# От речки до печки

Ирина Андреевна Андреева

## Ирина АНДРЕЕВА

## От речки до печки

ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ


## ПРОСТИ НАС, ПЕЧКА РУССКАЯ!

> Деревенский дом без печки, Как без сердца человек!

> (Нина Гурьева)

Наконец-то Илонка дома! Позади волнения и тревоги – она поступила в вуз, а перед началом занятий вырвалась домой. Первый раз уезжала из родного угла так надолго. От волнения чуть дрожали коленки, когда шла знакомыми улочками. Дома вдруг показались маленькими, а дорога узкой. Радостное волнение теснило грудь. Вот сейчас она повернет кольцо щеколды, войдет в знакомую калитку, та чуть скрипнет в шарнирах, разбудит спящего в конуре, верного Мухтара. Пес лениво взлает, загремит цепью, а может и не вылезет вовсе из конуры – совсем старый стал. Из летней кухоньки выглянет мама, всплеснет руками: «Илонка! Ну, не томи, с хорошими новостями прибыла? Поступила или, поди, насовсем вернулась?» Мухтар из конуры не вылез, пустая цепь с карабином валялась около. Мама не встретила. На дверях навесной замок. Это значит, что родные отлучились далеко и надолго. Редко так-то замком пользуются, на селе повелось: достаточно клюшку на петлю повесить – дома нет никого. Огляделась, окликнула на всякий случай:

– Мухтар, Мухтар, – знала, брат иногда отпускает пса погулять, размять старые кости.

Воротца в огород и калитка в палисад плотно заперты. По отсутствующему под закрытым навесом мотоциклу с коляской, предположила, что семья уехала на покос, либо в лес по грибы-ягоды. И собаку с собой взяли.

На привычном месте нашла ключ, отомкнула замок. В полу-темных сенях грязные половицы – следы дорожкой вели к избяной двери. Знать, мать опять ремонт затеяла. Странно, сенокос ведь уже должен начаться, а она с ремонтом. Приоткрыла двери, ну так и есть: на полу слой пыли и строительный мусор. Зашла, невольно ахнула на картину, открывшуюся взору: вся кухонная мебель вынесена, двустворчатая дверь в горницу плотно заперта, а в левом углу, там, где стояла русская печь, лишь три жалких кирпича в остатках глиняного раствора.

Илонкина мама слыла на деревне «законодательницей мод», это она первая при окраске дощатых потолков в привычную темно-синюю краску щедро добавила белил, добившись нежно голубого оттенка. Рамы и оконные косяки в деревне обычно окрашивали этой же синей краской, Клавдия не пожалела белил и все выкрасила белым цветом. И в побелку для стен синьки только чуток. Темную половую краску сдобрила светлой охрой, получился цвет какао с молоком. После ремонта развесила на окна белоснежный тюль, застелила кровать и диван голубыми покрывалами, на круглый стол накинула белую льняную скатерть. Горница будто раздалась в размерах – потолок выше, стены шире, пол пасхальным яичком сияет. Родственницы, подружки потянулись: «Ах, как красиво! На будущий год так же сделаем». Даже сосед Иван Гаврилович заглянул: «У тебя, Клавдия, как в больничной палате светло, стерильно». Приехавший городской родственник с порога заявил: «Тёть Клава, до чего у тебя хата весёлая стала, хоть новоселье справляй!»

Помнила это Илонка. Помнила и гордилась мамой – вот какая современная женщина! Она во всем такая: и в одежде, и в прическах толк знает. А какое необычное она ей, младшей дочери имя дала! У Илонки даже отчество и фамилия в тему – Истомина Илона Ильинична. Красиво, необычно! Дочь всегда и во всем полагалась на вкус матери и чуть что, спешила за советом. Но додуматься убрать русскую печь? Такого она даже от нее не ожидала. Во всех деревенских домах печи. Даже в новых, только что построенных, кладут их.

Илонка в оцепенении топталась на месте, в растерянности оглядывая комнату. И вдруг по лицу ее покатились слёзы. «Вот так встреча!» – взяла ее досада.

Раскрыла дверь в горницу. Ага, тут уже закончен ремонт. Внесла сумку, поспешила во двор. Заглянула в летнюю кухню. Сбегала к колодцу, вытянула подвешенный на веревке большой бидон с молоком, налила в кружку. Молоко из колодца как всегда холодное, ведь там, на глубине, у воды практически все лето держится довольно толстый ободок льда – самый лучший деревенский холодильник. Тут крестьяне не только молочные продукты хранят летом, но и свежее мясо, рыбу, все, что угодно, сохраняется в лучшем виде. Холодильники уже есть, но объем камеры для селянина мал.

Тут же, у колодца девушка умылась из деревянной кадушки. Сполоснула уставшие ноги. В кухоньке поставила кружку на газовую конфорку. Вот молоко чуть обогреется, напьется и отдохнет с дороги. А потом нужно подумать, что к ужину приготовить, баньку истопить – приедут уставшие, а тут все готово.

Вернулась в дом. На пустующий угол старалась больше не смотреть. В горнице блаженно растянулась на диване. Обвела взглядом стены, потолок. Все ей здесь родное и знакомое до последнего сучка на половицах, до трещинки на подоконнике. А печки нет!

Вспомнилось Илонке, как болели у нее в детстве простуженные уши. Острой, пульсирующей болью, словно шилом пронзало голову. Мать велела лечь на горячие кирпичи и греть уши поочерёдно. Побежала к сестре за лекарством. Илонка невольно стонала, вжимаясь ухом в горячую лежанку: «Скорее, мамочка, скорее, мочи нет терпеть!» Тот, у кого хоть единожды болели уши, знает, какой это ад! Когда Клавдия вернулась с ампулой камфары, дочка дремала, видно боль утешилась, унялась. «Старики говорят, болезнь выспать надо. Умаялась, бедная, пусть поспит», – решила.

Помнит Илона и случай с братом, как раскатившись на деревянных коньках, он угодил в прорубь, промок до нитки. Привела его домой соседская бабушка, погодившаяся в тот час на речке. На Саше коробом застыла одежда, зуб на зуб не попадал. Благо, русская печь накануне топлена была. Мать живо стянула с сына все одежки, укутала на печи ватным одеялом, сверху овчинным полушубком накрыла. Саша долго кашлял потом, застудился все же, но к врачам обращаться не пришлось – печка справилась.

Тут, на лежанке русской печи Илонка познавала первые буквы и слоги из Азбуки. Тут рисовала и писала сочинения, читала любимые книжки. На эту печку к Илонке приходил соседский парнишка Яшка, приносил подарки – огрызок цветного карандаша, засохший кубик акварельной краски, альбомный лист, свернутый в трубочку. Был тот Яшка бедовым, отчаянным парнем. На расспросы Илонки, где берет он столь нужные ей вещички, Яшка покровительственным тоном небрежно отвечал: «Да под кровать закатился, у меня этого добра полно». Илонка никогда не бывала в доме у соседей, воображение ее рисовало изобилие красок, альбомов и карандашей. Она робко спрашивала: «Почему ты сам не рисуешь?» На что Яшка, не сморгнув глазом, отвечал: «Я не умею, зачем они мне, хочешь, еще принесу?» И приносил. Почему-то они разные были, то короткий, то еще новый, необструганный. Илонка многим позже узнает, что Яшка живо приворовывал. Как в шансоне поется: «И для тебя, век не видать мне воли, у Двойры булочки с изюмом воровал».

У Истоминых в хозяйстве был важный холмогорский гусак, гордый и независимый. Весной, когда гусыни выводили новый приплод, гусак становился хуже собаки – агрессивный, злой. Даже Мухтар забирался глубоко в будку, прятался от пернатого. Гусак никого не пропускал мимо, предостерегающе шипел, пригнув шею к земле. Задрав хвост кверху, приближался на раскоряченных красных лапах, угрожал, а при случае яростно набрасывался на противника, больно щипал клювом, бил костяшками крыльев. Одержав победу, гордо задирал голову кверху, хлопал крыльями, осаживаясь на хвост, возвращался к стаду, трубил: «Ка-га! Га-га! Ка-га-га!»

Илонка не могла без сопровождения отца пройти мимо гусиного семейства, когда оно выгуливалось во дворе. Лишь Яшка не боялся гусака. На удивление и расспросы Илонки, как ему удается избежать стычки с гусем, он снисходительно смеялся: «Я ему «ножницы» показываю и на «карусели» катаю». Однажды Илонка своими глазами видела эту живописную картину. Яшка в очередной раз пришел к ней в гости. Она специально подкараулила момент, когда он войдет в калитку, и пойдет мимо гусей. Взобралась на скамью у окна, прильнула лицом к стеклу. Теперь Яшка виден ей как на ладони. Парень смело двигался навстречу гусиному табунку, выкинув правую руку вперед, он держал на изготовке два пальца «козой» – средний и указательный, остальные собрал в горсть. Гусак несся на него во весь опор. Яшка не дрогнул, не сдал позиций, тыча пальцами чуть не в самые глаза противника, вдруг резко схватил за голову, дернул, оторвал птицу от земли и начал вращать вокруг своей оси и впрямь как на карусели. Гусиное семейство в панике билось о забор, сгрудившись в кучу. Яшка, между тем сильно раскрутив птицу, забросил в самую гущу собратьев. Гусак шмякнулся мешком, затем в панике бросился к забору, застрял длинной шеей между планок штакетника, тщетно и высоко подпрыгивал, бился грудью, истошно, но, увы, не победно кричал:

«Га-ка! Гай-гай! Ка-га-гай!» Илонка, глядя на эту сцену, даже пожалела гусака: «Ну, Яшка! Вот разбойник! Вот бандит!»

Когда Илонка впервые влюбилась, начала писать дневник, который прятала в старый валенок на печи. Тут она его и писала и прочитывала вновь и вновь. Влюбчивой девчонке исполнилось в ту пору всего-то двенадцать-тринадцать лет. Летом на школьных каникулах она ездила к сестре в Омск. Галя встречалась с парнем, у которого был младший брат Юра – ровесник Илонки. Собственно, и дневник, и вспыхнувшие чувства были чисты и наивны, целомудренны.

У стены, примыкающей к печи, была узкая щель, до самого основания – до фундамента, в которую не раз проваливались то носки, то рукавицы. Однажды провалился старый сплющенный валенок с дневником. Илонка тщетно пыталась вытащить его кочергой, проволокой. Валенок так и остался лежать там и дневников она больше ни разу в жизни не вела. Щель по настоянию матери позже замуровали, лежанка получилась цельной.

Помнит русская печка в доме Истоминых еще одну историю. Саша женился в январскую стужу на приезжей красавице. На свадьбу съехалась дальняя и ближняя родня. С невестиной стороны с жаркого южного города приехал дедушка – российский немец с сильным акцентом в произношении, ни разу ранее не бывавший в Сибири. Суровый край поразил гостя многими вещами, а вот мороз выбил из колеи: дедушка все время мёрз и приговаривал:

«Севирний полюс, ей Бог, как тут можно жийт?»

После веселой свадьбы в совхозной столовой хозяева и приезжие гости вернулись глубоко за полночь в дом. Нетопленая печь остыла. Холодом веяло со всех углов. Отец быстро затопил печь, щедро подкидывал в топку новых дровишек. Клавдия готовила, застилала постели. Дедушка сидел ближе к печке, грелся. Когда Клавдия предложила ему лечь в горнице, он наотрез отказался:

– Я, если мошно, на печь ляку, там, глядель, места есть мноко.

– Что вы, сват, там скоро жарко станет, не сможете вы там всю ночь, – возразила Клавдия, – ложитесь на диван.

– Шарко – это корош! В Усбекистан тоше есть шарко, мне есть корошо!

Дедушке выдали подушку и одеяло, и южный гость довольный улегся на печи. Ночлежники крепко спали, всхрапывая на разные голоса, лишь дедушке не спалось, он несколько раз слезал с лежанки, отпыхивался на табурете, бормотал в кромешной тьме:

– Вот, сначит, какой есть руски печь! Ах, корошо, но шипка шарко! – кряхтел дед и снова взбирался на лежанку.

Утром Клавдия хлопотала на кухне, вновь растопляла уже из- рядно остывшую печь. Дедушка слез, поприветствовал хозяйку. Клавдия улыбнулась лукаво:

– Ну, как спалось, сват?

– Ох, свах, корош руски печь! Я думаль, из мене сухофрукт пудет!

Смеялись хозяева и гости над шуткой дедушки. Тот растирал сухие коленки:

– Как есть стари, сморщени иншир! Вот так руски печь! Я рупашка сняль, поштаник сняль, майка сняль, сё одно шарко! Пить хотель, тёмна не витна.

– Зато какие вкусные блюда готовит наша печка, сват! – с гордостью произнесла хозяйка.

– О, свах, тепер всем путу коворийт, какой ест короши руски печь! Вчорошни кусь ти в руски печи шариль?

– Гусь понравился? В ней, матушке!

– О-о-о, свах, рати такой кусь я ишо котов спайт руски печь!

Тихо бормотало радио, Илонку клонило в сон, лень было подняться и выключить его совсем. Она незаметно задремала. Ах, как сладко спалось в отчем доме! Ей снился странный сон. Едет она в вагоне поезда. Вот поезд останавливается на очередной станции, Илонка пытается в окно высмотреть вывеску на вокзальном помещении, для этого почему-то взбирается на столик у окна. На перроне Яшка таскает за шею холмогорского гусака, показывает «карусели», вокруг толпа зевак. Затем она переводит взгляд и видит, как на соседних путях мужик гоняет норовистого быка. Бык взбрыкивает, гнет дугой хвост, истошно с придыханием блажит:

«Му-у-х, му-у-х, мм-у-у!»

Вдруг по ту сторону окна появляется Клавдия. Она улыбается и машет дочери рукой. Илонка хочет вскрикнуть: «Мама!», но нет сил, голос ее глохнет. А мама молодая, молодая, красивая, вот она снимает знакомым жестом с головы яркую капроновую косынку, встряхивает шапкой густых волос и поет голосом Софии Ротару:

«Ах, как хотелось быть нам взрослыми. С вихрами не ходить и с косами». Илонкино лицо застилают горячие обильные слезы, мама поет о том, что детство ее закончилось, и вот уезжает она в свою взрослую жизнь – в открытое плавание. Ей хочется вырваться, выпрыгнуть из вагона, туда, под мамино крыло в детство, но ноги становятся ватными, нет сил шевельнуть рукой. Слово «мама» застыло на спекшихся губах так и не произнесенное…

В радио почему-то сам по себе прибавился звук. Илона проснулась. Губы пересохли, по вискам катятся слезы, даже в ушах стало влажно. Из репродуктора голос Софии Ротару: «И вот уже зовут по отчеству. Но в детство заглянуть так хочется всегда». За открытой створкой окна зычно на разные голоса мычит деревенское стадо. Подскочила, всполошилась: «Проспала, наверное, уже гурт с пастбища гонят!»

Выбежала во двор, хваталась за все подряд: встретить скот, подоить Майку, подтопить баню, ужин сготовить, огород полить.

К приезду родных успела все. Заслышав знакомый звук мотора вышла встречать их за калитку.

Поздним вечером, когда в деревенских окошках погас свет, она сидела на летней кухоньке, как в детстве подобрав коленки под подбородок и натянув на них мамину шерстяную просторную кофту. Читала свой девичий дневник, сохраненный старым валенком за русской печью. Наивны записи в нем, изобилующие количеством восклицательных знаков: «06.07.74 г. Сегодня у меня был счастливый день: видела Юру в городском парке «Молодежный»! Мы кружились с ним на каруселях. Я счастлива!!! Юра, он такой! Он самый, самый!»; «09.07. Сегодня у меня самый несчастный день!!! Были в парке, ели мороженое. Оно было очень вкусное, но я переела. Когда качались с сестрой на качелях-лодочках, меня стошнило. Пришлось уходить. Прямо на выходе из парка встретили Юру!!! Он позвал играть в шашки, они стоят там прямо напротив стадиона РККА, но сестра сказала, что я и без того зелёная, и мы идем домой. К мороженному больше не притронусь!»; «13.07.74. Самый, самый несчастный день в моей жизни!!! Я уезжаю домой, неужели больше никогда, никогда не увижу Юрочку?»

Илона помнит, как вернувшись, продолжила писать дневник уже зимой, греясь на теплой печи. «24.12.74. Счастье есть! Пришло письмо от Гали, она пишет, что Юра передает мне привет! Он передает мне привет!!! Он меня помнит!!! Зовет на каникулы! Обязательно поеду летом! Это теперь моя главная мечта в жизни!!!»; «15.01.75. Черный день!!! У меня больше нет счастья! Галя пишет, что рассталась с Павликом. Получается, и я с Юрой больше не увижусь».

– А счастье, оказывается, есть, улыбается Илона, переворачивая последнюю страничку дневника. – Вот и заглянула я в детство, спасибо тебе, печка русская, за сохраненный дневник! И прости нас! Ты служила нам верой и правдой!