня через три увезли и Анатолия. С тех пор он более двух лет кочевал из одного лагеря в другой. Копал рвы для захоронения расстрелянных и умерших пленников, разбирал завалы, строил новые лагеря и все время под дулом автомата.

Голод, постоянные унижения, избиения, издевательства, мучения умирающих раненных на его газах и больных, картины массовых расстрелов — сделали его угрюмым и замкнутым. Постоянная усталость и недомогания породили в нем безразличие к себе и к окружающему. Переводчики сообщали, что Москва пала и войска Вермахта победоносно шествуют на Урале. От таких вестей хотелось дико кричать и кинуться в сторону сторожевой вышки, чтобы получить навстречу пулеметную очередь в грудь. Но какая-то капля надежды и достоинства сдерживали его от этого, и он упорно ждал момента удобного для побега.

В одном из концлагерей во время подбора пленных появилась молодая белокурая, светлоглазая немка. Она придирчиво осматривала «товар», брезгливо сжав губы.

Остановилась она и около Анатолия. Ощупав его хозяйским взглядом, кивнула головой и прошла дальше. Автоматчики отвели его в сторону. Вскоре рядом поставили еще четверых. Не глядя больше на них, немочка вышла за ворота, а отобранных ею пленников погрузили в «душегубку», которая через несколько часов доставила их в небольшой аккуратный городок. Разместили в бараке, охраняемом часовыми. На нарах лежало, кроме приехавших сюда, еще около ста человек. Как оказалось, все они работали на заводике, принадлежавшем белокурой немке, которую звали Берта. Здесь пилили тарную доску и сколачивали ящики разных размеров.

Прямо на заводе, в углу, была отгорожена крохотная комната. В ней варили для обеда рабочих брюкву. Кормили раз в сутки, как и в лагерях, но работа была полегче. Жить было можно, если бы не постоянный голод, непроходящая тоска и угнетающее чувство вины за случившееся. Сотни раз бессонными ночами он вспоминал все события, приведшие его к пленению, но так и не смог найти объяснения происшедшему. Он не представлял всех размеров военной трагедии на этом этапе смертельной схватки двух огромных, могучих стран, не знал, что сотни тысяч солдат и командиров стали жертвами просчетов военноначальников, находящихся далеко от фронта и их постигла такая же участь — быть пленными. От того его собственная судьба казалась ему наиболее ужасной и позорной.

Хозяйка время от времени обходила свой завод. Высматривала тех, кого покидали силы. Через сутки этих несчастных не допускали в цех и уводили. На их месте появлялись новые люди.

Поэтому, когда по цеху пролетал шопот: «Фрау Берта», заключенные, выполняя работу, начинали не ходить, а бегать, как сумасшедшие и бодро стучать молотками.

Так прошло еще несколько месяцев. Теперь было ясно, что Красная Армия наступает. Краснозвездные самолеты стали пролетать даже днем.

Однажды при выходе из цеха, колонна пленных задержалась у дверей. Кто-то из заключенных заглянул в комнату, где варили обед, забежал туда и вынес за пазухой брюкву. Также поступили еще пять человек. Анатолий готовился к побегу и решил, что взять с собой немного пищи было бы очень кстати и тоже вошел на кухню. Протянул руку и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Подняв голову, он увидел в противоположных дверях фрау Берту. Взгляды их встретились. Оба молчали. Анатолий ждал, что сейчас его схватят, но вдруг услышал:

- Bitte! Herr offizier! Bitte!

Хозяйка явно издевалась и ждала, что этот огромный русский начнет просить пощады или трусливо убежит. Анатолий понимал, что прощения не будет в любом случае. Он, не опуская взгляда, выбрал крупную брюкву и сунул ее под куртку. Берта, пораженная таким поступком, ошарашенно смотрела, а он, спокойный, повернулся и вышел.

Не успела колонна пленных войти в барак, как следом забежали автоматчики и начали обыск. Тех, у кого нашли брюкву, выводили на средину прохода. Схватили и Анатолия. Обшарили сначала его, а потом соломенный матрас и подушку на нарах.

Берта подошла ближе и внимательно следила. Когда охрана ничего не нашла, она удивилась и заставила раздеть пленного, но и это не дало результатов.

Всех стоящих на средине увели, Анатолий остался. Когда за ушедшими закрылась дверь, он бросил беглый взгляд на огромную, установленную у порога плевательницу, в которую он успел незаметно бросить злосчастный овощ, когда входил в барак.

Через несколько минут за окнами раздались автоматные очереди. «Расхитителей» частной собственности расстреляли прямо во дворе.

Этой же ночью Анатолий и еще восемь человек безрассудно бросились на часовых, завладели оружием, раскрыли барак и все пленные разбежались.

К утру, километрах в десяти от города, беглецы наткнулись на американский патруль, их накормили, дали продуктов и направили навстречу советским войскам. Пробирались мелкими группами. Через три дня ночью Анатолий с друзьями перешел линию фронта и попал к своим. Впервые он удивленно смотрел на советские погоны.

После беседы с офицерами СМЕРШа, всех пришедших арестовали, закрыли в грузовые вагоны и под охраной отправили вглубь страны. Через неделю высадили в городе Уфе и поместили в сортировочном лагере. Много месяцев шло разбирательство, в результате которого Анатолия восстановили в звании, выдали новую форму, дали сухой паек на дорогу, литерный билет на поезда и он отправился домой, не зная, что еще четыре года назад родителям сообщили: «Сын пропал без вести и в списках военнослужащих больше не числится».

Домой в деревню он нагрянул 21 января - в день памяти вождя революции. Для общепринятого поминального ужина на морозе стоял противень с пельменями, в погребе ждали своего часа студень, соленые огурцы и капуста. Все это сгодилось для радостной встречи. Семья впервые собралась после войны. Просидели за столом и проговорили всю ночь.

Весной Анатолий съездил в Свердловск и сдал экзамены для поступления в художественное училище. Талант к рисованию и живописи был у него с детства. Осенью он уехал на учебу и поселился в городе, а вскорости и женился там.

Однажды он возвращался из училища домой, задержавшись до вечера, дорабатывая сюжет своей дипломной картины. Время было позднее, прохожих мало и он, купив на ходу пару горячих пирожков с ливером, жадно кусал их и, обжигаясь, поспешно глотал. За последнее время он сильно похудел: стипендия в двести рублей, дипломная нагрузка, рождение дочери - все это сказывалось на бюджете семьи. Он еще успевал подрабатывать - писал этикетки, плакаты, оформлял детские утренники, вывески для контор.

Он был одет в свою неизменную, уже крепко поношенную военную форму. Поскольку работы с красками и маслом рано или поздно оставляли на одежде пятна, свой единственный дешевенький костюм он, уходя в училище, не надевал.

Настроение было отличное.

На его плече привычно болтался на широком замасленном ремне весь испятнанный красками этюдник, за спиной складной, длинноногий мольберт, подмышкой рулон красного полотна для плаката, через второе плечо была перекинута огромная рама для картины. Дорогу ему преградил трамвай, вставший на остановке.

Анатолий непроизвольно поднял взгляд и обмер. Кусок пирога застрял в горле. За стеклом трамвайного вагона он увидел фрау Берту. Она была еще красивей, чем в военные годы. Яркое платье, шляпа с широкими полями и ее белокурые вихры волос, торчащие из-под нее, придавали ей не русскую привлекательность. А самое страшное было в том, что она узнала Анатолия, и в ее светло-стальных глазах он увидел сначала испуг, потом презрение. Такого взгляда он не помнил даже в период своего плена.

Берта сказала что-то стоящему рядом офицеру в фашистской военной форме, но без знаков отличия. Он надменно повернул голову, осмотрел Анатолия и брезгливо отвернулся. Трамвай уныло загудел мотором и тронулся. Фрау Берта долго смотрела на неподвижно стоящего Анатолия, потом с безразличием отвела взгляд.

Анатолий не помнил, как дошел до дома. Сорвал с себя пропахшую красками гимнастерку и бросил на стул, присел к столу и, зажав голову руками, глухо застонал. Ему было стыдно и горько.

Вернувшаяся домой жена с дочерью увидели небывалую картину. На столе стояла пустая бутылка из-под водки, Анатолий был пьян и неотрывно смотрел в окно, не замечая вошедших.

Когда его укладывали в постель, он вдруг заговорил:

«Ира, дорогая, это неправильно! Все неправильно. Все не так!» - выкрикивал он, заливая подушку слезами бессилия.

Утром на следующий день в курилке художественного училища шла горячая дискуссия. Обсуждалось досрочное освобождение немецких военнопленных, выдача им военной формы и разрешение свободно ходить по городу. Ко многим освобожденным приехали из Германии родственники.

Студенты негодовали, резко выражали свои чувства, собирались писать протест в редакцию областной газеты.

Анатолий стоял в стороне и, жадно затягиваясь дешевой папиросой, молчаливо смотрел в пол. Бывшему военнопленному участвовать в таких разговорах было небезопасно.


~ Глава 16 ~

В конце XIX века на границе с неоглядной степью кочевые казахи установили несколько юрт. Зимой рядом раскинувшийся сосновый бор спасал огромные стада овец от холодного северного ветра. С годами здесь разросся небольшой аул. В советское время эта территория отошла к России. Казахи почти все откочевали в другое место, а здесь все больше обустраивалось население разных национальностей, больше всего русских. Аул со временем превратился в крупный районный центр, а казахское название его так и сохранилось - Юргамыш. Посреди селения в двухэтажном крупном доме располагались райком Коммунистической партии и райисполком.

В мае 1946 года срочно собралось заседание бюро райкома партии. Девять членов бюро явились в приемную и ждали вызова. Никто не знал для чего - такой срочный сбор. Обычно первый секретарь встречал каждого и здоровался по ручке. На этот раз он стоял у окна, жадно курил, выдыхая дым в открытую форточку. Когда все расселись, он подошел к столу, нервно загасил окурок в пепельницу, уселся на свой стул и внимательно оглядел присутствующих. Вздохнув, вывалил в урну с десяток накопившихся с утра окурков, толкнул пепельницу на стол и заговорил:

-  Товарищи, Великая война, славная победа советского народа под руководством нашей партии дались нам очень нелегко. Вы как никто другой знаете, какие понесла страна потери специалистов и особенно рабочих. Кадров не хватает нигде. Ни в городах, ни в деревнях. Мы ждали демобилизацию, как значительное пополнение рабочей силой, но оказалось, что половина вернувшихся с фронта - раненые инвалиды. А на шестьдесят процентов призванных в армию пришли похоронки. Трудящихся почти не прибыло, а напротив - иждивенцев и пенсионеров увеличилось вдвое. Появилось тысячи сирот и беспризорных детей. Вместе с тем среди них и вообще в районе немало молодежи становится трудоспособными, но они не могут и не знают, куда приложить силы, поскольку не имеют специальностей или профессий. В связи с незанятостью и невозможностью заработать на проживание, не умея ничего делать, многие попали под влияние уголовщины и даже бандитизма. Возросло количество грабежей, воровства, вымогательства.

Секретарь замолк, еще раз внимательно оглядел членов бюро.

-  Да что там говорить? Вы сами не меньше меня знаете обстановку. Дело надо поправлять! Нам поручено членом Политбюро ЦК ВКП(б) товарищем Кагановичем Лазарь Моисеевичем построить школу трудовых резервов - школу Ф.З.О. (фабрично-заводского обучения). Это само собой делать конечно давно надо. Вся трудность в сроках. К Новому году мы должны завершить первый набор учащихся. Это значит за восемь месяцев нужно построить не менее десяти объектов. Создать целый самостоятельный поселок. Подобрать кадры. Обеспечить набор будущих рабочих. Задача трудная и ответственная. Возглавить эту работу должен хороший организатор, проверенный в боях и труде коммунист.

Райком вносит кандидатуру заместителя Кособродского ЛПХ Семена Степановича Коробова. Он присутствует здесь. Да вы все его знаете.

Весь покраснел и вскочил директор ЛПХ Тагунов.

-  Вы что делаете? Зама по строительству забрали, а теперь Коробова? Не отдам! Строить-то все равно все будем, а леспромхоз оголяете. Да и он израненный весь, угробите мужика.

-  Если так заботишься о нем, берись сам, а его на твое место. Я не буду возражать.

Директор еще больше покраснел, махнул безнадежно рукой и сел.

- Да я вообще-то не возражаю, хотел только как лучше. Человек он, конечно, надежный.

Семен встал, привычно оправил гимнастерку, сделал шаг к столу секретаря.

-  Товарищи члены бюро, я привык работать с полной отдачей сил везде, куда бы ни направляла меня партия. В данном случае я готов взяться за дело, уверенный в том, что райком партии и райисполком при необходимости окажут поддержку и помощь. Благодарю вас за оказанное доверие.

Семен не случайно подобрал для ответа такие стандартные выражения. Отказ от предложения или даже выражение осторожного сомнения наверняка охладило бы отношения с руководителями района. Однако была и более значительная причина. Хозяйственная с малоконкретными обязанностями работа стала надоедать.

Тагунов, видя бесспорное умение общаться с людьми и рост авторитета, все больше уменьшал его права. Семен, привыкший быть командиром, принимать решения и отвечать за них, видел, что теряет самостоятельность. Рано или поздно эти обстоятельства нужно было изменять. Предлагаемую работу, да еще со стороны райкома партии, не имело смысла отвергать. Трудностей и ответственности он не боялся. Такое состояние было ему привычно.

Сразу после согласия Семена секретарь встал.

- Я другого от Коробова не ожидал. Он понимает всю серьезность обстоятельств.

Больше никто из присутствующих высказываться не стал. Приступили к голосованию. Все подняли руки «за». Коробов стал кандидатом от райкома на должность директора будущей школы ФЗО на станции Кособродск Курганской области.

Заседание окончилось, из кабинета вышли все, кроме председателя райисполкома и Коробова. Секретарь закурил и, глядя на Семена, командно заговорил:

-  Ты конюха на лошади отправь домой, а сам давай на первый проходящий поезд и вали в Курган. Там назначили начальника облуправления трудовых резервов. Заходи прямо к нему, он приказ подпишет на твое назначение.

-  А вдруг он меня не примет? Может у них своя кандидатура есть.

-  Не волнуйся, я с ним встречался. Как сказал, что с Кагановичем согласовано, так он чуть со стула не упал. Теперь ждет тебя. Заходи смело. Все будет нормально.


~ Глава 17 ~

Сразу после отъезда Кагановича в области началась организационная работа. Сначала прошло закрытое бюро обкома ВКП(б). Присутствующий заведующий отделом сельского хозяйства беззаботно спросил: «Почему член ЦК не остался на пленум обкома?». Первый секретарь метнул в его сторону взбешенный взгляд.

-  Что тебе мало досталось по шее, еще добавить надо?

Но тут же с усилием погасил гнев в глазах и заговорил мягким голосом:

-  У товарища Когановича Лазаря Моисеевича и без нас забот хватает. Страна большая. Мы благодарны ему, что он уделил нам столько времени и дал важные указания.

Все члены бюро согласно закивали. Через два дня был проведен пленум обкома с повесткой дня «О задачах областной партийной организации по претворению в жизнь решения ЦК ВКП(б) об улучшении деятельности народного хозяйства». Последним пунктом отмечалось о необходимости строительства в области учебного заведения системы «трудовых резервов». С такой же повесткой дня проводились собрания во всех первичных партийных организациях.

В Кособродском клубе леспромхоза сторож Михеевич - старый солдат - деловито втолковывал усаживающимся в зале:

-  Все, мотрити, идет как по акциону, сверху до низу, каждого обхватить нады. Сначало партейные сборы, опосля профсоюзы возьмутся своих собирать. Чтобы не обхваченные были партия не допустит.

Присутствующие, давно привыкли к его «выступлениям» и, снисходительно улыбаясь, усаживались на свои места.

Коробов, в 1944 году переведенный на должность первого заместителя директора Кособродского ЛПХ., сидел в президиуме рядом с Тагуновым и секретарем парторганизации. Он внимательно рассматривал сидящих в зале, изредка поглядывал на докладчика, аплодировал вместе со всеми, когда звучали призывы партии, а думал о своем. Теперь вся его жизнь была подчинена новой сложной задаче - строительству школы трудовых резервов. Проблем оказалось немало. Проект объектов кое-как нашли в Челябинске, но его надо привязать к местности. Без привязки и утверждения банк не открывал финансовый счет. Без денег невозможно комплектовать кадры. А время неумолимо стремилось вперед к установленному дню пуска школы.

Секретарь парткома в ходе доклада объявил о строительстве школы и о назначении ее директором Коробова. Вскоре ему предоставили слово. Семен был краток - отметил, что до конца года необходимо построить более двенадцати крупных объектов, укомплектовать школу кадрами и провести набор учащихся. В заключение пригласил желающих обращаться в отдел кадров, который временно размещен в комнате конторы ЛПХ. Ответил на несколько вопросов.

После собрания он зашел в кабинет к Тагунову, который недовольно спросил:

-  Ты что не заходишь? Заделался начальником? Думаю, что рановато. Ладно, шучу. Как дела идут?

-  Можно сказать пока еще никак не идут. Финансирование не открыто, облуправление деньги перечислило, а банк не выдает, требует проект утвержденный, а он пока не готов.

-  Я уже по тебе вижу, что дела хреновые. Как-то ты погас. Как головешка мокрая.

-  Ну, почему?.. Съездил в Курган, в ОблГИПРОПРОЕКТСТРОЙ! Директор на следующей неделе обещал сделать привязку проекта на местности. Правда, тоже оплату требует.

-  А ты думал он бегом к тебе побежит? Здесь, брат ты мой, не армия. Там твоя команда - закон, а тут, в создавшейся обстановке, лишь нижайшая просьба, которую выполнять необязательно.

-  Да я понимаю все, но не могу привыкнуть к тому, что крупные руководители не выполняют обещания. Вот и к тебе с просьбой. Подключи свои бригады к строительству.

-  Я тебе вот что скажу: одни мы не управимся. Подумай сам - лес еще растет в бору, а через семь месяцев стройку уже нужно сдать госкомиссии, да еще и заполнить классы учениками. Сроки никто не убавит. Сам знаешь - партийное задание! Если дело сорвется, никто за тебя свою голову не подставит в эту мялку. Выход один - подключать районные органы власти, а они подключат областников. Я направлю всех своих строителей, транспортные работы наполовину возьму, пару объектов планируй на меня.

Директор леспромхоза помолчал, уставился в окно, будто увидел там что-то небывалое, потом вонзил свой неотвратимый взгляд на Семена.

- Ты думаешь почему тебя назначили? Потому что никто больше, особенно из строителей, за эту работу не возьмется. А ты не привык отступать, кляузничать не будешь и отказываться не побежишь. Так что продумай все, подключай как можно больше начальство и знакомых руководителей предприятий.

Придя в свой временный кабинет, где располагались все успевшие устроиться на работу специалисты, Семен позвонил председателю поселкового Совета и попросил прислать для консультации главного инженера-строителя. Через час тот пришел. Прибыл и свой строитель. Втроем они начали планировать. Сначала решили, что в указанный срок, на отведенной площади вести стройку сразу двенадцати зданий не возможно. Нужно распределить объем работ по предприятиям области. Этим они и занимались всю ночь. Утром Семен позвонил председателю райисполкома и, кратко объяснив суть дела, напросился на прием. На вторые сутки, после рассмотрения плана, Семен с представителем райисполкома направился в областной центр. В облисполкоме проект решения о заданиях предприятиям не утвердили, потребовали завизировать у всех руководителей, взять у них согласие. Семену вернули документы и он пошел в обком ВКП(б). первый секретарь принял через час, недовольно взглянул на вошедшего.

-  Ну, что скажешь Коробов?

Он внимательно выслушал разъяснение, бегло перелистал бумаги, нажал кнопку на столе. Вошла секретарша, ожидающе уставилась на секретаря.

-  Соедини меня с Олиховым.

Больше он не сказал ни слова, молча сидел и ждал. Телефон встрепенулся и раздался приглушенный звонок. Секретарь не торопясь взял трубку и без всякой эмоции заговорил, медленно выдавая слова, как будто с обидой за то, что его оторвали от какого-то важного дела и вынуждают заниматься мелочью.

-  У меня директор строящейся школы в Кособродске. Нет не жалуется, а удивлен, что облисполком не решает его вопрос, тем более что план согласован с районом. Следи за временем! Осталось всего семь месяцев до пуска школы, а ты посылаешь его объехать все строительные организации. Это не сделать за месяц и кто его будет слушать? Давай так, вызови на завтра к 4-м часам дня всех хозяйственников и нужных для стройки руководителей. Вечером подпишем постановление обкома совместно с исполкомом и вручим приезжающим. На собрание я приду сам... Да, чуть не забыл! Запишите пункт - передать школе срочно из автотранспортного управления небольшой грузовичек для директора. Ему придется контролировать ход строительтсва на всех предприятиях в разных концах области. Он человек исполнительный, надо его поддерживать всеми мерами, а то он от такой работы может ноги протянуть. Все! Давай будем действовать.

Секретарь встал, проводил Семена до дверей.

-  Вы все слышали, идите прямо к председателю.

Когда остался один, он вновь связался с облисполкомом.

-  Отправил его к тебе. Ушел довольный. Встреть помягче. Имей ввиду, если он сорвется и план провалит, с него горсть волос не возьмешь. А Каганович наши обещания не забудет, не тот человек. В декабре нам с тобой надо перед ним отчитываться. Так что думай, как бы этот отчет не был последним. Директора не упускай из виду, кроме него никто стройку не организует так как надо. Пусть строит, а там посмотрим как с ним поступить. Ну, пока. Завтра встретимся.

На вторые сутки Семен приехал домой на автомашине «полуторка» госномер КВ-44-36, собрал аппарат конторы и командировал в каждое предприятие, получившее задание по строительству представителей школы. Он напутствовал каждого.

- Мы лично несем ответственность за доверенный нам объект. Прошу всех ежедневно звонить о ходе стройки сюда в контору. Разъехаться сегодня. До свидания.


~ Глава 18 ~

Кажется совсем еще недавно на этой большой поляне на краю поселка творилось что-то невероятное и непонятное. Автомашины, загруженные различными конструкциями: оконными рамами, наружными и внутренними дверями, готовыми, сколоченными входными сенями, трубами, кирпичом, ящиками с гвоздями, без конца подходили к местам разгрузки. Рабочие разносили привезенное к строящимся домам. Главный строитель, охрипший от крика, командовал сотнями строителей, грузчиков, разнорабочих, стекольщиков, печников, бригадами, красившими полы и двери. Над всем этим звучали удары десятков топоров и молотков, визжали пилы, раздавались крики рабочих, специалистов, шоферов. В стороне стояли грубосколоченный стол и две скамейки. На одной из них почти постоянно сидел директор, перед ним стоял телефон, на второй - руководители строительных бригад. Рядом стояла конная водовозка с питьевой водой и десятком жестяных кружек.

Перед началом работ провели собрание всех бригад. Выступил Коробов.

-  Товарищи! На своих организациях, где есть необходимое оборудование и инструмент, вы в течение полутора месяцев построили здания по выданным вам проектам. Мы в это время готовили для них фундаменты. Сейчас лесовозы и грузовые машины везут сюда построенные вами объекты, подготовленные к транспортировке. Ваша задача собрать их в течение одного месяца, и мы сразу начнем их заселять. Объявляется социалистическое соревнование. Лучшие бригады получат премии. Возникающие вопросы будут решать представители ваших организаций, которые приехали вместе с вами. Я - директор будущей школы - постараюсь не отлучаться со стройки. И так, друзья, первые машины подошли! Беремся за дело! В добрый час!

Рабочие поспешили к определенным им фундаментам, разгружали транспорт, укладывали первые бревна. Работа закипела. Замелькали дни, каждая минута которых была заполнена созиданием. Готовые отполированные бревна ловко укладывались теми рабочими, которые их готовили и уже один раз собирали эти стены. Дома росли прямо на глазах. С утра приходили толпы жителей поселка и долго рассматривали эту огромную стройку и людей, работающих дружно, умело, с полной отдачей сил. Семен крутился во всех углах рождающейся школы с утра до вечера. После ужина проводилась планерка с руководителями бригад.

В таком напряжении прошло двадцать пять дней. Большинство зданий уже закрывали крышами. К работе подключились учащиеся средней школы. Они под руководством военрука дружно красили оконные рамы, полы, лестницы, двери. Стройка шла к завершению. Уже во всю велась работа по подбору кандидатов на обучение со всей области.

Часов в двенадцать из конторы, которая была рядом, прибежала техничка.

-  Семен Степанович, по телефону звонят из Юргамыша, вас требуют. Я спросила: «А ты кто?». Он говорит, что секретарь какой-то.

-  Михайловна, ты почему босиком ходишь? Тут же все щепкой завалено, ноги поранишь... Беги, скажи, что иду сейчас, да обуйся.

-  А я за войну-то привыкла голоногой, дак в ботинках кажется как в кандалах.

Женщина побежала, Семен зашагал к конторе. Настроение у него было приподнятое, он обдумывал, как доложить о бесспорных успехах в готовности школы. Планировал согласовать возможность агитации из приехавших бригад преподавателей - мастеров. Он взял телефонную трубку и услышал:

-  Ты где прячешься? Дозвониться до тебя невозможно и сам не показываешься.

-  Здравствуйте. Я постоянно на стройке. К концу месяца закончим, тогда хочу вам доложить о готовности объектов. Ваши инструкторы приезжали, думал, что они вас информируют.

- Ты мою телеграмму получил?

-  Ни как нет... А-а-а, вот она, на столе.

-  Читай! Безобразие у тебя там! Срочная телеграмма лежит вторые сутки.

Семен прочитал: «Утром 15.09.46 прибыть на заседание бюро райкома», и ответил: «Я бы просил вас разрешить мне не присутствовать. Сейчас самая напряженная обстановка!»

-  Никаких отсрочек. Бюро требует твоего отчета. Ходят разные слухи. Пора во всем разобраться.

Семен услышал, как на том конце провода была нервно брошена трубка. Он сел на стул и задумался, глядя на построенные здания и суетившихся на них и около них людей. В голове, сквозь постоянную заботу о школе, плавно и спокойно всплыла мысль: «Видимо, это мое самое значительное и, скорей всего, последнее достижение в жизни».

Он оглядел кабинет. Контора еще не была построена и в нем сотрудники работали все вместе. Из телефонного разговора они поняли, что он был неприятным и делали вид, что все очень заняты. Семен открыл дверь в коридор и обратился к техничке:

-  Добеги до Максимчука, пусть зайдет.

Через несколько минут зашел завгар. Поздоровался с директором за руку.

-  Слушай, Максимчук, мне к утру надо быть в райкоме, думаю ехать на машине. Ты сядь сам за руль, а Владимира отпусти, пусть отоспится, а то его то туда, то сюда, совсем задергали парня. Давай готовься, часа через три поедем.

Выехали к вечеру. Машина была подготовлена. В кузове стояла бочка с бензином, цепи для задних колес на случай бездорожья, топор, лопата, буксирный трос. В случае дождя пятьдесят километров до района превращались в непролазную грязь. Но на этот раз все обошлось благополучно и в 10 часов утра Семен вошел в райком ВКП(б). В приемной ждали члены бюро и несколько хозяйственников района, бригады которых строили школу. Не успел Семен сесть, как раздался звонок, секретарша, открыв дверь, пригласила всех в кабинет.

Заседание началось необычно. Не утверждалась и не рассматривалась повестка дня, не выяснилось, есть ли у присутствующих предложения для рассмотрения на бюро. Секретарь встал и потряс перед собой лист бумаги.

-  Вот, доработались! Достроились! Все не как у добрых людей! Обязательно нужно довести дело до скандала. Без самоуправства мы жить не можем. Законов для нас нет. Решения партийных и советских органов можно исказить как угодно. Нам люди уже жалуются на поступки коммунистов. Пишут в обком партии и в райком.

Такое вступление буквально ошарашило присутствующих, все сидели не двигаясь, уставившись на говорившего, а он одел очки, стал читать:


В обком ВКП(б) Секретарю обкома

Настоящим довожу до вашего сведения, что при строительстве школы фабрично-заводского обучения, где директор Коробов С. С., намеренно, с умыслом допускаются отступления от проекта стройки. Тем самым допускается перерасход финансов и наносится государству ущерб в трудное послевоенное время.

Фактически материально-технический склад построен больше проекта, удлинен в сторону поселка, в результате этого израсходован не запланированный стройматериал. Согласно проекту предусмотрено построить двенадцать зданий, фактически строится еще одно лишнее. Говорят, будет заезжий дом для гостей. Это здание обойдется государству не менее 30 тысяч рублей. По плану финансировалась покупка простой половой краски, а приобретена глянцевая. Каждая банка дороже на один рубль. Закуплено девяносто пять банок. Считаю необходимым провести хозяйственно-финансовую ревизию и привлечь виновных к ответу.

Сотрудник школы Ф.З.О.


Секретарь сел, снял очки, прищуренным взглядом оглядел сидящих. Он не увидел ожидаемых, гневных глаз. Все спокойно молчали. Семен устроился на крайнем стуле, закинув одну ногу на другую, устало смотрел перед собой. Выждав несколько минут, он встал, привычно поправил старую, еще с отложным воротником гимнастерку, которую бережно хранил для торжественных случаев и громко спросил:

-  Разрешите доложить?

Сидящие в зале оживились, запереглядывались, кое-кто сдержанно заулыбался. Почти половина из них были бывшие фронтовики- офицеры и такое независимое поведение обвиняемого восприняли с понятием и сочувствием.

Секретарь все еще помахивал жалобой.

-  Ну, давай, давай, выходи сюда. Пусть коммунисты посмотрят на тебя. Как говорится глаза в глаза. Рассказывай, что вы там натворили.

Семен спокойно вышел и встал рядом с начальственным столом.

-  Первое в жалобе указаны общеизвестные факты, которые действительно имели место. Автором умышленно не указаны причины их появления, хотя это тоже ни от кого не скрывалось. Сделанные им оценки я считаю клеветой озлобленного человека. Вероятней всего, это кто-то один из тех, кого я не принял на работу в школу.

Теперь конкретно. Склад построен из дефицитных плах длиной шесть метров каждая, толщиной пять сантиметров. Соблюдение проектных размеров помещения требовало больших отходов пиломатериала. Совет строителей решил удлинить здание на полтора метра. Этим были сокращены сроки строительства и сохранено более десяти кубометров стройматериалов.

Половая краска приобретена более качественная, потому что другой не было. Я считаю это удачей, так как она быстро высохла и покрашенные ей полы выглядят празднично.

В штатном расписании школы предусмотрена должность медицинского работника. Кроме того, представители областного совета профсоюзов потребовали иметь медамбулаторию. Был заказан и изготовлен дополнительный проект в расчете на триста учащихся. Вопрос финансирования согласован с управлением профтехобразования. В настоящее время амбулатория построена, ведутся отделочные работы.

Я заверяю бюро райкома, что никаких действий, которые могли бы нанести ущерб школе и тем более государству, во время строительства не было допущено. Занятия начнутся в этом году. У меня все!

Некоторое напряжение присутствующих, внимательно выслушавших отчет, сменилось оживлением. Многие, в основном приглашенные из района, облегченно переглядывались, во взглядах чувствовалось удовлетворение. Так или иначе они участвовали в этом необычно организованном строительстве и каждый скрытно ожидал, не скажет ли Коробов претензий в его адрес.

Секретарь, начавший партийную работу еще до войны с должности инструктора, за долгие годы общения с людьми разного положения научился тонко чувствовать их настроение и умело перестраивал свое поведение в зависимости от этого. В данном случае он понял, что его резкое выступление не раззадорило аудиторию и ожидаемой поддержки не получить. А над ним довлел намек обкома партии: «Пощупайте его как следует. Дело идет к началу учебы, а он все-таки не педагог».

Секретарь, уже спокойно, без накала, обратился в зал:

- Ну что, я считаю, что дело более или менее проясняется. Окончательные выводы, думаю, можно будет сделать после заключения государственной комиссии. Копию жалобы мы ей предоставим.

Он еще раз потряс над головой анонимным письмом и тоном, в котором чувствовалось желание не заниматься больше этим вопросом, закончил:

-  Есть ли желающие обсуждать отчет директора? Какие будут предложения? А вы, товарищ Коробов, присаживайтесь, что вы стоите.

Руку поднял, а потом встал Тагунов.

-  Как кандидат в члены бюро райкома и как руководитель леспромхоза на территории которого строится школа, хочу заявить, что отчет по жалобе сделан объективно. Бригадами ЛПХ построены три объекта, в том числе медамбулатория, документация на которую и финансирование поступили позднее. Коробов хороший организатор и хозяйственник. Я с ним почти пять лет проработал. Предлагаю записать в постановлении бюро, что заслушан его отчет и этим ограничиться...

Больше никто не выступал и секретарь объявил:

- Все, кто был приглашен на этот вопрос, может быть свободен, остаются члены бюро.

В коридоре хозяйственники окружили Семена, жали ему руку, дружески улыбаясь, а он торопливо распрощавшись с ними, поспешил к машине. Максимчук дремал в кабине. Поздно вечером они вернулись домой.


~ Глава 19 ~

Рано утром Коробов пришел на работу. В кабинете еще никого не было. Вскоре вошел и поздоровался главный бухгалтер. Семен пригласил его к себе, пододвинул табуретку.

-  Садись. Слушай, как это ты надоумился такую глупую жалобу написать? Вроде мужик серьезный и такую чушь горордишь.

Бухгалтер встрепенулся, вскочил на ноги.

-  Какую жалобу? Вы что? Ничего не знаю.

-  Ты брось! Не приставляйся. Напечатано на нашей машинке, а кроме тебя никто не умеет ей пользоваться. И хранится она у тебя в тумбочке. Цифры расходов в жалобе, кроме тебя никто их не знает. Не бойся, я в суд подавать не стану, просто очень удивлен твоим поступком и обижаюсь.

Бухгалтер сел, сдернул с головы кепку, сгорбился, долго молчал, глядя в пол, потом, не поднимая глаз, проговорил:

-  Ну, что теперь, заявление писать об уходе? Я напишу. Только отпустите «по собственному желанию». Виноват, уйду, где-нибудь устроюсь.

-  Нет, товарищ Томин, так дело не пойдет. Мы здесь не для того, чтобы счеты сводить. Надо школу открывать. Исполнять работу, которую нам доверили. Иди, садись на свое место и больше так не поступай. Будем считать это твоей ошибкой.

Бухгалтер поднял голову, удивленно посмотрел на Семена.

-  Виноват. Я отправил сдуру, а потом чуть с ума не сошел, а обратно не вернешь. На почту бегал, хотел забрать письмо, да опоздал, ушло уже.

Семен перебил его.

-  Ну всё! Больше об этом не вспоминаем - не надо этого нам. Иди к себе. Сейчас специалисты пойдут, чтоб все спокойно было в коллективе. И ты успокойся.

Растроганный бухгалтер поплелся к своему столу.

Поближе к обеду позвонил Тагунов и пригласил к себе в кабинет Семена, а когда тот пришел, выложил на стол два скрепленных листка бумаги.

-  Копия постановления бюро. Что тебя касается я подчеркнул, остальное можешь не читать - одна тухта. Еле выпросил у секретарши последний экземпляр.

Семен взял в руки документ и прочитал:

«Принять к сведению разъяснения директора Кособродской школы Ф.З.О. Коробова Семена Степановича по анонимной жалобе о недостатках в строительстве и обязать его обеспечить своевременную готовность школы к приему учащихся».

Тагунов глядел с ухмылкой.

-  Вот и всё! Пронесло без всяких выводов, следствий и наказаний. Теперь дело за тобой. Готовься к сдаче объектов. Отчитаешься, а там дело пойдет.

Всем своим поведением руководитель ЛПХ. старался подчеркнуть, что такое спокойное решение принято благодаря его влиянию. Семен видел это и понимал, если согласиться, значит признать, что им было совершено какое-то незаконное действие. Помолчав, он ответил:

-  В общем-то, другого и не могло быть. Жалоба совершенно не обоснована. Она опровергнута документально.

Хозяин кабинета взял партийный документ, закрыл в сейф и, уже без улыбки заключил:

-  Так-то оно так, но у нас бывает, что достаточно одного повода, чтобы руководителя угробить. Видать тебе еще рога не обламывали. Все такой же благостный.

«Ну, ладно, пожалуй, пойду», - бесцветно проговорил Семен и тихонько открыв дверь, вышел, не простившись, как обычно через рукопожатие. Он не хотел продолжать разговор в таком тоне.


~ Глава 20 ~

Вопреки тревожному ожиданию работа государственной приемочной комиссии прошла спокойно. Она продолжалась два дня. Были осмотрены строения, оборудования классов, станки и техника. Особое внимание обращалось на общественное питание, так как столовая размещалась в здании бывшего магазина. Он был передан на баланс школы поселковым Советом. Общее заключение комиссии: «Подготовленный объект соответствует необходимым требованиям для учебных заведений трудовых резервов». Рожденная школа уже через сутки сделал вздох - была принята первая группа учащихся.

В основном это была молодежь из колхозов. Они приезжали со справками вместо паспортов. Некоторых привозили председатели или родители, сами они за восемнадцать лет ни разу не покидали деревню и не знали куда ехать.

Улыбки и слезы жалости вызывались у работников школы, когда после бани многие парни с удивлением рассматривали нижнее белье, не зная, что с ним делать.

-  Зачем такую белую одежку? Куда в ней пойдешь? За один раз грязь пристанет.

А когда раздали костюмы и шинели совсем обомлели, боялись одевать.

-  В такую лопотину только в праздник оболокаться.

Бедные дети войны! Они с малых лет впрягались в тяжкую жизнь и бесконечную работу в поле, на сенокосе, заготовке дров и леса, на приусадебных огородах. Копали, косили, носили тяжести и все вручную, без всякой спецодежды, часто полуголодные. Эта категория учеников была физически выносливой, послушной. Учились с удовольствием.

Другое дело горожане. Быстроглазые, непослушные, сразу определяли друг друга, сбивались в группы, верховодили среди деревенских. Некоторые закончили десятилетку и были образованнее и развитей производственных мастеров. Зато кое-кто играл из них на гитарах, балалайках, иногда на гармошках и даже баянах. Были любители художественной самодеятельности. Свободное время проводили в клубе и библиотеке. За ними тянулись и парни из колхозов.

Семен, как директор, встречался с каждой сформированной группой, представлял мастеров, воспитателей и других работников школы. Из числа обучающихся выбирали старост.

Однажды в кабинет директора шумно вошли воспитатели и, перебивая друг друга, возбужденно рассказывали, что железнодорожная милиция привела задержанных в поездах беспризорников или убежавших из дома.

-  Которые попали под статью, тех под следствие забрали, а по этим доказательства не нашли и к нам направили. Говорят, в области согласовали, мол, на наше рассмотрение.

Пришедшие были до крайности взволнованны, толпились у дверей и громко выражали свое несогласие принимать на учебу этих «бандитов».

-  На черта они сдались такие! Им одно говоришь, а они другое. Да еще хохочут прямо в глаза. Не принимать их, не принимать! Давайте откажемся. Они и сами готовы разбежаться, только милиция держит.

Семен подошел к разгневанным работникам и заговорил увещевающе:

-  Давайте успокойтесь. Не распускайте нервы. Нам нельзя этого допускать. Они ведь тоже чьи-то дети, хоть уже и взрослыми числятся. Надо попытаться помочь. Если мы откажемся, им один путь - в тюрьму. Пойдемте, посмотрим, что можно сделать.

В клубе около сцены стояли шесть рослых парней. Напротив них на скамейке сидели два милиционера. У Семена в голове отложилось: «Два охранника, видать урки серьезные», а вслух он весело проговорил:

- О-о-о! Я думал здесь дети неразумные, а тут мужики настоящие. Мы, конечно, договоримся. Это не нам нужно, у нас учащихся полно, а вам необходимо выучиться и получить профессию.

Семен подошел вплотную к стоящим, молча оглядел каждого. Среди всех выделялся высокий с наглым взглядом парень, в отличие от всех прилично одетый. Он с едкой улыбочкой громко спросил:

-  А ты кто такой будешь?

-  Я директор этой школы. В восемнадцать лет уже воевал. В двадцать командовал батальоном. Отбивали у белых и японцев город Читу. Был ранен. В эту войну с батальоном сражался под Москвой. Тоже тяжело ранен. А теперь вот у меня самая мирная работа - учить молодежь. Теперь скажи, кто ты, как звать?

-  А зачем тебе мое имя? Кому надо, те знают.

Один, самый маленький паренек, доверчиво глядя на Семена, громко крикнул.

-  «Бес» он, из Кургана!

-  Молчи, сучонок, а то хвост на морду заверну! Будешь знать тогда!

Их перебил милиционер. Заглянув в бумагу, доложил:

-  Анатолий. Блатная кличка «бес». Восемь приводов в милицию. Карманник. Раньше привлекался, но был не подсуден, по возрасту, а сейчас не рискует, на него пацаны работают - малолетки. А он жирует. Все равно попадется, лет на пять загремит. Самое время здесь поучиться, человеком путным стать.

Семен раздвинул окружающих Фокина, подошел к нему.

-  Давай-ка, Анатолий, выходи вперед, не прячься за товарищей, разбираться будем. Не трусь.

-  Кто? Я трушу? Пошли поговорим, только не надейся - я на халяву не куплюсь.

-  Слушай меня внимательно, Анатолий, повторять не буду. Без тебя забот хватает. От желающих учиться отбоя нет, а я с тобой вынужден возиться. Ты, я вижу, парень грамотный и не глупый, предлагаю тебе выучиться на токаря. Станки у нас неплохие, с курганских заводов нам отдали, чтобы вас учить.

-  Какие-такие станки?

-  А вот пойдем в класс, сам увидишь. Выучишься, все тебе будут завидовать. Любую деталь сделаешь, хоть к машине, хоть к паровозу или даже к самолету. Был бы я помоложе, сам на станке работать выучился. Давай пошли.

Семен аккуратно обнял парня за плечи, и они отправились в класс. На ходу он скомандовал:

-  Алексеев, приведи сюда учащегося в парадной форме, срочно. Пусть ждет.

Когда директор и Анатолий вышли, воспитатели кинулись уговаривать оставшихся парней. Они развели их по одному и предлагали разные профессии. Было видно, что те практически соглашались, но ждали, когда вернется главарь и как он себя поведет.

Ушедшие вернулись минут через двадцать. Анатолий имел растерянный вид. Семен указал на стоящего в парадной форме ученика.

-  Сегодня вы получите такую же одежду, в ней будем ходить на парады, в кино и при посещении поселка в выходные дни. Она будет вашей навсегда. В ней вы поедете к месту работы. Сразу предупреждаю - форма недешевая, но государство не жалеет денег для тех, кто готов выучиться и включиться в восстановление нашей страны, пострадавшей во время войны. Вы должны заменить тех, кто не вернулся с фронта. На вас надеется Родина.

Он помолчал, упорно уставился в глаза, пришедшего с ним.

-  Ну что, Анатолий, по рукам?

Семен торжественно протянул свою руку навстречу парню, тот взглянул на нее и, немного подумав, крепко пожал.

-  Вот, молодец! Теперь все в порядке!

Не разнимая рукопожатия, директор обратился к работникам школы:

-  Сейчас всех в столовую, затем в баню, переодеть и разместить в спальных корпусах. Профессии пусть выбирают сами, но старайтесь группы не переполнять. Завтра с утра, чтоб все были на занятиях. Желаю удачи!

Семен, по привычке, вскинул правую руку к голове, резко повернулся и вышел. За ним выбежали милиционеры.

-  Товарищ директор, куда девать списки? Может нам задержаться до утра?

-  Документы отдайте воспитателям. Сами можете быть свободны. Со своими учащимися мы справимся без милиции.

Он вернулся, подошел к работникам НКВД и каждому пожал руку.


~ Глава 21 ~

Первый год обучения дался нелегко, специалисты школы сами впервые набирались опыта работы с такими взрослыми учениками. Это было время становления всего коллектива, время устранения своих ошибок и недоработок. События развивались разные от смехотворных до самых серьезных и даже опасных.

Однажды в кабинет директора вошла плачущая библиотекарша.

-  Я хочу уволиться, пойду работать в поселковую библиотеку, там более серьезные посетители.

-  А что, собственно, случилось?

-  Вы знаете, эти парни прямо надоели. Книги берут, а не читают. Некоторые получают у медика справки о болезни, а потом сидят у меня целый день. Пристают постоянно. Домой пойду, провожать набиваются, прямо нахальничают. В основном все горожане.

-  Что же столько молчала, Наташа? Ты у нас единственный специалист с библиотечным образованием. Должность твоя на уровне главного специалиста... Успокойся, присядь. Мы тебе поможем, наведем порядок, но и ты веди себя серьезней. Будь официальной на работе. Хорошо, что пришла, не волнуйся, все наладится.

Когда успокоенная девушка ушла, Семен вызвал старшего воспитателя, физрука и фельдшера. Рассказал о посещении библиотекарши.

-  Возьмите этот объект под особый контроль. Нам нельзя терять такого специалиста - грамотного и воспитанного. Я тоже займусь этим делом. Тебя, Володя, отдадим под суд, если подтвердится, что выдаешь ложные бюллетени.

Физрук надел фуражку и двинулся решительно к дверям.

-  Не беспокойтесь, Семен Степанович, я их сейчас быстро оттуда выпру, только косяки загудят.

-  Никаких грубостей! Ты не забывай, Василий Борисович, что уже давно не командир штрафной роты, а работник учебного заведения. Соответственно и веди себя.

Теперь Семен каждый вечер, обходя школу, заходил в библиотеку. Наташа встречала его со светящимися глазами и благодарной улыбкой. Теперь в зале было спокойно и тихо, несколько посетителей за столами читали книги.

В середине сентября, Семен услышал в коридоре топот, громкий разговор и даже крики. Он вышел из кабинета. У дверей толпились работники, выглядывали и смотрели на соседнее здание общежития.

-  Что происходит?

-  Да вон - это ворье, которых милиция привела, сидят на крыше и на учебу не идут.

-  Надо всех отправить туда. Где воспитатели?

-  А что они сделают? У тех ружье, они им грозятся, ни кого не подпускают.

Подскочил военрук, вытянулся по-военному.

-  Товарищ директор, разрешите доложить? Вчера привезли из Кургана оружие для обучения: две винтовки, автомат ППШ и малокалиберку. Я закрыл все в шкаф, а утором смотрю - он открытый и малокалиберной винтовки нет. Сейчас гляжу - она у них на крыше.

-  А патроны? Тоже забрали?

-  Не могу знать. Пачки не пересчитал вчера. Я, товарищ директор, принесу боевую винтовку и их шугану как следует. Сразу слезут, как миленькие. Сейчас я, быстро!

-  Отставить! Брось эту глупость. Откроете тут перестрелку сдуру. Люди кругом, перепугаете всех. Кто-нибудь еще на пулю набежит.

Семен еще раз оглядел внимательно лежащих на крыше веранды, которая протянулась вдоль всего здания. В ней было отделение с мебелью для писания писем и чтения, шахматная комната и небольшой бильярд. У ближнего края крыши стояла пожарная лестница с крепкими, широкими ступенями. Военрук вышел на крыльцо, замахал рукой.

-  Эй, вы! Слазьте, давайте! Марш на занятия! Кому говорят?

Один из лежащих на крыше лениво встал, взял винтовку и направил в сторону говорящего. Тот быстро спрятался за дверь.

Семен подтянул ремень, быстрым шагом прошел до лестницы и, почти бегом поднявшись по ней, встал перед парнем с винтовкой, схватил ее за ствол и резко дернул на себя.

-  Дай сюда!

Овладев оружием, он передернул затвор - заряженный патрон вылетел и упал на крышу. Парни оторопели, сели и смотрели испуганно. Семен приказал всем построиться. Видя, что сидящие не шевелятся, он, во весь голос, как раньше в армии, скомандовал.

-  Встать!! В строй! Быстро!!

Учащиеся вскочили на ноги и построились в шеренгу, испуганно молчали.

-  Всем пять минут на сборы и бегом в классы. Марш!!

Толкаясь на лестнице, провинившиеся спустились вниз и скрылись в общежитие. Остался только один, который был с оружием. Семен держал его за рукав майки.

- Давай сюда патроны! Все на месте?

Парень, еле шевеля губами с перепугу, достал из кармана пачку с боеприпасами и прошептал:

-  Все на месте, мы не стреляли, хотели вечером в лесу посоревноваться и обратно винтовку поставить. А тут все набежали.

-  Следуй за мной...

Семен и виновный спустились на землю, вошли в кабинет, закрыли за собой двери.

-  Все патроны отдал? Нигде еще не спрятал? Если будет недостача, пойдешь под суд. Десять лет, как пить дать, получишь.

-  Товарищ директор, простите, больше не буду, я все отдал. Просто хотели пострелять - кто лучше. Я не знал, что так получится.

-  Дело серьезное. Придется тебя сдать в милицию, пусть разбираются. Такое событие не скроешь, столько людей присутствовало.

Парень заплакал, вытирал кулаком слезы и причитал:

- Простите вы меня, я токарем хочу стать. Никогда не услышите больше обо мне плохого. Всем накажу, чтобы не шарашились. О винтовке слова не скажу. Все молчать будем. Простите меня.

- Ладно, иди пока в класс, а мы посоветуемся еще.

Семен вышел вслед за парнем и попросил техничку.

- Пригласите ко мне срочно старшего воспитателя, военрука и бухгалтера.

Приглашенные, войдя в кабинет, робко остановились у дверей. Было видно, что они ожидают гневной оценки произошедшего события, но Семен молчал.

Тогда военрук выступил вперед.

- Семен Степанович, зачем его отпустили? В милицию надо его сдать, безо всякого.

- Сдать, конечно, можно, но отвечать тогда придется тебе. Думаю, года на два тюрьмы ты заработал. Понял?.. Тогда запишите и приготовьте приказ:

Первое - изготовить в течение суток сейф для хранения оружия.

Второе - ключ от сейфа передать в бухгалтерию.

Третье - оружие выдавать по приказу директора.

Четвертое - боеприпасы выдавать по акту, списывать по сданному количеству стреляных гильз.

Прошу немедленно приступить к исполнению, пока не пришли с проверкой, думаю они скоро появятся.

Специалисты спешно вышли, а Семен позвонил в милицию Боченко и рассказал о своем решении ограничиться принятыми мерами. Тот прослушал все молча и ответил:

- Ну и правильно, некогда с ними возиться, работы по горло. Полный стол заявлениями набит. Ваши-то пацаны не по умыслу творят, а по глупости. Сами их воспитывайте. На работу направите, там в коллективе быстро образумят. Не таких обламывали.

События и происшествия следовали одно за другим, но учащиеся менялись на глазах. Они становились более общительными, дисциплинированными, занимались спортом, участвовали в районных соревнованиях. Заработала комсомольская организация, несколько человек были приняты кандидатами в члены партии. Закончилось хлопотное дело экзаменов, выполнения производственных заданий в соответствии с рабочей профессией. И вот наступил день выпуска. На параде выстроились уверенные в себе люди, полные достоинства, с задорным блеском в глазах.

Отчитываясь на партийном собрании об итогах работы, Коробов сказал:

- Говорят: «Первый блин комом», но мы его успешно проглотили. Выпуск учащихся прошел без отсева. Все кто к нам поступил, получили специальности и отправлены к месту работы. Теперь начинаем новый набор. Помещения продезинфицированы, приготовлены к приему учащихся. Коллектив работников школы с нетерпением ждет приезжающих.

И понеслись годы напряженного, беспокойного труда, непохожие один на другой. Каждый раз воспитывались новые молодежные коллективы со своими достоинствами и особенностями. Собранные со всех сторон страны отдельные парни с разными привычками, обычаями к концу учебы объединялись в дружную огромную семью с воспитателями вместо родителей.


~ Глава 22 ~

Торжественный митинг по случаю десятилетней деятельности школы решили провести в 10 часов утра. Родственники учащихся, знакомые, работники школы, представители разных организаций подошли уже к 9 часам. Выпускники колоннами по пятьдесят человек в каждой выстроились перед ими же сколоченной трибуной. Начальство областное, районное и местное собралось в кабинете у Коробова. На двух столах в тарелках лежало несколько пирожков со смородиной, принесенные из столовой. На тумбочке шипел горячий самовар. Было тесновато и сильно накурено. Разговор не вязался, поскольку присутствующие ранее почти не встречались, а если встречи состоялись, то одни всегда сидели в зале, а другие в президиуме.

Второй секретарь обкома, отхлебывая из стакана чай, обратился к Коробову:

-  Ну, как себя, Семен Степанович, чувствуешь, как здоровье?

Семен знал, что такой вопрос будет кем-то задан и мучительно ждал этого момента. Он, деланно улыбнувшись, не глядя на спросившего, ответил:

-  Думаю, здоровья должно хватить до конца жизни.

Кто-то фыркнул со смеху, но в целом в комнате повисла неловкая тишина. Все понимали, что такой вопрос в день торжества был неуместен. Секретарь, обнял стакан обеими ладонями и, не отрывая от него глаз, проговорил с видом озабоченности:

-  Все шутишь, Семен Степанович! А я ведь к тому, что у нас есть возможности подлечить Вас в областной спецбольнице.

В это время вошел физрук Вшивков Василий Борисович и сообщил, что все готово к началу митинга. Гости уставились на секретаря. Он степенно поставил стакан и направился к дверям, остальные двинулись за ним. По правилу хозяина Семен пропустил на трибуну приглашенных, затем сам стал подниматься по лестнице. Достигнув верхней ступеньки, он почувствовал трепетанье своих простреленных и изрезанных хирургами легких, а дыхание стало прерывистым. Пришедшие распределялись по трибуне и Семен остановился, с улыбкой осматривал гостей. А в его голове всплыли уже не в первый раз тягостные мысли: «Все, надо заканчивать. Пора и честь знать, здоровье совсем разваливается. Хватит делать вид, что не замечаю сочувствующих взглядов сотрудников. На этой неделе напишу заявление на пенсию».

Он, все так же гостеприимно улыбаясь, пробрался среди стоящих к передней стенке трибуны и, кратко поздравив выпускников, предоставил слово секретарю обкома. Остальные выступали по очереди и представляли себя сами. Семен скромно стоял, выслушивая от каждого из них похвалу в свой адрес, но все это не вызывало у него никаких чувств. Он неотрывно смотрел на стоящие внизу колонны молодежи в черных шинелях и фуражках с блестящими козырьками. В жизнь вступало еще триста высококлассных рабочих, а всего их выпущено три тысячи и с каждым из них уходила часть души учителей и руководителей. Им отдавались месяцы жизни.

Внизу раздался громкий голос физрука Вшивкова.

- Школа! Смирно! Погрупно! К столовой! Шагом! Марш!

Семен, улыбаясь, потряс осуждающе головой.

- Вот вояка, все ему командовать надо, даже сегодня, в день торжества.

Колонны двинулись мимо трибуны. Неожиданно приехавший из Кургана оркестр грянул «Прощание славянки». Услышав этот знакомый, славный марш, Семен почувствовал, что сердце его дрогнуло и вспомнил, как под эту музыку водил он в бой войска или торжественно отшагивал впереди своего батальона на парадах и смотрах. Как давно это было, но в сердце сохранилось теплое чувство близости и даже единства с людьми, которыми он командовал и за которых нес ответственность.

Трибуна уже опустела, а он все стоял и не мог оторвать взгляда от проходящих колонн. В голове его сама собой пронеслась мысль: «Прощай мой последний, мирный батальон!»

Семен ухватился одной рукой за перила, а второй за древко Красного Знамени. На свежем, утреннем ветерке оно клокотало у него над головой, как символ, за которым он шел всю свою боевую и трудовую жизнь.