# Дрозд Память сердца

Дрозд

## Людмила Дрозд. Память сердца

Книга-воспоминание


## Семейные воспоминания


Бабушка Поля

Моя бабушка по маме - Пелагея Васильевна Витко, в девичестве Белоглазова, родилась в Тюмени в 1879 году. Она была хороша собой, деликатна и обаятельна. Об этих чертах её, в сочетании с добротой и удивительными кулинарными способностями, я не однажды слышала от папы, его сестёр и маминых подруг. Часто, с обожанием, о ней вспоминали мои сестры и братья, бывшие много старше меня.

Моё раннее-раннее воспоминание - день бабушкиных похорон. Мне три года. Очень хорошо помню большую комнату с огромным фикусом в зелёной кадке в левом углу, у окна. Вдоль стен - много стульев, а посередине - большой стол и на нём бабушка, вся в цветах. Особенно красивы два больших розовых - в изголовье. Я углядела их, когда кто-то взял меня на руки и поднёс к столу. Я потянулась к цветам, но взять их не позволили, сказав: «Сегодня эти розы для бабушки». Ещё запомнила очень громкую музыку: она сначала напугала меня, а потом понравилась. Это на кухне заиграл духовой оркестр. Все задвигались, кто-то громко заплакал. Потом мы с соседской девочкой остались одни и побежали в их комнату - смотреть в окно. Увидели много медленно двигавшихся людей и за ними два ряда ярко блестевших труб. Мы всё стояли и смотрели, пока не стало никого видно. А музыка ещё долго была слышна.

Бабушку вспоминали очень часто. Много раз звучала фраза: «Всех ведь вырастила, вылюбила, только Милке (это мне) её мало досталось». Однажды я сказала, что помню, как хоронили бабу Полю. Надо мной засмеялись, и я с возмущением стала рассказывать запомнившееся. Все соглашались, что действительно так всё и было. Сестра Лида (это она подносила меня к бабушке) добавила: «Ты всем потом сообщала, что толкала бабушку, когда спала с ней, и потому она ушла спать на стол».

Долго я считала это моим самым первым воспоминанием, но потом рассказала маме ещё одно: большая комната, стол, придвинутый к простенку между окнами. Я сижу за ним и ем из блюдца кисель, в котором плавает большая зелёная ягода, она не нравится мне, и я украдкой бросаю её на пол, под стол. Увидев это, женщина в длинном тёмном платье, с чёрным кружевом на серебряных волосах берёт меня за руку, ведёт к печке и ставит лицом к ней, говоря что-то укоризненное. В комнате, из угла в угол, ходит дяденька, заложив руки за спину. Он ничего не говорит, но поглядывает на меня осуждающе и в то же время сочувственно. Хорошо помню ощущение вины, жалости к себе и благодарности дяде. Мама сказала, что это, конечно, бабушка Поля и дядя Гриша, мамин брат. Он рассказывал ей о моём проступке незадолго до бабушкиной болезни, «быстро унесшей её, так как тогда не было антибиотиков». Бабушка простудилась, долго простояв в очереди за какими-то продуктами для нас. Мама всю жизнь мучилась этим.

Дом, в котором жила бабушка последние свои годы, большой, деревянный, двухэтажный, стоял на углу улиц Советской и Немцова (тогда ещё Солдатской). Позже я частенько бывала в нём, у дяди. Помню высокую крутую крашеную лестницу, она очень нравилась мне. Окна комнаты через Советскую улицу смотрели на начальную школу номер восемь, в которой я училась первые два года. Бабушкиного дома давно нет, а в школе сейчас ЗАГС. Перед его заселением здание ремонтировали и сильно изменили, убрав большую нишу в стене, выходившей во двор. Она была выполнена в виде сцены. В глубине - два входа внутрь школы, слева и справа. На ступенях фотографировали детей с учителями по окончании очередного класса. Сохранились обе фотографии, очень мне дорогие. Исчезновение ниши огорчает ужасно: она так украшала и романтизировала школу! Без неё здание утратило свою оригинальность.


Рождественский Сочельник

Мама любила рассказывать нам о жизни семьи в Тюмени дореволюционных лет. Чаще всего о праздниках, которые отмечались с использованием некоторых украинских традиций, привезённых её отцом, Дмитрием Петровичем Витко, из родных мест - «Полтавщины» и «Харьковщины». Он был военным фельдшером. Семью создал, работая смотрителем «городовой», именно так называлась тогда единственная в Тюмени больница, размещавшаяся в Даудельной роще. Самой главной и оживлённо-озабоченной в эти дни была хозяйка - наша будущая бабушка Поля. С утра она проверяла, всё ли в порядке в комнатах: наполнены ли лампадки у икон маслом, не осталось ли пыли на мебели и цветах, чиста ли посуда в горке. Затем надевала передник и надолго уходила на кухню.


«Семейные воспоминания»


Доменика Савватеевна Белоглазова с дочерьми: Ольга (стоит), Пелагея, Анфуса, 1907 г.

Василий Афанасьевич Белоглазов-прадед, 1907 г.


Чета Витко - прабабушка и прадед с сыновьями: Василием и Дмитрием, 1895 г.


Дмитрий Петрович и Пелагея Васильевна Витко, 1898 г.


Юля и Гриша Витко 1904 г.


Юля, Гриша, Алеша 1912 г.


Наталья Сергеевна, 1932 г.


Нина Сергеевна и Геннадий Сергеевич, 1932 г.


Г.Д. Витко в пионерском лагере «Спутник», 1982 г.


«Охотники на привале» 1954 г.


Празднование РОЖДЕСТВА начиналось СОЧЕЛЬНИКОМ - 6-го января. Взрослые в этот день «маковой росинки не вкушали до появления первой звезды». Детям что-то из постного разрешалось по-немногу. Их любимым занятием было - выбегать на улицу или выглядывать в окна, сделав своим дыханием в морозном узоре круглое «глядельце», и смотреть, взошла ли долгожданная Звезда. Этой радостной суетой они были заняты едва ли не с полудня. Счастлив был тот, кто увидит Звезду первым. Восторженно извещая об этом весь дом, он получал первый подарок.

В доме всё это время царила благостная атмосфера. Из кухни разносились вкусные ароматы: готовились праздничные застолья - для Сочельника и для Рождества. Они были совершенно разные: первое - празднично-постное, второе - празднично-скоромное.

Я особенно любила, как мама описывала меню Сочельника. Глаза её светлели, обычно бледное лицо чуть розовело, в голосе появлялись невыразимо-добрые нотки, а необыкновенное её «л» становилось особенно милым и круглым: «Больших лакомств в этот день не полагалось. На первое подавался постный борщ с чесночными пампушками, затем - запечённые караси, фаршированные гречкой, смешанной с икрой и луком, и - двенадцать сортов пирожков с постной начинкой. У каждого блюда с пирожками была красивая наклейка с надписью начинки». Мама, лукаво улыбаясь и загибая пальцы на руках, начинала перечислять. Видно было, что это перечисление ей особенно приятно: «с картошкой, с капустой, с морковкой, со свёклой, с грибами, с горохом, с яблочками, с брусникой». Тут она в раздумье останавливалась, а мы говорили: «Это только восемь, какие же ещё?!», - и были совершенно уверены, что уж больше не с чем! Но мама, чуть помедлив, продолжала: «с рисом и поджаренным луком, с рыбным фаршем, также сдобренным поджаренным луком, с грушевым повидлом». Мама снова останавливалась, а мы кричали:

-  Ещё, ещё одни!

-  И, правда, - в смущеньи говорила она, - с чем же ещё? - вновь перебирая пальцы и шевеля губами, а мы торжествовали:

-  Нет двенадцати, не с чем больше! Всё!

Мама не сдавалась:

-  А, вспомнила, - восклицала она, - с черёмухой же, бабушкины любимые, - и уточняла, - моей бабушки - Доменики Савватеевны, вашей прабабушки, значит.

Разговоры эти велись в голодное военное время в большой холодной комнате, за большим пустым столом, придвинутым к круглой высокой печи, «обтянутой» чёрным железом, на котором были разбросаны жёлтые полупрозрачные мазки. Я любила разглядывать их и угадывать в некоторых то животное, то птицу, то необычный цветок. На столе стояла и топилась печка-буржуйка. Её длинная труба вставлена во вьюшку большой печи. На ней пекутся промытые, наиболее мясистые картофельные очистки, приносимые от кого-то мамой в ведре - для обмена на чекушку молока соседской коровы Зорьки. Ох, и вкусны были те печёночки!

-  На другой день, - продолжала мама свой рассказ, - стол был уже совершенно другим, Рождественским! Но об этом - в следующий выходной.

Далеко не всегда этот выходной бывал на следующей неделе: часто «конторских» привлекали к работе в цехах «Артели Восьмое марта», где шилось солдатское обмундирование для фронтовиков - бушлаты и гимнастёрки. Они пришивали к готовым изделиям жёлтые, блестящие металлические пуговицы со звёздочками.


Рождество

Вот что слышали мы в очередной раз от мамы:

- Рождество для нас, пока мы были малы и ещё не ходили с вечера в церковь, начиналось утром, 7-го января. Бывало, ещё не совсем проснувшись, вижу мамино улыбающееся лицо в чуть приоткрытой двери моей комнаты. Покажется, что это сон, улыбнусь и повернусь на другой бок - досыпать. Но вдруг мысль: сегодня же праздник! И перевожу взгляд на спинку кровати: точно, Рождество наступило! Из подвешенного накануне чулочка что-то выглядывает. Быстро сажусь, вынимаю - новая кукла! Именно такая, о какой и мечтала - с голубыми глазами, с локонами, в нежно-лиловом платьице с кружевной пелеринкой! Радостно прижимаю её к себе и тут вспоминаю про маму: скорее бежать к ней, ведь она ещё не знакома с моей Лелей! А мама уже сама входит в комнату, как видение, в чём-то новом светлом утреннем. И такая родная, такая добрая, уютная...

После завтрака, самой большой радостью которого бывали сырчики, только что занесённые с мороза, папа начинал одеваться для визитов. Мы любили смотреть, как он это делал - очень тщательно и с явным удовольствием. Каким красивым, праздничным он становился и радостным, и добрым! Наконец мама подавала ему пару носовых платков, говорила: «Ну, с Богом!», и папа лёгкой своей походкой направлялся к выходу.

Мама, проводив его, тоже готовилась к визитам. Она уходила в спальную и как-то очень быстро появлялась оттуда, совершенно преображённая - в красивом платье, с прекрасной причёской. У неё были чудесные, густые блестящие чуть волнистые волосы пепельного цвета. Как она успевала так быстро преобразиться, всегда было тайной для меня. В её руках флакон с духами. Приложив «к заушкам» удлинённую, гранёную пробку, проведя ею и по моим волосам, уместив за левым рукавом кружевной платочек, которого также касалась пробочкой, она, красивая душистая торжественная, была готова к приёму визитёров.

В столовой уже накрыт стол: несколько фигурных графинчиков с разноцветными настойками и наливками. Крепкие налитки в эти часы не предлагались, хотя были наготове, держались поблизости - вдруг, кто пожелает. На блюде - лёгкие закуски, в вазах - печенье, конфеты, фрукты, рядом - горка мелких тарелочек, вилки веером, группа хрустальных рюмок, чайные пары. На краю стола - красивый поднос с двумя рюмочками и небольшим блюдом с разными бутербродами. Он подавался в том случае, если визитёр не раздевался, а рассыпаясь в поздравлениях и комплиментах, откушивал с него прямо в прихожей и, расшаркиваясь, удалялся. Так было принято. Дамы обменивались визитами на другой день.

Папа возвращался часа через два-три - возбуждённый захмелевший в расстёгнутом, но всё равно прекрасно сидевшим на нём пальто. Мама, улыбаясь, всегда говорила:

- Папочка навизитировался, а он:

-  Поленька, я вздремну часок, всё расскажу потом! Уходя в спальную, не забывал высоко поднять своего Грицю - очень гордился сыном и приобняв, нежно коснуться губами моей головы, приговаривая:

-  Юлинька, любонька моя ридна! - очень любил меня!

Праздничное застолье с гостями устраивалось ближе к вечеру. На столе появлялся окорок, запечённый в тесте. Его хрустящую, ароматную ржаную корочку мама вспоминала с особой радостью. Её ещё накануне, в постный день, приносила, спрятав в передник, кухарка Марфуша, молодая, очень маленькая и бойкая девушка с тёмными кудряшками на лбу, из-под платка. Постучав в дверь комнаты, она шептала громко, тихо говорить у неё никак не получалось:

-  Выходите, барышня, поскорее, забирайте свой заказ. Ну, как увидют, достанется мне на орехи, - и, освободившись от тайной ноши убегала довольная.

-  Эта корочка больше всех яств нравилась мне! - добавляла всегда мама.

На рождественский стол подавались: поросёнок с хреном, мясные и рыбные заливные, пирог с мясом и к нему соусницы с крепким бульоном и с растопленным сливочным маслом, пирог с нельмой и всевозможные закуски. К чаю бывали торты - «Стёпка- растрёпка», «Микадо», а также роскошный плетёный калач с изюмом и миндалём, мелкое-мелкое безе и венские сухарики.

Обязательным в этот день было выступление брата Гриши. Его ставили на стул или табурет, и «мешая вятский с малороссийским», он громко и чётко выговаривал:

«Малэнький хлопчик
Скок на голбчик,
Стишок читае,
Христа прославляе!»

Под общий восторг спрыгивал он на пол и бежал обнимать своего «любого дида Васылия».


Пасха

Мамины пасхальные воспоминания запомнились тем, что с детства она очень любила ходить «ко Всенощной». Из всех церковных служб эта ей нравилась особенно - за красоту убранства, за мелодичность пения, за торжественную нарядность каждого ребёнка и каждого взрослого и, наконец, за светлое благостное состояние души, к которому приводила вся эта обстановка и долгожданная весна. Однажды, мне было лет двенадцать, мы с мамой возвращались от её приятельницы, что жила на Городище, и зашли в Знаменскую церковь. Очень понравилось там: удивительная чистота, цветы, горящие свечи, красивые росписи на стенах и почти через всё пространство, плакатом, большими красными электрическими буквами надпись - ХРИСТОС ВОСКРЕС! Буквы показались живыми: они слегка колебались. Я стояла и смотрела на них, как заворожённая! Тогда, в начале пятидесятых, и по советским праздникам иллюминация была в диковинку, а тут - такое! Мама купила свечку, зажгла её, поставила у какой-то иконы, перекрестилась три раза, поклонилась, дотронувшись пальцами руки до пола, и быстро вышла. Я, нехотя - за ней. Молча, грустно прошла она квартала два и говорит:

-  Как бы опять неприятности не было, ты хоть не промолвись где! Я так давно не заходила в церковь, так, вдруг, захотелось - Пасхальная неделя идёт, Святая седмица...

Когда церковь открыли после многолетнего бездействия, папу неожиданно вызывает начальник и говорит:

-  Кто-то сообщил в органы, что жену твою видели входящей в церковь. Велено разобраться. Ты поговори с Юлией Дмитриевной.

Начальник дружил с папой ещё с довоенных времён, тоже заядлый охотник, но «не отреагировать» было невозможно.

-  Какими радостными были эти дни прежде! - заговорила мама через какое-то время, - А на Страстной я особенно любила четверг. Вечером из церкви все возвращались с огоньками. Если почему-либо сама не была на службе, к концу её обязательно выходила на улицу: весь город в движущихся огоньках! Так красиво! В этот день и куличи, и яйца святили. К нам священник домой приходил - из Всехсвятской церкви, что при больнице находилась: в больничной кухне святил и у нас.

Куличи стряпали с раннего утра, готовили Пасху - из творога, масла, сахара, изюма и орехов, яйца красили. Гриша любил раскрашивать яйца кисточкой, а моей обязанностью было - сторожить на улице, не допускать шума-стука поблизости, когда пеклись куличи. Сидела на крыльце и следила, чтобы дверью не хлопали, а если, например, лошадь на больничный двор заезжала (мы на территории больницы жили), подбегала и просила кучера не ехать мимо нашего дома: «Папушник в печи», - говорила я. Он кивал понимающе и объезжал подальше, никогда никто не отказывал. Папушник - это большой, главный, кулич - на ста желтках замешивался. Им мама лично угощала всех больных и служащих больницы. Пока он стоял в печи, а потом «отдыхал», ни шум, ни стук-тряска не допускались - «чтобы не осел».

Однажды мама рассказала такой случай: «Готовились ко Всенощной - просматривали одежду: кто в чём пойдёт в церковь. Обнаружили на моём пальто какое-то пятнышко. Разволновались, тут же пошли в магазин и купили такой балахончик густо-розового цвета, в тон к нему шляпку, чулки и туфли».

На меня этот эпизод произвёл впечатление: в нашей семье, как впрочем, и в большинстве других в то время, был очень скромный достаток. В школьные годы мой гардероб состоял их двух форм: школьная -  коричневое сатиновое и только с девятого класса -  шерстяное, присланное тётей Олей из Киева платье и два фартука - чёрный и белый, и пионерская -  синяя сатиновая, с бантовой складкой юбка (полностью в складку так и не поносила - много материи требовалось на неё!) и белая блузка. В них и на школьных вечерах, и в театре, и в гостях. Других одежд, чтобы пойти на танцы не в школу, например, не было. Я и не ходила, но и не страдала по этому поводу. Форма с фартуками мне нравилась: она напоминала маму-гимназистку с фотографий. У меня она была с третьего класса. К восьмому форма стала обязательной для всех. Обучение было раздельное: «школа женская» и «школа мужская».

Ещё один момент припоминаю. Когда я училась классе в восьмом или девятом, весной приехал к нам в гости дядя Гриша. И вот в воскресенье, утром, подходит он к маме и говорит:

-  Прости меня, Юля.

Мама что-то ответила, и они поцеловались трижды. Я видела это из другой комнаты в открытую дверь, удивилась про себя, но куда-то убежала, а потом, много позже, вспомнила и спрашиваю маму:

-  За что это дядя Гриша прощенья у тебя просил?

-  Когда? - удивилась она. Я напомнила, - Так это ж Прощёное Воскресенье было. Вот он и вспомнил прежнюю традицию - просить прощения у родных и близких. Этим днём заканчивается Масленица - самое весёлое время в году! На следующий - начинается Великий пост. Он длится до Пасхи.

Сейчас, уже как человек, относительно воцерковлённый, ввела и я эту милую традицию в семье...


P.S. Недавно друзья-краеведы сделали мне неожиданный и приятный подарок - вырезку из газеты «Тюменский курьер» за 19 октября 2010 года, где в рубрике «Городская Дума 100 лет назад» главный специалист отдела использования и публикации документов Государственного архива Тюменской области Н.П. Галян приводит выдержки из документов, в которых упоминается имя моего деда, с 1904 по 1919 годы служившего смотрителем больницы, о которой я упоминала выше.

Заметка начинается так: «Холера и извозчики - вот основные темы заседания городской Думы, состоявшегося 6 октября 1910». На рассмотрение был представлен протокол городской санитарно-эпидемической комиссии от 28 сентября того же года об имевших место в городе случаях заболеваемости холерой. Указывалось, что «эпидемию удалось предотвратить благодаря экстренно принятым мерам...», «с 16 сентября поступление больных в холерный барак прекратилось...», предлагалось: «объявить город Тюмень благополучным по холере...», «отметить самоотверженную работу всего персонала холерного барака...»

И далее: «Гласный Думы П.И. Никольский, будучи одновременно и врачом городской больницы, сообщил, что смотритель Витко во время эпидемии, кроме основной работы, выполнял обязанности заведующего хозяйством холерного барака, создавая необходимые условия для облегчения участи больных».

Дед приехал в Сибирь с Украины в 1896-м году. В 1919-м семья, «унесённая ветром» гражданской войны, оказалась в Ново-Николаевской губернии, ныне Новосибирская область. Вот содержание последнего документа о его работе (написано от руки на тетрадном листке):

«Сим удостоверяю, что фельдшер Дмитрий Петрович Витко в течение трёх месяцев работал вместе со мною в хирургической палате Томского Госпиталя №25 - Приёмника.

За время совместной работы с ним я убедился в его большой практической опытности и хорошей теоретической подготовке, к работе он всегда относился с большим вниманием, аккуратностью и старанием, проявляя полное знакомство с порученным ему делом 20 мая 1920 г.

Ординатор хирургической палаты Госпиталя, приёмника (быв. ординатор хирур. факул. клиники Томского Университета)

Н. Соломин (Подпись Личная сургучная печать) Собственноручную подпись врача Соломина удостоверяем

Главный врач госпиталя №25 - подпись

Военком - подпись

Делопроизводитель - подпись

20/ v - 1920 г.»

Со слов мамы, после Томска они жили в селе Кирза Ново-Николаевской губернии, где она работала сельской учительницей, и её заработок был основным доходом семьи.

-  Папа остро переживал перемены, - говорила она, - и более всего этим подорвал своё здоровье! Он серьёзно заболел, слёг и 11 сентября 1921 года скончался - на пятьдесят втором году, от чахотки. Много-много больных ею он небезуспешно прежде лечил сам.

В этом же году осиротевшая семья возвратилась в Тюмень. О жизни в Кирзе мама тоже рассказывала - о школе, о местных детях, о хороших людях. О драмкружке, в котором с удовольствием и успехом играла, добавляя всегда:

-  Что значит молодость!

У мамы был незлобивый характер и добрая душа. Не помню, чтобы кто-нибудь из знакомых, соседей, друзей детей не любил её! Сохранились альбомы мамы, начатые ещё в гимназические годы. В них - стихи, романсы, рисунки от друзей и подруг, в том числе и Кирзинского периода жизни. Интересно читать их: всякий раз находишь что-то новое, ранее не замеченное.


Дядя Гриша

Вот уж кто беззаветно и преданно всю свою жизнь любил Тюмень, так это наш дядя Гриша - мамин брат, тремя годами младше её - Ветко (Витко - с годами буква «и» как-то заменилась на «е») Григорий Дмитриевич. Он родился в Тюмени в 1903 году, окончил Александровское реальное училище, в последующем, заочно - Тюменское педагогическое училище. Работал учителем младших классов в маленьких сельских школах Омской, Тюменской, Пермской областей. Мама ежегодно выписывала ему «Тюменскую правду» и, поздравляя с новым годом, посылала квитанцию. Он самым внимательным образом читал газету, делая пометки и вырезки. Приезжая к нам, в первый же день, начинал обходить или объезжать по всем существовавшим на тот момент автобусным маршрутам город и продолжал эти обходы и объезды до конца каникул или отпуска. В тетрадку записывал увиденное, чтобы на классных часах своим ученикам рассказывать о первом городе Сибири.

Вечерами, за чаем, мы спрашивали его: «Дядя Гриша, что нового у нас в Тюмени?» Он, серьёзно, обстоятельно, рассказывал. И всегда мы, живя здесь, узнавали от него, бывавшего лишь наездами, что-нибудь новое: об очередном сносе старого дома, о строительстве какого-то объекта или о новом автобусном маршруте. Помню, он очень следил за созданием и вводом троллейбусного движения в Тюмени. Специально приезжал, когда открывали первый маршрут. Пенсионером, овдовев, он приехал жить к нам, стал активистом троллейбусного парка, управления коммунального хозяйства горисполкома, Тюменского отделения Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры. Имел их удостоверения, выполнял разные поручения: наличие или отсутствие табличек с наименованием улиц и номеров домов, мемориальных досок, неработающих водоразборных колонок... К своему 80-летию получил две Почётные грамоты и Памятный адрес.

В течение почти десяти летних сезонов, до своих 82 лет, дядя Гриша работал воспитателем младшего отряда пионерского лагеря «Спутник», участвовал в работе замечательного детского клуба «Кижеватовец». До конца жизни к нему приходили трогательные письма от детей, поздравлявших с праздниками и ожидавших общения с ним в очередное пионерское лето в любимом «Спутнике».

Дядя - ветеран войны: с сентября 1941-го по июнь 1945-го в строю, «командир отделения стрелковой дивизии». Дважды ранен, инвалид. Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За победу над Германией». Ничего о войне не рассказывал...

Навсегда покинул нас дядя Гриша в 1988-м году. Незадолго я говорила с ним о праздновании Тысячелетия крещения Руси: были передачи об этом. А ещё спросила тогда:

-  Что это за здание, похожее на церковь, на углу улиц Республики и Орджоникидзе? Сейчас в нём учебный корпус мединститута.

-  А это церковь и есть, - отвечал он, - во имя Святого Симеона Богоприимца. Её построил купец Трусов для Владимирского сиропитательного заведения...

Меня тогда очень впечатлил его рассказ, а после думалось: «Как хорошо, что успела поговорить с ним об этом!»

Удивительно: много позже, работая в архиве, я нашла документы о том, что маму и дядю Гришу крестили именно в этой церкви. Очень радовалась её восстановлению, следила за ним, а по завершении, написала:

Словно редкий цветок распускается,
Восстановленный в центре храм.
Симеоновским он называется,
Глаз и душу радует нам.
Как украсилось место людное:
Льётся свет от крестов с куполами,
И рождаются звуки чудные
Вновь ожившими колоколами!

Потом сложилось стихотворение - «Храмы Тюмени».


О папе

О папиной дотюменской жизни я слышала очень немного. Больше узнала из его бумаг: Автобиография, Выпись из метрической книги, Анкетный лист, Военный билет... Они ждали своего часа - моего пенсионного времени.

Семья жила в Западной Белоруссии, местечко Молодечно Виленской губернии, где в 1901 году вторым ребёнком родился папа. Из метрической книги - о родителях: «Начальник станции Молодечно Либаво-Роменской железной дороги, почётный потомственный гражданин, прапорщик запаса Сергей Иванович Кутузов и законная жена его Лидия Александровна, оба православного исповедания».

Из автобиографии: «В 1905-м отец был призван в армию (перед войной с Японией) и длительное время в семье отсутствовал... В 1914-м снова призван в действующую армию. В 1915 году в апреле месяце умер от ран, полученных в боях с немцами в чине прапорщика по должности - командир роты... В апреле месяце 1915-го, в связи с наступлением немцев, Шавли (станция - Л.Д.) были эвакуированы, а так как мать ездила в Гродно к раненому отцу, и я оставался один, то и эвакуировался в чём был, оставив всё, что у нас было. В этот же день вернулась мать и успела пересесть на последний поезд, чтобы ехать вместе со мной. Домой зайти не успела, хотя и жили мы на самом вокзале. Младший брат Евгений в это время жил у тетки, на станции Субочь, оттуда тоже был эвакуирован, и съехались мы только в Гомеле, где и остались. Мать была назначена на ст. Гомель билетной кассиршей. Здесь жили её родители, с ними - младшая сестра Нина».

Несколько лет семья настолько бедствовала, что дети, пока мать обучалась на кассиршу и работала на маленьких железнодорожных станциях, были розданы по родственникам.

«В 1916 году (через год после смерти отца) Гомельский Воинский начальник вручил матери грамоту о награждении его орденом св. Владимира, назначении пенсии и пожаловании отцу личного дворянства. Вместе с назначением пенсии дети освобождались от платы за обучение».

Новые обстоятельства облегчили жизнь семьи. Папа уже учился в Гомельском Высше-Начальном училище. После революции в 1919-м, не окончив училище, он вступил добровольцем в ряды Красной Армии. Демобилизован в августе 1923 года, в Тюмени. Последнее место службы - старший писарь штаба 86 стрелкового имени товарища Володарского полка 29 дивизии. О Гражданской войне я слышала от него такую фразу: «безрассудство и кошмар-кошмар-кошмар!»

Единственная подробность этого периода жизни - рассказ о том, как он, будучи красноармейцем, болел тифом:

-  Лежу среди множества таких же умирающих на полу, на соломе, в каком-то бараке. Пришёл в себя после очередного беспамятства и вижу: от входа пробирается ко мне между лежащими мама - в шляпке с тёмной вуалькой и улыбается. Я ужасно обрадовался, начал соображать, как это мама могла найти меня и снова впал в забытьё. Когда очнулся, почувствовал, что выздоравливаю, мама только привиделась мне.

Потом, помолчав немного, с повлажневшими глазами добавлял:

-  И на фронте, в Отечественную, мне всё время казалось, я физически ощущал, что она охраняет меня. Как-то проснулся утром в блиндаже, во сне её видел. Вышел взглянуть, где мы, что за местность: накануне некогда было осмотреться. Отошёл в глубь леса. Вдруг - взрыв! Очнулся на земле, ничего не слышу. Поднимаюсь, оглядываюсь: вместо блиндажа, из образовавшейся воронки - столб дыма и огня! Прямое попадание. Никто не выжил! Меня лишь прилично контузило.

В Тюмени папа работал счетоводом, бухгалтером, зам. главного бухгалтера, начальник финотдела в промкомбинате, на спичечной фабрике «Пламя», на Судоверфи... С июня 1941-го - на Великой Отечественной войне, в медицинских подразделениях: полевой подвижный госпиталь и другие. Демобилизован по ходатайству Роспромсовета в октябре 1945-го в звании капитана. Награждён орденом Отечественной войны и двумя медалями.

По возвращении с войны возглавлял финансовую службу Тюменского облпромсовета и работал до его ликвидации, в шестидесятых. Помню, с какой горечью он говорил о неразумности ликвидации промысловой кооперации, считая, что это очень подорвёт экономику страны. Похоже, был прав: сейчас, знаю из СМИ, промысловую кооперацию возрождают. Среди коллег-финансистов папа считался сильным специалистом, постоянно преподавал на курсах.

Да, ещё одно - из военного билета: «с июня по декабрь 1939 года участвовал в МНР-овских событиях, в Даурии». Помню, мне очень нравилось слово Даурия - такое красивое! Оно часто звучало в семье и напоминало ещё о платьице, которое «папа привёз тебе из Даурии». На его кармашке - мальчик и девочка рука об руку в красно-синих одеждах.

- Это ты, - говорили мне, - и братик Серёженька. С ним ты родилась, только он умер совсем маленьким. Носила я это платьице, когда папа уже был на фронте, но недолго: его украли вместе с другими вещами.

Невозможно не сказать о папиной страсти к охоте. «До войны заваливал нас утками», - не однажды слышала я. Сама же помню, как весной и осенью мама готовила невероятно-вкусное жаркое из утки с картошкой. Однажды при папе я заикнулась в том смысле, что «птичку жалко». Он пылко и долго объяснял, что настоящий охотник бережёт и охраняет природу! Браконьеров всех мастей люто ненавидел, был постоянным активнейшим членом, многие годы -  почётным, Тюменского областного общества охотников. Очень любил собак, охотничьих умело «натаскивал». У нас было две собаки. Про Дуську я только слышала, что «чёрная, очень умная, неоднократная медалистка, не заходила в дом, пока не бросят тряпку - вытереть ноги». А Орланда хорошо помню -  белый с рыжими пятнами сеттер. В войну его отдали старику Латыпу, папиному другу, охотнику и рыбаку из Андреевских юрт. Все плакали, но: «хоть жив останется» - кормить было совсем нечем! Как-то папа, в свой отпуск, ездил в длительную командировку от общества охотников: «На Север - считать поголовье северных лаек». Потом много рассказывал об этой поездке.

Перед десятым классом, в августе, я что-то долго и сильно кашляла. Никакое лечение не помогало, даже невероятно дорогой, купленный дядей Гришей на рынке, чуть ли не впервые мною пробованный мёд. Мама очень беспокоилась, а папа самозабвенно готовился к охоте. Она возмутилась:

-  Ты со своей охотой не обращаешь внимания на дочь, такую больную! Дня через два он говорит:

-  Забираю Милку с собой. Там всё пройдёт. Мама:

-  Ты что! Как можно?! Совсем простынет!

Папа тоном, не допускающим возражений:

-  Собирай! Завтра выезжаем.

Ехали на грузовике-полуторке. Вместе с нами: папин друг Владимир Николаевич Сакун, его сын, студент-медик Сергей, с приятелем и его младшим братом, и моя подружка Лара. С папой мандолина. Обосновались в лесу, у озерка, недалеко от села Созоново Тюменского района. Прожили десять дней. Уже на второй вдруг обнаружили, что я не кашляю! Подивились и посмеялись.

Палатка, утиный или грибной суп, уха, чай с травами. Строго по выдаче - монпансье! Вечерами - костёр, мандолина, тихие песни, охотничьи байки. Фотоаппарат «Смена» запечатлел, в числе прочего, сценку-импровизацию картины Перова «Охотники на привале». В заключение - звёздная ночь и утренняя зорька, на которую я долго просилась.


Бабушка Лида

Бабушку Аиду, папину маму - Кутузову Лидию Александровну, в девичестве Униговскую, 1880 года рождения, я увидела в пять лет, во время войны. Она была эвакуирована в Тюмень из Минска с младшей дочерью, тётей Ниной. Жили у родной сестры бабушки, которую и папа с мамой, и мы называли тётей Олей. Она приехала из тех же мест ещё до войны с семьями дочери и сына, жившими отдельно.

Вероятно, по инициативе бабушки, установилось правило: дважды в неделю мне обедать у них, в порядке помощи семье сына, наверное. Папа был на фронте, а нас у мамы здесь пятеро. В эти же дни приходил мой троюродный брат Шурик двумя годами старше меня. Тётя Оля работала бухгалтером в драмтеатре и потому жила в «театральном» доме, на улице Дзержинского. Дом старинный с красивой деревянной резьбой, слава Богу, сохранён. Сейчас его занимает реставрационная фирма. А тогда это было коммунальное жильё. Ближайшая соседка - хорошо известная в городе актриса Нина Кардонская. Комната тёти на первом этаже - большая, потолок высокий, окна огромные. Самое интересное в ней - рояль. Под ним мы с Шуриком играли в ожидании обеда. Помню такой случай: он, обращаясь к бабушке, называет её тетя Лида. Я подумала, что неправильно зову её бабушкой и когда что-то надо было спросить, тоже назвала тётей. Она улыбнулась и говорит:

- Это я Шурику тётя, а тебе - бабушка.

Больше о ней ничего и не помню, только что была невысока, темноволоса и полновата. Впоследствии, познакомившись со старшей сестрой папы тётей Наташей, поняла - она очень походила на свою мать. В Тюмени бабушка заболела. Сестра Лида ухаживала за нею, но она умерла. На поминках мы были все пятеро, днём, вместе с другими детьми - наелись «по-настоящему». Регулярные мои обеды здесь прекратились.

К великому сожалению, не осталось ни одной фотографии бабушки! Одна была, очень интересная: молодые сёстры, Лидия и Ольга, в красивых летних платьях с кружевами и в шляпах с перьями, сидят на красивых плетёных стульях с высокими спинками. За ними стоят дядя Сеня, муж тети Оли, и их дети - Тамара и Жоржик, будущий отец Шурика. Оба в матросках и в одинаковых широкополых соломенных шляпах. Когда я вернулась после учебы из Омска, место этого фото в альбоме оказалось пустым.


Сёстры и брат

Сёстры и брат папы после войны жили в Москве. Мы бывали у них, как правило, проездом. Отношение к нам тётушек - снисходительно-покровительственное, обычное для столичных жителей, осаждаемых провинциальными родственниками. Меня тогда оно довольно сильно смущало. Сейчас же ощущаю глубокую благодарность им всем за всё, чему невольно училась или радовалась в общении с ними.

Однажды папа из очередной командировки в Москву привёз мне от тети Наташи подарок - долгоиграющую пластинку: П.И. Чайковский «Первый концерт для фортепьяно с оркестром», солист - Ван Клиберн!!! Этот молодой улыбчивый американец был кумиром всего Советского Союза после блистательной победы на Первом международном конкурсе имени нашего гения. Подарок стал чудесным началом моей коллекции классической музыки. С благодарностью вспоминаю кофе, которым тётя Наташа, заядлая кофеманка, всегда угощала нас. Она мастерски заваривала его и очень этим гордилась. Однажды при ней я что-то сморозила, по глупости. То, что услышала в ответ, запомнила на всю жизнь.

- Имей в виду, - спокойно сказала она, - создаёт настроение тон. Им можно оскорбить, унизить или же поддержать, ободрить, произнося одни и те же слова.

Раз, снова проездом, встретилась с сестрой Лидой, любимицей тёти Наташи, учившейся в Москве на курсах. Она уговорила меня спеть для тёти один из «маминых» романсов. Я очень стеснялась, но спела-таки и не один. К удивлению и радости, тётя даже прослезилась. Это было наше последнее общение с ней.

Тётя Нина, младшая сестра папы, работая во время эвакуации в Тюменской музыкальной школе, целый год обучала меня игре на фортепьяно. Она закончила Минскую консерваторию и всю жизнь преподавала в музыкальных школах Москвы. С её отъездом обучение прекратилось: денег на его продолжение не было. Чудесный вечер как-то подарила она мне - балет Глазунова «Раймонда» в Кремлёвском дворце Съездов! В антракте угостила - в знаменитом буфете наверху знаменитым кофе со взбитыми сливками!

С дядей Женей познакомилась, когда он работал бухгалтером в Министерстве культуры. Благодаря ему, в какие-то каникулы я побывала в Московском театре оперетты - слушала и видела «Летучую мышь» с Татьяной Шмыгой(!), в театре Моссовета посмотрела отличный спектакль «Люди на мосту» Чапека, а в Малом - «Ревизора» Гоголя с Игорем Ильинским и Элиной Быстрицкой!


Тётя Туся

Очень хорошо запомнила я первую жену дяди Жени. Все звали её просто Тусей.

Это была колоритнейшая женщина: рубенсовские формы, ярко-накрашенные губы и ногти, чёрные, всегда чуть взлохмаченные кудри, глаза тёмные, чуть навыкат! Маленькие пухлые пальчики рук почти никогда не выпускали длинной папиросы, которую сама «заряжала» табаком с помощью специального механизма, вынимаемого из постоянно лежавшей перед ней коробки с папиросными гильзами. Разговаривала она всегда громко, чётко, не гнушаясь пользоваться «для выразительности» весьма острыми словечками. При этом на секунду останавливалась, со смешинкой в глазах смотрела на меня и говорила:

- Милка, закрой уши! - и тут же добавляла: - А, не надо, слушай всё! Жизнь пёстрая, пригодится! - и выкладывала то, что думала на сей момент, заливалась хохотом, колыхавшим всё её богатое тело.

Впервые встретились мы во время войны, когда она с двумя дочерьми, по возрасту чуть старше меня, несколько месяцев жила у нас, в эвакуации. В каникулы после девятого класса мы с мамой поехали в Киев, к её тёте Оле - моё первое путешествие на поезде. В Москве была пересадка, и мы задержались на два дня, остановившись, как всегда, у тети Наташи. В первый день побывали в Третьяковской галерее - обязательной части программы всех приезжавших в Москву. Осмотрели залы Репина, с его «Бурлаками» и «Грозным», Сурикова - маме особенно, и мне за ней, нравился «Меншиков в Берёзово», пейзажи Куинджи с его невероятным лунным светом и Левитана, с самым любимым мамой «Над вечным покоем». На другой день предполагалось навестить дядю Женю. Тетя Наташа в последнюю минуту идти отказалась, сказав:

-  Опять сахар подниму - вчера зашкаливал! Но... принесите мне чего-нибудь вкусненького от Туси! Она долго объясняла, как доехать от Чистых прудов, где жила с сыном, до Арбата, где жил дядя Женя с семьей. Как всегда, не забыла положить мне в карман записочку со своим телефоном и адресом - «на всякий случай».

Тетя Туся, она была дома одна, встретила нас у лифта - в длинном атласном капоте с яркими крупными цветами, с папиросой в руках и возгласом:

-  Милка! Это ты ли?! Да, ведь, ты ничего получилась. Молоде-ец! А уж какая замухрышка была в войну-то! Молоде-е-ец!

Комната, в которую мы вошли, была увешана (на ручках дверей и шкафов, на спинках стульев, на швейной машинке) атласными бюстгальтерами самых разных цветов и размеров: Туся обшивала высоко начальственную и богемную Москву. Ничуть не смущаясь не гостевым видом жилища, хозяйка широким жестом пригласила:

-  Располагайтесь, - и привычно смахнула свои изделия со стульев в угол, на пол, к швейной машинке.

Мы пили дорогое, вкусное вино. Перед этим Туся спросила меня:

- Пила уже? Нет?! Ну, хорошо, этим можно начинать! Юля, не делай большие глаза! Девке пора вступать во взрослую жизнь! Общество приличное и случай подходящий.

После был «дорогущий» чай, очень вкусные пирожные, фрукты и хохот до колик - над анекдотами и байками из жизни её многочисленных клиенток! Больше я тетю Туею не видела ни разу: сама встречи не искала, и приглашений не было. Дома у нас говорили о ней частенько, всегда с большим удовольствием вспоминая что-нибудь весёлое из её живописных разговоров.

Дядя Женя - полная противоположность Туси: тихий, деликатный, с прекрасными, грустными серыми глазами. Его вторая жена, тетя Маруся, по выражению тети Наташи, «слишком проста», маме и Лиде очень нравилась. Они долго переписывались и встречались не однажды. Я видела её один раз, мельком и не запомнила. У них был сын Юрий, ставший офицером. Папа считал второй брак брата удачным, но и Туею любил - за острый язычок и яркую оригинальность. Племянниц он обожал за удивительную похожесть обеих на отца при совершенно разных характерах. Они платили ему тем же, всегда с шумным весельем обнимая при встречах и обращаясь, не иначе, как:

- Дорогой, миленький наш дядя Геня!

Я их после Тюмени не видела ни разу. Как-то не пришлось.