Окрик памяти. Книга первая.
В. Е. Копылов


История науки и техники тюменского края и черты биографий замечательных инженеров и ученых, создавших своими научно-техническими достижениями всероссийский и мировой авторитет Тобольской губернии в минувшие столетия, мало известны широкому кругу современных читателей, особенно молодых. В книге рассказывается о наших земляках: строителях речных кораблей; электриках и механиках, заложивших в Сибири электростанции и водокачки; о создателях атомных ледоколов и первой атомной электростанции в Обнинске; самолетостроителях, впервые в мире построивших в Тюмени в годы войны «летающие» танки и реактивные истребители. Содержатся сведения о сибирских основоположниках радио и телевидения и мн. др. Отдельная глава посвящена истории тюменских улиц, площадей, старинных зданий, храмов, которые сохранились или утрачены.

Книга разделена на две части. Вниманию читателей предлагается книга первая. Выход книги второй ожидается в ближайшее время.





Окрик памяти

(История Тюменского края глазами инженера)

в двух книгах



КНИГА ПЕРВАЯ


Cтуденчеству высших технических учебных заведений тюменского края и памяти сына, Евгения Викторовича, кандидата биологических наук посвящается.

    Автор






НАЕДИНЕ С ЧИТАТЕЛЕМ


«Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории,

мы будем знать больше, чем теперь».

Г.Х. Андерсен

    («Снежная королева»)

Кто-то из великих сказал, что предисловие – это откровенный обмен мыслями автора с требовательным читателем. Можно надеяться, такой разговор наедине перед началом чтения книги не будет лишним.

Автор – горный инженер по образованию, а позже профессор высших технических учебных заведений, много времени уделял техническому краеведению. Почему-то у нас под краеведением чаще всего понимают лишь поиски следов бывших войн, литературных, художественных, археологических или лингвистических памятников. Но столь же явное право на существование имеет и техническое краеведение, чаще всего в более общей форме именуемое историей науки и техники. Поиск любопытных технических решений прошлого, пусть даже для локального географического района, не менее полезная краеведческая работа, чем любая другая. Для тех, кто занялся ею по зову сердца, из-за привязанности к родным местам или просто для отдыха уставшего от текучки дел ума, увлечение начинается с отдельных находок, интересных, в первую очередь, для самого автора. Когда их накапливается достаточно много, обнаруживается, что некоторое из найденного выходит за рамки личного любопытства, приобретает оттенки общественного звучания и представляет интерес для многих. Видимо, в такие моменты появляется желание описать свои находки с надеждой, что открытия для себя станут открытиями и для других. Не стали исключением и настоящие записки тюменского инженера, выросшие из скромной папки для краеведческих материалов. С годами эта папка росла, пухла, а когда тесемки ее стали с трудом завязываться и, в конце концов, они оборвались, появилась вторая папка, затем третья, четвертая...

Поначалу в ситуации, которая привела автора к написанию книги, не было ничего вдохновляющего. Обычно лишь в отпускное время удается всласть порыться в джунглях библиотечных или архивных стеллажей. В одиночных прогулках по лесу или на полке купе пассажирского поезда, и даже на больничной койке, часто приходят в голову ясные, новые, интересные мысли. Ловишь их, стараясь не упустить, повторяешь в памяти, стараясь не забыть, заветные слова и рассуждения. Кажется, когда их повторяешь много раз, то они уже не выветрятся из памяти. Опасное заблуждение! Проходит несколько минут, новые мысли захватывают воображение, а старые потеряны и никакими силами их не восстановишь. Надо всегда иметь с собой бумагу и карандаш! Результат их постоянства под рукой эта книга.

Однажды мне попался в руки двухтомник Роберта Шервуда «Рузвельт и Гопкинс». Во введении меня поразило замечание Шервуда о том, как он стал автором книги. По его рассказам, Гопкинс ближайший и преданный помощник Рузвельта собирал материалы для книги о президенте. И действительно, после кончины у Гопкинса было найдено около 40 ящиков с папками и бумагами – огромное количество документов. Но, как показал их просмотр. Гопкинс не написал даже слов «глава первая»...

Так и некоторые из нас, имея множество интересных материалов и зная об этом, откладывают их обобщение до лучших времен... И не успевают... Они полагают, будто достаточно иметь выполнимый план, а реализация его придет сама собою. Не потому ли множество добрых намерений остаются втуне, на конце пера, а не на бумаге?

Просматривая как-то свои записи, написанные как будто недавно, вдруг обратил внимание на даты: они были десяти-двадцати-тридцатилетней давности. Стало быть, и тогда уже, втайне для себя, думал о книге, но ничего за эти годы так и не сделал? Для ленивых всегда необходим толчок, а когда он родился, стали появляться отдельные главы. Не сразу, конечно. В краеведческой работе самое интересное – узнать. Описать найденное – это совершенно другой дар, а для неопытного человека эта работа – пытка, мучение, каторга, к счастью нередко – сладкая...

Перебирая в памяти цепочку имен и событий, описанных в книге, начинаешь думать, что краеведческий поиск в чем-то перекликается с работой следователя и криминалиста. Возможно, он менее драматичен и скоротечен, допускает отдельные перерывы, и не ограничен в сроках, но также захватывающе интересен, поучителен и таит в себе возможности, которые заранее невозможно предположить и спланировать. Неслучайно известный мастер научно-популярного жанра Даниил Данин охарактеризовал книги подобного направления следующим образом: «Никого не сажая за парту, они приобщают к миру науки всех. Они вербуют в передовую науку читателя юного и расширяют кругозор взрослого. Они без насилия просвещают невежественного и неожиданно обогащают даже знающего специалиста». Вот и название книги родилось у меня в одной из попыток расширения собственной эрудиции при чтении монографии уважаемого мною петербургского писателя Я. Гордина «Мятеж реформаторов». Меня поразили не только образный, чисто петербургский язык произведения, но и глубокий уровень знания автора, его необыкновенно трепетное уважение к отечественной истории, к событиям и фактам прошлых веков. Одну из фраз этой книги я использовал в эпиграфе к главе 15-ой. От него, эпиграфа, и получился главный заголовок моей книги. В самом деле, окрик памяти сопровождает нас постоянно и повсюду, когда ищешь новые замечательные имена, необычные исторические факты и сталкиваешься с деяниями людей, причастных к минувшему.

В краеведческом поиске нередко становишься заложником искусственно созданных административных границ, неоднократно пересмотренных. Так, контуры на географической карте Тобольской губернии и Тюменской области далеко не идентичны. Некоторые читатели, особенно молодые, возможно, и не знают, что осенью 1923 года была упразднена Тюменская губерния (1917–1923 гг.). Ее территория вошла в состав гигантской Уральской области, будучи разделенной на 3 округа: Тюменский с 13-ю районами, Ишимский и Тобольский. Тавдинский, Талицкий и Тугульгмский районы современной Свердловской области входили в состав Тюменского округа, также как Шатровский и Мокроусовский – теперь Курганская область. Вот почему, описывая события, скажем, XIX – начала XX веков, приходится считаться с административным делением, присущим тому времени, полагая его тюменским.

Как-то при чтении Р. Л. Стивенсона, автора знаменитого «Острова сокровищ», запомнилось одно его любопытное признание: он мучился от затруднений, одолевавших писателя после первых, вдохновенно набросанных страниц. Подумалось, что такие муки одолевают каждого, кто берется за перо. Автор будет весьма признателен, если читатель, заметивший следы этих мук и несовершенство стиля, как и свои замечания и дополнения к тексту, сообщит ему через издательство.




ГЛАВА 1. ВВОДНАЯ, ИЛИ ЗАЧЕМ ИНЖЕНЕРУ ИСТОРИЯ?


«Друг мой, это не книга: прикасаясь к ней,

ты прикасаешься к человеку...»

    Уолт Уитмен.



«Торопитесь узнать прошлое,

иначе ваша собственная жизнь

покажется вам одним мгновением».

    В.Б. Шкловский.

Процесс становления личности, как известно, включает в себя на равных правах как обучение, так и воспитание. Обучить человека школьным или инженерным навыкам сравнительно несложно. Житейский опыт, например, подсказывает, что подавляющая часть абитуриентов, успешно оставившая позади вступительные экзамены, уверенно заканчивает вуз с получением диплома о соответствующем образовании. Сложнее обстоят дела с воспитанием людей.

Воспитывать, особенно молодых, труднее, чем обучать. Часто молодые умы сами ставят для себя жесткие границы своей пытливости. Раздвинуть эти границы значит решить одну из самых сложных задач воспитательного процесса. Способов решения таких задач существует множество, и они тем эффективнее, чем разнообразнее применяемые средства. Одно из них, наиболее действенное – приобщение молодежи к фактам истории своей страны, своей области, города или места, где ты работаешь, занимаешься бизнесом, учишься или живешь. К истории своей профессии, техники, вуза, дающего тебе знания. К жизни и деятельности выдающихся людей своего края, к памятникам истории и культуры. Давно замечено, что у современной молодежи необыкновенно обострено чувство исторической точности в оценке фактов и событий минувшего. Использовать это чувство в воспитательных целях – насущная необходимость.

Патриотизм начинается с любви к месту, где человек родился. Знает ли он историю своего города? Кто из замечательных людей, его земляков прославил свою родину в науке, технике, ратными подвигами и в борьбе за экономическое процветание своей страны? Испытал ли он чувство удовлетворения от процесса поиска или просто узнавания отдельных исторических фактов, пусть даже местного значения? Уже из ответов на такие вопросы можно составить представление об уровне и качестве воспитания молодого человека. Гордость за свой край прививает ему нравственную оседлость, что немаловажно для Сибири, ее экономики. Да и сам воспитательный процесс становится значительно привлекательнее, если строить его на исторических традициях.

В начале восьмидесятых годов мне довелось побывать в городе Кыштым Челябинской области. Меня познакомили с местным краеведческим музеем, который занимал помещения в знаменитом «Белом доме». Когда-то в нем проживал хозяин заводов Кыштымского горного округа, а позже, в конце XIX столетия, управляющий заводами П. Карпинский колоритная личность в истории уральского горного дела и металлургии. После революции в доме поселились дети. Была школа, а затем педагогическое училище.

Однажды на уроке химии один из учеников спросил учительницу: «Правда ли, что в «Белом доме» останавливался Дмитрий Иванович Менделеев?» Молоденькая учительница в растерянности ничего не могла сказать определенного. Хорошо еще, что обещала узнать подробности и рассказать о них на следующем уроке. Каково же было ее удивление, а потом и учеников всего класса, когда после разговора со мной выяснилось, что химический кабинет с висящими на стене Периодической таблицей элементов и с портретом Д. Менделеева располагался в комнате, в которой останавливался ученый при поездке по Уралу и кыштымским заводам в 1899 году.

Нетрудно вообразить, насколько более сильным было бы эмоциональное воздействие рассказа учительницы на умы учеников, если бы изложение химии с самого начала учитывало посещение великим ученым города и дома, где шли занятия. Такова цена незнания истории.

И у нас в Тюмени многие из вчерашних школьников затрудняются ответить на вопрос о замечательных людях Тюменщины. Как-то мне довелось беседовать с группой абитуриентов. На вопрос, почему они поступают именно в Тюменский индустриальный институт, один из присутствующих на беседе вчерашний школьник ответил, что выбор института оказался для него чисто случайным. Его товарищ по классу, как и он, тоже поступал в МГУ, но одному из них не повезло, и он вынужден был обратиться в Тюмени в местный технический вуз. Как он завидовал своему другу: учеба в Москве, общение с известными учеными, музеи, памятники, современная наука... А в Тюмени?

Вот тут-то и выяснилось, что о замечательных сибиряках абитуриент не имел ни малейшего представления. Как были удивлены и он, и все присутствующие, когда услышали, что Останкинская телевизионная башня в Москве – детище архитектора и конструктора Н. Никитина, уроженца Тобольска; что знаменитые таблицы Брадиса, хорошо знакомые каждому школьнику, составлены тоже бывшим тобольчанином (интересно: школьные учителя математики рассказывают об этом своим ученикам, чтобы те другими глазами смотрели на скучнейшие, но полезные таблицы?); что выдающийся ученый с мировым именем Д. Менделеев, уроженец Тобольска, трижды бывал в Тюмени; что первым в мире полностью электронную систему телевидения, мало отличающуюся от современной, задолго до зарубежных разработок в конце 20-х годов создал Б. Грабовский – тоже тоболяк, и т. д. Уверен, после подобной беседы молодые люди совсем другими глазами посмотрели на родной город, на институт, в стенах которого им предстояло провести пять учебных лет, на предмет обучения, и убежден – зависть к москвичам наверняка поубавилась.

Жизнь и деятельность людей, творческими достижениями которых гордились и современники, и потомки – богатый источник неиссякаемого интереса и непрерывных размышлений не только для исследователей, но и для любого развитого и любознательного человека, будь то инженер, ученый, предприниматель, руководитель производства, пенсионер. Весьма важно развивать этот интерес еще в стенах школы и вуза, чтобы, вступая в производственную деятельность, будущий предприниматель не оказался в числе тех, о ком сокрушенно говорят, что он не заботится о сохранении старины и природы, а, следовательно, еще не подошел к поре своей патриотической зрелости...

Надо также иметь в виду, что в краеведческом отношении наша область, на территории которой могла бы разместиться не одна часть Европы, крайне мало изучена, включая не только дальние северные, приуральские и приенисейские районы, но и обжитой юг. Что мы знаем, если

не принимать во внимание весьма узкий круг специалистов, о тюменском Полярном Урале и его истории, о драме идей и человеческих судеб, связанных с открытием западносибирской нефти, а также об именах геологов и ученых, до сих пор конъюнктурно умалчиваемых, о дореволюционном развитии промышленности, культуры, литературы, а главное – о замечательных людях прошлого?

Много лет назад я попытался организовать картотеку известных людей науки и техники Зауралья и Тюмени. По самонадеянности полагал, что, возможно, такая работа вряд ли превысит сотню-другую карточек... Теперь их у меня не одна тысяча, а конца и края поискам не только не видно, но, как кажется, их и не будет. Достаточно сказать, что только в области изучения вечной мерзлоты Тюменской области список исследователей превышает полторы тысячи фамилий.

Ко многим из перечисленных имен мы еще вернемся в последующих главах.




ГЛАВА 2. ИМЕНА МИРОВОГО КЛАССА


«У научного изучения предметов –

два основания или две конечные цели:

предвидение и польза».

    Д.И. Менделеев.



«О тайне мира – пусть хотя бы лепет».

    И.В. Гете.


Многочисленные представители науки и культуры России на протяжении нескольких веков несли в Сибирь все то лучшее, чем всегда гордился русский народ. В свою очередь, и Сибирь никогда не оставалась в долгу. Она постоянно рождала и дарила русской культуре великих ученых, музыкантов, скульпторов – славу и величие России. Неслучайно интерес к предыстории современной сибирской науки, техники и культуры не только не слабеет, но постоянно растет. О некоторых из таких эпизодов рассказывает читателю очередная глава.






СИБИРЯКИ – ЧЛЕНЫ ЛОНДОНСКОГО КОРОЛЕВСКОГО ОБЩЕСТВА




Сравнительно недавно, накануне юбилейных торжеств, посвященных 275-летию Российской академии наук, по сложившимся обстоятельствам мне довелось заняться подготовкой и публикацией материалов, касающихся научных связей Тюменского индустриального института нефтегазового университета и Сибирского отделения АН России на протяжении последней трети минувшего двадцатого века. Пришлось порыться как в собственных, так и в других архивах. Полузабытые бумаги помогли восстановить в памяти сведения, достойные внимания читателей.

Все началось в Лондоне в начале лета 1976 года. Мы, участники советской делегации на очередном Всемирном газовом конгрессе, свободное от заседаний время посвящали знакомству с великим городом. Первоочередным объектом посещения стал национальный пантеон – Вестминстерское аббатство, расположенное неподалеку от места проведения конгресса. Влившись в поток посетителей и едва ступив на чугунные плиты пола огромного зала аббатства, я замер от изумления: прямо по ходу движения толпы и под ногами идущих впереди людей лежала черная плита с надписью, свидетельствующей о том, что под ней погребено тело Исаака Ньютона. В отличие от других я так и не решился ступить на доску и обошел ее стороной. Вечером в гостинице, под впечатлениями ушедшего дня, ассоциативно вспомнил, что еще в первые свои послестуденческие годы где-то читал о связях Ньютона с Сибирью. По возвращении в Тюмень не без труда обнаружил в своих бумагах выписки из книг академика С.И. Вавилова о знаменитом англичанине.

Как оказалось, в августе 1714 года Исаак Ньютон, возглавлявший тогда Королевское научное общество, получил из России письмо от князя А.Д. Меншикова – сподвижника императора Петра Первого. В письме излагалась просьба светлейшего князя о принятии его в члены Королевского общества. В архиве АН СССР с 1943 года хранится один из черновиков ответа И. Ньютона. Фотокопией письма располагает Музей истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете. Текст документа, полученного в Санкт-Петербурге спустя всего два месяца, гласит: «Исаак Ньютон – Александру Меншикову. Могущественнейшему и достопочтеннейшему владыке господину Александру Меншикову, Римской и Российской империи князю, властителю Ораниенбаума, первому в Советах Царского Величества, Маршалу, Управителю покоренных областей, кавалеру Ордена Слона и Высшего Ордена Черного Орла и пр. Исаак Ньютон шлет привет. Поскольку Королевскому обществу известно стало, что Император Ваш, Его Царское Величество, с величайшим рвением развивает во владениях своих искусства и науки, и что Вы служением Вашим помогаете Ему не только в управлении делами военными и гражданскими, но, прежде всего, также в распространении хороших книГи наук, постольку все мы исполнились радостью, когда английские негоцианты дали знать нам, что Ваше Превосходительство по высочайшей просвещенности, особому стремлению к наукам, а также вследствие любви к народу нашему, желали бы присоединиться к нашему Обществу. В то время по обычаю мы прекратили собираться до окончания лета и осени. Но услышав про сказанное, все мы собрались, чтобы избрать Ваше Превосходительство, при этом были мы единогласны. И теперь, пользуясь первым же собранием, мы подтверждаем это избрание дипломом, скрепленным печатью нашей общины. Общество также дало секретарю своему поручение переслать Вам диплом и известить Вас об избрании. Будьте здоровы. Дано в Лондоне 25 октября 1714 г.».

Недостатком скромности князь Меншиков никогда не страдал. Писать, читать и считать он не умел и, следовательно, не обладал какими-либо научными заслугами. Тем не менее, проявив малопонятную для потомков инициативу, он стал первым русским членом Лондонского Королевского общества, а точнее сказать – первым академиком России, умудрившись на три года опередить своего действительно просвещенного императора: тот стал членом французской академии только в 1717 году.

К чести вельможного князя, он никогда в перечне своих высочайших титулов не упоминал свою принадлежность к научному обществу Великобритании, понимая, что она получена им только из уважения к его государственным заслугам: здравый смысл возвысился над тщеславием. Тем не менее, страстное желание Его Превосходительства приобщиться к клубу бессмертных стало в России настолько заразительным, что им не стесняются пользоваться и до нашего времени... Не без оснований еще в начале двадцатого столетия гений русской словесности Л. Н. Толстой с горечью писал: «Наука стала теперь раздавательницей дипломов на пользование чужими трудами».

Сосланный в 1727 году в сибирский город Березов на Северной Сосьве, притоке Оби (ныне Ханты-Мансийский автономный округ Тюменской области), А.Д. Меншиков вскоре скончался и был похоронен вблизи сооруженной им самим церкви на высоком берегу реки. В 1992 году по инициативе руководителя историко-краеведческого мемориального общества «Князь Меншиков» В.И. Елфимова (г. Сургут) в Березово в окружении многолетних лиственниц воздвигнули памятник на месте захоронения А.Д. Меншикова. (илл. 1, 2). Мемориальное сооружение выдающемуся государственному деятелю России создали скульптор А.Г. Антонов (г. Екатеринбург) и архитектор Н.А. Мамаев.











Вот так распорядилась история, связав Исаака Ньютона через имя князя Меншикова с далекой от Лондона Сибирью.

Спустя полтора столетия после кончины А.Д. Меншикова в составе Лондонского Королевского общества оказался еще один сибиряк – Дмитрий Иванович Менделеев, уроженец города Тобольска. Намеренное забаллотирование в 1880 году русского ученого Российской академией наук всколыхнуло научную общественность всего мира. Если Д.И. Менделеев не стал академиком в родной стране («Нет пророков в родном отечестве» – помните?), то великую честь считать своим академиком ученого с мировым именем сочла необходимым Великобритания. Членом Лондонского Королевского общества содействия естественным наукам Д.И. Менделеев стал в 1982 году. В письме, подтверждающем избрание ученого академиком, в частности, сообщалось: «... акт Совета получил сердечное одобрение всех английских химиков. Этот диплом никогда не был вручен более достойному лицу. Вы сделали целую эпоху в химии, которая будет вехой до конца дней».






СОРАТНИК БЕРИНГА





КТО ОН, СТЕЛЛЕР?


Два с половиной века тому назад Тюмень удостоилась чести принять в свою землю ученого с мировым именем Георга Вильгельма Стеллера (1709–1746 гг.) В любой энциклопедии мира, от Британской до Советской всех изданий, имя Г. Стеллера непременно упоминается. Там же отдельной статьей описывается и знаменитая стеллерова корова. Иногда ее называют морской. Связь между именем естествоиспытателя и морским животным проста: Стеллер был последним из ученых, кто в 1741 году на мелководье Командорских островов своими глазами видел редкое животное из семейства сирен. Он подробно описал и зарисовал его в своем походном дневнике (илл. 3). Морская корова представляла собой весьма крупное млекопитающее размером 8-9 метров и весом свыше трех тонн. После Г. Стеллера животное было хищнически истреблено и полностью исчезло к середине XVIII столетия.








Г. Стеллер родился в Германии, в земле Франкония в городке Бад-Виндсхайм в семье кантора местной гимназии и органиста городской церкви. Говорят, с тех пор город сохранил свой средневековый облик, мало изменился, а дом Стеллеров стоит в первоначальном виде.

В начале XVIII столетия немецкие молодые люди, подающие надежды в науке, охотно ехали в Россию для упрочения научной карьеры. Не стал исключением и Г.В. Стеллер. В 1737 году в 28-летнем возрасте он стал адъюнктом Российской академии наук, ездил в экспедиции. Одна из них под руководством Беринга (1741 г.) стала звездным часом ученого. Он изучал быт и нравы камчадалов, растительный и животный мир Камчатки, Алеутских и Командорских островов, тихоокеанского побережья Аляски и накопил богатейший научный материал. Многие экспонаты, собранные Стеллером, были своевременно отправлены в Санкт-Петербург, где они хранятся и по сей день, хотя до конца не обработаны.

По итогам исследований в России и Германии, в основном после кончины ученого, опубликовано несколько книг. Среди них: «Из Камчатки в Америку», «О морских животных», «Описание земли Камчатки» и другие.

Материалы о Стеллере я собирал давно, где-то с середины 70-х годов, после случайного открытия для себя нового имени на страницах очередного тома Большой советской энциклопедии. Постепенно копились материалы, хотя папка под названием «Стеллер», в отличие от многих других в моем архиве, не была пухлой: документы XVIII столетия можно отыскать с большим трудом. Самыми интересными в ней были фотокопии сопроводительной записки Стеллера с его автографом (илл. 4), написанные в Тюмени, и опись имущества естествоиспытателя (ГАТО, д. 5005, л. 60, 1745 г.). Записка датирована мартом 1746 г. она предназначалась для человека, сопровождавшего с оказией коллекцию материалов, собранных Стеллером в экспедициях для академии. Второй документ составлен после кончины ученого в ноябре того же года. В общей сложности Г. Стеллер прожил в городе Тюмени около полумесяца.






Возвращаясь в Санкт-Петербург через Тару, Тобольск и Тюмень в ноябре 1746 года. Г.В. Стеллер простудился и скончался в Тюмени. Здесь же он и похоронен. Как отмечали современники, «на высоком берегу реки Туры». Руководство церкви не дало разрешения на погребение Стеллера на одном из православных кладбищ из-за принадлежности ученого к евангелистам (протестантам). Протестантским кладбищем Тюмень, естественно, не располагала.






ГДЕ В ТЮМЕНИ ПОХОРОНЕН АДЪЮНКТ АКАДЕМИИ?


Спустя три десятилетия после кончины Стеллера могилу своего соотечественника в 1776 году посетил в Тюмени знаменитый натуралист П.С. Паллас – российский академик. Он успел еще увидеть могилу в первоначальном виде, с массивным камнем наверху и без какой-либо надписи. Другие немецкие ученые и путешественники, побывавшие в Тюмени после Палласа, одинокую могилу уже не нашли: она была снесена одним из весенних паводков Туры после очередного обрушения пласта правого берега.

После моих предварительных публикаций о Стеллере в местной периодической печати читатели и оппоненты неоднократно задавали мне один и тот же вопрос: «Где же похоронен Стеллер?».

В самом деле, где? Ответ мне приходилось искать и раньше, еще в конце семидесятых годов. Подробный ход моих рассуждений – материал недопустимо объемный, поэтому придется остановиться только на окончательных выводах. Началом поиска было тщательное изучение плана Тюмени первой половины XVIII века. Тогда город заканчивался примерно на границе современной улицы Семакова. От устья Тюменки вниз по Туре высокий берег реки занимали деревянные церкви, жилые массивы и каменный Благовещенский собор. Весь деревянный город почти полностью сгорел в грандиозном пожаре 1766 года. Очевидно, что одинокая могила человека другой веры не могла оказаться среди жилых кварталов и церквей. Не могла она сохраниться и после разрушительного пожара. Если же П. Паллас все-таки видел могилу, то в другом месте. Скорее всего, на высоком берегу Туры выше по ее течению, начиная с устья речки Тюменки.

Здесь, сразу же за крутым взвозом, начинались земли Троицкого мужского монастыря, построенного в 1715 году. Перед монастырем располагалась просторная площадь. Монастырь с площадью служили въездными воротами в город по знаменитой Бабиновской дороге Соликамск – Верхотурье – Туринск – Тюмень.

Поскольку на территории монастыря и на площади Г. Стеллер не мог быть похоронен, то остается единственно возможный вариант: могила находилась за монастырем. За ним высокий берег Туры тянется на расстояние всего лишь в сотню-другую метров. Далее вверх по течению реки берег становится более пологим. Следовательно, предполагаемое место захоронения Стеллера ограничено площадкой сравнительно небольших размеров (между монастырем и бывшей электростанцией с водозабором: илл. 5). Есть вероятность обнаружить и могильный камень в русле реки, если местные геофизики возьмутся за поиски методами гравиметрии. Я, кстати, попытался, но неудачно, привлечь к поиску местного лозоискателя с подвижной рамкой в руках...






Поскольку материальное свидетельство о месте захоронения ученого Тюмень не сохранила, споры о местонахождении могилы неоднократно возобновлялись. Некоторые старожилы города утверждали, что видели надгробный камень с надписью «Стеллер» на Текутьевском кладбище в 30-х годах XX столетия. Недавно такие же сведения опубликовали «Тюменские известия» и «Тюменская правда сегодня». Спорность, а точнее сказать, нелепость таких заявлений подтверждается тем, что Текутьевское кладбище существует только с 1885 года, на полтора века позже смерти Г.В. Стеллера. Перенос останков ученого на кладбище совершенно исключается, так как к этому времени все еще сохранялся церковный запрет. Да и переносить было нечего!

Что касается якобы существующей надписи «Стеллер», то при особом желании на многих запущенных и обезображенных надгробиях кладбища можно прочитать не только упоминания о Стеллере, но и о Петре Первом...

Свое предположение, на первый взгляд вполне правдоподобное, высказал в местной периодической печати тюменский краевед С. Гашев. Он считал, что наиболее вероятным местом захоронения Г. Стеллера была окраина города, возле сгоревшего Ильинского монастыря, что вблизи металлического моста через Туру и здания бывшего Дворца культуры нефтяников.

Словом, загадка захоронения Стеллера до самого последнего времени так и оставалась неразрешенной, пока... Вот здесь-то и необходимо сделать некоторое отступление от последовательного изложения темы.






НОВОЕ О ГЕОРГЕ СТЕЛЛЕРЕ


Поскольку спорящие стороны полностью исчерпали свои доводы, а найти новые факты из биографии Стеллера, пребывавшего у нас в Тюмени более 2,5 веков тому назад, дело почти безнадежное, то, может быть, следует поискать их в другом месте?

Давно, еще в начале 70-х годов, до меня дошли сведения, что в США вышла научно-популярная книга американской писательницы Маргарет Белл о жизненном пути Стеллера. Осенью 1994 года мне довелось побывать в двух университетах: в Хьюстоне, штат Техас, и в городе Батон-Руж, что в Луизиане. Как оказалось, заслуги ученого высоко чтятся в научных кругах США. К сожалению, из-за кратковременного пребывания в стране попытки если не раздобыть, то хотя бы полистать монографию М. Белл оказались безуспешными.

По итогам поездки я опубликовал в одной из местных газет обстоятельную статью. На нее откликнулся, а затем разыскал меня тюменец В.В. Полищук. Оказалось, что у него предполагалась поездка в США более продолжительная, чем у меня. Тут-то, набравшись смелости, я и обратился к нему с просьбой поискать в библиотеках Питсбурга, конечной цели путешествия Полищука, если не саму книгу, то хотя бы ее точные реквизиты.

И вот состоялась моя встреча с Владимиром Владимировичем после его возвращения из Штатов. Итоги поисков превзошли самые большие мои ожидания. В США существует весьма обширная литература о Г. В. Стеллере. Американские историки Аляски, как правило, не обходят стороной имя российского ученого, часто упоминается Тюмень. Публикации о Стеллере в США стали появляться с 20-х годов нашего столетия. Можно упомянуть статьи Американского географического общества (1925 г.), труды Гарвардского и Кембриджского университетов (1936 г.) и монографию Ц.Л. Андрюса (1940 г.). В послевоенные годы об ученом писали Р. Фортьюн (Аляска), К. Форд (Бостон) и В. Хундг (Нью-Йорк). В 1967–1992 годах наиболее интенсивно и серьезно занимался Г. В. Стеллером О. В. Фрост. В библиотеке Конгресса в Вашингтоне хранится безымянная рукопись под названием «Жизнь господина Георга Вильгельма Стеллера», написанная в 1748 году.

После тщательных и поначалу безуспешных поисков В.В. Полищук отыскал и название книги Маргарет Белл. В моем переводе оно звучит так: «Соприкосновение с огнем. Исследователь Аляски Г.В. Стеллер», Нью-Йорк, 1960. Любопытно, что только в американской библиографии я впервые для себя обнаружил статью русского историка П. Пекарского из книги «История императорской Академии Наук», СПб., 1870 г., со сведениями о Стеллере.

Ксерокопии статей и книг о Стеллере, которыми снабдил меня В.В. Полищук, были ускоренно обработаны и переведены с английского на русский. Сведения, которые удалось извлечь, особенно из рукописи 1748 года, существенно дополнили знания и факты о тюменском периоде жизни ученого, отсутствующие в российских публикациях. Так, адъюнкту Российской академии наук Стеллеру в Тюмени постоянно не везло не только при жизни, но и спустя столетия после кончины. Судите сами. Будучи в Сибири, Г.В. Стеллер четырежды проследовал через Тюмень: сначала в составе команды Беринга, затем дважды под конвоем как арестант, а последнее посещение города в ноябре 1746 года стало для ученого роковым. Вопреки многочисленным утверждениям, Стеллер спиртным не увлекался (в американской литературе – «умеренно пил»), а в годы и месяцы путешествий с В. Берингом вообще не употреблял горячительных напитков. Пережитые неприятности на пути с Камчатки в Санкт-Петербург, оскорбительные подозрения и безосновательное расследование иркутского губернатора всерьез нарушили нервную систему ученого. Только в Таре он получил документ о своей полной реабилитации. Остановившись в Тобольске на три недели в обществе уважаемых людей, относившихся к нему с сочувствием и симпатией, Стеллер, радуясь своему освобождению, возможно, впервые перед отъездом превысил допустимую для него норму спиртного.

В нетрезвом состоянии он устроился в санях. Из-за холодной погоды (ноябрь!) в дороге на Тюмень пассажир постоянно подогревал себя глотками из бутылки. Передохнуть и согреться в придорожном трактире Стеллер не пожелал. Как результат – жесточайшая простуда, вероятно, с воспалением легких. В Тюмени больного приютил у себя на квартире протестантский священник. За жизнь Стеллера боролись два корабельных лекаря, транзитом посетивших Тюмень, и надо полагать, достаточно опытных по тому времени с учетом их обширнейшей практики врачевания на кораблях. Это были лекарь Камчатской экспедиции Теодор Ланже (в ряде публикаций Лау, чаще Ланге) и подлекарь Федор Шефер. Они, как и Стеллер, возвращались в Петербург из Иркутска.

Т. Ланге заботился о больном, а после его кончины стал хранителем обширного багажа ученого, состоящего из четырех больших сундуков. Опись имущества была сделана в присутствии городского секретаря Степана Скалкина, аудитора Клима Иванова, солдата Ивана Пульникова и полицмейстера Ивана Решетникова. Скоропостижной кончине Стеллера в Тюмени способствовало удручающее состояние путешественника, переживавшего унижение и непризнание его как ученого официальным Санкт-Петербургом. Подобно В. Берингу в последние его часы, Стеллер, по свидетельству очевидцев, не хотел больше жить. Он жаловался, что его карьера была неудачной, а деятельность натуралиста – никчемной.

Т.Ланге организовал похороны Стеллера. Он собственноручно завернул тело усопшего в свою красную мантию с золотыми нашивками и взял на себя все хлопоты. Он же, после запрещения местными церковными властями похорон Стеллера на православном кладбище, выбрал место захоронения и наблюдал сооружение могилы НА СКЛОНЕ (!) КРУТОГО БЕРЕГА РЕКИ ТУРЫ. Следует особо выделить слова «на склоне берега». Если согласиться с мнением С. Гашева о захоронении Стеллера за пределами городской черты вблизи бывшего Ильинского монастыря, то сразу же возникает недоуменный вопрос: кому могло прийти в голову организовать захоронение на склоне высокого берега Туры, если за городом места вполне достаточно и на ровной площадке?

Только стесненные условия похорон и заставили тюменских друзей Стеллера выбрать столь необычное место погребения. А это могло случиться лишь на узкой полоске земли между стенами монастыря и началом крутого спуска к реке в стороне, как я полагаю, приближенной к долине и устью речки Бабарынки. Присутствие на похоронах священника свидетельствует о подобающем обряде похорон: служитель церкви не допустил бы похороны усопшего где попало. Правильное восприятие слов «на склоне берега» снимает также предмет спора о якобы недостаточном для захоронения размере площадки между стенами монастыря и обрывом. Площадка и в те времена была узкой, поэтому могила была вынужденно сооружена на склоне: обстоятельство, сыгравшее роковую роль в судьбе захоронения.

Как следует из американских публикаций, в ночь после похорон могила Стеллера была осквернена вандалами с целью обладания дорогостоящей красной мантией... Тело Стеллера было оставлено голым на снегу: судьба не благоволила ученому даже после его кончины. Местные жители, относившиеся к Стеллеру с симпатией, снова закопали тело ученого в том же месте. На могилу положили тяжелую каменную плиту с тем, чтобы печальное событие по вскрытию могилы больше не повторялось.

Спустя 24 года памятное захоронение посетил, как уже упоминалось, знаменитый Петр Симон Паллас, путешествовавший по Западной Сибири и почтивший своего соотечественника. Камень на могиле Стеллера. как следует из описаний Палласа, еще был в сохранности. По возвращении в Германию Паллас отредактировал и опубликовал на немецком языке записки Г.В. Стеллера. Они вышли отдельным изданием во Франкфурте в 1774 году.

На илл. 6, заимствованной из американских публикаций, запечатлен скелет знаменитой стеллеровой коровы. Фотография сделана в 1940-м году в Музее естественной истории Соединенных Штатов. Скелет был обнаружен в 1882 году на острове Беринга. Имя Стеллера носят и другие впервые обнаруженные им птицы и растения. Его именем на о. Беринга названа гора, а на Таймыре мыс в заливе Фаддея.






В заключение приношу глубокую благодарность В. В. Полищуку и выражаю ему искреннее восхищение скрупулезно выполненной в США работой. Достаточно сказать, что в поисках публикаций с именем Маргарет Белл Владимиру Владимировичу пришлось выбрать в библиотеке Питсбургского университета имена многих однофамильцев (все – Маргарет!) аж с 1912 года. Надеюсь, что аналогичную признательность выразят В.В. Полищуку и все тюменские любители местной истории.

Г.В. Стеллер в своей короткой жизни многое пережил. Он испытал, может быть, самую большую трагедию ученого: при жизни ни разу не видел опубликованными плоды своих многолетних трудов. Он был мучеником науки, жизнь, образно говоря, поднимала его на дыбу и четвертовала не однажды. Спустя полвека печальную судьбу Г.В. Стеллера в наших краях и при сходных обстоятельствах повторил другой русский исследователь Э.Г. Лаксман. Но о нем – несколько позже.

Хотя и со значительным опозданием, судьбой Г.В. Стеллера в 1996 году, накануне 250летия со дня кончины ученого, заинтересовались его соотечественники из родного города Бад-Виндсхайма. По следам экспедиции Беринга прошел немецкий журналист М. Хеллвиг. Побывал он и в Тюмени.






СТЕЛЛЕР ИЛИ ШТЕЛЛЕР?


Злоключения Г.В. Стеллера, точнее – его имени, в Тюмени далеко не закончились. Так, возник спор о правомерности произношения фамилии Стеллера в русской транскрипции. Можно согласиться с обоснованной интерпретацией правил немецкой фонетики, написания и произношения фамилии ученого (Штеллер). Однако в русской научной литературе с XVIII столетия, включая БСЭ, общепринято и прочно привилось звучание фамилии как Стеллер. Исключением стала только российская «Большая энциклопедия» (Санкт-Петербург, изд-во. «Просвещение», т. 18, 1904 г., с. 25), в которой приводится двухвариантное звучание имени ученого, не исключающее общепризнанное.

В любом случае, нет необходимости изменять что-либо и проявлять очередное неуважение к предкам из прошлых веков, вводившим в научный оборот привычное для россиян произношение имени Г.В. Стеллера. Неужто и стеллерову корову будем переименовывать в коровушку Штеллера?

Наконец, в областном архиве хранится сопроводительная записка Г.В. Стеллера, отправленная в марте 1746 года из Тюмени в Екатеринбург, в конце которой ученый оставил свой автограф: «Георгъ Вильгелмъ Стеллер». Думается, он лучше, чем кто-либо, знал, как правильно пишется и произносится его имя...






ЛОМОНОСОВ И СИБИРЬ



М.В. Ломоносов никогда не был в Сибири. По тем временам побывать в краях, далеких от Урала, означало для ученого на многие месяцы, если не годы, исключить себя из круга исследовательских задач. Но Михаила Васильевича всегда волновал, привлекал этот загадочный и прекрасный край. Немало сил и времени (а прожил он всего 54 года) великий русский ученый отдал изучению Северного Ледовитого океана, земель, лежащих восточнее Урала. Сегодня даже школьнику известны знаменитые ломоносовские слова о прирастании могущества России за счет сибирских богатств и просторов.




СИБИРСКОЕ НАСЛЕДИЕ


Основной специальностью М.В. Ломоносова, которой он обучался и за границей, стало горное дело. Он был, как сказали бы теперь, горным инженером по диплому. Во времена студенческой молодости ученого горное дело объединяло не только поиски и добычу полезных ископаемых, но и их переработку, то есть металлургию. Какими бы вопросами позже ни занимался Михаил Васильевич, свою первую любовь – горное дело – он постоянно лелеял и неизменно был ей верен. Так, в Саксонии в старинном Фрайберге, где он учился у известного ученого горного советника И. Генкеля (в память о пребывании М.В. Ломоносова во Фрайберге на одном из домов по Фишерштрассе, 41 висит мемориальная доска, восстановленная в 1960 году, а в городском горном музее есть даже специальная экспозиция), он начал писать свою знаменитую книгу «Первые основы металлургии или рудных дел». Задуманная вначале как свод европейского опыта, книга значительно переросла юношескую постановку задачи, стала подлинно научным исследованием, сенсацией середины XVIII столетия. Ученый закончил и опубликовал ее незадолго до своей кончины, а писал ее по сути дела всю свою жизнь.

Хорошо понимая значение книги и чувствуя свой близкий земной предел, М.В. Ломоносов не стал дожидаться распространения ее среди читателей обычным путем, а по своей инициативе бесплатно разослал книгу по горным заводам, включая уральские и сибирские. До сих пор в собрании редких книг Новосибирской научной библиотеки сохранился один из тех экземпляров. Она была привезена с бывших Колываново-Воскресенских заводов на Алтае.

Глубинные нити связывали ученого с нашим краем. Эта любовь началась еще в молодые годы М. В. Ломоносова, когда он благодаря инициативе В.Н. Татищева, в те времена могущественного главного начальника всех уральских и сибирских горных заводов, учился за границей. Доброе отношение к сибирякам ученый сохранил на всю свою жизнь. Добавим к этому, что он и В.Н. Татищев были лично знакомы.

В 1761 году вышла работа Михаила Васильевича «О слоях земных», задуманная как составная часть основной книги «Первые основы...». Нам, сибирякам, будут интересны следующие строки: «...Косогоры и подолы гор Рифейских, простирающихся по области Соли-Камской, Уфимской, Оренбургской и Екатеринбургской, между сплетенными вершинами рек Тобола, Исети, Чусовой, Белой, Яика и других, в местах озеристых, столь довольно показали простых металлов, и при том серебро и золото»...

В этой работе много внимания уделено бурению скважин – весьма распространенному теперь процессу на территории нашей области. Конечно, технология бурения была иная. Ломоносов, например, пишет: «Достигнув на места, где с надеждою можно искать подземного богатства, должно показать некоторые способы, как бы руд и камней досягать под землею. Горный бурав или щуп весьма к тому служит. Для изведывания слоев земных в небольшой глубине употребить можно обыкновенный бурав не очень завостроватый, насадив его на тонкую жердь и приставить к высокому дереву. Перекинутою через сук веревкою можно поднимать и опускать для осмотру выбуравленной материи, а вертеть привязанными к жерди кляпами, кои ниже и выше по ней подвигать свободно».

Академия наук СССР располагает материалом, свидетельствующим о том, что в 1759 году М.В. Ломоносов представил собственную конструкцию «железного горного бурава». Под присмотром ученого кузнецы сделали необходимый горный инструмент, для чего «железо, сколь потребно, было выдано из магазейна»... Известно имя мастера, изготовившего бурав по чертежам М.В. Ломоносова: Ф.Н. Тирютин.

Интересно отметить, что М.В. Ломоносов был автором чрезвычайно смелого по тому времени предположения об органическом происхождении нефти – как продукта природной перегонки древних растительных остатков. К сожалению, органическая теория происхождения нефти, не понятая современниками, была вскоре забыта.

Ломоносов одним из первых исследовал на подлинно научной основе природные условия Северного Ледовитого океана, в том числе – Карского моря. Основная цель этих исследований – изыскания Северного морского пути. В трудах ученого упоминаются имена известных людей Сибири, причастных к ее освоению: Ермака, Алексеева, Дежнева, Малыгина. Беринга и других, называются местные города, в том числе Тюмень, Тобольск, древняя Мангазея...

На картах побережья Ледовитого океана, вычерченных под руководством М.В. Ломоносова, довольно точно, приближаясь к современным, указаны контуры полуостровов Ямал и Тазовский, устья рек Оби, Таза и Енисея. Указан даже – правда, пунктиром – остров, носящий в наше время имя Белый, что лежит севернее Ямала.

Интересны соображения М. В. Ломоносова о происхождении морских и океанских льдов различной толщины и массы. Он считал, что в Карском море мощные льды могут быть образованы только из пресной воды в устьях рек Оби и Енисея, а тонкий лед – в самом море из морской воды. Здесь, убеждал он, сказывается присутствие в воде соли и ее производных. Обская губа и ее окрестности вблизи побережья, заполненные пресной водой, по мнению Ломоносова, являются главными поставщиками толстых и прочных льдов, уходящих далеко в океан.

В поисках фактов, подтверждающих свои выводы, М.В. Ломоносов наладил переписку с тобольским губернатором Ф.И. Соймоновым, правившим сибирской губернией с 1757 по 1763 год. Ф.И. Соймонов был известен в научных кругах России не только административными и военно-морскими должностями, но и как авторитетный гидрограф, навигатор и знаток Сибири и Арктики. В своих письмах Ломоносову губернатор не только обещал «академии служить всякими до истории и географии касающимися известиями», но и высказывал сомнения по некоторым мыслям ученого.

Так, легковесное утверждение М.В. Ломоносова о сравнительной доступности Северного полюса Земли, он опровергал наблюдениями русских мореходов, которые на своих кораблях едва достигали широты 80 градусов из-за сплошного и мощного ледяного покрова: «до полюса достигнуть невозможно, ибо льды должны быть там еще крупнее». Как мы знаем, история и время подтвердили правоту Ф.И. Соймонова.

По тем временам соображения М.В. Ломоносова об особенностях льдов северных морей были настолько новы и необычны, что трактат ученого поспешила опубликовать Шведская академия наук раньше, чем это сделали в России.

М.В. Ломоносов – автор докладной записки правительству, в которой упоминаются и деятельность сибирского губернатора Д.И. Чичерина в Тобольске по снаряжению плавания промышленника из Яренска Г.С. Глотова, и участие в финансировании экспедиции тобольских купцов, заинтересованных в продвижении своей торговли далеко на восток России.

Записка Ломоносова сыграла решающую роль в организации Адмиралтейством экспедиции В.Я. Чичагова и П.К. Креницына в районы Камчатки, ее маршрут и подробнейшие инструкции разрабатывались при непосредственном участии ученого. Путь экспедиции, организованной спустя всего два месяца после составления докладной записки, лежал через Кунгур, Екатеринбург, Тюмень и Тобольск.

Жизнь постоянно пополняет сведения о связях М.В. Ломоносова с Сибирью. Сравнительно недавно мне довелось побывать в Иркутске. При посещении музея декабристов я с удивлением узнал, что жена декабриста Волконского М.Н. Волконская была правнучкой Ломоносова. Еще один маленький штрих в связке «Ломоносов – Сибирь».

Очень современны его слова, обращенные к нашему краю более двух веков назад: «Сибирь, пространие, горные дела, фабрики... – часть из сфер деятельности, где могла искать применение своим силам образованная молодежь».






СОПЕРНИЧЕСТВО ДВУХ АКАДЕМИКОВ


Говоря о связях М.В. Ломоносова с Сибирью, нельзя не остановиться на имени его современника академика Г.Ф. Миллера (1705–1783 гг.). Он, участник Второй Камчатской экспедиции, около 10 лет (1733–1743 гг.) безвыездно провел в сибирских краях, изучал архивы административных центров Западной и Восточной Сибири в более чем 20 сибирских городах от Якутска на востоке до Тюмени. Пелыма, Березова и Тобольска на западе. Благодаря его скрупулезным поискам, обобщенным в знаменитом своде сибирских документов «Портфели Миллера», удалось сохранить для последующих поколений многие бесценные архивные сведения, которые наверняка погибли бы в пожарах деревянных сибирских построек, не будь своевременной инициативы дотошного академика. Вряд ли дошли бы до нас и многие исторические материалы из жизни Тюмени и Тобольска, имеющие отношение к векам, предшествующим путешествиям Миллера, и включающие, среди прочего, знаменитую Сибирскую летопись С.У. Ремезова. В сибирской многолетней экспедиции Миллера сопровождали художники Беркман и Люрсениус. Гравюры с их рисунков сибирских городов дошли до нашего времени. Они хранятся в Иркутском художественном музее.

Миллер Герард Фридрих (Федор Иванович, илл. 7), будущий российский историк, этнограф и археограф, родился в Херфорде, что в Германии в земле Вестфалия (современное название – Северный Рейн-Вестфалия). Земля располагается в северо-западной части страны на границе с Голландией и в междуречье Рейна и Везера. Окончил Лейпцигский университет. В 1725 году Миллер в двадцатилетнем возрасте обосновался в России, сначала преподавателем латинского языка, истории и географии при гимназии Академии наук. Позже стал ее адъюнктом. Усердие, необыкновенная работоспособность и увлеченность тематикой академических исследований истории России не остались незамеченными: спустя шесть лет молодой ученый становится профессором истории, а после окончания сибирского путешествия академиком. Для укрепления академической карьеры в 1733 году он принимает предложение об участии в долговременной экспедиции в Сибирь, вряд ли сознавая первоначально, что поездка затянется на целое десятилетие.






Нерешенные проблемы Сибири захватили душу и ум ученого настолько, что невероятно длительное путешествие, более похожее на почетную ссылку, заставили Миллера обратить внимание не только на исторические материалы и документы, включающие рукописи на тюркских языках, но и на вопросы географии, картографии, археологии (урочища, городища), лингвистических изысканий (местные предания – русские и туземные). Все эти бесценные материалы вошли в текст капитального труда ученого «Описание Сибирского царства» (1750), позже переизданного в Германии на немецком языке (1763). В общей сложности по сибирским материалам Г.Ф. Миллер опубликовал более полутора десятков научных работ, в основном монографий.

В музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете хранится одна из фундаментальных работ ученого «Географический лексикон российского государства...», изданный совместно с Ф.А. Полуниным прижизненно в 1771 году. Книга – словарь географических названий России – интересна подробнейшими сведениями о Тюмени и Тобольске тех лет, о Туринске и Таре, Абацкой слободе и о других «достопамятных» местах нашего края. В пространном и чрезвычайно интересном введении к «Лексикону...» Г.Ф. Миллер излагает свои мысли о том, каким должен быть энциклопедический словарь России. Предупреждая заранее критику в свой адрес, академик обращается к «Почтенному Читателю» (Читатель – с большой буквы!) со следующими словами: «Отъ словаря не требуется при первом издаши совершенства, да и недостатки онаго не всякому приметны... Весьма желать надлежитъ, чтобъ статьи ныне, за неимениемъ довольныхъ известий, коротко, недостаточно и неисправно описанныя, впредь при новомъ тиснении, помопию другихъ исправлены и дополнены быть могли».

Часто не соглашаясь с официальной патриотической схемой русской истории, Миллер нажил себе немало недоброжелателей. В их числе, к сожалению, оказался и М.В. Ломоносов, с которым у академика сложились крайне напряженные, если не сказать более – враждебные отношения еще со времени защиты Миллером своей диссертации в 1749 году. Разгромная критика работы со стороны Ломоносова едва не стала причиной провала итогов диссертационных исследований Миллера. Только чрезвычайное упрямство и нежелание отказываться от своего мнения из карьеристских соображений спасло Миллера от фиаско. В дискуссии по диссертации, например, соискатель следующим образом и небезосновательно возражал Ломоносову: «Он хочет, чтобы писалось только то, что способствует прославлению. Неужели он думает, это зависит от воли историка, что он станет писать?»

С другой стороны, и справедливо М.В. Ломоносов обвинял Миллера в том, что тот всецело находился во власти деталей, а когда возникала необходимость обобщений, то он не развивал их самостоятельно, заимствуя материал из других работ. Неслучайно уже после кончины М.В. Ломоносова честолюбивый Миллер мстительно скажет о нём: «Ломоносов сохранит на долгие времена свои огромные заслуги перед русской литературой, хотя он и не показал себя знающим и надежным историком». Впрочем, в пылу полемики найти правого и виноватого не всегда возможно. Не отличился в лучшую сторону и знаменитый Ломоносов. Судите сами, читатель.

В 1740 году Г. Миллер посетил Пелым – старинный русский форпост-поселение в верховьях притоков реки Тавды. Там он собрал ценные исторические документы, относящиеся к эпохе Бориса Годунова, и, в частности, сведения о первом буровике Сибири пушкаре-тобольчанине Ворошилко Власьеве. О нем у нас еще будет возможность поговорить более подробно (см. главу 16). Пелымские материалы Миллер включил в рукопись своей книги «История Сибири». Рукопись оказалась на рецензии у М.В. Ломоносова. В отзыве много места было уделено критике Миллера за его подробные описания деятельности Власьева по изысканию с помощью бурения скважин соляных растворов – стратегически важного по тем временам сырья для жителей Сибири. Ломоносов считал, что в исторических описаниях нет необходимости уделять внимание различного рода подробностям. «Много Миллеров надобно и тысячи лет, чтобы все мелочи описать», – заключает рецензент. Не ознакомившись с подлинными документами, он упрекает Миллера в том, что в число «вещей, печати недостойных», он включил сообщение о «худых поступках некоего пушкаря Ворошилки, посланного для опробования рассола...», «ибо по сему примеру всех в Сибири бездельников (?) описывать было бы должно, что весьма неприлично, когда сочинитель довольно других знатных дел и приключений иметь может».

Критические замечания рецензента с определенной очевидностью отражали требования идеологии исторического периода, современником которого был Ломоносов: простым людям и третьестепенным событиям нет места в истории. Миллер внес в рукопись исправления, в результате чего подробности эпизода с Ворошилкой Власьевым были исключены. Книга, таким образом, лишилась небезынтересных фактов. На этом примере читатель может убедиться, что даже великие ученые, каким был М.В. Ломоносов, не избавлены от субъективизма и ошибочных заключений. Впрочем, для истории важно другое: благодаря Г.Ф. Миллеру имя первого буровика Сибири оказалось навеки связанным с М. В. Ломоносовым. Что касается личных симпатий автора, то в этих событиях они целиком принадлежат позиции Миллера: в исторических описаниях важно все, в том числе отдельные факты, имена и события.

О Г.Ф. Миллере – человеке и ученом, в России написано мало, несравненно меньше, чем о М.В. Ломоносове. Возможно, причиной тому стало упомянутое противостояние двух замечательных ученых. Между тем в Германии, например, имя Г.Ф. Миллера высоко ценится. Наиболее полным биографическим изложением судьбы академика стало издание в США (увы, не в России): Black I.L., Muller G.F. and the Imperial Russian Akademy. Kingston, Ont, 1986. Еще хуже обстоят дела с мемориалом в честь ученого.

У нас в Сибири наиболее значительным памятником Г.Ф. Миллеру стало размещение его имени на фризе одной из угловых башен здания краеведческого музея в Иркутске (1891 г., архитектор Т. В. Розен) рядом с другими известными исследователями обширного пространства от Урала до Камчатки: Берингом, Стеллером, Палласом, Крашенинниковым, Лаксманом, Георги, Гмелиным, Гумбольдтом, Миддендорфом. Мессершмидтом, Врангелем и др. Кроме того, в тюменском облархиве хранится Указ Сибирской губернской канцелярии, направленный в Тюменскую воеводскую канцелярию, о выдаче подорожной служительнице профессора Миллера Анне Вастиновой (д. 4956, л. 121, 1739 г.).




* * *

В музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете хранится первое прижизненное издание учебника «Российской грамматики», напечатанное в 1755 году. В предисловии к книге М.В. Ломоносов приводит интереснейшее заключение о значении грамматики, не потерявшее актуальность до нашего времени: «Тупа оратория, косноязычна поэзия, неосновательна философия, неприятна история, сомнительна юриспруденция без грамматики».

В истории русской культуры создание М.В. Ломоносовым первой грамматики русского языка на фоне ранее изданных учебников стало событием весьма заметным. Если грамматики Смотрицкого и Максимова, предшествующие ломоносовской, были написаны на церковно-славянском языке, то «Российская грамматика» основывалась на живой русской речи. Популярность учебника была настолько велика, что он переиздавался 14 раз, им пользовались до 30-х годов XIX века.

Музей располагает редким изданием сборника трудов Московского императорского университета за 1912 год, целиком посвященного 200-летию со дня рождения М. В. Ломоносова (1711 – 1911).

На обложке книги помещена фотография юбилейной медали с символическим изображением Ломоносова и его трудов. Здесь же на медали показаны императрица Екатерина Вторая и президент Академии К.Г. Разумовский, покровительственные жесты которых символизируют их особое расположение к развитию наук в России и лично – к М.В. Ломоносову (илл. 8).






В заключение мне хотелось бы привести в полном объеме знаменитое высказывание М.В. Ломоносова о прирастании могущества России Сибирью, долгое время звучавшее в искаженном и сокращенном виде: «Таким образом, путь и надежда чужим пресечется, российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».






ГУБЕРНАТОР-УЧЕНЫЙ


Накануне губернаторских выборов, сдобренных в наших краях противостоянием «объектов» Федерации и парадоксальнейшей ситуацией, при которой на одной территории одновременно делят власть сразу три равноправных губернатора, у меня появилось желание обратиться к истории Сибири и попытаться выяснить: случалось ли в прошлом что-либо подобное? А если такие казусы, как говорится, имели место, то каким образом наши находчивые предки их разрешали?

Просмотр многих публикаций за последние два с половиной столетия, справочников и энциклопедических изданий позволил найти весьма любопытные сведения. Одновременно удалось познакомиться с очень интересными историческими личностями, занимавшими губернаторские должности, их нелегкими судьбами. Оказалось, например, что и в прошлые времена после реформы М.М. Сперанского 1822 года наш край был разделен на три «суверенных» объекта: Тобольскую, Томскую губернии и Омскую область. Все они вместе с их губернаторами объединялись Западно-Сибирским генерал-губернаторством с центром сначала в Тобольске, а с 1839 года – в Омске под началом, естественно, генерал-губернатора. А в середине восемнадцатого столетия, наряду с губернаторской должностью, в крупных городах и районах, с ними связанных, вводилась и должность вице-губернатора. Не повторить ли и нам, применительно к Тюменской области, столь мудрые решения предшественников?...

Потеряв опыт губернаторства, было бы полезным задаться вопросом: как жили, трудились и служили Отечеству некоторые из сибирских губернаторов? Чем они запомнились современникам? Можно попытаться дать ответы на поставленные вопросы на примере одной судьбы.

«Положение? Хуже губернаторского!» Эта крылатая фраза, знакомая почти каждому, родилась давно, ей не одна сотня лет и появилась она еще в петровские времена, когда император в 1708–1709 годах разделил территорию России на губернии и учредил губернаторскую должность – высшего чиновника территориальной единицы. Поводом для организации губерний стала необходимость укрепления центральной власти на местах. С этой целью губернаторы, особенно на окраинах империи, наделялись чрезвычайными полномочиями. Вместе с тем на губернаторах лежала и огромная ответственность за судьбу и благополучие края. Далеко не все выдерживали долго непосильную ношу. Может быть, по этой причине, а чаще всего из-за лихоимства, интриг, зависти окружения, неугодности высокому начальству в правительственных кругах или вследствие возникающих подозрений в неуместном либерализме, частая сменяемость губернаторов была явлением достаточно привычным, особенно в Сибири.

Многих не спасал ни административный талант, ни былые заслуги перед Отечеством, ни уважение и заступничество сильных мира сего, ни заработанный в сибирских условиях незыблемый, казалось бы, авторитет. Приходится лишь удивляться тем успехам, которые сопутствовали кратковременной деятельности некоторых из губернаторов – энергичных и просвещенных. Именно таким остался в памяти сибиряков Федор Иванович Соймонов – человек сложной и необычной судьбы (1692–1780 гг.).

Ф.И. Соймонов, тобольский губернатор в 1757–1763 гг., принял на себя хлопотные обязанности в возрасте, который в наше время принято считать пенсионным. Тем не менее и он сам, и современники считали сибирский период его деятельности наиболее плодотворным. Что же им было сделано для Сибири?

Только что назначенный губернатор, наделенный всей полнотой административной, судебной и финансово-хозяйственной власти, скромный в личных потребностях и щепетильно честный, повел беспощадную борьбу с казнокрадством и злоупотреблениями местными чиновниками. В Тобольске благодаря инициативе Соймонова прижилась конопля – сырье для пеньки, и наладилось производство судовых канатов. Была спроектирована и построена конная мельница, восстановлен и выгодно сдан в аренду двухэтажный торговый двор. Деятельный губернатор много сделал для благоустройства столицы Сибири. Он перепланировал улицы города во избежание ущерба от пожаров, построил каменный губернаторский дом, улучшил сухопутные дороги и провел новый Омский тракт через Абацкую слободу. Постоянное внимание уделялось им развитию хлебопашества.

Впервые за Уралом в Тобольске была открыта геодезическая школа – уникальное учебное заведение специального производственно-технического профиля. Этим событием Соймонов положил начало формированию сибирской технической интеллигенции. Одним из преподавателей школы работал сам глава губернии. Слушатели школы изучали основы морского дела, геодезию, навигацию, съемочное, землемерное, чертежное, архитектурно-строительное и картосоставительное дело, проектную документацию.

Учитывая неравномерность развития различных регионов, Ф.И. Соймонов разделил Сибирь на шесть экономических районов, что позволило устранить шаблонный подход в управлении ими. Неслучайно административная деятельность губернатора крайне высоко оценивалась в правительственных кругах, в том числе – лично Екатериной Второй. Она сделала его кавалером ордена Александра Невского.

Ф.И. Соймонов остался в памяти современников весьма образованным человеком, знатоком трех иностранных языков, собеседником с глубоким и живым умом. Он постоянно проявлял любовь к наукам, интересовался историей и географией тобольского края, имел множество научных публикаций. Особое внимание Соймонов уделял своему любимому детищу – картографии: составлял карты окрестностей Тобольска, планы речных путей и волоков до Енисея, навигационные путеводители по Иртышу и Оби и многое др. В Тобольске губернатором подготовлены автобиографические заметки. В общей сложности им написано более сотни научных работ.

Соймонов был лично знаком и переписывался с замечательными российскими учеными М. Ломоносовым, Г. Миллером, С. Румовским, В. Берингом, В. Татищевым и др., всячески способствовал им в получении материалов о сибирском крае. Так, по просьбам Парижской и Петербургской академий он организовал в Тобольске астрономические наблюдения по прохождению Венеры через диск Солнца. Под личным руководством губернатора в нагорной части города была сооружена обсерватория-палатка с двумя телескопами. Как рассказывают, вместе с Соймоновым планету наблюдал, вопреки своей нелюбви «великой в сердце» к независимому характеру губернатора и удовлетворяя любопытство, сам архиепископ...

Высоким авторитетом ученого-гидрографа и картографа Ф.И. Соймонов обладал задолго до приезда в Тобольск. Один из влиятельных сподвижников Петра Великого, он участвовал в Каспийской экспедиции, изучившей южные и западные районы внутреннего моря России, составил его карту, а позже – атлас, и впервые на научной основе дал правильные очертания берегов. Им же в 1734 году опубликован атлас Балтийского моря, написаны многочисленные труды по морской картографии и навигации, экономике, истории и географии. Был инициатором ряда экспедиций по исследованию Ледовитого и Тихого океанов.

Как авторитетный государственный деятель, Ф.И. Соймонов занимал видные правительственные посты, в частности – генерального прокурора. Верный своим принципиальным жизненным устоям, он нажил себе в столице немало врагов. Потеряв после кончины Петра расположение высших властей, Соймонов, к тому времени – генерал-кригс-комиссар, проходил по делу А.Волынского и был обвинен в заговоре против Э. Бирона. Старые недоброжелатели воспользовались удачным моментом. Генерала приговорили к смертной казни, замененной ссылкой в Охотск.

В Сибири Ф.И. Соймонов в общей сложности провел около десяти лет, включая годы ссылки. В его честь назван мыс в заливе Терпения на Сахалине, бухта в Красноводском заливе на Каспии и проезд в Москве. Когда-то зал в доме Благородного собрания в Москве, более известный как Дом Советов, носил имя Соймоновского... Многие энциклопедии сочли за честь посвятить свои страницы выдающемуся ученому. Не без оснований Ф.И. Соймонов в одной из своих работ, не опасаясь обвинений в отсутствии надлежащей скромности, называл себя «всероссийского Отечества всенижайшим патриотом».






ГУБЕРНАТОР-АДМИРАЛ


Обращаясь к прошлому нашего края и в поисках материалов о судьбах сибирских губернаторов, я не раз задавался вопросом: по каким критериям происходил отбор кандидатов при назначении на столь высокую и ответственную должность? Скорее всего, обстоятельный ответ на него вряд ли когда-нибудь будет найден – слишком большой отрезок времени отделяет нас от минувших событий. Да и могли ли существовать какие-либо жесткие установки на этот счет в виде тех или иных инструкций? Но если их поиск бесполезен, то, может быть, стоит пойти по другому пути и обратиться прямо к отдельным судьбам высокопоставленных чиновников, и на примере их жизненного описания попытаться найти ответы, возможно, косвенного характера, на поставленные вопросы.

Замечательных имен в сибирских администрациях за время существования генерал-губернаторства было немало. Мое внимание привлекло одно из них из-за обычного людского любопытства. Оказывается, кандидат на должность губернатора до своего назначения был адмиралом. Ситуация для анализа, согласитесь, совершенно неординарная, но обещающая быть достаточно занятной. Так я познакомился с сибирским губернатором Василием Алексеевичем Мятлевым (илл. 9). Его служба в Сибири продолжалась сравнительно недолго и пришлась на 1753–1757 годы. Он был непосредственным предшественником губернатора Ф.И. Соймонова, да и назначение последнего произошло по настоятельной рекомендации и при участии самого В.А. Мятлева. Так что не будь Мятлева, сибирская история, кто знает, пошла бы совсем по другому сценарию.






Талантливый моряк, боевой адмирал, генерал-лейтенант, участник Персидского похода Петра Первого, Василий Алексеевич был коллегой и другом Соймонова с молодых лет. Еще в 1716 году они вместе служили на флоте мичманами, отличались в одних и тех же сражениях, одновременно получали повышения по службе. В опальные для Соймонова годы Мятлев не забывал друга даже во времена, когда одно упоминание его имени считалось опасным не только для карьеры, но и для жизни.

В должность сибирского губернатора В.А. Мятлев вступил 29 марта 1753 года. Перед отъездом из Санкт-Петербурга вновь назначенный глава Сибири получил от Сената жесткие указания о наведении порядка в губернии, об оценке значимости Камчатской экспедиции, считавшейся в правительственных кругах крайне неудачной. Губернатору вменялась в обязанность подготовка новой экспедиции и все необходимые хлопоты в отношении организационных, военных и дипломатических дел. Для обсуждения грандиозного проекта экспедиции В.А. Мятлев совместно с сенатором П.И. Шуваловым привлек Коллегию иностранных дел, Академию наук и Сибирский приказ. Губернатору поручили подбор знающих и опытных исполнителей. План Шувалова-Мятлева предусматривал гидрографические исследования рек Амура и Аргуни, поиск железных руд, построение крепости и судоверфи в устье Амура, строительство судов в Нерчинске, открытие навигационной школы в Иркутске.

Естественно, все хлопоты по решению перечисленных задач не только сибирского, но и общероссийского значения возлагались на столицу Сибири – Тобольск, на местных мастеров и на самого губернатора. Камчатская экспедиция благодаря энергичной инициативе В.А. Мятлева возродилась вновь. В администрацию Тобольска для необходимых справок и учета предыдущего опыта были переданы журналы всех прежних экспедиций, описания и картографический материал Охотского моря, Алеутских островов и побережья Аляски.

Кто смог бы возглавить столь многоплановое и весьма ответственное государственное мероприятие? На этот счет у губернатора не было необходимости в переборе многочисленных и вполне достойных фамилий. Несмотря на противодействие некоторых петербургских кругов выбор пал на Ф.И. Соймонова: судьбы двух друзей вновь счастливо пересеклись, на этот раз – в Сибири.

Возобновившиеся на Балтике военные действия потребовали участия опытного и авторитетного на флоте адмирала в руководстве одной из флотилий. Правительственным распоряжением В.А. Мятлев был отозван в столицу. Надежной ему заменой стал Ф.И. Соймонов.

Четырехлетнее пребывание В.А. Мятлева в должности сибирского губернатора в Тобольске запомнилось современникам в основном по хлопотам, связанным с обновлением экспедиций на берега Тихого океана, для тех времен весьма важным для судеб России и Сибири. Несомненно, громадный объем хозяйственных работ в Тобольске способствовал развитию мануфактур и торговли в городе, выросло население, появились грамотные специалисты и школы.

Ну а как же быть с критериями отбора губернаторов по деловым, человеческим и другим необходимым для столь высокой должности качествам, с которых, собственно, мы и начали наш разговор? Об этом можно судить по Мятлеву: он был в высшей степени государственным человеком, потребности Сибири и России считал весьма приоритетными, техническая и административная грамотность губернатора были несомненными, он понимал как никто другой до него острую необходимость для Сибири в образованных специалистах и в спецшколах. В личном плане В.А. Мятлев ценил мужскую дружбу, был верен ей до конца вне зависимости от конъюнктурных соображений, политической обстановки и смены фаворитов в столичных верхах. Следует отдать должное и центральным властям восемнадцатого столетия: в людях они разбирались и достойные кадры подбирали умело.






СИБИРЯК ИЗ ФИНЛЯНДИИ


Если вам довелось побывать в северной столице России Санкт-Петербурге, прогуляться по Невскому проспекту, то миновать знаменитый Дом академической книги, что на пересечении с Литейным, совершенно невозможно. Так и мне в начале семидесятых годов в один из субботних дней посчастливилось посетить это необыкновенно примечательное заведение Ленинграда. Не было случая в прошлые посещения города, чтобы я уходил из магазина без приятного «улова». Так и сейчас на дне портфеля лежала книга, нетерпеливо перелистать которую хотелось сразу же по возвращении в гостиницу.

По какому принципу вы, читатель, выбираете для себя книгу на прилавке магазина? У меня эта процедура связана, прежде всего, с именем автора, знакомого ранее, и книга которого оставила заметный след в памяти. Разумеется, и тематика издания имеет существенную роль, особенно если она отражает историю родного края. Вот и на сей раз, в предвкушении удовольствия от новой встречи со знакомыми именами, вчитываюсь в содержание титульного листа: Н.М. Раскин и И.И.Шафрановский, «Эрик Густавович Лаксман», издательство «Наука», Ленинград, 1971 год. Вся суббота и воскресенье ушли на чтение книги, забылись или отложены планы посещения музеев, библиотек и друзей, намеченные еще в Тюмени. А причина перекройки первоначальных намерений объяснялась просто: герой приобретенной по случаю книги, естествоиспытатель, значительную часть своей жизни провел в Сибири и неоднократно посещал наши края. Разумеется, имя Лаксмана мне было знакомо и раньше, но в объеме знаний, не превышающих краткую справку из всевозможных энциклопедий, считающих за честь и необходимость упомянуть имя выдающегося русского ученого. Приходилось слышать имя Лаксмана и в студенческие годы на лекциях по минералогии.

Но более всего меня поразила фраза в самом конце биографического описания деятельности Э.Г. Лаксмана. «По бесконечной, уходящей вдаль снежной степной дороге движется возок. У ямской станции Дресвянской, у реки Вагай, впадающей в Иртыш, в 118 километрах от Тобольска, 5 января 1796 года останавливается возок для смены лошадей. К удивлению ямщика и персонала станции ездок не выходит, его выносят из саней умирающим или умершим. Тут же его и похоронили, на маленьком кладбище у реки Вагай».

Раздобыл подробнейшую карту юга Тюменской области. Деревни или селения под названием Дресвянская, несмотря на скрупулезное изучение, обнаружить не удалось. Не помогло и обращение к «Лексикону...» Г. Миллера: Дресвяной там не было... Неудача поиска снизила интерес к имени Лаксмана на много лет. В памяти осталось только удивительное совпадение печальных судеб Георга Стеллера и Эрика Лаксмана. Как и Стеллер, Лаксман спустя ровно полвека закончил свой жизненный путь в снегах Тобольской губернии при весьма сходных обстоятельствах.

Так продолжалось до тех пор, пока в 1996 году совершенно случайно я не узнал об установке на берегу Вагая вблизи кедрового бора («степь» по Шафрановскому?), возле села Сычево, в простонародье – Сычи, памятного щита с текстом следующего содержания (кто бы мог подумать!): «Здесь находилась ямская станция Дресвянская, где 16 января 1796 года на пути в Иркутск умер и похоронен выдающийся финский ученый и путешественник Эрик Густавович Лаксман». Памятный знак появился по случаю 200-летия со дня кончины ученого. Надо отдать должное и низко поклониться администрации Вагайского района, которая, в отличие от многих, без привычных отговорок и ссылок на трудности времени и финансовую скудность проявили похвальную инициативу и завидную степень уважения к местной истории.

Так кто же был Эрик Лаксман (27 июля 1737 – 5 января 1796 г., старый стиль)? Он родился в местечке Нейшлот (шведское название финского города Савонлинна) в шведской части Финляндии. Спустя несколько лет Нейшлот и Финляндия оказались присоединенными к России. При таких обстоятельствах своей судьбы Э.Г. Лаксман всегда с раздражением отвергал приписываемую ему принадлежность к зарубежному происхождению, он считал себя с рождения гражданином русского государства. Надо полагать, содержание памятной фразы на щите у Сычево с упоминанием слов «финский ученый» вряд ли вызвало бы у Лаксмана чувство удовлетворения...

Э.Г.Лаксман учился в Боргосской гимназии, располагавшей богатой минералогической коллекцией, а затем закончил университет города Або (теперь – Турку), стал пастором. Еще в гимназии и в студенческие годы проявил замеченный учителями интерес к естественной истории. Большую часть времени, в ущерб своим пасторским обязанностям, Лаксман проводил на природе южной Финляндии, собирал гербарии, отсылал в Санкт-Петербург свои научные сообщения с надеждой приобщиться к деятельности Академии наук. В 1762 году ему удалось переселиться в столицу. Научная карьера начинающего, но пытливого ученого стала набирать уверенные обороты. Последовали многочисленные экспедиции, чаще всего в полном одиночестве, в окрестности Петербурга, в Поволжье, на юг и север России. Общеевропейскую известность неутомимому путешественнику и естествоиспытателю принесли исследования Сибири, которой он в общей сложности отдал около двух десятилетий своей непродолжительной жизни.

Первое посещение Сибири адъюнктом Петербургской академии наук Э.Г. Лаксманом относится к 1764–1768 годам. Тогда он, не располагающий финансовыми возможностями для экспедиционных поездок в далекую, заманчивую и малоизученную Сибирь, принял предложение возглавить пасторский приход в Барнауле. Не обремененный официальными обязанностями (католиков в городе насчитывалось несколько человек), Лаксман беспрепятственно совершал экскурсии по Алтаю, добирался до Томска, Кузнецкого бассейна, Кяхты и Нерчинска. Результатом исследований стали географические описания мест, уникальные коллекции редких растений и минералов, впервые открытых ученым, облицовочного материала и руд.

Обстановка малоизученности природы Сибири вынуждала исследователей заниматься поисками универсальных фактов. Таким ученым был и Э.Г. Лаксман. В круг его интересов входили минералогия, ботаника и биология, география, химия, энтомология, горное дело. Он вел систематические наблюдения за погодой, впервые в Сибири под Иркутском организовал стекловарение с применением необычных приемов (глауберовая технология). Путешествуя по Забайкалью, по Лене и Вилюю, открыл новые минералы: гроссуляр (светло-зеленый гранат), байкалит и вилюит. Благодаря его находкам в Сибири впервые стали известны месторождения лазурита, берилла, циркона, флогопита и других ценных минералов. Ученый сделал заметный вклад в совершенствование технологий получения квасцов, селитры, соды и особенно дефицитной для Сибири поваренной соли (вымораживание озерной рапы).

Все свои находки вместе с отчетами и реестрами коллекций Лаксман препровождал с оказией в Петербург, в музеи России и северной Европы. Начало таким знаменитым во всем мире музеям как геолого-минералогический при горном институте в Санкт-Петербурге (в те годы – Горного училища) и краеведческий в Иркутске положили находки Лаксмана. Достаточно назвать только одну значительную цифру: перечень коллекций, переданных ученым в Горное училище, содержал более восьми тысяч названий.

Имя Э.Г. Лаксмана все чаще появляется на страницах научной печати. Вместе с признанием заслуг пришли и высокие награды. В 1769 году он был избран действительным членом Стокгольмской академии наук, пользовавшейся высочайшей научной репутацией во всем мире благодаря имени Карла Линнея. С последним, кстати, Лаксман имел интенсивную переписку и не раз исполнял его поручения по сбору диковинных сибирских растений. По представлению Линнея король Швеции Густав Третий награждает Лаксмана золотой медалью. В 1777–1778 годах Лаксман становится членом Общества друзей естественных наук в Берлине и Данциге и Физиологического общества в Лунде (Швеция). Признала Лаксмана и русская научная элита: он становится академиком (1770 г.), профессором и членом Вольного санкт-петербургского экономического общества. В академии профессору поручают почетное руководство химической лабораторией, основанной еще М.В. Ломоносовым.

Именем Лаксмана названо одно из растений. В 1869 году известный финский минералог А. Норденшельд (отец знаменитого полярного исследователя) назвал один из найденных им минералов ЛАКСМАНИТОМ (синоним вокеленит). По составу это хромо-фосфорнокислая соль свинца и меди, она имеет цвет от зеленого до бурого. Минерал очень редкий. Примечательно, что находка минерала Норденшельдом произошла при его посещении Березовского золоторудного месторождения, что недалеко от нас на восточном склоне Урала под Екатеринбургом.

Э.Г. Лаксман общался с выдающимися личностями: академиками П.С. Палласом, Г.Ф. Миллером и Фальком И.П., встречался и вел переписку с редактором знаменитой французской «Энциклопедии наук, искусства и ремесел» Дени Дидро, пользовался неизменным расположением М.Ф. Соймонова (1730–1804 гг.), президента Берг-коллегии и монетных дворов, организатора и первого командир-директора Горного училища, сына бывшего тобольского губернатора Ф.И. Соймонова. В Сибири Лаксман был близко знаком с А.Н. Радищевым в его илимской ссылке, с изобретателем первой паровой машины И.И. Ползуновым в Барнауле (Лаксман: «Муж, делающий истинную честь своему государству»).

Так что же, у Лаксмана все в жизни и научной деятельности обстояло более или менее благополучно? Увы, он жил в России, где отсутствие пророков в своем отечестве сказывалось на судьбах людей наиболее заметно в сравнении с другими цивилизованными странами. Лавина наград, обильно свалившаяся на молодого академика, вызвала, как водится, завистливые взгляды более умудренных коллег, назрел конфликт с президентом академии Домашневым, жестким администратором, но бесплодным академиком. Взаимная неприязнь достигла таких размеров, что Домашнее посадил Лаксмана под домашний (какова тавтология!) арест и поставил на улице у входа в квартиру вооруженного солдата (!). Только угроза пистолетного выстрела со стороны арестованного заставила администрацию академии снять охрану. Пользуясь щедростью ученого, некоторые коллеги позволяли себе заимствовать результаты сибирских исследований Лаксмана без ссылок на его труды. Даже великий Паллас, безоговорочно признававший талант молодого коллеги, не постеснялся в одном из своих трудов использовать находки Лаксмана, выдав их за собственные.

Неприятности по службе докатились до шведских ученых и они, воспользовавшись ситуацией, послали Лаксману официальное приглашение на заведование университетской кафедрой. Недооцененному в России ученому, отвергнутому академией (Лаксмана в наказание за строптивость перевели в почетные академики), казалось, ничего другого не оставалось, как принять лестное предложение. Но Лаксман остается до конца верным своей любви к Сибири и едет, несмотря на препятствия со стороны Домашнева, в Нерчинск простым чиновником. Оскорбление, нанесенное президентом, перевесило чашу весов, и решение об ускоренном отъезде в Сибирь состоялось без промедления.

Возможно также, что на неожиданное решение повлияли сказанные незадолго до описываемых событий слова знаменитого Карла Линнея (1707–1778 гг.). В одном из своих писем Лаксману он писал: «С неизъяснимым удовольствием получил сегодня письмо Ваше от 31 января, из которого усматриваю, что провидение определило Вам такое место, в которое почти никто не попадал с открытыми глазами. Да изольется на Вас милость всевышнего и Вы, видя там чудеса его, да явите некогда оные миру».

Ирония судьбы: человек с мировым именем, академик, член многих международных научных обществ, знакомство с которым считали за честь великие умы Европы, оказался вдали от научных центров на границе с Китаем в должности служащего. Но и здесь он вскоре не поладил со своим начальником, отказавшись принять местные нравы с их нескрываемым мздоимством и казнокрадством. В 1781 году ученый навсегда перебирается в Иркутск, ставший для него последним приютом.

За годы вторичного пребывания в Сибири (1781–1796 гг.) Э.Г. Лаксман неоднократно, а если точнее пять раз, посещал Санкт-Петербург. Столько же он проезжал туда и обратно через Тюмень, останавливался на постоялых дворах в Байкалово, Тобольске, Абацкой слободе и в других местах транссибирского тракта, с 1762 года проложенного губернатором Ф.И. Соймоновым на Омск по новому южному направлению. Последнюю поездку в столицу, связанную с хлопотами за судьбу своих сыновей и затянувшуюся почти на два года, он предпринял в 1794 году. На обратном пути в Иркутск в январе 1796 года на месте современной деревни Сычево сердце неутомимого путешественника и пытливого исследователя не выдержало многочисленных невзгод...

До недавнего времени считалось, что до нас не дошел портрет Э.Г. Лаксмана. Только в одном из прижизненно опубликованных трудов учёного «Серебряная роговая руда...» (1775 год), а это первая минералогическая монография на русском языке, помещен рисунок группы путешественников из трех человек с минералогом, предположительно – самим Лаксманом. Фрагмент рисунка воспроизводится в книге (илл. 10). Справа, прислонившись к скале, показан Э.Г. Лаксман. Он рассматривает горную породу или минерал в лупу.






В марте 2000 года почта донесла мне письмо директора Вагайского районного краеведческого музея Галины Васильевны Глухих. По моей просьбе она щедро поделилась теми материалами о Э.Г. Лаксмане, которыми располагает музей. Они оказались в музее благодаря деятельности клуба путешественников «Русь» из г. Орла. Как выяснилось, упомянутый клуб давно, еще с 1991 года, интересовался судьбой Лаксмана. Неутомимые исследователи побывали на его родине в Финляндии в городе Савонлинна, что недалеко от границы с Карелией. Город расположен в живописной местности на берегу озера Патусенселькя и знаменит средневековым замком Олавинлинна(1475 г.)

Самым неожиданными для меня стали сведения о находке портрета неизвестного художника.

Портрет найден в Португалии у единственного из ныне живущих потомков Э.Г. Лаксмана Эдгара Лаксмана – крупного бизнесмена. Репродукция портрета сначала оказалась у финских краеведов, а ксерокопия – у клуба «Русь» и в Вагайском музее. Вместе с портретом сохранился автограф ученого (илл. 11).






Памятный знак возле Сычево был сооружен руководителем экспедиции В.Я. Сальниковым (на илл. 12 – слева) ведущим программы «Версты» Орловского телевидения, и врачом-краеведом Н.А. Акуловым 2 августа 1996 года. Щит с памятным текстом привезли из Орла, а стойки и сварочные работы выполнены местным умельцем Н. Мельниченко. При установке памятной доски присутствовала и Г. В. Глухих.






Стоит заметить, что еще в 1985 году, также по инициативе В.Я. Сальникова и редакции журнала «Турист», в устье реки Вагай на месте гибели Ермака был сооружен памятный гурий – каменная кладка высотой один метр и с металлической доской-табличкой. На табличке текст: «Атаману Ермаку – открывателю Сибири, 1585–1985. Экспедиция журнала «Турист».

Мои сомнения относительно редкого географического курьеза – совпадение в одном месте двух названий одного и того же села – окончательно развеяла статья в Вагайской районной газете «Сельский труженик» от 11 сентября 1996 года под названием «Так где же была Дресвянка?» Ее автор Н. Плесовских – ветеран войны из села Вагай, написал свою статью по воспоминаниям старожилов района. Как оказалось, село Дресвянка существовало еще в 30-х годах ушедшего столетия, была она и на карте района в первые послевоенные годы. Две деревни, Сычи и Дресвянка, стояли почти рядом, их разделяла деревянная церковь, сохранившаяся с конца XIX века, с кладбищем. Постепенно Сычево раздвинуло свои границы и после объединения двух соседних деревень осталось одно название – существующее.

Если Вы, читатель, знакомы с трудами одного из энциклопедистов Сибири П. А. Словцова (1767–1843 гг.), то, вероятно, помните, как в своем сочинении «Историческое обозрение Сибири» великий тобольчанин с похвалой отзывался о приборах (термометр, барометр), которые собственноручно изготовил и передал в Тобольск Э.Г. Лаксман и которые пережили своего создателя на многие десятки лет.






ШТРИХ К БИОГРАФИИ ОТКРЫВАТЕЛЯ ВОЛЬТОВОЙ ДУГИ


Среди замечательных имен русских ученых конца XVIII – и начала XIX веков почетное место отводится академику Петрову Василию Владимировичу (1761–1834 гг.) – основоположнику отечественной практической электротехники. Будучи профессором Инженерного училища и Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, он, знаток нескольких европейских языков, заинтересованно следил за достижениями в области физики и химии, регулярно просматривая зарубежные публикации. Особенно внимательно он прочитал статью Александра Вольта, напечатанную в 1800 году, о созданном в его лаборатории «искусственном электрическом органе», позже во всем мире названном вольтовым столбом.

Первый в истории человечества постоянный источник электрического тока не только заинтересовал В. В. Петрова, но и вдохновил его на усовершенствование необычного прибора. Русский физик поставил перед собой задачу построить грандиозный по тому времени генератор высоковольтного напряжения, надеясь с помощью последнего провести исследования в совершенно неведомой области знания. В итоге Петров соорудил «огромную наипаче баттерею» длиной около 12,5 метра, содержащую 4200 гальванических пар из медных и цинковых кружков диаметром полтора дюйма.

Строительство батареи, впервые в мире позволившей получить небывалое по тому времени напряжение около 6000 вольт, было закончено в апреле 1802 года. В одном из опытов на концах угольных стержней при размыкании электрической цепи В. В. Петров с изумлением наблюдал яркое свечение – «вольтову» дугу, как ее позже и совершенно необоснованно назвали за рубежом. По недоразумению открытие дуги приписывают англичанину Г. Дэви, опубликовавшему в Лондоне аналогичные опыты спустя 10 лет, в 1812 году. Заслуга Дэви состоит только в том, что он первым назвал дугу вольтовой в честь великого исследователя гальванического электричества. Выдающееся открытие положило начало таким отраслям техники как электрическое освещение, сварка, электрохимия и электрометаллургия.

Кроме классического открытия вольтовой дуги, В.В. Петров занимался изучением люминесценции, изолирующих свойств и окисления различных материалов, изобрел электрофорную машину с воздушным насосом и многим др. Только одного открытия вольтовой дуги оказалось бы достаточным, чтобы имя русского физика навеки осталось в памяти благодарного человечества. Мы, сибиряки, можем также гордиться тем, что свои молодые годы будущий академик провел в наших краях. А случилось это так.

В 1788 году правительственная комиссия с участием академика С.Я. Румовского отбирала в Санкт-Петербурге учителей для горных училищ Урала и Алтая. Академик, наслышанный об успехах Петрова при обучении в учительской семинарии, рекомендовал командировать перспективного выпускника на Алтай сроком на два года. Получив назначение, В. Петров отправляется в Барнаул в горную школу при Колыванско-Воскресенских заводах в качестве преподавателя математики, а также русского и латинского языков.

В конце XVIII столетия путь на Алтай проходил по знаменитому Сибирскому тракту через Екатеринбург, Тюмень и Тобольск. Вряд ли столь малозаметное событие, как проезд молодого учителя через зауральские города, осталось зафиксированным в каких-либо документах. По-видимому, мы никогда не узнаем места, где останавливался будущий ученый с мировым именем. Разве что не возбраняются попытки поиска постоялых дворов в деревнях по Сибирскому тракту, если их пощадило время. С такими намерениями мне недавно довелось побывать в старинном селе Байкалово, что недалеко от Тобольска.

Когда-то поселение стояло на бойком месте, через него проходил путь в Сибирь. В деревне находились почтовая контора и постоялый двор при ней (илл. 13). По свидетельству местных знатоков двор, построенный в конце XVIII или начале XIX веков, сохранился до нашего времени рядом с почтовым отделением, изрядно перестроенным за два века. Мне оставалось снять двор памятник истории, на пленку, пока его шаткие конструкции не рухнули из-за ветхости или подругам случайным или намеренным причинам, столь характерным для нашего времени. С большой долей вероятности постоялый двор в Байкалово посещал герой моего рассказа. И не однажды, поскольку два года спустя, в самом начале 1891-го, В. В. Петров на обратном пути с Алтая в Петербург снова проезжал по тем же местам.






Двухлетнее пребывание Петрова в заводской среде Алтая, ознакомление с традициями выдающихся алтайских инженеров, заложенных трудами механика И. И. Ползунова, гидротехников К.Д. Фролова, П.К. Фролова и др., оказало решающее влияние на формирование научных интересов ученого, жестко привязанных к промышленной практике. Из Санкт-Петербурга на Алтай уезжал семинарист, а возвращался в центральную Россию ученый Муж.

К сожалению, история не оставила нам ни одного фотопортрета В.В. Петрова: зачатки фотографии появились только в конце жизненного пути русского физика. Уже в наше время, а это случилось в 1952 году[1 - Ченакал В.Л. Ценная находка. – «Литературная газета», 21 июня 1952 г.; Леушин А.И. О достоверности портрета акдемика В.В. Петрова. – Вопросы истории естествознания и техник. 1980, №1.], небольшой акварельный портрет (1804 г.) был обнаружен в запасниках Государственного Эрмитажа. В.В. Петров в возрасте 40 лет изображен на нем за производством опыта с магнитом и... машиной, возможно вольтовым столбом. Протекание тока по проводам исследуется при нагревании последнего спиртовкой (илл. 14).











ГУБЕРНАТОР-ПРОСВЕТИТЕЛЬ


Собирая материалы о замечательном сибирском ученом, лауреате премии Стокгольмской (Линнеевской) академии, члене Русского географического общества, археологических обществ Финляндии и Берлина, основателе в Тюмени Александровского реального училища И.Я. Словцове, я не однажды встречал на страницах его книги ссылки на причастность к исследованиям сибирского генерал-губернатора Николая Геннадьевича Казнакова. Иногда это были благодарные посвящения за содействие и помощь, а чаще – перечисление научных заслуги неустанных губернаторских инициатив по развитию в крае науки и просвещения. Кем же был этот человек и чем запомнился современникам?

Чрезвычайные трудности в управлении обширнейшим сибирским краем заставляли власти постоянно думать о совершенствовании районирования Сибири. Появились губернии, области, казачьи войска и, наконец, генерал-губернаторство. Первым генерал-губернатором Западной Сибири с резиденцией в Тобольске стал П.М. Капцевич, он же настоял на переводе в Омск Главного управления. С тех пор почти на протяжении века нашим краем, включая Тобольск, Тюмень и северные районы, управляли омские генерал-губернаторы. Из них наиболее заметный след в сибирской истории оставили Г.Х. Гасфорд, А.О. Дюгамель и особенно Н.Г. Казнаков (годы жизни 1824–1885, губернаторства 1875–1881).

Будущий губернатор родился в Твери в дворянской семье, окончил курс Военной академии. где несколько лет работал адъюнкт-профессором, служил в Генеральном штабе и был зачислен в свиту Александра Второго. Имел двухлетний опыт губернаторства в Киеве.

Как уже говорилось, существовало тесное сотрудничество талантливого педагога, знатока природы и географии Сибири, Тобольского края и Казахстана И.Я. Словцова и Н.Г. Казнакова. Их первое знакомство состоялось вскоре после приезда в 1875 году в Омск вновь назначенного губернатора. Словцов к тому времени жил в Омске уже десять лет и был одним из учредителей Общества исследователей Сибири и его ученым секретарем. Из-за отсутствия средств Общество больше существовало на бумаге, чем на деле. Обращение к губернатору не только разрешило финансовую проблему, но и позволило поднять исследовательские работы на совершенно неожиданный уровень: Казнаков предложил Словцову вместе с его коллегами основать в Омске в рамках Русского географического общества сибирский филиал. Заботы, связанные с получением необходимого разрешения, губернатор взял на себя.

Так родился в наших краях с его легкой руки Западно-Сибирский отдел императорского Русского географического общества (ЗСОИРГО) – первая в Сибири научно-исследовательская организация. Губернатор-учредитель добился не только открытия отдела и его финансирования, но и права на публикации научных трудов – «Записок ЗСОИРГО». Щедрость, понимание нужд сибирской науки и заинтересованное участие Н.Г. Казнакова вызвало необыкновенный энтузиазм членов отдела и, в первую очередь, И.Я. Словцова. Экспедиции, публикации, многочисленные музейные экспозиции, участие в первой статистической переписи населения Омска – все это стало деловым ответом ученого на проявленную заботу. Словцов настолько запомнился губернатору, что когда городская Дума Тюмени обратилась с просьбой подобрать подходящего человека для руководства реальным училищем, он без колебаний предложил тюменцам Ивана Яковлевича. История подтвердила единственно верный выбор проницательного губернатора.

К заслуге Казнакова относят открытие реального училища в Тюмени, мужской гимназии и женской прогимназии в Омске. Главное же его достижение – он сумел убедить императора Александра Второго в необходимости заложить Сибирский университет в Томске, что и было сделано в 1880 году.

Губернатор превращает Омск не только в один из культурных, но и научных центров Сибири, устанавливает контакты с западными учеными, способствуя благоприятному исходу их сибирских экспедиций. В 1876 году он принимает руководителя шведской экспедиции по Енисейскому Северу доктора Тэля – соратника Норденшельда. Встречается с доктором А. Бремом из Бремена – автором всемирно известной энциклопедии «Жизнь животных», и с его спутником О. Финшем, знакомит их с И.Я. Словцовым и собранием его коллекций при кадетском корпусе. По рекомендации гостеприимного хозяина знаменитые бременцы посещают Тюмень, Тюкалинск, Ишим, Обдорск и берега Карского моря. Когда несколько лет спустя в Германии вышла книга Отто Финша «Путешествие в Западную Сибирь», о И.Я. Словцове и губернаторе-просветителе узнала вся Европа. Финш, в частности, писал: «В короткое время своей деятельности генерал Казнаков... сделал более для процветания Западной Сибири, чем кто-либо из его предшественников, притом по всем отраслям управления».

Высоко оцененный современниками. Н.Г. Казнаков в наше время, к сожалению, почти забыт. Смею надеяться, что предложенная читателям публикация возродит в памяти сибиряков одно из замечательных имен нашей недавней истории.






СИБИРСКИЙ РЕЙД АДМИРАЛА С.О. МАКАРОВА


В поисках следов пребывания в Сибири русского ученого, флотоводца и адмирала С.О. Макарова (илл. 15) мне удалось выявить интересные и малоизвестные подробности. Однажды в руки попалась хорошая книга о деятельности вице-адмирала С.О. Макарова в судостроении. На одной из страниц с изумлением читаю, что в летне-осенние месяцы 1897 года им была совершена морская поездка в Сибирь по Ледовитому океану до устья Енисея. Этим и исчерпывалась вся информация. Было естественным обращение к сибирским газетам тех лет. Из «Тобольских губернских ведомостей» явствовало, что адмирал посетил Енисейск, Красноярск, Томск, Тобольск и Тюмень. Инициатива поездки принадлежала Д.И. Менделееву, который благословил Макарова на очень сложное, но интересное путешествие.






Сентябрьские и октябрьские номера газет в отделах хроники и сибирских новостей подробно описывали пребывание Макарова в Тобольске. В город он приехал на пароходе «Коссаговский» из Томска 7 сентября и провел в городе два дня, остановившись в бывшем доме С.И. Бронникова (илл. 16). Накануне отъезда в Тюмень «почтенный мореплаватель», как писала газета, сделал сообщение об условиях плавания по Ледовитому океану. Интересна газетная характеристика






С.О. Макарова: «Вице-адмирал еще бодрый, энергичный человек средних лет (ему нет и пятидесяти) с чрезвычайно приятным, чисто русского типа, открытым лицом, живой, приветливый, производит самое благоприятное впечатление».

Мое внимание сосредоточилось также на одном весьма противоречивом обстоятельстве: если встреча С.О. Макарова в Тобольске была торжественно организована и подробно освещалась в печати, то о прибытии адмирала в Тюмень газеты сообщили весьма сдержанно. Создавалось впечатление, что чья-то могущественная рука наложила вето на информацию для газет и не позволила редакторам довести до читателей подробное описание встречи влиятельного и авторитетного гостя. В чем загадка молчания?

...Путь поисков оказался непростым. Поначалу и не предполагалось, что перечень вопросов умножится, появятся новые интересные имена, памятные места. А началось все с небольшого будничного радиосообщения. Из Владивостока передавали о начале регулярной проводки судов через пролив Санникова. Дальневосточные моряки с помощью мощных ледоколов «Ермак» и «Адмирал Макаров» взломали ледовую перемычку, разделяющую моря Лаптевых и Восточно-Сибирское. По каналу во льдах прошел караван судов с грузами для Крайнего Севера.

Рядом работали два ледокола, имена которых были навеки связаны историей друг с другом: адмирал Степан Осипович Макаров известен как создатель первого в мире ледокольного судна «Ермак» (илл. 17). Меня давно занимал вопрос: почему ледоколу было дано имя, связанное с легендарным руководителем похода в Сибирь и с самой Сибирью? Что стояло за этим и кто оказал влияние на С.О. Макарова, когда он выбирал имя судна?

Прямых ответов на поставленные вопросы долго не находилось.






Не прояснили вопроса известные воспоминания С.Ю. Витте, министра финансов русского правительства в конце прошлого века. Он высказал версию появления идеи об имени Ермака в разговоре с царем. Известно, однако, что Витте не раз пытался приписать себе заслуги в развитии русского ледокольного флота, а поскольку воспоминания были опубликованы при жизни царя, то налет верноподданничества в его записках вызывает серьезные сомнения в достоверности излагаемых событий. Известные публикации не содержали нужной информации. Сначала меня заинтересовало тесное сотрудничество Д.И. Менделеева и С. О. Макарова Сибиряк, уроженец Тобольска, Менделеев, разумеется, мог оказать влияние на судьбу имени ледокола. В памяти Д.И. Менделеева сохранились события, связанные с созданием памятника Ермаку в Тобольске. Памятник находился недалеко от дома Менделеевых, а годы рождения Дмитрия Ивановича и закладки памятника, сооруженного по проекту А. Брюллова в 1839 году, почти совпадают. Но только ли влиянием Менделеева ограничивались события, связанные с именем ледокола? Известны, например, далеко не безоблачные личные отношения двух великих ученых...

Поездка в Сибирь многое дала С.О. Макарову. «На обратном пути адмирал, – писали «Тобольские губернские ведомости», – останавливался во многих городах Сибири и вел беседы с представителями делового мира. Обыкновенно все главнейшие лица города съезжались на квартиру, отводившуюся адмиралу, причем тот разъяснял им, в каком положении находится вопрос о морском пути с точки зрения моряка, а затем приглашал присутствующих высказаться о коммерческом значении пути. Совокупность выслушанных доводов от людей, близко стоящих у дела, привела адмирала к заключению, что морской путь на Енисей прежде всего необходим для сбыта хлеба и скота из наших хлебородных сибирских округов. Сибирская пшеница и теперь уже идет на Рыбинск и, несмотря на дальность провозки, может конкурировать в этом месте с европейской пшеницей. Установление правильного морского пути в Енисей и Обь вполне возможно... Главное затруднение заключается, конечно, во льдах Карского моря. Адмирал по этому поводу переговорил со многими лицами, которые вполне могут считаться авторитетными по вопросам плавания во льдах. По всем собранным сведениям видно, что лед Карского моря одногодовалый, а следовательно, совсем не такой толстый, как в середине Ледовитого океана. Присутствие льда в Карском море вполне зависит от ветра... и к августу месяцу лед исчезает вследствие таяния. В августе обыкновенно возможно пройти Карское море со всяким кораблем, но само собой разумеется, что это случайность, и бывают года, когда море было закрыто льдом в продолжение всего лета. Таким образом, плавание в Енисей и Обь станет на твердую почву лишь тогда, когда рейсы судов будут совершаться под конвоем ледоколов и при их содействии».


* * *

В краеведческом деле весьма важны беседы со знающими людьми, краеведами, старожилами, работниками музеев. Такое общение раздвигает рамки темы, цель поиска делается яснее, работа облегчается, появляются новые направления и факты. Надежда на документы, безусловно, необходима, но они не позволяют найти все звенья цепи поиска, особенно их временную связь. Однажды в случайном разговоре мне назвали газетную заметку, опубликованную в «Тюменской правде» в конце пятидесятых годов. Наконец, после долгих поисков, газета была обнаружена в одном из архивов и появилась возможность расширить сведения о пребывании в Тюмени в конце прошлого века адмирала С.О. Макарова.

В Тюмень С.О. Макаров приехал на пароходе «Тобольск» 12 (24) сентября. На речной пристани его ждали высокопоставленные чиновники, купцы, местная знать, городской голова А. А. Мальцев и пароходовладельцы И.И. Игнатов и Э.Р. Вардроппер. Были приготовлены хлеб-соль. Роскошные кареты заполнили Пристанскую улицу. Пароход остановился у причала, бросили сходни, толпа двинулась навстречу адмиралу. Но Макаров, не обратив ни на кого внимания, сел в незаметную пролетку рядом с известным в Тюмени политическим ссыльным, журналистом Петром Александровичем Рогозинским. Пролетка тронулась и вскоре остановилась у дома Рогозинских. Макаров стал их гостем.

Возникает вопрос: кто такой П.А. Рогозинский? Мне стало известно, что на Тюменском заводе пластмасс тридцать лет проработал – до ухода на пенсию коренной житель Тюмени Александр Петрович Рогозинский, как оказалось сын журналиста Рогозинского.

Знакомство состоялось и продолжалось почти полтора десятка лет до кончины Александра Петровича. В Тюмени многие знали этого славного, доброго, душевного и мудрого человека, садовода, эрудита, общение с которым было большим праздником.

Естественно, большинство моих вопросов при встречах касалось всего, что можно было узнать об адмирале С.О. Макарове. Выяснилось немало новых сведений.

Отец Александра Петровича. П. А. Рогозинский (1853–1922 гг.), долгие годы жил в Тюмени, куда был сослан на поселение в конце прошлого века из Кронштадта. В Кронштадте он служил правителем канцелярии морского порта и редактировал газету «Кронштадтский Вестник». Газета имела большую популярность в морских кругах столицы.

П.А. Рогозинский был весьма образованным человеком. Он владел основными западными языками, благодаря чему имел широкую служебную связь и доступ к закрытой информации. В Кронштадте и состоялось его близкое знакомство с адмиралом С.О. Макаровым. Как увидим позже. П. А. Рогозинский будет иметь самое прямое отношение к первому оповещению открытия радио, состоявшегося там же, в Кронштадте.

В первые годы царствования Николая Второго Петр Александрович собрал материалы и опубликовал диффамацию на членов семьи царского дома. В частности, были оглашены факты, представляющие не в лучшем свете мать царя, его тетку, графа Воронцова-Дашкова, обер-прокурора Синода Победоносцева и других лиц.

Опубликованные сведения разоблачали связи русского царского двора с греческим королем Георгом Первым. Пользуясь родственными связями (тетка Николая Второго была супругой Георга), греческий двор обкрадывал русскую казну.

В последние годы царствования Александра Третьего и вскоре после восшествия на престол Николая Второго в высших кругах столицы начала создаваться антицарская фронда, в которую, по слухам, входил и вице-адмирал С.О. Макаров.

П.А. Рогозинский был негласно и сурово осужден, лишен всех прав, состояния и навечно сослан в Сибирь. Чтобы придать негласному суду видимость законности, Рогозинскому приписали бесхозяйственность в Кронштадтском порту и нанесение убытков казне. Ему грозила ссылка в весьма отдаленные места, но Макаров, пользовавшийся большим авторитетом, способствовал поселению Рогозинского поближе к центру России, в Тюмени. Город стал местом его ссылки до самой кончины.

П.А. Рогозинский весьма дорожил дружбой с адмиралом С.О. Макаровым, помнил о его поддержке в трудные годы, высоко ценил его деятельность для России и ее будущего. После гибели адмирала в Порт-Артуре во время русско-японской войны Петр Александрович направил на хранение в Тобольский краеведческий музей рукописные материалы Степана Осиповича, касающиеся постройки ледокола «Ермак» в Ньюкастле и предстоящих его испытаний в Ледовитом океане. Заметки до сих пор хранятся в фондах музея.

Интересно сопроводительное письмо П. А. Рогозинского: «Заметки эти написаны собственноручно вице-адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым в 1898 году по просьбе Петра Александровича Рогозинского (бывшего редактора-издателя газеты «Кронштадтский Вестник») и препровождены к нему в Тюмень при письме Адмирала от 29 июня 1898 года. В этих заметках (на четырех страницах) покойный наш славный и ученый моряк высказывает свои взгляды на возможность прохода северным морским путем при посредстве ледокола, а также сообщает интересные технические подробности о постройке ледокола «Ермак». Документы эти, как имеющие значение для нашего Севера, приношу в дар Тобольскому музею. Петр Рогозинский, г. Тюмень, 5 сентября 1904 года».

В Тюмени после ссылки П. А. Рогозинский продолжил журналистскую деятельность: он сотрудничал с газетами «Русское слово», «Петербургский листок», «Вестник Западной Сибири», «Урал», «Уральская жизнь», «Сибирская торговая газета», «Ирбитский ярмарочный листок», «Голос Сибири», «Сибирская Новь», «Ермак» и др. Он автор множества заметок, очерков, рассказов, опубликованных в этих изданиях.

Таким образом появился ответ на вопрос, почему прибытие адмирала Макарова в Тюмень сопровождалось практически полным отсутствием реакции в прессе. Тюмень тех лет – город с тридцатитысячным населением, потерявший торгово-промышленное значение после постройки сибирского железнодорожного пути через Челябинск, Курган и Омск. С утратой этого значения снизился и уровень общественной жизни. Для такого города приезд вице-адмирала С.О. Макарова являлся далеко не рядовым событием. После знакомства с необычной судьбой Рогозинского стала ясна причина молчания местных журналистов. Вызывающе пренебрежительное отношение С.О. Макарова к «сильным мира сего», демонстративное посещение дома прогрессивного журналиста, своего давнего друга, добрые чувства к которому не зависели от официального отношения властей, все это не могло быть отражено иначе, как почти полным молчанием губернской прессы.

В Тюмени Макаров побывал на Жабынском судостроительном заводе И.И. Игнатова, обратил внимание на дешевизну изделий, особенно крупного парового катера. Затем им были осмотрены механический и кожевенный заводы предпринимателей Гуллета и братьев Колмогоровых. Адмирал посетил музей при реальном училище и нашел его замечательным. Его заинтересовал целый остов мамонта чрезвычайно редкий экземпляр, которых в России в те годы было всего два: один в Академии наук, другой в Тюмени.

В музее состоялась встреча С.О. Макарова и И.Я. Словцова известного организатора учебного и музейного дела в Тюмени, ученого и просветителя.

Из Тюмени Макаров выехал поездом в Пермь, а затем по Каме, Волге и по железной дороге из Нижнего Новгорода вернулся в Петербург.

Будучи в Тобольске и Тюмени, С.О. Макаров узнал многое из истории Западно-Сибирского края, в том числе и о походе Ермака не по-книжному, а, что называется, из первых рук. Нет ничего удивительного в том, что на различные предложения о названии ледокола («Енисей», «Петербург», «Добрыня Никитич» и просто «Добрыня») был дан отказ и принято ходатайство сибирских организаций от 6 марта 1898 года дать ледоколу имя «Ермак». Оно содержало мысль о втором, хозяйственном покорении Сибири по Северному морскому пути со стороны Ледовитого океана подобно тому, как первое – дружиной Ермака – началось с Урала.

С большой долей вероятности можно предположить, что без поездки в Сибирь любое постороннее предложение о присвоении ледоколу имени «Ермак» вряд ли заинтересовало бы С.О. Макарова.




* * *

Небезынтересно было бы узнать, где в Тюмени останавливался С.О. Макаров. Если корпуса тюменских заводов, которые посетил адмирал, хорошо сохранились до сих пор и каждый из них в отдельности заслуживает того, чтобы запечатлеть память о пребывании там выдающегося адмирала, русского морского инженера, ученого и флотоводца мемориальной доской, то размещение гостиницы и жилого дома П. А. Рогозинского долгое время оставалось неизвестным, как и вопрос об их сохранности.

Пока С.О. Макаров гостил у журналиста, сопровождающий адмирала лейтенант-адъютант С.Ф. Шульц с багажом отправился с тюменской пристани в дом купчихи М. В. Вьюновой. Но ей принадлежало в городе несколько домов. Какой же из них стал временной и официальной резиденцией путешественников?

Определение по архивным данным местонахождения дома, имеющего конкретное название, представлялось несложным, однако на решение этой задачи у меня ушло более десяти лет. Большую путаницу внесла книга Б.А. Жученко и С.П. Заварихина «Тюмень архитектурная», где дом Вьюновой был указан, но неверно. Самые разноречивые суждения высказывали старожилы Тюмени. В частности, один из них говорил мне (возможно, справедливо), что дом Вьюновой, указанный в упомянутой книге, действительно ей принадлежал и пользовался в городе весьма сомнительной репутацией. Отсюда следовал вывод, что С.О. Макаров в нем останавливаться не мог. Наверное, по этой причине многие из тюменских краеведов, также пытавшиеся проследить места пребывания в городе С.О. Макарова, вынуждены были делать выводы, что, несмотря на указанный точный адрес Вьюновой, адмирал все свои тюменские дни провел в семье Рогозинских.

Поиски были благополучно завершены после обнаружения в областном архиве амбарной книги Тюменской городской Думы 1898 года со списком всех домовладельцев старого города, где был указан адрес дома Вьюновой: ул. Подаруевская, 3. В настоящее время под этим номером находится старый полуразрушенный дом, естественно, никакого отношения к Вьюновой не имевший, однако пенсионерки из соседнего дома рассказали мне, что в сороковых годах, во время войны, начало улицы Семакова выглядело совсем иначе, а обрывистый берег реки был значительно дальше современного расположения. Там стоял большой двухэтажный деревянный дом (на углу улицы Советской). Он и числился под первым номером. В середине сороковых годов он рухнул в Туру. В этом же доме, кстати, в 1920–1922 годах размещалась редакция газеты «Трудовой набат», предшественницы «Тюменской правды».

Таким образом, следующий дом по нечетной стороне улицы за номером 3 действительно принадлежал Вьюновой. Это здание, где недавно находился детский сад, с башенкой над крышей, начинающий в наше время отсчет номеров улицы Семакова (илл. 18).






Когда я изучал в архиве дела городской Думы, датированные концом XIX – началом XX столетий, то обратил внимание на неоднократно повторяющиеся по содержанию бумаги с призывом к богатым людям города побывать в Думе в назначенное ею время. Там в узком кругу обычно принималось решение об устройстве в приличных частных домах приезжающих в Тюмень высокопоставленных чиновников. Размещение их в гостиницах считалось тогда столь же неприличным, как, скажем, в наше время – в общежитии какого-либо учреждения. По добровольному согласию богатых людей города выделялось хорошее здание, а обслуживание гостя хозяин дома полностью брал на себя с последующим восполнением расходов городской Думой. Так случилось и в приезд С.О. Макарова. Дом Вьюновой оказался наиболее подходящим для приема высокого гостя: центр города, прекрасный вид на реку, запоминающиеся архитектура и интерьер.

Таким образом, многолетние поиски увенчались успехом: дом, где останавливался адмирал, был найден. Желательным представлялась установка памятной доски, что и было сделано городским управлением по охране памятников. Текст доски гласит: «Совершая поездку по Западной Сибири 12–14 сентября 1897 года, в этом здании останавливался русский флотоводец, океанограф, вице-адмирал Макаров Степан Осипович (1848–1904 гг.)». А может, найдутся спонсоры и городские скульпторы решатся на создание и установку рядом с домом памятника С.О. Макарову?

Недавно городские власти попытались спасти здание от обрушения забивкой металлических труб, так как берег реки оказался в опасной близости от сооружения. Дом считается памятником деревянной архитектуры XIX века и снабжен охранной доской. Теперь, когда установлена связь его с именем человека не только российского, но и всемирного признания («русский Нельсон», как отзывались о нем англичане), надо срочно, не жалея любых средств, обратить самое пристальное внимание на солидное укрепление берега, разрушение которого продолжается.

Что касается дома Вьюновой, пользовавшегося сомнительной репутацией, то таковой действительно существовал, но к С.О. Макарову он не имел никакого отношения. Речь идет о двухэтажном деревянном доме, недавно сгоревшем. Он располагался на той же улице под номером два, напротив «макаровского» дома. Там до недавнего времени размещался тюменский ОСВод, а в конце XIX века – коммерческое училище Колокольниковых. После упразднения училища дом был приобретен Вьюновой, и в нем она организовала гостиничные номера с сомнительной репутацией дома-ночлежки.




* * *

Дом, где квартировал со своей 18-летней женой журналист П. А. Рогозинский, мне не удавалось найти много лет: сведения были скудны и недостоверны. Объяснение тут простое: краеведческие находки сенсационного порядка в таком старинном городе, как Тюмень, с каждым годом становятся все более редкими. Историческая часть города достаточно хорошо изучена, существует множество публикаций известных специалистов. И все же удача иногда сопутствует поискам, если они сопровождаются необходимой настойчивостью и привлечением неизвестных архивных сведений.

Зная почти все места пребывания С.О. Макарова в городе, я с точностью до часа проследил его перемещения по улицам и предприятиям. А вот дом или, по крайней мере, район, где проживал опальный журналист П.А. Рогозинский, был мне известен лишь приблизительно. По словам старейших жителей Тюмени, теперь уже покойных, А.П. Рогозинского – сына журналиста, и А. Г. Галкина семья Рогозинских в 1897 году проживала в самом начале улицы Малая Разъездная (теперь – Ванцетти) на углу с Водопроводной. Там сейчас пустырь, и приходилось считать, что памятное сооружение утрачено.

Совсем недавно в фондах Российского государственного архива Военно-Морского Флота в Санкт-Петербурге мне удалось познакомиться с записной книжкой С.О. Макарова за 1898 год. В его сибирских записях по Тюмени значился адрес П.А. Рогозинского: Разъездная, 13 (?!). Но дом с таким номером не мог находиться на углу улиц Ванцетти – Малая Разъездная и Водопроводная, так как счет домов начинается с улицы Водопроводной в глубь жилого массива и в сторону от центра города. Следовательно, из поисков полностью исключался упомянутый пустырь.

После тщательного обследования улицы Ванцетти я выяснил, что нумерация домов за последнее столетие не изменилась, и дом под номером 13 существует и сейчас.

В Тюмени до 1917 года было две улицы Разъездные: Малая и Большая (Сакко). Вторая из них полностью исключалась из поисков, т. к. дом с тем же номером оказывался далеко в стороне от места, указанного старожилами. А если в записной книжке С.О. Макарова слово «Малая» не указывалось, то лишь в целях сокращения текста, что обычно бывает при торопливых записях.

По воспоминаниям А.П. Рогозинского и А.Г. Галкина, семья Рогозинских жила во дворе дома в отдельном флигеле. Он сохранился до нашего времени (илл. 19). Как выяснилось из разговора с жителями, много лет назад два соседних дома – двухэтажный деревянный под номером 13 и расположенный рядом с ним в том же дворе одноэтажный под номером 15 (его и сейчас, как столетие назад, называют флигелем) принадлежали одному хозяину. Объединенные одним двором оба дома имели один и тот же номер – 13. Нет сомнения, что сохранившийся доныне под номером 15 одноэтажный деревянный флигель, примыкающий к противопожарной кирпичной стене, и есть тот дом, где проживали Рогозинские и который посещал адмирал С.О. Макаров.






Вероятно, для приема гостя использовался как скромный флигель, так и двухэтажный особняк: вряд ли хозяин дома отказался бы от чести принять прославленного адмирала и посланца правительства России. Тем более, что хозяин был предпринимателем, имел свечную мастерскую. Остатки ее – большой деревянный сарай – до сих пор сохранился в дальнем углу двора.

Дом по улице Ванцетти 13–15, а вернее сказать, усадьба, подлежит государственной охране в не меньшей мере, чем многочисленные городские сооружения, за их архитектурные особенности отмеченные охранными досками. Принадлежность его к памятникам истории Тюмени нельзя недооценивать. Здание флигеля должно иметь хорошую, со вкусом оформленную мемориальную доску с барельефом С.О. Макарова.

Могут возразить, что в архитектурном отношении флигель не представляет интереса, хотя в Тюмени домов с возрастом более века не так уж много. Но в связи с замечательными именами С.О. Макарова и П.А. Рогозинского флигель не менее ценен, чем любой архитектурный уникум или дом, украшенный деревянной резьбой. Надо сохранить и кирпичную противопожарную стенку. Их в городе беспощадно уничтожают. А ведь каменные противопожарные стены или, как их называли прежде, брандмауэры – мало почитаемая современными архитекторами, но весьма ценная особенность застройки старой Тюмени с богатым разнообразием архитектурных форм. Кстати, в одном из разговоров Александр Петрович Рогозинский вспоминал, что флигель, кажется, был каменным. Теперь ясно, что в его памяти сохранилась достаточно яркая картина стоящей рядом кирпичной противопожарной стены.

Установка мемориальной доски необходима и для создания прецедента: в Тюмени не так много памятников выдающимся деятелям науки и техники России.

С.О. Макаров погиб в Порт-Артуре 31 марта 1904 года в разгар русско-японской войны при взрыве флагмана русского Дальневосточного флота броненосца «Петропавловск» на случайной мине. Узнав о гибели друга, П. А. Рогозинский отослал 1 апреля 1904 года вдове С.О. Макарова в Петербург письмо с соболезнованиями по случаю гибели адмирала. Мне удалось обнаружить его в архиве ВМФ вместе с записной книжкой С.О. Макарова. Ниже следует полный текст письма.

«Глубокоуважаемая Капитолина Николаевна! С величайшей и невыразимой скорбью я и семья моя прочли страшную весть о кончине дорогого Степана Осиповича. Мысль цепенеет и ум отказывается верить возможности столь ужасного для всех несчастья.

Я знал Степана Осиповича много лет тому назад, в годы его юности. Последняя встреча с ним была в 1897 году. При встрече Степан Осипович высказал все величие своей благородной души, ободрив меня и семью мою словами утешения и сочувствия.

Вся Россия оплакивает кончину своего доблестного Адмирала, на которого возлагали самые светлые надежды. Но судьбы Божии неисповедимы! Я и семья моя горькими слезами оплакиваем кончину дорогого Степана Осиповича. Позвольте мне, глубокоуважаемая Капитолина Николаевна, принести Вам от себя, семьи моей и крестника Степана Осиповича, старшего сына моего Александра, от преисполненной скорбью души выражения величайшего сочувствия.» (ф. 17, оп.1 ,д.396,лл. 12–13).

В стране не было издания, которое бы в той или иной мере не откликнулось на печальное событие. В частности, широко известный журнал «Иллюстрированное всемирное обозрение» (приложение к журналу «Родина») опубликовал подробности, о которых еще совсем недавно не принято было писать. Например, о молебне, состоявшемся в Кронштадте в Андреевском соборе накануне отъезда С.О. Макарова в Порт-Артур. На фотографии запечатлен священник, благословляющий адмирала, стоящего на коленях перед алтарем.

Скорбному событию посвящались многочисленные почтовые открытки, изданные в 1904–1905 годах как в России, так и за рубежом. Некоторые из них, сохранившиеся в моем архиве, возможно, будут интересны читателям, например, открытка-репродукция с картины одного американского художника, напечатанная в США в 1906 году. На ней изображен капитанский мостик с адмиралом С.О. Макаровым в момент рокового взрыва броненосца «Петропавловск». Открытка издана в цвете, ее содержание («Смерть адмирала Макарова») продублировано на семи языках, в том числе на русском и японском. Это документ, свидетельствующий об уважении, которым пользовался прославленный адмирал С.О. Макаров во всем мире.

Среди открыток – портреты адмирала на фоне Тихоокеанской эскадры и броненосцев с Андреевским флагом, минуты гибели «Петропавловска», скорбящая женщина-Родина.

В июне 1915 года в Кронштадте был открыт памятник С.О. Макарову с надписью «Помни войну!». Памятник сохранился до нашего времени. Не одно поколение военных кораблей и ледоколов носило имя выдающегося флотоводца. Мало кто знает, что броненосец «Петропавловск» был поднят японцами со дна моря вместе с телами адмирала и художника В. В. Верещагина. Его морская шинель до сих пор хранится в часовне одного из кладбищ Порт-Артура.




* * *

Адмирал С.О. Макаров провел в Тобольске и Тюмени несколько дней, но его приезд оставил глубокий след в истории тюменского края, в судьбах и памяти многих людей. А ведь все началось с загадки о таинственном молчании репортеров. Маленький, казалось бы, штрих, а как много он дал краеведу.






В ПОИСКАХ УТЕРЯННЫХ ФОТОГРАФИЙ


События, о которых пойдет речь, настолько насыщены необычайными совпадениями, встречами с интересными людьми и наполнены случайностями, чаще всего – счастливыми, что по элементарным представлениям теории вероятности они вообще не должны иметь место или же быть крайне редкими. Тем не менее, встречи и совпадения происходили на протяжении многих лет. С начала пятидесятых годов и до настоящего времени.

Ну, вот, читатель заинтригован, пора приступать к подробностям. Повествование лучше начать с моей юности. В конце сороковых годов я стал студентом Свердловского горного института. На первом курсе всеобщим любимцем всех слушателей геологических дисциплин стал профессор Модест Онисимович Клер (1879–1966 гг.), один из первых профессоров основанного в 1917 году горного института на Урале. Подвижный, небольшого роста, в очках, с вьющейся седой шевелюрой по обеим сторонам лысины, профессор появлялся на лекциях, нагруженный картами, папками с фотографиями, чертежами, образцами горных пород и запомнился нам на всю жизнь увлеченной манерой чтения курса общей геологии.

Он был человеком яркой, но сложной судьбы. Родился в Екатеринбурге, высшее образование получил на факультете естественных наук в академии швейцарского города Невшателя – родине своего отца Онисима Егоровича Клера (1845–1920 гг.), основателя Уральского общества любителей естествознания (УОЛЕ), музейного деятеля, краеведа, знатока археологии и флоры Урала, и с известностью, далеко выходящей за пределы России. Его близкими знакомыми и корреспондентами по переписке были такие знаменитости как Д.И. Менделеев, член УОЛЕ, исследователь моря Лаптевых и Новосибирских островов Э.В. Толль, академик А.П. Карпинский и Нобелевский лауреат Фритьоф Нансен (1861–1930 гг.). На последнем, главном герое нашего очерка, остановимся несколько позже.

После окончания академии М.О. Клер работал преподавателем университета в Женеве, где в 1904 году стал обладателем ученой степени доктора естественных наук. В молодости он исходил все Альпы и соседний с Невшателем хребет Юры, от которого получил название один из отрезков геологического времени. Обогащенный знаниями, в 1907 году М.О. Клер возвратился в Россию, а с 1911 года навсегда связал свою судьбу с родным Уралом.

Модест Онисимович читал свой курс не по учебникам, а по маршрутам своих геологических экспедиций и поездок по Европе и по России от Западной Украины до Владивостока. Привлекали нас и таинственные пробелы в его биографии, о которых профессор упорно умалчивал, но, как говорят, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Дотошным студентам стали известны и его отход в годы гражданской войны до Владивостока с частями Колчака вместе с большинством профессуры горного института, и необоснованный арест в середине 20-х годов с подозрениями на государственную измену и на экономические преступления в пользу Франции. Как рассказывали очевидцы, лекции в горном институте профессор читал в присутствии охранника...

Надолго запомнилась мне геологическая практика летом 1950 года в окрестностях Сухого Лога на реке Пышме. Профессор – руководитель практики, несмотря на свое 70-летие, ни в чем не уступал нам, молодым, бодро взбирался на скалы, метко и профессионально, нам на зависть, наносил удары геологическим молотком по обнажениям горных пород, с утра до вечера бойко шагал и неутомимо вел нас по геологическим маршрутам. Сохранилась любительская фотография, на которой М.О.Клер снялся вместе с нами на скалистом берегу Пышмы (илл. 20).






Как это часто случается с выпускниками учебных заведений, спустя несколько лет после окончания института их охватывает ностальгия по родному вузу и годам, в нем проведенных. Малознакомое для молодого инженера чувство, особенно когда он работает в отдаленных геологоразведочных партиях, напомнило и мне, бывшему студенту, импровизированные лекции М.О. Клера и многочисленные встречи с ним. Я завел отдельную папку и стал собирать доступные мне материалы о жизни и научной деятельности профессора, включая все его публикации, в том числе газетные. А когда однажды довелось побывать в Женеве, то не преминул посетить университет и его геологический музей, смотрителем которого в свои молодые годы был Модест Онисимович.

Нерядовое для меня событие происходило летом в каникулярное время. В вестибюле главного здания обратил внимание на стены, сплошь и в несколько слоев оклеенные листками бумаги. Листки содержали объявления профессоров о начале чтения своих лекций и приглашали студентов записаться на выбранный курс. Уже один этот факт поразил своей необычностью. Дальше – больше. Коридоры пусты, нет ни студентов, ни преподавателей, ни служителей. Аудитории на ключ не заперты, как и музей университета. В музее ни души, вопросы задать некому. Недолго думая, открыл фотоаппарат и стал снимать на пленку витрины, отдельные экспонаты и археологические коллекции. За все время моего пребывания в здании никто не поинтересовался подозрительным посетителем и его намерениями. Можно ли себе представить столь демократическую атмосферу у нас в российском вузе? Надо полагать, что и во времена, когда здесь работал М.О. Клер, обстановка максимально возможного доверия к посетителям и студентам была такая же. Трудно переоценить ее высочайшее воспитательное значение.

Когда собираешь материал о своем герое, даже маленькая и случайная находка доставляет не только радость, но и направляет поиски в неожиданном для тебя направлении. Как-то в руки попал популярный журнал «Огонек» за 1958 год, в котором я обнаружил заметку М.О. Клера о пребывании в 1913 году в Екатеринбурге известного норвежского полярного исследователя Ф. Нансена. Ученый муж посетил своего уральского знакомого Онисима Егоровича, отца М.О. Клера, и музей УОЛЕ. Весь визит проходил в присутствии Модеста Онисимовича. Столь знаменательное, если не сказать больше – историческое событие в многочисленных вариантах снималось фотоаппаратом в залах музея, где пояснения давал президент УОЛЕ О.Е.Клер, и на улице у входа в музей возле автомобиля. Одна из таких фотографий, сохранившаяся в архиве М.О. Клера, была помещена в журнале. О других было сказано, что они безнадежно утрачены.

С этой заметки и начались те малообъяснимые совпадения, о которых говорилось в самом начале рассказа. Летом 1985 года в газете «Тюменская правда» я опубликовал статью «Потемкинцы в Зауралье» (статья помещена в книгу). В ней, в частности, говорилось о руководителе Красного Креста советской России Леоне Христофоровиче Попове. В годы гражданской войны он работал врачом передвижного санэпидемотряда в г. Ишиме. Заразившись сыпным тифом, он тяжело заболел и скончался. Похоронили его там же, в Ишиме. Газета со статьей каким-то непостижимым образом оказалась в Москве в руках сына. Попова Андрея Леоновича – кандидата военных наук, ветерана Вооруженных Сил, краеведа, увлеченного коллекционера, обладателя редчайшего собрания документов, вещей и реликвий, сохранившихся в мире в одном или в ограниченном количестве экземпляров, журналиста, автора многочисленных публикаций по истории России и просто отзывчивого и душевного человека, весьма щедрого на передачу своих находок тому, кто быстрее или лучше введет их в научный оборот.

Вскоре в почтовом ящике обнаружилось его благодарственное письмо. Более всего поразили строки моего неожиданного корреспондента, имеющие отношение к Ф. Нансену. «4 апреля 1986 года. ...Меня крайне заинтересовало в Вашем письме сообщение о музее науки и техники, созданном в Вашем вузе. Это прекрасное начинание, и мне бы хотелось оказать посильное содействие в пополнении музея материалами. Конечно, я чистый гуманитарщик и мало разбираюсь в вопросах техники, но как историк кое-что знаю, что, возможно, еще не отражено в соответствующей литературе. Например, известно ли Вам, что железную дорогу Тюмень–Омск строил инженер Сергей Алексеевич Беэр? Его предки были шведы, приглашенные Петром Первым для строительства судоверфи. Все последующие поколения этой семьи стали горными инженерами, путейцами, мостостроителями. Они породнились с рядом выдающихся деятелей России: Буниными, Елагиными, Протасовыми, Толстыми, Сытиными, Чайковскими и др. Жена С.А. Беэра, в девичестве М.В. Елагина, отдала, кстати, Третьяковке прижизненный портрет А.С. Пушкина кисти Тропинина (!). Их сын А.С. Беэр был одним из любимых учеников академика Н.Е. Жуковского. Сам же С. А. Беэр всю жизнь дружил с замечательным полярным исследователем и обаятельным человеком Ф. Нансеном, который к нему приезжал в гости в Екатеринбург. У меня даже имеется неизвестная никому и неопубликованная фотография Ф. Нансена того времени с его автографом, подаренная им лично С. А. Беэру, а также снимок Нансена и Беэра в Екатеринбурге около автомобиля».

Воистину, на ловца и зверь бежит! Нет необходимости описывать мое волнение, с которым в ответном письме я обратился к Андрею Леоновичу с нетерпеливой просьбой о подробностях. Два последующих письма, полученные в июне и августе, подсказали мне новую нить поисков, но главное, чем обогатился мой архив, это ксерокопиями тех редких снимков, о которых меня известил А.Л. Попов. Вскоре мне довелось побывать в Москве в квартире Андрея Леоновича, познакомиться с его гостеприимной супругой Галиной Петровной, целиком разделявшей все коллекционные увлечения и поиски мужа.

Между тем переписка с А.Л. Поповым продолжалась с еще большей интенсивностью. Он писал:«10 августа 1986 года. Удивлен, что ни в Свердловске, ни в Перми не оказалось материалов о деятельности С.А. Беэра в Екатеринбурге в начале века. Ведь он был главным инженером строительства железной дороги. Нансен приезжал к нему лично. _Я_ хорошо обо всем этом знаю из разговоров с его потомками. К сожалению, сейчас его прямой внук Николай Андреевич Беэр находится на Севере. Надеюсь, что зимой он вернется и тогда я попрошу его послать Вам все материалы о его предках. Знаю, что у них в семье есть даже грамота от Петра Первого, пожалованная родоначальнику этой фамилии бригадиру Андрею Беэру, на воеводство в одном из сибирских городов, где его, кстати сказать, обокрали...».

И еще: «25 октября 1986 года. Москва. Уважаемый Виктор Ефимович! Учитывая переживаемый период ускорения и руководствуясь желанием быстрее выполнить Вашу просьбу, посылаю до праздников, а не после таковых, фотокопии с оставшихся у меня фотографий по Нансену, а также копию дарственной от прежней их владелицы в мой адрес. Буду рад, если эти материалы Вас заинтересуют. Держите нас в курсе дел Ваших поисков и находок. Галина Петровна передает Вам привет и упрекает меня в скаредности, так как я не отдал Вам подлинники снимков и статей, а только их копии. Может, она и права...».

Упомянутую в письме прежнюю владелицу фотографий звали Анной Владимировной Нифонтовой. Она – дочь известного хирурга В.Н. Нифонтова. Ее мать, О.С. Нифонтова, урожденная Беэр, сохранила у себя фотографии Нансена, унаследованные ею от своего отца, инженера С.А. Беэра (1858–1917 гг.). А.Л. Попов прислал мне и копию дарственной записки в свой адрес, датированной 10-м июлем 1962 года. Вот так, обойдя немыслимый круг своих прежних владельцев, сквозь череду имен и дат две бесценные фотографии оказались, наконец, в Тюмени.

На одной из них (илл. 21) в центре снимка сфотографирован Ф. Нансен в гостях у Е.О. Клера в одном из залов музея УОЛЕ в Екатеринбурге. Справа от него стоит Клер, слева – инженер Вурцель. Над фотографией разместился подлинный автограф Ф. Нансена с двойной датой (старый и новый стили) посещения музея: 11 (24) октября 1913 года.






Другой снимок (илл. 22) с автомобилем сделан перед отъездом Ф. Нансена из музея в оперный театр, где он слушал оперу П. И. Чайковского «Пиковая дама». Здесь Нансен в шляпе сидит в машине на переднем плане. За машиной видна табличка у входа в музей. На обороте фотографии рукой А. В. Нифонтовой Беэр, дочери инженера С.А. Беэр и М.В. Елагиной-Беэр, сделана следующая надпись: «Фритьоф Нансен у нас в гостях в Екатеринбурге. Крайний слева папа, рядом с ним стоит Востротин. В машине сидят Нансен, рядом Вурцель и швед Стрем». Там же на обороте имеется штамп: «Фотограф Н.Н. Введенский».






Похожий снимок, как уже говорилось, опубликовал в журнале «Огонек» М.О. Клер. Он есть также в «Уральском следопыте» за тот же год. При схожих сюжетах расположение участников съемки на предложенной читателю фотографии заметно различается. Так что фотография с автомобилем действительно уникальна. К сожалению, неизвестна судьба еще одной фотографии, сделанной на вокзале Екатеринбурга при встрече высокого гостя.

Каким же образом Ф. Нансен оказался в Екатеринбурге? В 1913 году на грузовом пароходе «Коррект» Нансен попытался достигнуть устья Енисея, чтобы доказать возможность грузовых перевозок по Карскому морю из Европы. В устье Енисея путешественники пересели на местный пароходик «Омуль» и посетили Енисейск и Красноярск. Управляющий казенными сибирскими железными дорогами Е.Д. Вурцель предложил Нансену проехать по Сибири в железнодорожном вагоне от Красноярска до Владивостока. Он, совместно с енисейским золотопромышленником С. В. Востротиным, сопровождал ученого на протяжении всего пути, включая обратный, до Челябинска и Екатеринбурга. Здесь он остановился вместе с Вурцелем на квартире Беэра.

Знаменитого Ф. Нансена история связала и с нашим краем. Задолго до сибирской и уральской поездки Нансен организовал в 1893–1896 годах Норвежскую полярную экспедицию на корабле «Фрам», основной целью которой стало достижение морским путем Северного полюса. На случай, если «Фрам» окажется затертым льдами, дальнейшее продвижение к полюсу предполагалось продолжить на собаках. Их приобретение Нансен возложил через барона Э.В. Толля на тобольчанина Антона Ивановича Тронтхейма, известного в России и за рубежом как неутомимого, если не сказать больше – отчаянного путешественника с глубоким интересом к любой новизне, исследователя и знатока тобольского Севера. Тронтхейм, польщенный доверием, отправился в Березов, где закупил три десятка собак, нанял проводника и через три месяца путешествия встретился с кораблем Нансена у села Хабарово на сопряжении горного Полярного Урала с побережьем Карского моря. В память о свидании Ф. Нансен подарил Тронтхейму золотую медаль, а позже – свою книгу, изданную на немецком языке, с автографом: «А.И. Тронтхейму с благодарностью за оказанную услугу от Ф. Нансена. 26 августа 1897 года». Книга хранится в библиотеке Тобольского краеведческого музея-заповедника.

А.И. Тронтхейм, родом из Норвегии, поселился в Тобольске как колонист в 1876 году. Жил в Подчувашском предместье в собственном доме. Служил у А.М. Сибирякова, на его пароходе «Обь» плавал в Швецию и Норвегию, сопровождал знатных особ в путешествиях по Сибири, встречался в Тобольске в 1897 году с адмиралом С.О. Макаровым, участвовал в поисках экспедиции Седова. Умер в Тобольске в 1934 году, похоронен на Завальном кладбище недалеко от могил декабристов.

Некоторым успехом увенчались мои поиски документов в областном архиве и в железнодорожном музее Санкт-Петербурга о деятельности С.А. Беэра в нашем крае как начальника работ от Екатеринбургского управления по постройке Т юмень-Омской железной дороги Министерства путей сообщения. Так, найдены обращения по текущим делам в Тюменскую городскую Думу, его автографы и ряд фотографий с участием Беэра, на которых запечатлена приемка дороги государственной комиссией в 1912 году. С одной из них я знакомлю читателей (илл. 23).






К сожалению, недавно, в начале 1999 года, до меня дошла печальная весть о кончине А.Л. Попова.






ИСКАТЕЛЬ И ЗНАТОК ПЛАТИНЫ


Знает ли читатель, сколько минералов на Земле известно человечеству? Совсем немного, чуть меньше 3-х тысяч – мизер по сравнению с миллионами особей живого мира. И вот среди этого крохотного семейства минералов имеется один, весьма необычный для тюменцев. Он носит имя нашего земляка – ВЫСОЦКИТ, и назван в честь первооткрывателя минерала платиновопалладиевой группы Николая Константиновича Высоцкого (1864–1932 гг.), выдающегося русского геолога с мировой известностью.

Еще в студенческие годы (1949–1954 гг.), проведенные мною в Свердловском горном институте им. В.В. Вахрушева (сейчас Уральская государственная горно-геологическая академия), мне приходилось слышать имя геолога Н.К. Высоцкого на лекциях доцента Трифонова В.П. первого биографа ученого и его ученика. Имя запомнилось главным образом по той причине, что Н.К. Высоцкий много лет занимался поисками россыпной и коренной платины в моих родных местах: в Висиме и Черно-Источинске, что вблизи г. Нижнего Тагила.

Семья Высоцких в Тюмени стала известной с середины прошлого столетия. Ее родоначальник К.Н. Высоцкий – сын офицера и участника польского восстания 1830 года, сосланного в Сибирь в г. Тару. С 1857 года, рано лишившись отца. К.Н. Высоцкий учительствовал в Тюмени, позже открыл первую в городе фотомастерскую и литографию. Дом семьи Высоцких сохранился до сих пор (ул. Ленина. 10). Здание известно тюменцам больше как дом пролетарского поэта А. Князева – внука К.Н. Высоцкого, с соответствующей мемориальной доской. Здесь провел свое детство и юношеские годы будущий геолог Николай Высоцкий.

Он родился в Барнауле, но вовсе не потому, что семья постоянно проживала в этом городе. В те годы уровень акушерского обслуживания в Тюмени значительно уступал развитым центрам Сибири. По-видимому, немалую роль сыграли и личные связи Высоцких с барнаульскими врачами. Кстати, акушерскими услугами Барнаула и Омска пользовались и другие семьи Тюмени среднего достатка, например, семья И.Я. Словцова – основателя реального училища.

Детство свое, исключая несколько первых недель от рождения, Коля Высоцкий провел в Тюмени. Здесь он окончил реальное училище.

Поскольку реальное образование не давало возможности приобщиться к высшему, родители перевели сына в Екатеринбург в мужскую гимназию. После завершения среднего образования в 1886 г. он поступает в Петербургский университет, но вскоре переходит в горный институт. С тех пор судьба его навсегда оказалась связанной с горным делом.

Еще будучи гимназистом, Николай опубликовал в 1885 году свою первую геологическую работу совместно с профессором Казанского университета А.А. Штукенбергом – своим первым наставником, оказавшим решающее влияние на выбор Высоцким профессии.

В горном институте учителями Н.К. Высоцкого были известные русские ученые А.А. Карпинский, И.В. Мушкетов и Г.Д. Романовский. В летние каникулы студент Высоцкий непременно посещал Тюмень. Сохранилась фотография Николая в форме студента-горняка (илл. 24). Она была сделана в фотомастерской известного тюменского фотографа Т.К. Огибенина, выходца из уральского поселка Висим. Мог ли предполагать и мастер, и его клиент, что уже через несколько лет студент в красивой форме прославит свое имя изучением платиновых приисков именно Висимского района?






Молодой горный инженер в 1891 году становится обладателем диплома о высшем образовании и зачисляется сотрудником Геологического комитета России. Здесь он проработал всю свою жизнь. Исключая двухлетние исследования в Воронежской губернии, Н.К. Высоцкий с 1893 года ведет геологические изыскания на линии строящейся Сибирской железной дороги и по берегам рек Иртыш, Ишим, Тобол, Обь (участок Самарово–Обдорск). На опубликованные ученым отчеты до сих пор ссылаются наши геологи-нефтяники, как на одни из первых, предшествующих детальному исследованию осадочных толщ Западной Сибири. Н.К. Высоцкий сделал обстоятельные заключения о поисках питьевой воды, в том числе по скважинам, пробуренным на городской территории Тюмени.

С 1896 года Н.К. Высоцкий был привлечен Геологическим комитетом к изучению уникальных уральских месторождений платины и, в меньшей степени, золота. С целью повышения квалификации он командируется на месяц в Западную Европу (Швейцария, Германия, Франция). В моем архиве хранится оригинал почтовой открытки, отправленной Н.К. Высоцким 26 апреля 1897 года из Цюриха в Тюмень сестре Л.К. Высоцкой (илл. 25).






Уральские изыскания начались с южных районов: (Кочкарь. Ахуновская дача, Карагайская станица, Миасс). В последующие годы Н.К. Высоцкий занимался изучением платиновых приисков в Висимо-Шайтанской, Черноисточинской, Нижнетагильской, Исовской. Бисерской и Николае-Павдинской дачах Среднего и Северного Урала, в истоках родной ему еще с тюменского детства реки Туры. Основной базой геолога стал знаменитый Валериановский прииск близ горы Качканар (илл. 26). Накопленный в 1900–191З гг. материал был обобщен в монографии «Месторождения платины Исовского и Нижнетагильского районов на Урале» (1913 г.). Книга стала введением к более поздней (1923 г.) многотомной всемирно известной монографии «Платина и районы ее добычи».






Н.К. Высоцкий постоянно консультировал уральских геологов – специалистов по платине, намечал пути поисков новых месторождений, сотрудничал с трестом «Уралплатина» (Екатеринбург). В годы гражданской войны, лишенный возможности возвращения в Геолком (Петроград), ученый работает в 1917–1922 годах в Екатеринбурге, преподает в горном институте, не прекращая полевых геологических изысканий (илл. 27).






С 1922 года Н.К. Высоцкий трудится в Петрограде-Ленинграде. Изучает фонды Геолкома, составляет первую подробнейшую геологическую карту Урала. Многолетняя работа вдали от дома и семьи, питание всухомятку, ночевки под открытым небом или в сырой палатке в дождь, снег или в зной стали причиной тяжелой формы туберкулеза – спутника работников приисков, большую часть времени вынужденных проводить в условиях повышенной сырости. Болезнь не оставляла Н. К. Высоцкого до конца его дней. Мало помогла лечению сложная операция на легких. Скончался ученый в 1932 году за просмотром гранок объяснительной записки к главному детищу своих последних лет – карте. За выдающиеся геологические исследования Н.К. Высоцкому, одному из первых, было присвоено звание заслуженного деятеля науки РСФСР (илл. 28).






Влияние незаурядных личностей на развитие науки не прекращается с их физическим уходом из жизни. Н.К. Высоцкий при изучении в 1921–1923 гг. в фондах Геолкома образцов минералов и руд норильских месторождений впервые обнаружил в них наличие платиново-палладиевых металлов. Открытие было сделано, как принято говорить, на кончике пера, так как в Норильске Н.К. Высоцкий никогда не был.

Более поздние рентгеноскопические исследования норильских руд в пятидесятые годы позволили уверенно выделить новый платиносодержащий минерал, получивший название – ВЫСОЦКИТА. Это произошло в 1962 году (публикации А.Д. Генкина, О.Е. Звягинцева). Этим названием, признанным всем миром, отражена не только выдающаяся роль нашего замечательного земляка, но и отдана честь городу Тюмени, воспитавшему всемирно известного ученого.

В памяти геологов-уральцев и сибиряков Н.К. Высоцкий остался великим тружеником, не жалевшим здоровья во имя науки. Воспитанник классической геологической школы, он учил своих помощников скрупулезному изучению и тщательной фиксации фактов, удивлял сотрудников неожиданной их интерпретацией. Современников поражала необыкновенная способность ученого к обобщению разрозненных сведений. В жизни он был прост в обращении с рабочими, по-петербургски вежлив с любым собеседником, очень любил проводить время с детьми. От отца ученый наследовал любовь к фотографии и умело использовал последнюю в своей практической и научной деятельности. Книги Н.К. Высоцкого насыщены прекрасными снимками его собственного изготовления.

Геологические прогнозы геолога отличались абсолютной безошибочностью. Так, благодаря настоянию Н.К. Высоцкого в 20-х годах началось строительство Норильского комбината в районе промышленных медно-никелевых месторождений. Заслуга ученого состоит в том, что руды этих месторождений, согласно анализам, содержали платину и палладий. Ради меди и никеля бедная в двадцатые годы Россия вряд ли решилась бы осваивать Норильск.

Другим весьма важным результатом исследований Н.К. Высоцкого стало выделение на Урале двух таинственных типов коренного оруденения платины: рассеянный в дунитах и в виде скоплений в гнездах хромитов. Эти сведения расширили районы поисков платины, ранее ориентированных только на россыпи.

Полная независимость суждений от каких-либо научных авторитетов ярко отличала всю научную деятельность Н.К. Высоцкого. Характерная деталь: в опубликованном А. А. Карпинским некрологе, где вряд ли уместны упоминания о прошлых спорах, академик и президент АН СССР не удержался от критики своего ученика за строптивость и несогласие со взглядами научных светил.

За внешней суровой оболочкой постоянно думающего и озабоченного человека скрывалась ранимая, добрая и человеколюбивая натура. Неслучайно на Урале до сих пор помнят Н.К. Высоцкого не только его ученики, но и более позднее поколение. Мне помнится, в 1964 году в Свердловском горном институте была проведена научная конференция, посвященная столетию со дня рождения ученого. Первый биограф Н.К. Высоцкого профессор этого института В.П. Трифонов, теперь покойный, подготовил богатые материалы к биографии ученого, настойчиво пропагандируя их в печати. К сожалению, он совершенно не располагал сведениями о тюменском периоде жизни ученого. Поэтому настоящую публикацию о Высоцком-тюменце можно считать первой. Не была известна В.П. Трифонову и подборка фотографий Н.К. Высоцкого, которой располагает автор. Имя Н.К. Высоцкого отражено в БСЭ (второе и третье издания), в Биографическом словаре деятелей естествознания и техники, в Уральской советской энциклопедии (первый том, 1933 г.), а также в многочисленных книгах по минералогии вместе с пояснениями о происхождении названий минералов.

В старинном уральском поселке Ис, центре платиновой промышленности Урала, в здании Дома культуры разместился музей истории уральской платины. Мне довелось посетить его летом 1990 года. Здесь собраны уникальные экспонаты и материалы. В свое время организатор музея В.И. Попков, бывший управляющий Исовскими приисками, безуспешно пытался присвоить музею имя ученого. С уходом из жизни В. И. Попкова другого такого энтузиаста в поселке не нашлось, и сейчас музей влачит жалкое существование. Посетители допускаются в него, деликатно выражаясь, неохотно...

К сожалению, и в Тюмени к наследию семьи Высоцкого было проявлено недопустимое пренебрежение. Так, не сохранился обширный архив семьи с многочисленными письмами, фотографиями, негативами и открытками. Он был сожжен в начале 50-х годов в огороде дома в Затюменке, где до своей кончины в 1944 году проживала сестра Н.К. Высоцкого Людмила Константиновна – тоже заметная фигура в истории города.

Можно сожалеть, что память о выдающемся геологе в Тюмени, в его родном городе, совершенно не отражена. Два здания в городе ждут мемориальных досок: дом по ул. Ленина, 10 и бывшее реальное училище.






НОБЕЛЕВСКИЙ ЛАУРЕАТ


Постановлением правительства России в стране 26 сентября 1999 года проводились юбилейные торжества по случаю 150-летия великого русского ученого, лауреата Нобелевской премии выдающегося физиолога, академика России Ивана Петровича Павлова (1849–1836 гг.). Инициативу организации торжеств по ряду необычных обстоятельств, изложенных ниже, взял на себя Тюменский нефтегазовый университет. Тема «Павлов и Тюмень» оказалась весьма занятной и представляет немалый интерес для читателей.

В центре города Тюмени на территории областной клинической больницы с 1967 года стоит памятник И.П. Павлову, скульптор Л. Клюкин (илл. 29). Для меня много лет оставалась неразрешимой загадка появления памятника в нашем городе: может быть, ученый посещал Тюмень или имел с городом какие-то связи? Любопытство подогревалось множеством вопросов, но в первую очередь – тремя немаловажными обстоятельствами. Во-первых, предстоящим юбилеем основателя учения о высшей нервной деятельности. С другой стороны, если бы сбылись предположения о посещении И.П. Павловым Тюмени, то событием подобного рода можно было бы вполне гордиться: не так уж часто нобелевские лауреаты посещают наш город. И, наконец, третья причина. Впрочем, о ней чуть позже...






Тщательное изучение биографии академика по летописи его жизни и деятельности, изданной в 1969 году, с почти ежедневным описанием событий за 1849–1917 годы, позволило сделать вполне определенный вывод: в Сибири И.П. Павлов никогда не был. Случился, правда, в судьбе ученого один «сибирский» эпизод, связанный с попыткой И.П. Павлова пройти в 1887 году по конкурсу на профессорскую должность медицинского факультета Томского университета. Конкурс, к великому удовлетворению первого ректора сибирского университета профессора В.М. Флоринского, прошел успешно, состоялось зачисление И.П. Павлова на профессорскую должность. К сожалению, столичные власти, спохватившись в самый последний момент, не пожелали отпустить в Сибирь подающего надежды молодого специалиста. Как часто случается в российской высшей школе, обещанные блага тотчас оказались позабытыми, как только ученый отказался от переезда в Сибирь. В результате Павлов стал профессором кафедры фармакологии в Санкт-Петербурге спустя лишь три года, в 1890 году. Можно добавить, что он всю жизнь гордился тем, что в свои студенческие годы слушал лекции по химии замечательного сибиряка, великого учителя Д.И. Менделеева.

Итак, Сибирь в судьбе ученого не сыграла какой-либо заметной роли. И все же в жизни И.П. Павлова-физиолога произошли события, имеющие прямую связь с нашим краем и, в частности, с семьей Словцовых. Дело в том, что в семье Ивана Яковлевича Словцова, основателя реального образования в Тюмени, в 1874 году родился сын Борис. Молодые годы он провел в Тюмени, закончил здесь реальное училище, затем – классическую гимназию в Екатеринбурге и, наконец, Военно-медицинскую академию (ВМА) в Санкт-Петербурге (1897). Еще в студенческие годы Бориса Ивановича Словцова (несколько позже мы вернемся к этому имени) старшие коллеги-учителя академии, включая И.П. Павлова – профессора ВМА с 1890 года, заметили у молодого ученого необыкновенное трудолюбие, печать одаренности и раннюю склонность к научным исследованиям. Будучи студентом, он уже имел научные публикации по физиологии пищеварения – направления, которому остался верен всю свою короткую жизнь. Иван Петрович постоянно опекал своего воспитанника. Вот краткая хронология некоторых событий.

1900 год. И.П. Павлов выступает в прениях по докладу Б.И. Словцова «О лейкоцитозе, вызываемом некоторыми сырыми пищевыми средствами». В 1903 году Иван Петрович оппонирует докторскую диссертацию Б.И. Словцова. В последующие годы постоянно, почти после каждого публичного доклада Словцова, дискутирует с ним (1904, 1908, 1910 и др. годы). Председательствуя, например, на заседании Общества русских врачей (1909 г.), он подвел итог обсуждения сообщения Б.И. Словцова «Действие рыбной пищи на обмен фосфора, кальция и магния» следующими словами: «Только точные исследования над усвояемостью пищевых веществ делают диетическое лечение рациональным».

После защиты докторской диссертации известность и научный авторитет Б.И. Словцова настолько возросли, что теперь уже ученик стал оказывать внимание и помощь своему учителю. Так, будучи признанным популяризатором медицинских знаний, в 1905 году он опубликовал в «Календаре для врачей... на 1906 год» статью, посвященную 25-летию научной деятельности своего учителя. Позже, в 1916 году, Б.И. Словцов выступает одним из учредителей Общества российских физиологов и просит И.П. Павлова возглавить его. У Министерства просвещения удалось добиться ссуды на издание «Русского физиологического журнала им. И.М. Сеченова» и на организационные дела. Ответственным редактором журнала по рекомендации председателя Общества И.П. Павлова становится Б.И. Словцов. К сожалению, в годы первой мировой и гражданской войн Б.И. Словцов, интенсивно работая над проблемой заменителей пищевых продуктов, подорвал свое здоровье. Он испытывал заменители на себе. Сначала у него обнаружили язву желудка, а позже – раковую опухоль. Борис Иванович скончался в относительно молодом возрасте в 1924 году, пережив своего именитого отца всего лишь на 17 лет. Медицинские энциклопедии России постоянно отмечают его имя в своих публикациях.

Остается добавить, что в своей научной деятельности И.П. Павлов был знаком и плодотворно сотрудничал с первой в России женщиной-профессором, анатомом, уроженкой города Тобольска (1854 г.) Анной Красуской.

История связей И.П. Павлова и Сибири получила в Тюмени еще одно необычное продолжение. Мой сын, Евгений Викторович, рано ушедший из жизни (1956–1994 гг.), в конце 70-х начале 90-х годов работал в Колтушах под Петербургом в Институте физиологии АН России им. И.П. Павлова, был стажером, аспирантом, защитил там кандидатскую диссертацию. В этом институте после кончины его основателя в 1936 году в бывшем кабинете академика, где еженедельно проходили клинические конференции-«среды», была создана мемориальная комната-музей великого ученого. После смены поколений руководителей и ухода энтузиастов, музею со временем стали уделять все меньше и меньше внимания, а затем и вовсе о нем забыли, а комнату, как нередко водится, использовали для расширения производственных площадей.

Экспонаты, а это в основном научные приборы конца XIX – начала XX столетий, которыми лично пользовался И.П. Павлов, редкие фотографии, книги и журналы оказались на чердаке. Случайно обнаружив, Е.В. Копылов бережно их собрал и привез в Тюмень. Сейчас они хранятся в музее истории науки и техники при нефтегазовом университете. Среди них уникальная подборка 18 фотографий И.П. Павлова и его учеников, снятых в научных лабораториях на фоне исследовательских аппаратов и подопытных собак, фотоснимок выступления ученого при вручении Нобелевской премии, совместные снимки с выдающимися учеными и писателями мира (например, с А. И. Куприным), панорама академгородка и др. Из приборов стоит упомянуть старинный микроскоп в бронзовом исполнениии фирмы «Carl Zeiss» в Йене, жидкостный барометр отечественного производства конца прошлого века, метроном фирмы «I. Wagner» из Парижа, термометр с двумя шкалами (Цельсий – Reaumue), чернильница из голубого стекла, шприцы, разного рода датчики. В коллекции находятся несколько книг и журналов 30-х годов с фотографиями лабораторий в Колтушах и перечисленных приборов, статьями об академике и его трудах.

А как же быть с историей появления памятника И.П. Павлову в Тюмени? По всей вероятности, его необычное возникновение связано с уважительным отношением к авторитетному имени и похвальной инициативой кого-то из руководства областной больницы тех лет. И в этом поступке нет ничего особенного: есть же в Тюмени улицы, названные в честь именитых людей, никогда город не посещавших... До недавнего времени памятник находился в запущенном состоянии, но накануне юбилея ученого, нобелевского лауреата, администрация больницы проявила уважительную и похвальную инициативу, кардинально обновив памятник. Облицованный красным гранитом, он стал неузнаваемым. Если бы еще добавить к нему традиционную табличку с именем ученого, предотвращая недоуменные вопросы по части принадлежности мемориального сооружения...

Можно добавить, что по обстоятельствам, сходным с описанными, в Голышманово находился памятник великому хирургу Н.И. Пирогову.






ОСТРОВ, ОТКРЫТЫЙ В КАБИНЕТЕ


В Карском море, между семьдесят вторым и семьдесят восьмым «тюменскими меридианами», разрезающими надвое Ямал и Гыданский полуостров, почти на половине пути от Земли Франца-Иосифа до Северной Земли, лежит сравнительно небольшой остров, носящий имя известного российского полярного исследователя Владимира Юльевича Визе (1886–1954 гг.). История открытия острова необычна.

Французский ученый Леверье открыл в 1846 году неизвестную дотоле планету Нептун, оттолкнувшись от незначительного отклонения орбиты Урана. Вычисления знаменитого исследователя позволили ему точно указать участок неба с местонахождением новой планеты. В том же году астрономы ее обнаружили: состоялось, как принято говорить в таких случаях, «открытие на кончике пера».

Куда меньше известны не столь эффектные открытия из этого ряда. А они были и у нас, в Западной Сибири. Так, изучая в конце двадцатых – начале тридцатых годов морские течения в Карском море по картам, уже упомянутый мною В.Ю. Визе остановил свое внимание на дрейфующих льдах и вмерзших в ледовую толщу кораблях, большей частью трагически погибших в первые два–три десятилетия двадцатого века. К северу от Ямала ученый обнаружил на картах характерный изгиб векторов течения океанских вод. Он предположил наличие в северных широтах Карского моря неизвестного морякам острова. Первая же океанографическая экспедиция зафиксировала этот остров, сняв его очертания и нанеся на карту. Остров получил имя своего первооткрывателя: сравнительно редкий в географии случай, когда имя острову было дано еще при жизни исследователя. Открытие было сделано не с борта корабля или самолета, не при помощи бинокля, а в рабочем кабинете ленинградского ученого.

Говорят, В. Ю. Визе, посетив спустя несколько лет «свой» остров, был разочарован увиденным: его глазам открылась пологая ледяная пустыня без следов растительности. Но это уж, как говорится, частности. С 1945 года на острове Визе непрерывно работает метеостанция. Мне удалось раздобыть памятный почтовый конверт, проштемпелеванный на том далеком острове и посвященный сорокалетию станции в 1985 году. На памятных штемпелях запечатлены географическое очертание острова, юбилейная дата и портрет В.Ю. Визе. Недавно станция отметила свой полувековой юбилей.






ЗЕМЛЯКИ В НАЗВАНИЯХ МИНЕРАЛОВ


Из упомянутых ранее почти трех тысяч минералов, известных на Земле, около трети имеют персональные названия. Другими словами, они названы именами либо их первооткрывателей, либо других известных общественных деятелей или авторитетных служителей науки. Среди таких минералов за последнее столетие появились имена наших замечательных земляков. О двух из них, ВЫСОЦКИТЕ И ЛАКСМАННТЕ, уже говорилось. Но кроме них имеются еще несколько минералов, названия которых навсегда связали историю минералогии с нашим краем.

Удалось установить, что они названы в честь известных тюменцев и тоболяков. Как выяснилось, этот факт прошел мимо наших специалистов-геологов. Поэтому студенты на моих лекциях узнали о минералах раньше, чем местные именитые профессора. Во-вторых, везде, где приходилось рассказывать о таких минералах, я встречал неподдельное удивление, если не сказать больше изумление типа «как!», «не может быть!» или «надо же!» Вот почему рассказ о таких минералах будет небезынтересен читателю.

Имя Д.И. Менделеева – тоболяка, одного из самых выдающихся умов России, не нуждается в представлении. Менее известно, что в честь Менделеева был назван минерал МЕНДЕЛЕЕВИТ (синоним самирезит). Впервые его нашли в окрестностях озера Байкал. Наименование минералу предложил академик В.И. Вернадский в 1914 году вскоре после кончины Д.И. Менделеева. Минерал окрашен в черный цвет, обладает высоким содержанием урана, радиоактивен (концентрация урана достигает 27%), считается достаточно редким и в других областях земного шара, кроме Сибири, не встречается.

Еще один минерал – еРЕМЕЕВИТ. Свое название он получил по инициативе французского химика А. Дамура в 1883 году в честь выдающегося русского минералога Павла Владимировича Еремеева (1830–1899 гг.), уроженца г. Тобольска, академика Петербургской академии наук (илл. 30). Редкий случай: минерал был назван по имени первооткрывателя еще при его жизни!






Загадочный минерал, ранее неизвестный геологам, был обнаружен П.В. Еремеевым в пегматитах Забайкалья в Даурии. Как и в случае с менделеевитом, нигде в других местах Земли еремеевит не встречается. Минерал относится к редким прозрачным ограночным камням слабо-желтого цвета.

Академик В.П. Еремеев родился в Тобольске в семье горного инженера. Отец его закончил горный кадетский корпус и в науке известен как автор французско-русского и немецко-русского словарей технических терминов по шахтному делу, геологии, минералогии и кристаллографии. В Санкт-Петербургском горном институте он преподавал иностранные языки. Технические словари В. Еремеева были одними из первых в России.

Они оказали существенное влияние на формирование русской горно-геологической терминологии.

По совету отца молодой Павел Еремеев поступил в корпус горных инженеров, позже переименованный в горный институт, и закончил его в 1851 году. В течение трех лет (1859–1861 гг.) он стажировался за рубежом: в Германии, Франции, Италии. Англии и Австрии, где изучал минералогические коллекции и музеи, прослушал курсы лекций известных ученых.

Заслуги П.В. Еремеева как выдающегося минералога высоко ценятся у нас в стране и за границей. Он дал во многих отношениях непревзойденное до сих пор точнейшее описание многих минералов России. Долгие годы он был профессором в горном институте. Среди его учеников числится академик А.П. Карпинский, будущий президент АН СССР. Американский ученый-минералог Дэн в своей работе «Система минералов» ввел особый знак обозначения имени Еремеева. Знак позволял экономить место при многочисленных ссылках на работы нашего земляка.

Еще один минерал – КОМАРОВИТ. Он назван в память космонавта В. М. Комарова (1927–1967 гг.), погибшего при возвращении космического корабля на Землю в апреле 1967 года. В годы войны будущий космонавт, как и космонавт Л.С. Демин, а также сын выдающегося летчика-испытателя В.П. Чкалова Игорь Чкалов, учились в школе военных летчиков в г. Заводоуковске. Комаровит был впервые обнаружен сравнительно недавно – в 1971 году, геологом А.М. Портновым в Карелии, вблизи водоема Ловозерское, а позже – в Гренландии. Это минерал розового цвета из группы силикатов.

Определенно можно выделить минерал ФЕДОРИТ, названный в честь русского минералога и кристаллографа Е.С. Федорова – автора знаменитой конструкции «федоровского столика», знакомого любому геологу. Е.С. Федоров в конце XIX столетия исследовал тюменский Полярный Урал до широт реки Маньи.

Наконец, минерал ЕРМАКИТ, названный в честь основателя русской Сибири. Минерал впервые описан в Сибирской советской энциклопедии в 1929 году известным геологом, искателем сибирских метеоритов П.Л. Дравертом из Омска. Ученый обнаружил скрытно-кристаллический минерал в плиоценовых глинах на правом берегу Иртыша в окрестностях Омска. По химическому составу он представляет собой богатый железом водный атомосиликат с небольшой примесью извести и магнезии. Цвет – темно-бурый, непрозрачный. Справедливости ради следует отметить, что минерал среди части специалистов-минералогов признанием не пользуется.

Мы перечислили только семь минералов, названных в память о наших земляках. Есть еще и другие минералы, запечатлевшие в своем имени замечательных сибиряков, например, ОБРУЧЕВИТ, УРВАНЦЕВИТ и др. Но это уже другая Сибирь, не Западная.

Кстати, академик В.А. Обручев – знаток геологии Центральной и Восточной Сибири и хорошо известный в геологических кругах, и геолог Н.Н. Урванцев – исследователь норильских недр, многократно бывали в Тюмени и на севере области.






МАГ ВЫЧИСЛЕНИЙ


В уже упомянутом музее истории науки и техники имеется небольшой стенд, посвященный знаменитым четырехзначным математическим таблицам, до сих пор широко применяемым в школах, несмотря на усиливающуюся конкуренцию карманных калькуляторов. Когда к стенду подходят школьники, то оказывается, что они знают об этих таблицах не меньше, чем поколения выпускников средних школ минувших десятилетий. Значительно реже получаешь утвердительный ответ о том, сколько раз переиздавалось популярное учебное пособие, еще реже – об авторе книжки. И уж совсем мало кто знает, не исключая и отдельных учителей, особенно молодых, о связях знаменитого автора с нашим краем.

Профессор-математик педагогического института в Твери, член-корреспондент Академии педагогических наук, доктор педагогических наук, заслуженный деятель науки России Владимир Модестович Брадис (илл. 31) – ученый с мировым именем, признанный глава научного направления приближенных вычислений, впервые издал в Твери небольшим тиражом свои тоненькие «Таблицы...» в мягкой обложке еще в далеком 1921 году. С тех пор они издавались столь часто, что вполне могли бы стать, но почему-то не стали, постоянной номинацией знаменитой книги рекордов Гиннесса. Посудите сами: второе издание было предпринято в 1930 году, двадцать пятое вышло в свет в 1954-м, пятьдесят пятое посмертно издано в 1986-м, а в 1993 одно из последних – 59-е. К моменту издания этой книги номер выпусков, наверное, увеличился еще более. Редкий автор может блеснуть столь высокой популярностью своего произведения.






Как ни покажется странным, но повсеместное признание заслуг профессора, вызванное появлением весьма полезных для практики таблиц, почти полностью заслонило другие научные труды В.М. Брадиса, для науки более значимые и весомые. Такие перекосы судеб научных и педагогических работников случаются гораздо чаще, чем принято считать. Между тем Брадис за свою долгую жизнь (1890–1975 гг.) опубликовал более семидесяти научных трудов, среди которых насчитывается около двух с половиной десятков монографий. Среди последних – учебники по алгебре, арифметике и аналитической геометрии для школ и педагогических институтов, знаменитые книги «Методика преподавания математики», «Теоретическая арифметика», «Арифметика приближенных вычислений» и «Ошибки в математических рассуждениях». В Большой советской энциклопедии опубликованы его статьи «Округление», «Погрешность», «Приближенные вычисления и формулы» и др. Коллеги считали В.М. Брадиса непревзойденным изобретателем школьных математических задач и примеров. Сам он относился к подобного рода деятельности наравне с сочинением музыки или составлением сложных шахматных позиций. Владение виртуозным искусством решения задач можно проследить на примере, о котором любят вспоминать коллеги В.М. Брадиса.

Как-то еще в молодости будущий профессор занимался с мальчиком, не проявлявшим особенного интереса к арифметике, и предложил ему задачу: на дворе бегают куры и кролики, всего 100 ноги 36 голов. Спрашивается, сколько во дворе кур и сколько кроликов? С целью растолковать ученику способ решения задачки, учитель предложил:

– Давай мысленно отрубим у каждого кролика по две лапки. Тогда каждый из них будет иметь по две ноги, а так как голов всего 36, то ног – 72. Сколько лапок мы отрубили?

– 28, так как 100 минус 72 равно этой величине.

– Значит, у скольких кроликов мы отрубили эти лапки?

– 28 делим на 2 получаем 14.

– Сколько же было кур?

– 36 минус 14 будет 22...

И тут, к полной растерянности учителя, мальчик расплакался.

– Что случилось?

– Жалко кроликов, это очень плохое решение!

– Ну, хорошо, давай не будем отрубать лапки у кроликов, а привяжем каждой курице по две палочки, вообразив, что у них будут дополнительные ноги. Сколько тогда будет ног?

– 36 умножим на 4 будет 144.

– Правильно, сколько палочек мы привязали курам?

– От 144 отнять 100 получится 44.

– Стало быть, скольким же курам мы их привязали?

– 44 делим на 2 и получаем 22.

– Итак, сколько было кроликов?

– Из 36 вычитаем 22 получаем 14 кроликов. Вот это хорошее решение!

Владимир Модестович родился в Пскове в многодетной семье учителя. Будучи учеником старших классов гимназии, он вместе со своим отцом за участие в собраниях одной из революционных организаций в 1909 году был сослан сначала в Березов, затем в Туринск, а год спустя (илл. 32) – в Тобольск. В Березове он работал на сплаве леса, занимался самообразованием, самостоятельно изучил не только программу старших классов гимназии, но и университетский курс по математическому отделению. В Туринске он совершенствовал свои знания по английскому языку и стенографии. Его перевод с английского книги К. Найта «Пробуждение Турции» оказался настолько удачным, что в 1914 году он был издан в Петербурге. В Тобольске Владимир заканчивает мужскую гимназию, посвятив Сибири в общей сложности около четырех лет. Осенью 1912 года Брадис становится студентом Петербургского университета и заканчивает его на год раньше положенного срока. После сдачи государственных экзаменов ему предложили работу в университете на кафедре чистой математики. С тех пор В.М. Брадис всю свою жизнь связал с преподавательской деятельностью в школах и педагогических институтах.






Книги профессора переведены на многие языки мира: немецкий, английский, японский, болгарский и др. Известные в школьной и инженерной среде правила Брадиса по приближенному и ускоренному вычислению применяются в течение более чем трех четвертей века. Знаменитые «Четырехзначные математические таблицы для средней школы», с которых мы начали рассказ и 75-летний юбилей которых отмечался в 1996 году, стали вечным памятником замечательному русскому ученому-сибиряку. Имя В.М. Брадиса можно встретить в БСЭ, в Педагогическом словаре и в Педагогической энциклопедии.






О ЧЕМ НЕ ЗНАЛ ПРОФЕССОР КАПИЦА, ИЛИ СВИДАНИЕ С ТЕРМЕНВОКСОМ


События, которым посвящается очередной раздел главы, навеяны впечатлениями от недавно просмотренной телевизионной передачи «Очевидное – невероятное», которую, как всегда, провел давний ведущий этой передачи профессор С.П. Капица, сын лауреата Нобелевской премии академика П.Л. Капицы. Речь в передаче шла о замечательном русском изобретателе и ученом-физике Л.С.Термене (1896–1993 гг.), скончавшемся в начале девяностых годов почти в столетнем возрасте.

О Термене я не только много слышал, но и как радиолюбитель с полувековым стажем давно собирал о нем доступный мне материал. С годами накопилась солидная подборка сведений. Нет необходимости пояснять, что телевизионную передачу, объявленную в недельной программе, я ожидал более чем с нетерпением, надеясь увидеть и услышать нечто мне малоизвестное. А начало моего интереса к судьбе ученого можно отнести еще к первым месяцам после окончания войны. Летом 1945 года на рынке уральского рудника, где мои родители проживали в 30–40-е годы, в продаже появились многочисленные радиоприемники довоенного производства, в годы войны конфискованные властями. Вместе с ними продавались отдельные радиодетали и радиожурналы, включая и трофейные немецкие приемники. Неслучайно первые послевоенные годы считаются «золотым веком» радиолюбительства: такого изобилия дешевых радиотоваров в магазинах и на рынках не увидишь и в наше время.

Среди журналов, купленных на сэкономленные монеты, выданные матерью на школьные завтраки, оказался популярный «Радиолюбитель» за 20-е годы. В одном из них за 1927 год и встретилась мне обширная статья, рассказывающая о первых в нашей стране удачных телевизионных опытах Л. Термена, основанных на принципах механической (зеркальной) развертки изображения и с экраном площадью в квадратный метр (илл. 33). Мне тогда и в голову не могло прийти, что в дни, когда я знакомился с выдающимся достижением ученого и которому в свое время рукоплескал цивилизованный мир, сам изобретатель отсиживал свой срок сначала на Колыме, а затем в пресловутых «шарагах»... В конце 20-х годов даже в провинциальной Тюмени знали о Термене. Просматривая как-то подшивку городской газеты «Красное знамя» за 1928 год, в одном из августовских номеров мне удалось обнаружить небольшую заметку: «Увидим и услышим за тысячи верст». В ней рассказывалось об удачном завершении Терменом своих телевизионных опытов.






Наибольшую известность Термену в начале 20-х годов принес изобретенный им простой электронный музыкальный аппарат, названный «терменвоксом» (в дословном переводе – «голос Термена»), В одном из научно-исследовательских институтов в Ленинграде, где работал физик, взволнованные и возбужденные открытием сотрудники шутили: «Термен играет Глюка на вольтметре», а серьезные газеты вполне в духе того времени писали, что «изобретение Термена – это музыкальный трактор, идущий на смену сохе». Характерной особенностью прибора было отсутствие привычных элементов управления типа клавишей, кнопок или струн. Звуки любых тембров и октав, а последних было 60 в отличие от 6 у рояля, извлекались простыми манипуляциями пальцев и руки вблизи антенны и ящика с электронной начинкой. Для тех лет это выглядело настолько необычно, что на концерты Термена, имевшего кроме технического еще и музыкальное образование, стекалась самая разнообразная публика. Авторитетный изобретатель с концертами электронной музыки объездил всю страну, многие европейские страны и почти десятилетие провел в США, не только прославляя отечественную музыку, науку и технику, но и зарабатывая для России валюту в особо крупных размерах. По размерам доходов он входил в первую тридцатку богатых предпринимателей Америки: на его счету находилось свыше трех миллионов долларов. В Нью-Йорке на 54-й Восточной улице Л.С. Термен имел многоэтажный особняк, который, по слухам, до сих пор ему принадлежит.

Необыкновенное сочетание таланта физика, музыканта и предпринимателя привлекало к Термену множество знаменитых людей. В его доме бывали А. Эйнштейн, Л. Стоковский, Д. Гершвин, Ч. Чаплин, будущий президент США, а тогда всего лишь полковник Д. Эйзенхауэр. Он был лично знаком с Дюпоном, Фордом, Рокфеллером и мн. др. В его распоряжение предоставлялись лучшие концертные залы, такие как Метрополитен-опера и Карнеги Холл. Техническое оснащение концертов и необычность звучания электронной музыки обеспечивали успех выше всякого ожидания. Одна из газет не без тонкого намека писала по этому поводу, что гастроли Льва Термена превзошли самого Льва Троцкого: в отличие от последнего ему удалось совершить мировую революцию, но в музыке.

С удовлетворением отмечая подчеркнутое к себе внимание заокеанской общественности, Термен не без оснований полагал, что и родная страна отнесется к нему подобным же образом. В планах ученого на главенствующем месте стояло создание на родине научно-исследовательского института электроакустики, тем более, что необходимые средства для него были заработаны будущим директором собственными руками и головой. Увы! По возвращении в СССР в 1938 году Термен был арестован по стандартным для тех времен обвинениям, и на много лет был лишен возможности заниматься наукой в той области, которая интересовала его больше всего.

После годичного пребывания на Колыме его переправили в Москву в закрытое конструкторское бюро ЦКБ-29, подчиненное тюремному ведомству НКВД. Здесь в «шараге» на берегу Яузы под руководством знаменитого А.Н. Туполева, тоже «зека» и «врага народа», Термен стал работать над проблемами радиоуправления беспилотными самолетами. И вот тут-то начинаются события, которые не были известны Капице. Вскоре после начала войны ЦКБ эвакуировали в Омск. Железнодорожный эшелон с оборудованием и заключенными проследовал станцию Тюмень, входящую в те годы в состав Омской области, и вскоре все содержимое эшелона разместилось в одном из омских домов. Термен продолжил начатые исследования. В помощники к нему определили еще одного «зека», в будущем всемирно известного конструктора космических кораблей, лаборанта С.П. Королева. Таким-то вот образом Л.С. Термен малопредсказуемыми поворотами судьбы на несколько лет оказался связанным с нашим краем. Только после окончания войны его сопроводили в Ленинград, где он находился под стражей до 1948 года.

К Зауралью имеет отношение и малоизвестная судьба первоначального экземпляра терменвокса. Когда я просматривал на экране телевизора кадры документального телефильма о Термене, то обратил внимание, что его авторы вместе с Капицей, несмотря на обилие фактического материала, не смогли найти и показать зрителям объемный экспонат первого терменвокса, считая его, вероятно, утраченным. Без такой демонстрации фильм казался обедненным. Нам предоставили возможность любоваться только современными терменвоксами либо новоделами. Неожиданно мне вспомнилось, что еще в начале 80-х годов при посещении Алапаевского музея музыкальных инструментов – есть у наших соседей такой необычный музей, размещенный в доме Чайковских – я с интересом рассматривал и даже сфотографировал утерянный терменвокс, принадлежащий когда-то его создателю и построенный в середине 20-х годов (илл. 34).






В Алапаевске терменвокс оказался в 1966 году. Его передал музею музыкант К. И. Ковальский, еще с начала 20-х годов, очарованный электронным излучателем звуков, соисполнитель в концертах Л.С. Термена. Он и сохранил первоначальную конструкцию, смонтированную наспех, на скрутках проводов вместо пайки. На фотографии видны характерные для уровня радиотехники тех лет формы деталей, например, конденсаторов, знаменитые радиолампы «микро» с серебристым налетом на внутренней поверхности стеклянной колбы, антенна на подставке, рукоятки управления.

После окончательной реабилитации Л.С. Термен, наверстывая упущенное время, продолжил свои работы по совершенствованию терменвоксов различного назначения. Однако былая слава забылась, а ее свидетелей уже не было в живых. Несмотря на принесенные извинения, настороженное отношение властей к бывшему «врагу народа» не исчезло, особенно в 40-е и 50-е годы. По этой причине прежние условия творческой деятельности так и не были восстановлены. Талант Л.С. Термена в родной стране оказался невостребованным. Термену рукоплескал весь мир, но его оборудование электронной лаборатории в Московской консерватории было выброшено во двор под предлогом «несовместимости электричества и музыки». Он первым в мире создал реально действующую телевизионную установку с большим экраном, но ему ежедневно портила нервы стерва-соседка по коммунальной квартире. В «шараге» он построил оригинальную систему электронного подслушивания, над разгадкой которой не один год бились американские инженеры, но бездушные власти, не оценив уровень достижения, держали его за колючей проволокой целое десятилетие. Хорошо еще – не расстреляли. Парадоксально, но факт: в БСЭ есть статья о терменвоксе, но нет статьи об авторе...






ФЛОРЕНТИЙСКОЕ ЭХО



Краеведческие поиски и находки по избранной однажды какой-либо узкой тематике нередко дают неожиданный и побочный материал, связанный, разумеется, с твоими научными интересами, пусть и косвенно. Так, занимаясь подборкой сведений о терменвоксе, пришлось столкнуться с событиями из биографии замечательного русского композитора П.И. Чайковского. Разнесенные по времени и расстоянию, они оказались, тем не менее, привязанными к нашему зауральскому краю и к судьбе автора.




СОБЫТИЕ ПЕРВОЕ


_Я_ во Флоренции! Эти три слова легко произнести или написать, но прочувствовать их можно только тогда, когда идешь по узким улицам старого легендарного города, стоишь на площади (палаццо) Веккьо возле статуи Давида гениального Микеланджело, движешься мимо собора Санта-Мария дель Фьоре или галереи Уффици.

Наш гид – итальянец русского происхождения, артист-пенсионер, прекрасно, без малейшего акцента говорящий по-русски. Экскурсию проводит весьма своеобразно: сначала официальная и оплачиваемая поездка с нами на автобусе по маршруту, от которого он не имеет права отклониться (как в России!), затем вольная вечерняя прогулка с беседой, как мы говорим, на общественных началах. Гид приходит к нам в гостиницу, собирает небольшую группу из 3–4 человек, главным образом из тех, кто не надеется еще раз побывать во Флоренции. Он ведет нас по городу («моей Флоренции»), в который влюблен с детства.

Вот дом Данте с небольшим бюстом великого итальянца в нише стены здания, где он жил и создал «Божественную комедию». Напротив балкон, на котором Данте впервые увидел свою Беатриче. Далее – дом Петрарки и обиталище Леонардо да Винчи. Здесь он писал знаменитую «Джоконду». Невдалеке институт музей истории итальянской науки эпохи средневековья с материалами и экспонатами светил мировой науки: Торичелли, Галилея. До сих пор стоят в глазах знаменитые телескопы Галилея в деревянной оправе и с диаметром трубы с хорошее бревно...

С вниманием выслушал гид наши вопросы о знаменитых русских, побывавших во Флоренции. И вскоре мы оказываемся перед домом с мемориальной доской, в котором жил и закончил «Идиота» Ф.М. Достоевский (мысленно проводишь параллель: Достоевский бывал, и не однажды, в Тюмени, а что здесь напоминает о нем, кроме названия улицы?). С необыкновенным теплом и уважением говорит наш проводник об уральских заводчиках Демидовых, подаривших городу уникальные произведения искусства, в том числе огромный стол из тагильского малахита, хранящиеся в галерее Уффици рядом с картинами Рафаэля и Тициана (кстати, недалеко от Нижнего Тагила есть железнодорожная станция с необычным для Урала названием «Сан-Донато», нареченная Демидовыми в память о Флоренции).

Таких прогулок было несколько. Во время одной из них я спросил о П.И. Чайковском, который много раз бывал в городе, жил в гостиницах «Вашингтон» и «Нью-Йорк», снимал частные пансионаты. На следующий день наш гид показал мне из окна автобуса небольшую виллу, скрытую от глаз изгородью и зеленью, где жил Чайковский. И на другой день, отказавшись от обеда (это читателю надо оценить!), решил посвятить свободное время поискам таинственного дома Чайковского.

Позади знаменитый мост Понте-Веккьо через реку Арно, впереди парк Боболи рядом с галереей Питти, густые заросли деревьев, дорожка, точно тоннель, прорубленный в переплетающихся ветвях, и ни одной живой души... Но вот показалась опрятная старушка с двумя ребятишками. На смеси нескольких европейских языков спрашиваю: «Где находится дом Чайковского? Русский композитор, музик?». Моя собеседница долго соображает, не понимая, что от нее хочет странный посетитель, и, наконец, сообщает, что «такой композитор здесь не проживает...»

Не надеясь на память флорентийцев, продолжаю поиски. И не напрасно: знакомая вилла, к счастью, отыскалась. Улица Леонардо, 64. Здание выходит фасадом на площадь Галилея, на стене – мемориальная доска, имя Чайковского и подробности памятного события: «Здесь композитор работал над «Пиковой дамой» и «Флорентийскими напевами». Металлическая решетка изгороди удерживает табличку с именем профессора, нынешнего хозяина дома. Невысокая каменная ограда, песчаная дорожка, цветочные клумбы, одиночные пальмы. Мне, однако, вход запрещен – частная собственность. Несколько снимков фотоаппаратом и я возвращаюсь в гостиницу по узкой улочке Леонардо.

Петр Ильич любил Флоренцию, ее народные напевы композитор не раз использовал в своих произведениях: «Наконец-то после плоских, однообразных равнин России я приехал в милые сердцу холмы Флоренции!» – писал он в одном из своих писем.




...И ВТОРОЕ


Приятно, будучи за рубежом, побывать в местах, которые посещали когда-то наши великие соплеменники. Но вот, насладившись новыми впечатлениями, вдруГловишь себя на мысли: о пребывании за рубежом знаменитых земляков ты знаешь больше, чем об их жизни в родных местах, в том числе и у нас в Зауралье. В самом деле, что мы знаем о зауральских днях и годах П. И. Чайковского?

Вопрос поставлен, и я настроился собирать материалы о композиторе. И первое, что удалось, – это побывать в недалеком от нас зауральском городе Алапаевске. Здесь в 1849–1850 гг. жила семья Чайковских. Отец семейства генерал-лейтенант корпуса горных инженеров Илья Петрович работал управляющим металлургическим заводом наследников Яковлевых. И.П. Чайковский считался знатоком горного дела в России, добывал соль, бурил скважины. В зрелом возрасте руководил горным институтом в Петербурге.

Семья поселилась в Алапаевске в одноэтажном доме с мезонином рядом с заводом и прудом. Здание хорошо сохранилось: те же флигель и терраса, роскошный липовый парк, тополя, березы, позади двор, каретник, сараи и прачечная. На стене дома две мемориальные доски. Одна из них, отлитая из чугуна здесь же, на Алапаевском заводе и установленная в 1905 году, напоминает о годах жизни великого русского композитора. Другая (появилась в 60-е годы) свидетельствует, что здесь родился его младший брат Модест, будущий биограф Петра Ильича и либреттист его оперных произведений.

В 1965 году в доме открыт музей П.И. Чайковского. Вдвоем с супругой входим в помещение. Посетителей нет, тем не менее хозяйка музея, его неутомимый организатор, преподаватель музыки по классу фортепьяно Вера Борисовна Городилина, интеллигентная, мягкая и спокойная по характеру женщина, тепло принимает гостей, ведет нас по комнатам бывшего дома Чайковских и, наконец, садится за старенький, видевший многое, рояль прошлого столетия фирмы «Вирт». Инструмент найден в 1966 году в городе и вполне возможно, что он принадлежал семье Чайковских. Вера Борисовна исполняет для нас короткий и стремительный «Анастасия-вальс». Музыка оставляет несравненное впечатление, с трудом верится, что мелодия написана П.И. Чайковским в четырнадцатилетием возрасте.

«Анастасия-вальс» – одно из самых ранних сочинений, создан в память о воспитательнице Настеньке Петровой, выпускнице Смольного института, музыкальное влияние которой в алапаевском доме было огромно. Именно ей он впервые поведал свою мечту стать композитором. Алапаевские народные напевы, сохраненные в музыкальной памяти Петра Ильича, слышатся и в «Чародейке», и в «Мазепе», и в «Торжественной увертюре 1812 года». Сюда же примыкает и знаменитый «Детский альбом», появление которого, несомненно, обязано Алапаевску – городу, где Чайковский впервые серьезно занялся роялем и почувствовал вкус и способность к сочинительству.

П.И. Чайковский дважды бывал совсем близко от нас, в Ирбите. Сюда он ездил с отцом на знаменитую Ирбитскую ярмарку. Она настолько запомнилась молодому человеку, что он и много лет спустя вспоминал кабинет восковых фигур, выставку художественного стекла и разные увеселения, порадовавшие его в городе.






ВСТРЕЧИ С АКАДЕМИКОМ


В октябре 1998 года известному ученому-сибиряку, академику, археологу с мировым именем, историку Сибири, этнографу Алексею Павловичу Окладникову (1908–1981 гг.) исполнилось бы 90 лет. К этому событию мне довелось подготовить статью с заметками о наших с ним встречах и переписке. Статью опубликовал один из журналов высшей школы, а теперь она включена мною в книгу.

...В один из ноябрьских дней 1977 года я, в те годы ректор Тюменского индустриального института – головного вуза комплексной научно-технической программы «Нефть и газ Западной Сибири», выполняемой совместно с Сибирским отделением (СО) Академии наук СССР, получил приглашение на участие в ежегодном отчетном академическом собрании.

Новосибирск, Академгородок, знаменитая гостиница «Золотая долина», многочисленные голоса, если не сказать больше – гул именитых гостей в зале заседаний Дома ученых, мгновенная тишина при заполнении академиками президиума, приветственное слово председателя и, наконец, докладчик на трибуне: академик А.П. Окладников. Не поддается описанию впечатление от доклада, прозвучавшего в совершенно необычной для меня интонации, почти домашней, без сухих официальных обращений, с юмором («Этих степных идолов называют бабами, на самом деле они не бабы, все они – мужчины!») и забавными воспоминаниями из экспедиционной практики («Тот, что внизу в раскопе, сохранился лучше, чем я – наверху»). Зал, завороженный интереснейшими фактами, не раз рукоплескал докладчику. В перерыве, не без робости, я осмелился подойти к академику со словами восхищения и с просьбой о передаче мне на память текста доклада с автографом. В итоге доброжелательного разговора мне было передано приглашение посетить Институт истории, философии и филологии, возглавляемый А.П. Окладниковым.

...Дорога от академической гостиницы до института идет сквозь лес, не тронутый цивилизацией на всей территории Академгородка. На опушке с удивлением обнаруживаю табличку: “Лес отдыхает, просим не ходить”. Впрочем, белки, во множестве снующие между деревьями, в силу своей безграмотности на подобные предупреждения внимания не обращают. Ну а мне, законопослушному, приходится двигаться в обход по заснеженному асфальту. Вот и цель моего визита. Несмотря на занятость, академик уделил гостю несколько часов.

Сначала, где-то на чердачном помещении, достаточно обжитом, мне показали археологический музей института. В ответ на просьбу гостя показать образцы древних экспонатов со сверлеными отверстиями, меня подвели к обширной коллекции женских украшений-бус, кропотливо собранных А.П. Окладниковым и его сотрудниками на территории всей Сибири при раскопках стоянок доисторического человека. Немалый интерес вызвала одна из них из Усть-Кяхты, датируемая возрастом 9–11 тысяч лет до нашей эры. Ее размер не превышал одного миллиметра, а отверстие в ней составляло по диаметру всего 0,6 мм. Мне пришла в голову схема о возможном способе получения отверстия. Тут же нарисовал вероятную конструкцию составного рабочего инструмента из круглых деревянных стержней, чем вызвал неподдельное удивление академика и его коллег.

– Мысль интересная, надо ее немедленно «застолбить» публикацией, археологи такого инструмента не знают, да и на протяжении тысячелетий он вряд ли мог сохраниться. Готовьте статью. Возможно, ваши предположения о конструкции сверла не подтвердятся, но они дадут повод для дополнительных изысканий: поиск идет легче, если знаешь, что ищешь.

– Разве можно сверлить камень деревом? – недоуменно спросил меня один из молодых сотрудников.

Пришлось экспромтом, на уровне «мозгового штурма», порассуждать вслух о предполагаемой технологии получения отверстия.

– Держать бусинку в руках и сверлить отверстие диаметром менее одного миллиметра, конечно, невозможно. Обратите внимание на строго стандартные размеры многочисленных бусинок и отверстий в них. Поскольку изготовление их было массовым, тут не обошлось без специального инструмента, о чем свидетельствует концентричность отверстий. На мой взгляд, бусы мастерились из хорошо обработанной плоской каменной плиты-заготовки, на поверхности которой и велось сверление. Действительно, в музее вскоре нашлись плоские пластинки со следами незаконченного сверления. Сам же рабочий инструмент состоял из двух деревянных стержней из тростника, а для миниатюрных отверстий – из кабаньей щетины, под торец которых насыпался мелкий абразивный порошок из раздробленного песка. Отдельные крупицы песка вдавливались в мягкий торец, закреплялись в нем и при вращении избирательно разрушали камень.

Инструмент давал множество одинаковых заготовок-бус для дальнейшей более легкой операции – шлифовки и отделки. Не исключался и другой вариант: сначала сверлилось внутреннее отверстие бусинки, в него для центровки вставлялся внутренний стержень двойного сверла, и только после этого окончательно высверливалась сама бусинка.

При просмотре коллекции так называемых личин – древних масок и фрагментов глиняных сосудов, в том числе многокрасочных, я посоветовал Алексею Павловичу использовать при их фотографировании стереоскопическую съемку, обширным опытом которой располагал наш индустриальный институт. Стереоизображение, в отличие от обычной фотографии, позволяло наблюдать стереоскопический блеск основы маски и ее красок, недоступный плоскому снимку. Академик тут же дал поручение одному из своих помощников побывать в Тюмени и набраться необходимого опыта.

Почти детский восторг вызвало у А.П. Окладникова мимоходом высказанное мною предложение смонтировать несколько наскальных изображений, последовательно показывающих, как мне виделось, фазы движений бегущего человечка, в виде мультипликационного фильма.

– Вот что значит свежий взгляд неспециалиста, не обремененного привычными штампами! – отозвался Алексей Павлович.

Аспирант, тайком показывая мне на часы, дал понять, что я почти злоупотребляю отведенным мне временем. Как оказалось, в послеобеденные часы академик традиционно отдыхал в своем кабинете на диване, и эта традиция соблюдалась свято. На прощание я обзавелся некоторыми фотографиями сверленых отверстий в камне с разрешением использовать их в своих публикациях, книгой «По Аляске и Алеутским островам» с дарственной надписью («На добрую память и дружбу. А. Окладников»), и приглашением еще раз побывать в институте в любое удобное время.

Встречи с А. П. Окладниковым, а их было несколько, оказали сильное стимулирующее влияние на мои интересы к истории сверления-бурения камня. В трех монографиях, изданных под влиянием наших встреч, некоторые главы содержали необычный фактический материал, которого не было бы без подсказок и советов академика.

А.П. Окладников неоднократно бывал со своими сотрудниками в Тюмени и Тобольске. Так, летом 1972 года он работал над выявлением и описанием древних рукописных и старопечатных книг XV и XVI веков в хранилище областного краеведческого музея. В благодарственном письме, отправленном А.П. Окладниковым на имя заместителя председателя Тюменского облисполкома М.К. Емельяновой, отмечалось, что «для сохранения уникальных сокровищ древней славянской культуры в Тюменском музее немало сделано в прошлые годы и делается сейчас. Среди книГмузея несколько ценнейших рукописей XVI и XVII веков. Коллекция печатных книг включает жемчужины общеславянской и древнерусской культуры, изданные III. Фиолем в Кракове (1491 г.). В. Скориной в Праге (1519 г.) и два издания русского первопечатника Ивана Федорова (Острог, 1580–1581 гг.). Бережное сохранение этих сокровищ – большая заслуга музея. Нам особенно хочется поблагодарить хранителя книжных фондов Марию Петровну Черепанову, от которой в первую очередь зависела сохранность книг». По мнению академика, тюменской коллекцией старинных книг могла бы гордиться любая библиотека мира. В последний раз А.П. Окладников приезжал в Тюмень в 1979 году на 100-летие краеведческого музея.

Воспоминания об А.П. Окладникове нельзя завершить без упоминания еще одного памятного события в жизни индустриального института конца 70-х годов. В начале 1977 года профессор кафедры общей геологии института доктор геолого-минералогических наук Леонид Алексеевич Рагозин (1909–1983 гг.) выехал в Омск на юбилейные торжества, посвященные 100-летию Омского отдела географического общества. Там с докладом о предварительных итогах археологических раскопок на Улалинке вблизи Горно-Алтайска (бывший город Улала) выступил А.П. Окладников. Предварительное определение возраста палеонаходок 100 или 200 тысяч лет – показались Л.А. Рагозину, знатоку геологии Алтая, весьма заниженными. В перерыве заседания он подошел к академику и высказал ему свои сомнения.

– Что? Меньше? – спросил Окладников с нескрываемым разочарованием и с тревожным ожиданием возможного крушения сложившихся представлений и схем.

– Наоборот: много больше, не менее 690 тысяч лет!

С этой фразы, перевернувшей взгляды археологов на историю расселения древнего человека в Сибири, началась многолетняя дружба и сотрудничество Л.А. Рагозина, А.П. Окладникова и двух институтов. Профессор неоднократно участвовал в экспедиционных поездках на Улалинку вместе с академиком (илл. 35). Споров о возрасте находок, несмотря на использование достаточно надежных палеомагнитных методов, было множество. Одни специалисты, включая авторитетного В.Н. Сакса, члена-корреспондента АН и опытнейшего сибирского геолога, отстаивали менее древние сроки происхождения палеонаходок и предостерегали Л.А. Рагозина от чрезмерного «удревления» стоянки. Так или иначе, но все специалисты называли цифру возраста, вдесятеро превышающую известные данные по предыдущим археологическим исследованиям в Сибири. А это уже была научная сенсация. Недаром А.П. Окладников называл Улалинку своим звездным часом. Приятно сознавать, что к этому феноменальному научному открытию имел отношение индустриальный институт, а многочисленные публикации в российских изданиях, включая центральные, укрепляли известность и престиж тюменского вуза среди специалистов самых разных профилей.






Представляют интерес некоторые письма, полученные нами от А.П. Окладникова. Вот одно из них, датированное 10-м маем 1977 года. «Тюменский индустриальный институт, ректору, профессору В.Е. Копылову. Глубокоуважаемый Виктор Ефимович! Наш институт глубоко признателен Вам в связи с тем, что Вы любезно командировали для консультации по вопросам геологии палеолитических поселений на Горном Алтае профессора д. г-м. н. Л. А. Рагозина. В течение сравнительно небольшого времени, которым мы располагали, Леонид Алексеевич проделал большую и плодотворную работу по изучению геологических условий древнейшего в Сибири памятника человеческой культуры – Улалинской стоянки. Его выводы имеют принципиальное значение для истории народов Сибири, так как совершенно по-новому определяют время появления человека к востоку от Урала. Мы глубоко признательны ему за внимание, которое он уделил нашим исследованиям. Рассчитываем, что добрые контакты с Л.А. Рагозиным и Вашим институтом, так успешно начатые в этом году, будут продолжены в дальнейшем. Мы всегда будем рады видеть Л.А. Рагозина и Вас гостем нашего института. С сердечным приветом, академик А.П. Окладников».

В конце 1977 года Л.А. Рагозин получил из Новосибирска еще одно письмо от академика. «Л.А.Рагозину. Рад сообщить Вам, что упомянул о Вашем определении возраста Улалинки на юбилейном заседании общего собрания СО АН. Пусть знают наших питекантропов! Рад также, что Вашего уважаемого ректора, который по-человечески мне очень по душе умом и характером (нам бы здесь такого!), заинтересовали сверленые палеолитические бусы из Усть-Кяхты. Передайте ему прилагаемую справку о труде Б.Л. Богаевского. Тот был великим тружеником и эрудитом. Может быть, что-либо будет полезно. С сердечным приветом. Ваш А. Окладников».

Привожу это письмо не потому, что оно содержит лестную для меня оценку. А.П. Окладников умел извлекать для своих поисков полезную информацию везде и от всех вне зависимости от специальности собеседника, если только услышанная «ересь» давала надежду на свежий взгляд, и стимулировала дальнейший поиск в неожиданном направлении. Кстати о питекантропах. Я как-то спросил Алексея Павловича как они, древние люди, могли бы выглядеть? Велика ли разница между неандертальцем и более ранним человеком? После некоторого раздумья он ответил: «С первым я бы спокойно сел за один стол, а вот что будет со мной, когда сяду рядом с другим, я не знаю...».

Письмо Л.А. Рагозина от 3 июля 1978 года: «Глубокоуважаемый Виктор Ефимович! Алексей Павлович просил меня передать Вам свой привет. Вашу книгу он будет рекомендовать включить в план издательства. Мы с ним успешно поработали на Улалинке, получили новые доказательства очень древнего возраста этого уникального археологического памятника. При мне Алексей Павлович дал интервью корреспонденту «Недели», в котором Улалинке уделил много внимания. Есть публикация в «Курьере» ЮНЕСКО. Ваш Рагозин».

Л.А. Рагозин работал в ТИИ около пяти лет с 1974 по 1979 год. Меня связывали с ним не только будничные отношения ректора и подчиненного. До сих пор храню в своем архиве оттиск одной из его многочисленных статей с дарственным посвящением: «Глубокоуважаемому Виктору Ефимовичу Копылову, способствовавшему проведению этих исследований, от одного из авторов». В конце 1979 года Л. А. Рагозин пожелал уйти по возрасту на пенсию, уехал в Москву и до кончины (он пережил А.П. Окладникова на два года) продолжил свою деятельность консультантом в Центральном научно-исследовательском геолого-разведочном институте цветных и благородных металлов. Когда весть из Москвы о кончине А.П. Окладникова докатилась до Тюмени, я позвонил Л.А. Рагозину и предложил подготовить совместную статью в память об А.П. Окладникове. Вскоре почта доставила ответ профессора и его вариант рукописи. Он писал: «Вы меня вдохновили своим предложением вспомнить об Алексее Павловиче. О таких людях гордости советской науки, надо писать. Особенно это необходимо нашей студенческой молодежи. Посылаю Вам набросок статьи, в ней, как Вы просили, выдержки из писем Алексея Павловича (их у меня свыше 20). Со статьей Вы вправе поступать как найдете нужным: использовать в своей книге, рекомендовать в какой-нибудь местный литературный сборник, подготовить совместную статью в газету или журнал, либо просто положить в архив. Буду Вам признателен за совет. Хотелось бы, чтобы эти материалы все же увидели свет и были опубликованы. В этом я вижу свой долг перед памятью Алексея Павловича. Искренне Ваш, Рагозин».

Мой ответ заслуживает публикации, гак как он в какой-то мере объясняет, почему некоторые выдержки из набросков Л .А. Рагозина только сейчас, спустя много лет, оказались в печати. «Глубокоуважаемый Леонид Алексеевич! Мне очень понравился Ваш материал об А.П. Окладникове, написанный с глубочайшим уважением к нему. Доволен тем, что своим предложением заинтересовал Вас этой темой. Можно было бы дополнить статью своими вставками, но я не очень уверен, что они ее улучшат. Пока нахожусь на перепутье, но в течение летних месяцев что-нибудь придумаю с публикацией. На днях выезжаю в Москву и далее в Швейцарию на газовый конгресс. Поездка отодвинет до начала июля хлопоты по статье, но она мало что потеряет, если чуть-чуть отлежится с моими добавлениями. Окончательный вариант статьи я Вам пришлю. 1 июня 1982 г.».

Увы! Из-за ректорской текучки подготовка окончательного варианта статьи задержалась, а вскоре я получил печальную весть о кончине Леонида Алексеевича. Только сейчас появилась возможность ознакомить читателей с выдержками из материалов Л.А. Рагозина, в которых он вспоминает человеческие качества академика. Вот некоторые из них.

«Вернемся к Улалинке. После детального изучения обновленных расчисток раскопов и условий залегания галечных орудий в позднеплиоценовых ярко-желтых глинах стало ясно, что Улалинское палеолитическое поселение заведомо древнее 690 тысяч лет и поэтому оно не относится к четвертичному периоду.

– Ящик шампанского! – гусарским кличем Алексей Павлович подвел итоГпервого этапа наших исследований.

В тот же вечер символический «ящик шампанского» был испит под торжественные звуки фуги Баха в лагере экспедиции. В стаканах пенился сок черноплодной рябины. В предгорной местности, под крутым холмом, над которым раскинулись наши палатки, шумели воды быстрой Маймы. Алексей Павлович славился своим умением выбирать живописное и удобное место для своих стоянок. Невольно подумалось, что эта способность помогала ему в его удивительных открытиях. Он хорошо понимал и моГпроникаться образом жизни древнейших обитателей Сибири, чувствовал к ним симпатию и всегда говорил о них, как о своих самых близких, хорошо знакомых людях. В этой, на первый взгляд, незначительной детали проявлялась многогранность таланта Алексея Павловича. Он был не только видным историком, археологом с мировым именем, но и тонким знатоком психологии древнего человека и его искусства. Ему были присущи строго научное и поэтическое восприятие мира. Его доброжелательное и уважительное отношение к людям неизменно открывало ему сердца. Общение с ним всегда доставляло истинное удовольствие. Он был красивым Человеком с большой буквы. Не любил суеты, твердо знал пути избранного научного поиска».

Несколько выдержек из писем Окладникова Рагозину. «То, что известно по возрасту Улалинки, чрезвычайно интересно и важно. Хочется узнать у Вас, есть ли еще методы, применение которых возможно для датировки находок. Очень важно было бы полнее датировать и краснодубровскую свиту. Во всяком случае, именно Вы явились мощным стимулом, который в новом свете показал Улалинку и повернул проблему на новый путь. Будем продолжать, как и начали, вместе! 22 дек. 1978».

А вот интересная выдержка из письма от 19 апреля 1979 года: «Напоминаю Вам, что желательно быть на Алтае в начале мая, числа десятого. Будут палатки для всех, кого призовете. Улалинка стоит того, ради нее одной я мог бы покинуть Ленинград для Академгородка». В последней фразе – почти весь Алексей Павлович с его увлеченностью, преданностью науке, родной ему Сибири.

В ответах на вопросы анкеты одной из газет А.П. Окладников на заледенелой палубе парохода, плывущего по Байкалу, ответил корреспонденту настолько нестандартно, что их, ответы, стоит повторить еще раз. «Во что надо верить?» – В лучшее будущее. Когда меня выставили из педагогического училища за то, что я занимался не тем, чем надо, я продолжал верить в лучшее будущее. Ведь «не тем, чем надо» была... археология. «С чего начинается человеческая ограниченность?» – С самонадеянности. «Какие люди нужны человечеству?» – Артельные.

В этих ответах экспромтом – душа академика.




ГЛАВА 3. Д.И. МЕНДЕЛЕЕВ В РОДНЫХ МЕСТАХ


«Места, где жил великий человек,

Священны: через сотни лет звучат

Его слова, его деянья – внукам!».

    И.В. Гете



«Вы скажете – это история,

но от истории не вырваться.

История есть неизбежная колея,

по которой движется какой бы то ни было

научный или общественный прогресс».

    Д.И. Менделеев.


Дмитрий Иванович Менделеев. Создатель Периодической таблицы химических элементов. Автор фундаментальных исследований по химии, химической технологии, физике, воздухоплаванию, метеорологии, экономике, просвещению и пр. Профессор Петербургского университета, член-корреспондент Петербургской академии наук. Фигура мировой величины. Наш земляк... После столь знаменательного перечисления в солидной книге обычно помещают портрет героя повествования. Не нарушая добрую традицию, я решился заинтересовать читателя малоизвестным портретом Д.И. Менделеева, опубликованным во Франции в 1932 году на почтовой открытке к 25-летию со дня кончины ученого (илл. 36). Необычна судьба открытки. Она, во-первых, появилась за рубежом и отпечатана российскими эмигрантскими кругами на русском языке в издательстве Русского Высшего Технического Института (был, оказывается, и такой!) и, следовательно, в пропагандистских целях изначально предназначалась для читателей на их родине. Во-вторых, текст подписи демонстративно сохранил дореволюционную орфографию и, наконец, открытка появилась на два года раньше официального признания Д.И. Менделеева как величайшего достояния России, когда в 1934 году советские власти вынуждены были посчитать целесообразным празднование 100-летия со дня рождения русского гения. До этого времени ученый, не признававший «разного рода социалистов и марксистов» и ратовавший за эволюционное развитие России на основе государственного капитализма, официальной пропагандой обласкан не был.






1999 год был урожайным на даты, связанные с именем Д. И. Менделеева. В феврале – 165 лет со дня рождения, в марте 130-летие открытия Периодической системы, летом полный век прошел с тех пор, как ученый в последний раз посетил родные края: Тюмень и Тобольск.






РОДИНА ГЕНИЯ – ТОБОЛЬСК


История располагает документом о рождении великого русского ученого-сибиряка Д.И. Менделеева. В Тобольске хранится метрическая книга духовной консистории за 1834 год. На пожелтевшей странице в графе о родившихся по градотобольской Богоявленной церкви записано: «27 генваря тобольской гимназии директора – надворного советника Ивана Павловича Менделеева от законной его жены Марии Дмитриевны родился сын Дмитрий». Глава семьи, отец Дмитрия Ивановича, по праву директора гимназии занимал флигель во дворе здания учебного заведения. Здесь и родился будущий ученый. Здание сохранилось до сих пор.

Вскоре из-за потери зрения И.П. Менделеев оставил свою должность. Многочисленная семья, маленький Митя был четырнадцатым ребенком, переехала в село Верхние Аремзяны под Тобольском. В селе находился небольшой стекольный завод, принадлежавший одному из родственников Марии Дмитриевны. Заводик стал единственным источником средств и надеждой большой семьи.

Фабрика выпускала бытовую посуду из некачественного зеленого стекла. Это создавало постоянные трудности по сбыту продукции. И только благодаря настойчивости и энергии управляющей хозяйством Марии Дмитриевны производство стекла едва-едва не переходило грань убыточности. Здесь, на заводе, маленький Митя впервые столкнулся с промышленным производством, своими глазами видел таинства превращения веществ в стекло под действием высокой температуры. Скорее всего, банально прозвучала бы мысль о том, что уже в детские годы будущий великий химик определил себе весь последующий жизненный путь. Несомненно другое: яркие впечатления детства навсегда остались в его памяти, и отблеск их постоянно оказывал влияние на принятие тех или иных решений в зрелые годы.

В летнее время дети жили в Аремзянке, а осенью, на зиму, возвращались в Тобольск на учение. Первым детским впечатлением, запомнившимся на всю жизнь, стало открытие памятника Ермаку в 1839 году. Пятилетний Митя с матерью, братьями и сестрами участвовал в праздничной церемонии. В том же году семья Менделеевых возвратилась в Тобольск и поселилась в доме, оставленном зятем Марии Дмитриевны – Капустиным (илл. 37).






Незаметно подошли годы учебы. С 1841 по 1849 гг. Д.И. Менделеев – ученик Тобольской гимназии. Будущий ученый занимался неровно. Известен лишь документ об окончании учебы, так как архив гимназии, представляющий большую научную ценность, к сожалению, погиб в годы гражданской войны. Аттестат подписал «исправляющий должность директора гимназии и училищ Тобольской губернии, инспектор, коллежский советник Петр Ершов». Знаменательное событие произошло 14 июня 1849 года. Как следует из аттестата, средний балл пятнадцатилетнего Дмитрия Менделеева был 3,22. Впрочем, этому и не следует удивляться, так как основной задачей гимназии тех лет было воспитание у выпускников «любви к религии, престолу и Отечеству». Для достижения этой цели гимназический режим обучения и воспитания предусматривал наблюдения за образом мыслей и поведением учащихся, строгие физические наказания провинившихся, изучение мертвых языков типа латинского, штудирование Закона Божьего. Неслучайно в зрелые годы Д.И. Менделеев, вспоминая школьные радости, к самым памятным из них относил сожжение гимназистами учебников латинского языка на знаменитом Панином бугре неподалеку от гимназии.

Подвижный и общительный, Митя не был мальчиком-паинькой. Как-то, уже в преклонные годы, Д.И. Менделееву нездоровилось, болели кости и мышцы, всего ломало. Чтобы легче было переносить боль и успокоить семью, он с улыбкой вспоминал: «Точно так же ломало меня всего, когда я был еще гимназистом, после драки на мосту в Тобольске с купцами».

Среди любимых учителей Д.И. Менделеева в первую очередь следует назвать П.П. Ершова – учителя словесности и директора гимназии, автора знаменитой и любимой на протяжении полутора веков всей грамотной Россией «Сказки о Коньке-Горбунке». Хорошие отношения с умным и добрым учителем Д.И. Менделеев сохранил до конца жизни. Они вели переписку, когда Д.И. Менделеев уже работал и жил в Петербурге. Благодарный ученик способствовал переизданию «Конька-Горбунка». Родственники Д.И. Менделеева вспоминают, что он коллекционировал различные выпуски этой книги, и у него скопилась неплохая подборка знаменитой сказки, изданной в разные годы в России и за рубежом.

В детстве Митя Менделеев много путешествовал по окрестностям Тобольска, бывал в известным Ивановском монастыре (илл. 38), что в нескольких верстах от города, любил географию. В Тобольском краеведческом музее хранится «Краткий атлас Российской империи», изданный в 1837 году департаментом народного просвещения для уездных училищ. Атлас принадлежал брату Д. И. Менделеева Павлу. Нет сомнения, что по этому же атласу учился и Митя, раскрашивая от руки учебные карты.






Братья и сестры Д.И. Менделеева росли, разъезжались по другим городам. Ко времени окончания гимназии скончался отец, сгорел в Аремзянке стекольный завод. Уже ничего не удерживало Марию Дмитриевну в Тобольске. На свой страх и риск она решается оставить город и отправляется в Центральную Россию, чтобы младший сын смог продолжить образование. История должна быть благодарна М.Д. Менделеевой за ее необыкновенную уверенность в своем сыне, в его особом предназначении, ради которого она бросила все свои дела и близких. Спустя год Мария Дмитриевна скончалась в Петербурге в возрасте 60 лет.

В становлении мировоззрения будущего ученого огромная роль принадлежит семейному окружению Д.И. Менделеева, а также многолетней дружбе родителей со ссыльными декабристами. проживавшими в Тобольске, Ялуторовске, Туринске, Кургане и в других городах Сибири. Прадед Д.И. Менделеева по матери был родоначальником печатного дела в Сибири. Он организовал издание первого за Уралом периодического литературного журнала «Иртыш, превращающийся в Ипокрену». Его сын Д.В. Корнильев, дед Дмитрия Ивановича, издавал в Тобольске исторический журнал, обладал богатой библиотекой, которая целиком перешла в семью Д.И. Менделеева. Высшее образование имел отец ученого.

Менделеевы в Тобольске постоянно общались с декабристами М. А. Фонвизиным, И. А. Анненковым, С.М. Семеновым, П.Н. Свистуновым, П.С. Бобрищевым-Пушкиным, а в Ялуторовске с М.П. Муравьевым-Апостолом и И.Д. Якушкиным. Сын декабриста И. А. Анненкова, Владимир, был школьным товарищем Мити Менделеева. Со ссыльным декабристом Н.В. Басаргиным семья Менделеевых даже породнилась: за него в 1848 году вышла замуж одна из сестер, Ольга Ивановна Менделеева. Она жила с Н.В. Басаргиным в Ялуторовске рядом с другим декабристом И.И. Пущиным, другом А.С. Пушкина, до 1857 года. Н.В. Басаргин считал Дмитрия Ивановича своим братом, писал ему из Ялуторовска письма, интересовался его учебой, распределением на работу, поддерживал материально.

Мать Дмитрия Ивановича способствовала нелегальной переписке декабристов, проживавших в разных городах Западной Сибири. Она перевозила их письма из Ялуторовска в Тобольск и обратно, минуя государственную почту и цензурные проверки.

Мария Дмитриевна находилась в особо близких дружественных отношениях с Натальей Дмитриевной Фонвизиной – образованной и самоотверженной женщиной, которой гордится вся Россия. Н.Д. Фонвизина поехала в Сибирь вместе со своим мужем и разделила с ним горькие годы ссылки. При встречах с Менделеевыми она рассказывала о своей жизни в Петербурге, где встречалась с А.С. Пушкиным и, как гласит легенда, стала прообразом Татьяны Лариной; о скитаниях в Забайкалье и по Сибири вместе с мужем, в прошлом боевым генералом, героем Отечественной войны.

Несомненно, сочувствие родителей декабристам, впечатления детства и первых юношеских лет, складывавшиеся под воздействием общения с передовыми людьми того времени, на всю жизнь оставили в душе Д.И. Менделеева не только глубочайшее уважение к деятельности ссыльных зачинателей русского освободительного движения, но и основы их мировоззрения, уважение к простым людям, к труду, без которого не может быть человека как личности.






МЕНДЕЛЕЕВ В ТЮМЕНИ


Имя Дмитрия Ивановича Менделеева прочно и навсегда связано с городом Тобольском, обладающим честью называться родиной великого ученого. Реже упоминается оно применительно к Тюмени. Между тем в судьбе Д.И. Менделеева город на реке Туре сыграл заметную роль.

В середине 1899 года Дмитрий Иванович вместе с группой своих помощников предпринял поездку по горнозаводскому Уралу. Некогда процветавшая здесь металлургия, гордость промышленности России, к концу XIX столетия пришла в упадок. Ревизия уральских заводов преследовало вполне конкретную цель: найти пути восстановления былого могущества местной промышленности. План посещений городов и заводов включал в себя обширную территорию от Златоуста на юге Урала до Нижнетагильского округа на севере и от Шайтанских заводов на западном склоне Уральских гор до Тобольска – на восточном.

Как выяснилось, одной из главных причин упадка металлургической промышленности была хроническая нехватка топлива – древесного угля. В поисках новых мест для его получения Д.И. Менделеев обратил внимание на Зауралье, богатые лесами районы в междуречье Туры, Тавды и Конды. Надо было оценить их запасы, наметить пути транспортировки древесины, включая водные и железнодорожные.

Деятельный Менделеев еще в Екатеринбурге расспрашивал попутчиков о лесах, о Дорогах и даже получил совет отправиться в Тобольск на подводе через Иевлево. что на реке Тобол.

Была и еще одна причина. Годом раньше Тобольск и Тюмень по рекомендации Менделеева посетил адмирал С.О. Макаров. По возвращении в Петербург он рассказал Дмитрию Ивановичу о поездке, о встрече в Тюмени с директором реального училища И.Я. Словцовым, с которым Менделеев переписывался. Страстное желание увидеть на склоне лет родной город, старых друзей разгорелось до предела. Поначалу Дмитрий Иванович намеревался плыть в родной город по Тавде, но затем передумал и направил по реке для осмотра лесов своих помощников.

Ранним утром 28 июня 1899 года Менделеев, продолжая поездку по Уралу, выехал поездом из Нижнего Тагила в Екатеринбург, а затем далее на восток до Тюмени, чтобы успеть к пароходу, который отходил в Тобольск по жесткому расписанию: река Тура мелела, и рейсы пароходов становились все более редкими.

Оставляя на полпути в Тюмень в ранние утренние часы станцию Камышлов, Дмитрий Иванович вспоминал, что именно здесь добывалась и закупалась его матушкой белая глина для Аремзянского стекольного завода... Нетерпеливое ожидание скорой встречи с родными местами, знакомое каждому, кто много лет не бывал в милых краях детства, захлестнули душу и сердце ученого. Ночь прошла беспокойно, спалось плохо, а с рассветом сон и вовсе ушел куда-то... До сна ли?

Вот и станция Тугулым. Где-то здесь, между деревнями Марково и Тугулымская, на границе Пермской и Тобольской губерний, стоял столб из кирпича и с гербами обеих губерний. Дмитрий Иванович вспомнил, как полвека назад пятнадцатилетним юношей, проезжая здесь с матушкой по дороге из Тюмени в Екатеринбург, он видел этот столб, весь испещренный именами ссыльных и каторжан, нацарапанными на штукатурке. Вскоре впереди показалась Тюмень. Было утро 29 июня. Несмотря на холодную и дождливую погоду, Д.И. Менделееву понравился въезд в город через стройные ряды деревьев, посаженных вдоль дороги, новое здание вокзала с ухоженной и благоустроенной железнодорожной платформой.

Краткая остановка на вокзале, и поезд идет дальше, в тупик, в обход городских строений на берег р. Туры (левого притока р. Тобол) к речной пристани. «Тюмень я видал только издали, потому что и станция, и пароходная пристань, куда подошел поезд, не в самом городе», – писал в отчете о поездке Д.И. Менделеев.

Железнодорожной ветки на Омск, построенной значительно позже, в 1910–1913 годах, еще не было. Деловой, непассажирский вокзал под названием «Пристань Тура» (илл. 39), (позже – «Станция Тура»), который сохранился и поныне, принял персональный вагон Д.И. Менделеева в одном из своих тупиков. Здесь вагон находился до возвращения хозяина из Тобольска.






Вдоль набережной реки Туры располагались пристани, принадлежащие Западно-Сибирскому пароходству, отдельным промышленникам и Богословскому горному округу. Сравнительно узкая невсхолмленная полоса земли на берегу Туры была достаточно благоустроена и освещена электричеством. Все пристани имели телефонную связь между собой и с городом.

Что представлял собой уездный город Тюмень 1899 года – первый русский город в Сибири? Популярный энциклопедический словарь «Брокгауз и Ефрон» сообщал читателю: «Жителей ...29621, жилых домов каменных 150, деревянных 4755, церквей 18, часовен 6, мужской монастырь.. .» Город располагал реальным училищем, одним из лучших в Сибири, с прекрасным естественно-историческим музеем, созданным директором И.Я. Словцовым. Тюмень располагала двумя народными библиотеками, цирком на базарной площади, театром, десятками фабрик и заводов с развитым кожевенным производством, судостроением и мощным речным пароходством. В городе выходили две газеты: «Сибирская торговая газета» и «Тюменские известия». Вместе с тем, как извещал иллюстрированный географический сборник «Азиатская Россия», город «...грязный и неряшливый; улицы немощеные, изрытые ямами... Экипажей рессорных нет, да и вряд ли возможно на них ездить; дома преимущественно деревянные, почерневшие, но есть и оштукатуренные, приличные и даже красивые...»

До отправки парохода оставалось совсем немного времени. Ученый осмотрел станцию, прошелся по ближайшей пристанской улице, сфотографировал на реке землечерпалку и пароход с баржей (позже эти фотографии вошли в его отчет). Стояла пасмурная и холодная погода, моросил дождь, и потому прогулка не затянулась. Но и за это короткое время Менделеев успел сделать немало наблюдений: станция завалена грузами, железная дорога и река явно не справляются с перевозками. Зоркий глаз Менделеева замечает множество ссыльных переселенцев, работающих на пристани.

Наблюдения за мелководной Турой утвердили зреющий вывод Дмитрия Ивановича о необходимости продолжения уральских железных дорог дальше – на восток к Тобольску и на северо-восток к Тавде. «Тюменцы, конечно, видят преимущественно свою Туру и только требуют ее улучшений, но на ней и ныне действуют сильные землечерпалки, что мало помогает. Путь этот, без сомнения, следует всемерно улучшать, но его уже теперь мало», – записывает после бесед на пристани Д.И. Менделеев. И продолжает: «Вот эти-то трудности по Туре и делают необходимым проведение нового железного пути в направлении, лучше всего, к Тобольску, лежащему на многоводном Иртыше».

Менделеев рассматривает варианты железной дороги к родному городу: от Кушвы к Верхотурью до Тобольска, от Ирбита к Тавдена Тобольск. Упоминает о компании «Ермак», ведущей изыскания для сооружения стальной магистрали к тавдинским лесам.

Спустя много лет сбылась мечта ученого, о которой он, не переставая, повторял в те далекие годы: «Родившись в Тобольске и вновь увидев ныне его исключительно благоприятное географическое положение, я считаю соединение его с сетью железных дорог первейшим и настоятельным способом для оживления всей Западной Сибири...»

Точно в полдень 29 июня 1899 года пароход «Фортуна» отвалил от тюменской речной пристани. Менделееву предстояло полуторасуточное путешествие до родного города...

В Тюмень Менделеев возвратился 7 июля, прямо к отходу поезда. Вот как описывает свои впечатления сам Дмитрий Иванович: «...Сели в свой вагон, ждавший нас уже (по телеграфному извещению) у пристани и отправились прямо в Екатеринбург... От Тюмени до Екатеринбурга всего верст около трехсот, а поезд, выходящий вечером, приходит только около полудня. Утром на пути меня поразило благоустройство лесов, тянущихся на десятки верст вдоль дороги: лесосеки одновозрастных насаждений чисты, сучья и валежник выбраны и лежат в кустах, очевидно, приготовленные к вывозу, и вообще видна старательность рук... Это не часто видится и во внутренних губерниях, где лес много дороже... В промежутках лесов везде косят, стоги мечут – самое сенокосное время...»

Всего два деятельных дня своей жизни посвятил Д.И. Менделеев Тюмени, а какой богатый материал и далеко идущие выводы были получены за столь короткое время! Безмолвным свидетелем тех менделеевских трудов остается старинное здание станции «Тура» с мемориальной доской, посвященной пребыванию здесь Д.И. Менделеева.






ПРИВЯЗАННОСТИ ДЕТСТВА


Планируя еще в Петербурге варианты поездки по Уралу, Д.И. Менделеев решил обязательно побывать в Тобольске. Он и не скрывал этого: сюда его призывали не только дела, но еще и привязанности детства. В свои 65 лет Дмитрий Иванович чувствовал, что едет проститься с родными местами. Так оно и оказалось: уж никогда более Д.И. Менделееву не удалось побывать ни в Тобольске, ни на Урале.

Когда к исходу следующего после отъезда из Тюмени дня стало темнеть, пароход вышел из Тобола в Иртыш, на правом высоком берегу реки показалась величавая громада Тобольского кремля с каменными стенами и куполами церквей за ними. «Темно и холодно было снаружи, а внутри светел и тепел приезд на родину через 50 лет», – писал Дмитрий Иванович.

На пристани высокого гостя встречали городской голова В. В. Жарников и члены Думы, любезно пожелавшие подняться на пароход раньше, чем пассажиры стали спускаться по сходням. Губернатор на встрече не присутствовал (не тот ранг?), но через полицмейстера также послал приветствие.

Д.И. Менделеев принял предложение остановиться в доме своей дальней родственницы Ф. В. Корниловой – одном из самых богатых в нижней прибрежной части Тобольска. Дом по улице Мира хорошо сохранился доныне.

Ужин в разговорах и воспоминаниях затянулся надолго. Быстро пролетела короткая ночь, а утром, как будто бы в честь дорогого гостя, разгулялась и погода: дождь прекратился, стало теплее, выглянуло солнце. Из окна своей спальни Дмитрий Иванович любовался белокаменным кремлем, ярко освещенным утренними солнечными лучами, Прямским взвозом с лестницей и Шведской палатой с аркой. Вместе с хозяйкой он отправился в собор на панихиду по умершему цесаревичу.

Ехали мимо старого здания гимназии, где родился, учился и во флигеле жил Д.И. Менделеев. Незадолго до его приезда напротив под стенами кремля было выстроено новое красивое здание гимназии (сейчас – один из корпусов Тобольского педагогического института им. Д.И. Менделеева). Далее путь следовал через Никольский взвоз мимо разросшегося сада Ермака и здания губернского музея, построенного в 1887–1888 годах в честь 300-летия Тобольска.

Мог ли Дмитрий Иванович предполагать, что на всем этом пути от дома Корниловых до кремля через Никольский взвоз благодарные потомки щедро поставят памятные знаки глубочайшего уважения к своему знаменитому земляку?

При посещении собора Д.И. Менделеев был представлен тобольскому губернатору Л.М. Князеву. Тот, в свою очередь, познакомил гостя с деятелями местной администрации и передал ему множество статистических сведений о речном пароходстве по иртышскому участку Томского округа путей сообщения, о численности населения в городах и уездах губернии и другие материалы. В присутствии губернатора состоялось знакомство с представителями интеллигенции.

Собирая материал о лесах Урала и Зауралья, Д.И. Менделеев поначалу хотел ограничить свои исследования сбором необходимых статистических сведений чисто экономического характера. Наблюдения спилов деревьев натолкнули мысль ученого не только на использование существующей методики оценки прироста древесины, но и на ее творческое развитие. В своей книге он, как итог долгих размышлений, приводит собственную методику подсчета объемов деревьев с использованием дифференциального исчисления (дерево – параболоид вращения около вертикальной оси, а «сбег» – уменьшение диаметра дерева с высотой есть производная этих величин).

«Привязанности детства» не давали покоя тобольскому гостю ни днем, ни ночью. На обеде и ужине – рассказы и воспоминания под кедровые шишки и «серку» (высохшая живица лиственницы); днем – поездки по дорогим сердцу городским местам: на улицу Болотную (по другим данным – Тюменскую), где Дмитрий Иванович осмотрел пустырь, на котором стоял когда-то дом Менделеевых, теперь сгоревший; в Михайло-Архангельскую церкувь, в приходе которой жила семья Менделеевых в 1840–1848 гг.; на могилы отца на Завальном кладбище и своего учителя-инспектора гимназии П.П. Ершова, автора «Конька-Горбунка»; в сад Ермака и к памятнику ему.

Детские впечатления остаются в памяти человека на всю его жизнь, формируя интересы более поздних «взрослых» лет, определяя линию поведения в различных жизненных обстоятельствах, влияя на отдельные шаги и судьбу человека в целом. Так случилось и с Дмитрием Ивановичем: имя Ермака, покорителя Сибири, сопровождало великого ученого всю жизнь: с постройки памятника Ермаку в Тобольске до сооружения первого в мире мощного ледокола «Ермак», рождение которого без содействия Д.И. Менделеева было бы невозможно. Есть основание предполагать, что и название ледоколу было дано не без участия Д.И. Менделеева.

Вспоминалась и поездка в 1840 году шестилетнего Димы вместе с матерью в Омск через Викулово и Абат. Они были гостями в семье зятя Менделеева Я.С. Капустина. Благодаря любезности научного сотрудника Омского литературного музея имени Ф.М. Достоевского В.С. Вайнермана мне удалось стать обладателем уникальной фотографии сохранившегося дома Капустиных, ранее располагавшегося в так называемом Мокровском форштадте. Сейчас это район на берегу реки Оми за Домом туриста по улице Баррикадной, 37 (илл. 40). Снимок был сделан еще в 1991 году, и я не уверен: дожило ли здание до нашего времени, полуразрушенное уже тогда при фотосъемке.






Особое место в дни пребывания в Тобольске занимает посещение Д.И. Менделеевым села Верхние Аремзяны, или просто Аремзянки. Там прошло детство ученого, и намерение побывать в селе не оставляло Дмитрия Ивановича еще с того времени, когда было принято решение о поездке в Зауралье. К счастью, будто прочитав его мысли, местный промышленник А.А. Сыромятников, теперешний владелец аремзянских земель, сам предложил свои услуги и транспорт. Впрочем, об аремзянских подробностях – чуть позже. А пока...

На другой день после возвращения из Аремзянки, это было 4 июля, утренние часы были отведены губернскому музею. Среди наиболее интересных экспонатов музея конца прошлого столетия считались: археологическая коллекция бронзовых вещей; этнографические редкости северных народов; гербарий дикорастущих растений окрестностей города; коллекции насекомых и минералов Урала и Алтая; солидное собрание русских и иностранных монет, а также библиотека (старинные книги, рукописи, планы и карты, портреты и др.). Богато были представлены издания первой в Сибири Тобольской типографии Корнильевых конца XVIII века – предков Д.И. Менделеева.

Не здесь ли, после тщательного изучения карт губернии, у Дмитрия Ивановича впервые возникла мысль о задаче по вычислению географического центра России? Интуитивно он уже в Тобольске почувствовал возможное нахождение центральной географической точки. Решив задачу позже, в 1906 году, Д.И. Менделеев убедился в своей правоте: центр располагается в верховьях реки Таз на современной территории Тюменской области.

Накануне отъезда вышел неожиданный сюрприз: Д.И. Менделеев был удостоен избрания в число почетных граждан г. Тобольска.

Благодаря оказии первоначальные планы поездки в Тюмень на перекладных и по плохой дороге удалось отложить. Случайный рейс казенного парохода «Тобольск» решил все: 6 июля 1899 года в 14 часов 30 минут Д.И. Менделеев со своими спутниками оказался на палубе парохода. Их провожали гостеприимная хозяйка Ф. В. Корнилова, губернатор и городской голова.

Согнувшись в прощальном поклоне, Дмитрий Иванович в последний раз окинул взором родной город. Грустно было на душе... Утешало одно: Тобольск еще «будет иметь возможность показать свое превосходнейшее положение и настойчивую предприимчивость своих жителей, хранящих память о старой силе древней столицы Сибири».






В АРЕМЗЯНКЕ


Наконец наступило долгожданное июльское утро. При выезде из Тобольска, на повороте к Ивановскому монастырю, у Дмитрия Ивановича кольнуло сердце: здесь в детстве вместе с помощником матери, городским приказчиком К.Я. Вакариным, он любовался увалами, заросшими лесом, видом на Иртыш, крутыми берегами ручья, в долине которого уютно расположены белокаменные постройки монастыря. Хотелось повернуть повозку и сюда, да нахлынувший дождь заставил отказаться от намерения: размокшая дорога на крутых спусках к монастырю не позволила бы обернуться за день в Аремзянское. К обеду Д.И. Менделеев со своими спутниками А.А. Сыромятниковым, фотографом-любителем, младшим делопроизводителем губернского управления государственных имуществ, губернским секретарем И.К. Уссаковским подъезжал к родному селу. В книге Дмитрий Иванович откровенно пишет, что события в Аремзянке (а он там был около трех часов) «описывать боюсь, чтобы опять не увлечься личными отношениями». Действительно, Аремзянка описана весьма скупо: всего на двух страницах вместе с фотографиями, сделанными автором.

К счастью, произошло событие, существенно расширившее наши познания о пребывании ученого на земле своего детства. О предстоящей поездке Д.И. Менделеева стало известно томской газете «Сибирский вестник», и в Тобольск отправился ее корреспондент. В воспоминаниях же Дмитрия Ивановича о нем не было ни слова, видимо, он пробрался в Аремзянку скрытно, «по-журналистски» ...

...Вот и село. При спуске к реке спутники увидели возле церкви толпу крестьян, а когда проезжали по мосту, услышали колокольный звон. Жители Аремзянки знали и готовили почетному гостю теплую и торжественную встречу. Никто не вышел на работу, все толпились на улице в праздничных нарядах. Старики поучали:

– Как только подъедет, снимайте шапки и низко кланяйтесь!

У входа в церковь крестьяне, сверстники Дмитрия Ивановича, поднесли ему хлеб-соль. Встреча сильно растрогала ученого...

Началась торжественная служба. Народу было много, но перед Дмитрием Ивановичем люди почтительно расступались, пропуская вперед. Менделеев не воспользовался любезностью, скромно встал возле колонны. По окончании службы Дмитрий Иванович снял своим фотоаппаратом помещение церкви (илл. 41), а Уссаковский запечатлел самого гостя на фоне церкви (илл. 42).











Полчаса Д.И. Менделеев беседовал с крестьянами, осмотрел место, где стоял дом его детства, – от него осталась только яма...

– Узнаете ли вы Дмитрия Ивановича? – спрашивает Сыромятников стариков:

– Где же бы его узнать, ведь столько лет прошло, а вот с портретом-то схож. Мы в календаре его портрет видели. (Года два назад в календаре был помещен в миниатюре портрет Дмитрия Ивановича).

– А церковь совсем не изменилась, какой ее помню, такой она и осталась. Что же, вы ее поправляете? – интересуется Дмитрий Иванович.

– Как же, как же, поправляем. Ныне взялся подрядчик окрасить ее за 450 рублей. Вот горе, старосты-то сейчас нет... И зачем нелегкая понесла его в лес? – сокрушались крестьяне.

А дело в том, что у старосты хранилась книга с записями о пожертвованиях, а без нее как-то неловко просить гостя о помощи...

Д.И. Менделееву представили товарища его детства – семидесятилетнего И.П. Мальцева.

– Вы, Дмитрий Иванович, с сестрой Вашей очень любили кулагу, а я с бабушкой своей в дом ваш ее носил, и меня оставляли играть с вами, – молвил старик.

– Да, да, помню, любил, очень любил кулагу! А скажите, пожалуйста, не помнит ли кто старого суворовского солдата Евграфа, он мне рассказывал о сражениях. Как я любил его слушать! – оживился Дмитрий Иванович.

Михаил Евграфович Урубков, сын этого солдата, тотчас же был представлен...

Дмитрий Иванович продолжал:

– Я давно к вам собирался вместе с братом Павлом. Он служит управляющим контрольной палатой в Тамбове, а в Петербург ко мне каждое лето приезжает, но все как-то не могли договориться.

– То одному, то другому некогда, – вставил слово Егор Урубков, а мы об вас. Ваше высокопревосходительство...

– Зовите меня христианским именем: Дмитрий Иванович.

– Ну, хоть Дмитрий Иванович, Ваше высокопревосходительство, а мы об вас, – продолжает Урубков, – справлялись... и письмо писали, да нам сказали в ту пору, что вы в шару улетели...

– Летал, братцы, летал и назад, слава Богу, возвратился, как видите, – отвечал под общий смех Менделеев.

Гость вспомнил ключик и ручеек под горой у елки, где он со старшей сестрой собирал княженику. Ее было так много, что дети лежали на лугу, усыпанном ягодами, и брали их прямо губами... В здании школы Дмитрию Ивановичу предложили завтрак, от которого он отказался: «Вот покурить прошу разрешения, а потом стаканчик чайку с большим удовольствием выпью». Курил он много и часто, скручивал папиросы сам, и без мундштука. После чаю, за исключением маленького кусочка разварной нельмы, ломтика сыра местного (на заимке Сыромятникова) приготовления, да нескольких ягод земляники со сливками гость ничего не ел, объяснив, что такая умеренность поддерживает его в преклонные годы, решительно отказался от спиртного, но ради общего приятного настроения перед гостем поставили стаканчик «Шабли», которым гость чокался со всеми присутствующими.

– А ведь, почитай, Ваше превосходительство, в другой раз ужо ты к нам не приедешь?

– Я – Дмитрий Иванович, и люблю, чтобы меня так называли.

– Ну, коли милости твоей так угодно, Ваше превосходительство, Дмитрием Ивановичем будем тебя величать...

Разговор коснулся отвода казенных и частных земель и о письме аремзянцев к Д.И. Менделееву в 1887 году с просьбой посодействовать в увеличении земельного надела.

– Ну вот что, братцы, я вам скажу: хотя и у царя бываю, и сейчас по его повелению командирован на Урал, но за это дело не берусь, вряд ли тут что можно поделать. Плохо я законы-то знаю, это не по моей части, – ответил Менделеев. В этот момент священник принес документ о записях рожденных и умерших аремзянцев, составленный в конце XVIII века. Дмитрий Иванович переписал в записную книжку некоторые сведения. Оживление вызвало сообщение, что «Тобольск в скором времени должен ожидать железной дороги».

На прощание фотограф снял Д.И. Менделеева в кругу его сверстников. Расцеловавшись с крестьянами, гость отправился в обратный путь. На крутом спуске с горы очарованные добротой земляка крестьяне поддерживали его лошадей и экипаж. Дмитрий Иванович сделал еще несколько фотоснимков церкви на горе и села. Долго потом вспоминали жители Аремзянки простоту и ласку знатного гостя:

– Вот поди ж ты, какой важный человек, генерал, каких в Тобольске нет, у царя бывает, а говорит с тобой, ровно со своим братом. А я вот раз к заседателю пришел по делу. И не велика птица, куда против Менделеева, может, и чину никакого нет, а наругал меня и в шею выгнал.

Любопытное заключение сделал корреспондент газеты: «Мы, случайные очевидцы этого посещения, имеем смелость сказать, что хотя и много на своем веку видел наш великий ученый встреч и проводов, путешествуя по белу свету, но эта задушевная встреча с простыми людьми на родине не скоро изгладится из его памяти». Преодолев за день почти семьдесят километров по размокшей дороге, Д.И. Менделеев, несмотря на тряску и непогоду, «усталый, но несказанно довольный сделанной поездкой...», возвратился к позднему вечеру в Тобольск.

Вскоре после юбилейных дат 1934 и 1937 годов в местной периодической печати Тобольска появились статьи о Д.И. Менделееве, об Аремзянке, воспоминания тех, кто сохранил в памяти аремзянские события 1899 года. В частности, в 1937-м «Тобольская правда» опубликовала заметку А. Мальцева родственника того Мальцева, с которым беседовал Дмитрий Иванович.

В предвоенные годы Аремзянский сельсовет намеревался увековечить память великого земляка, установив мемориальную доску на месте дома, в котором прошло его детство. Было даже принято решение ходатайствовать о переименовании села Верхние Аремзяны в село Менделеевское. Помешала война. А поселок Менделеево возле Тобольска все же появился. В шестидесятых годах им стало поселение железнодорожников возле нового тобольского вокзала.

В Аремзянке на месте, где когда-то стояла церковь, сейчас размещается деревенский клуб его бревенчатая основа, возможно, осталась еще с прошлого века. Немного изменилась покрытая асфальтом дорога, связывающая город и село: за Коноваловым оврагом появилась новая, более длинная, но не столь крутая, как прежде.

Ничего не осталось в Аремзянке от жилого дома Менделеевых, разобранного из-за ветхости еще до приезда Дмитрия Ивановича, и фабрики, сгоревшей при жизни матери ученого. До сих пор на косогоре и крутых его склонах находят многочисленные осколки из зеленого стекла бракованной продукции фабрики, и оплавленного шлака.

У края косогора можно видеть просторную площадку, настолько плотно усеянную оплавленным стеклом, что отсутствует травяной покров. Здесь стояла плавильная печь – гута.

До недавнего времени считалось, что Аремзянская стекольная фабрика работала в основном на местных низкосортных песках и поэтому выпускала только посуду из зеленого бутылочного стекла. Образцы продукции, выставленные в Тобольском краеведческом музее, как будто бы подтверждали подобное заключение. Так продолжалось до лета 1958 года.

В тот год в окрестностях Верхних Аремзян проводились геологические изыскания песков для стекольной промышленности. Выбор места поисков не был случайным: сырье для корнильевской фабрики добывалось в долине реки Аремзянки еще в XVIII веке. Начальник геологического отряда Н. Мизинов, не имея материалов прошлых лет, обратился с расспросами к местным жителям. Они показали ему участок косогора, куда вывозили битую бракованную посуду.

Выкопали шурф, а в нем – масса битого стекла. Каково же было удивление геологов, когда, кроме осколков ожидаемого зеленого стекла, нашлись фрагменты голубого, розового, красного цветов и даже бусы! Другими словами, художественные изделия.

Обратились к газетам прошлого века и в одном из номеров «Тобольских губернских ведомостей» за 1890 год обнаружили, что белая глина доставлялась на фабрику из Камышлова, а вот песок, поташ, природные краски («болотный мергель») использовались местные. Интересна в газете характеристика фабрики. Она имела девять деревянных строений: гута (или гутта), гончарная, материальная, кузница, слесарная, кирпичный сарай, поташный завод и склады.

В сельской библиотеке Аремзянки смонтирован стенд с материалами о Д.И. Менделееве, в основном фотокопии из краеведческого музея Тобольска. Аремзянские старожилы много лет бережно хранили групповую фотографию, сделанную фотографом Уссаковским, на которой сняты Д.И. Менделеев с крестьянами-сверстниками. Он подарил ее не только Д.И. Менделееву, но и деревне. Когда после войны в Тобольском краеведческом музее стали расширять экспозицию о великом земляке, старую, почерневшую от времени фотографию большого формата аремзянцы принесли в музей, где она и хранится до сих пор.

Существует другая групповая фотография (илл. 43). На ней запечатлены Д.И. Менделеев, А.А. Сыромятников, учитель Я.А. Сорокин, управляющий А.И. Зубарев, ветеринарный врач В.Т. Войтахов и священник Аремзянской церкви М. Ушаков. Впервые она была опубликована в воскресном приложении газеты «Сын Отечества», № 40 за 1899 год. В советское время ее не публиковали, надо полагать, из-за «буржуазного» состава присутствующих.






Можно надеяться, что когда-нибудь Верхние Аремзяны удастся преобразовать в мемориальный комплекс: село заслуживает такого внимания. В его состав могли бы войти музейная экспозиция филиала городского краеведческого музея с образцами стеклянных изделий первого в Сибири стекольного завода знаменитой семьи Корнильевых, реставрированная деревянная церковь. дом Менделеевых, элементы фабрики и мост через речку Аремзянку. Были бы уместными стоянка для автомашин и небольшая гостиница для туристов. При посещении Аремзянки Д.И. Менделеев вспоминал о громадном кедре, стоящем на середине горы рядом с церковью. Вокруг кедра уютно располагались скамейки. Кедр спилили еще до приезда Менделеева. Неплохо было бы восстановить и эту деталь. Комплекс, несомненно, сыграл бы немалую роль в воспитании патриотических чувств молодых сибиряков, особенно приезжих – их немало сейчас на Тобольском химическом комбинате. Найдутся и необходимые средства, учитывая близость комбината к городу и Аремзянке.






ЮБИЛЕИ УЧЕНОГО


Помнят ли современники замечательного сына Сибири, не отстали ли они, скажем, от наших соседей, екатеринбуржцев и челябинцев, немало сделавших, чтобы сохранить память о человеке – гордости России. Я имею в виду не только посещение Д.И. Менделеевым уральских городов во время его поездки на родину сто лет назад. В 1984 году в процессе подготовки книги[2 - Копылов В.Е. Д.И. Менделеев и Зауралье. Тюмень, изд. ТГУ, 1986,120 с.] о пребывании Дмитрия Ивановича на Урале и в Зауралье, опубликованной два года спустя и накануне 150-летия со дня рождения ученого, мне удалось проехать по Среднему и Южному Уралу и посетить все те места, где побывал наш земляк. К большому моему удовлетворению, почти везде удалось увидеть памятные знаки, запечатлевшие нерядовое событие в жизни этих городов – посещение их Менделеевым.

Так, мемориальные доски давно установлены в Кизеле, Кушве, Екатеринбурге, Билимбае, Верхнем Уфалее, Кыштыме, Сатке, Бакале и в других местах. Пребывание ученого отражено в экспозициях местных краеведческих музеев в Перми, Чусовом, Нижнем Тагиле, Златоусте. Не смогу скрыть, что появление памятных досок и экспозиций обусловлено моей инициативой по итогам публикаций в местных газетах (Билимбай, В. Уфалей, Кыштым, Чусовой). Кое-где имеются улицы, названные именем ученого.

А как у нас обстоят дела? Разумеется, на родине Менделеева, в Тобольске, великий наш земляк не только не забыт, но и всеми доступными способами его имя бережно сохраняется в названиях переулков (их три!), улицы, проспекта, на пямятных досках (здание гимназии и бывший особняк купчихи Ф.В. Корниловой), в бюстах и памятниках. Так, бюст Д.И. Менделеева установлен в нагорной части города возле одного из корпусов педагогического института, носящего его имя (илл. 44), а памятник – на проспекте Менделеева. Весьма богата менделеевская экспозиция в краеведческом музее Тобольска, впервые открытая в далеком 1947 году. Вряд ли кто из великих удостоен такой чести у себя на родине.






До начала 80-х годов на Красной площади Тобольска рядом с бывшым губернским музеем, в здании которого местная интеллигенция принимала знатного земляка в 1899 году, стоял памятник Менделееву работы петербургского скульптора В.В. Лишева. История памятника и печальна, и занимательна. Монумент, задуманный Лишевым в начале 60-х годов для одной из площадей Ленинграда, не был одобрен городской комиссией. Эскизный вариант памятника, изготовленного из хрупкого материала – гипса, решили сохранить и отправить на родину Менделеева («не пропадать же добру, а для провинции и так сойдет...»). Ящик с деталями памятника долго стоял нераспакованным в речном порту Тобольска, пока за него не взялся местный скульптор Н.В. Распопов. В 1967 году он восстановил разбитые при перевозке отдельные элементы, организовал монтажные работы, и город обзавелся солидным памятным сооружением.

К сожалению, хрупкий материал монумента не выдержал испытания временем и непогодой, и к 1984 году памятник ликвидировали. Судьбой ему была дана невероятно короткая для мемориальных сооружений жизнь – всего 17 лет. Облик его можно видеть теперь только на фотографиях и открытках 60 – 70-х годов с видами Тобольска. В день 150-летия ученого в торжественной обстановке, не нарушенной лютым морозом, на Широтной магистрали, переименованной в проспект Менделеева, взамен старого открыли новый монумент работы скульптора

В.Н. Никифорова и архитектора В.А. Нестерова – на мой взгляд, наименее удачный из всей тобольской менделеевианы. Надо сказать, Тобольску не везло с памятниками. Так, один из них, Ермаку, поначалу был заказан в Екатеринбурге и Горном Щите для какого-то петербургского генерала, героя Отечественной войны 1812 года. Забраковав его, решили отправить в ближайший губернский город, добавили подходящую надпись – вот и появился в 1839 году памятник Ермаку.

В Тюмени менделеевские памятные места выглядят скромнее. Когда-то в районе телецентра существовала коротенькая, застроенная частными домами улочка Менделеева. Сейчас дома снесены, на их месте выросли каменные громады, улица бесследно исчезла. На здании железнодорожной станции «Тура», сохранившемся с 1885 года и расположенном на берегу реки, в 1991 году установили мемориальную доску в память о пребывании здесь Д.И. Менделеева летом 1899 года. Текст на доске гласит: «В здании станции «Пристань Тура» проездом на родину в город Тобольск летом 1899 года останавливался видный ученый Менделеев Дмитрий Иванович». Мемориальная доска включена в список памятных мест Тюмени на плане-путеводителе по городу в одном из последних изданий.

Обширная экспозиция, посвященная жизни и трудам ученого в родных краях, создана в музее истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете. Среди экспонатов подборка прижизненных изданий научных трудов и открыток с портретами Менделеева; коллекция монет, ему принадлежащая; профессионально выполненные племянником Дмитрия Ивановича архитектором А.В. Максимовым акварели с видами и планами реконструкции менделеевского имения Боблово под Клином – дар костромича; коллекция скульптурных изображений ученого, сработанных неутомимым Н.В. Распоповым.

В 1939 году на Семипалатинском судоремонтном заводе построили грузопассажирский одноэтажный пароход «Академик Менделеев» с паровой машиной мощностью в 400 л.с. Длина корпуса достигала 60 метров. В движение судно приводилось двумя бортовыми гребными колесами. Пароход был приписан к Нижне-Иртышскому пароходству и работал на Иртыше по маршрутам Омск – Черлак – Тура. После окончания войны с 1946 года корабль добирался и до Самарово. Трудился он также на реке Конде. Каюты и палубы вмещали до 470 пассажиров.

Спустя 25 лет после постройки пароход был списан (1964 г.)

Тюменский судостроительный завод в начале 50-х годов выпускал серию судов типа «буксир-толкач». Одно из них назвали именем ученого: «Менделеев». Пароход, позже ставший теплоходом, обслуживался командой из 27 человек (после перевода на дизельный мотор–9), (илл. 45).






По свидетельству тюменских туристов, в 80-х годах по Балтийскому и Северному морям плавал океанский пассажирский корабль «Менделеев», приписанный к лондонскому порту. Теплоход вмещал до 2000 пассажиров. Туристам запомнились слова помощника капитана – англичанина: «Мы с величайшим уважением относимся к великому русскому ученому».

Публикации о великом русском химике тем ценнее, чем ближе по годам издания находятся они к жизни ученого. Многое из последующего – плод либо многократных повторений, либо домысла, либо субъективности или, что хуже всего, плод воображения и догадок. Вот почему хранящийся в музее представительный библиотечный набор книг о Менделееве разных лет издания, начиная с печальных дней его кончины, представляет для истории особый интерес.

Музей располагает также несколькими автографами ученого и членов его семьи.

Однажды была предпринята попытка, возможно, единственная в своем роде, психографического анализа почерка Менделеева для субъективной, но дополнительной оценки сторон его характера. Она не только во многом совпала с воспоминаниями очевидцев, но и предоставила материал для некоторых размышлений.

Именем ученого в наших краях названы месторождения нефти на юге области, улицы в некоторых городах (Нижневартовск, Ханты-Мансийск, Ялуторовск), поселок железнодорожников под Тобольском. Менее известен памятник в верховьях реки Таз. В начале XX века Д.И. Менделеев собственноручно вычислил географический центр России применительно к той конфигурации карты государства, которая существовала в те времена. Знаменательная точка оказалась в Красноселькупском районе на берегу Таза неподалеку от устья речки Малая Ширта и поселка Ратта. В 1984 году здесь по инициативе журнала «Турист» соорудили памятный знак «Центр поверхности Государства Российского», как назвал это место сам Менделеев. Его координаты составляют 63 градуса 29 минут северной широты и 83 градуса 19 минут восточной долготы.

Памятный знак (илл. 46) высотой четыре метра сварен из нефтяных труб, на его вершине смонтирован латунный адмиралтейский кораблик – символ города на Неве, причастного к вычислительным работам ученого. В нижней части колонны приварены две медные плиты с профилем Менделеева (илл. 47), фрагментами Периодической таблицы и сведениями об организаторах монтажа. К сожалению, со времени установки памятного знака конфигурация России на географической карте в очередной раз изменилась. Сейчас, согласно новейшим академическим вычислениям, центр государства переместился на восток – на север Красноярского края в район озера Виви у истока одноименной речки. Там также установлен памятный обелиск.






Разумеется, далеко не все места, связанные с пребыванием Менделеева, отмечены мемориальными досками или другими знаками уважения, почитания и памяти. К их перечню только в Тобольске можно отнести деревню Верхние Аремзяны, бывшее здание губернского музея, сад Ермака, Ивановский монастырь, пристрой к Михайло-Архангельской церкви, где в 1840–1848 годах проживала семья Менделеевых, и др. Будем надеяться, что со временем они не будут обделены вниманием тоболяков.






БЫЛ ЛИ ПРИЧАСТЕН НАШ ЗЕМЛЯК К СУДЬБЕ РУССКОЙ ВОДКИ?


В русской науке нередко случалось, что крупные открытия целиком поглощали их творцов. Первооткрыватели либо надолго прекращали свои публикации, отрабатывая детали обнаруженных закономерностей, либо до конца своих дней развивали одну идею, благодаря которой их имена вставали в ряды мировых знаменитостей. Наш великий земляк Д.И. Менделеев не относился к такому роду ученых, хотя и открыл периодический закон, на осмысление которого хватило бы и десятка жизней ученых такого ранга, как сам автор закона.

«Чем только я не занимался в своей жизни!...» – говорил Дмитрий Иванович. Действительно, нефть и уголь, воздухоплавание и экономика, исследование высоких широт и производство пороха и еще многое и многое другое вошло в обширный список научных трудов ученого-романтика. А начал он свою научную карьеру с изучения растворов и, в частности, со взаимодействия воды и спирта. И вот здесь-то Дмитрий Иванович Менделеев сделал открытие, итогом которого стало монопольное владение Россией рецептом знаменитой русской или московской, водки.

Водка, как национальный напиток, была, конечно, известна задолго до Менделеева. И соотношение воды и спирта в количестве 60 и 40 процентов, как наиболее благоприятное в физиологическом смысле, тоже не было секретом для наших далеких предков. Но все дело в том, что смешивание упомянутых компонентов производилось по их объему, Дмитрий Иванович же в своей докторской диссертации убедительно доказал: при растворении спирта в воде происходит элементарное изменение объема смеси. В итоге смесь, или водка, состояла в соотношении, близком к 40 процентам крепости (39 или 41, или около этих цифр), но в любом случае не соответствовала требуемому стандарту. Установив четкую закономерность, Д.И. Менделеев предложил делать спиртовую смесь с водой не по объемам ее составляющих, а по их весу, разумеется, неизменному в любых обстоятельствах. Ученый предложил точные цифры расчета весов воды и алкоголя, чтобы получить идеальную водочную смесь: литр водки крепостью в 40 градусов при температуре 15 градусов по Цельсию должен весить точно 953 грамма (чем не закон Менделеева?). При весе, например, 951 грамм крепость водки становилась равной 41 градусу, а при 954 г – 39. И в том, и в другом случае физиологическое воздействие алкоголя на организм человека практически не изменялось, но такой раствор не мог именоваться русской водкой. Вот почему секретом простейшего изготовления русской водки до сих пор не вправе воспользоваться зарубежные производители – патент принадлежит России.

Простая, казалось бы, замена понятий объема на вес в корне изменила технологию приготовления национального напитка. В подобной простоте часто и прослеживается гениальность человеческой мысли. Правда, Д.И. Менделеев, озабоченный защитой докторской диссертации в скорейшие сроки, не догадался вовремя и до опубликования результатов исследования подать заявку на патент, обеспечивший бы ученому, надо полагать, личное финансовое благополучие на всю оставшуюся жизнь. Этим просчетом тут же воспользовались правительственные чиновники, оформившие патент на руководящие круги страны. Позже по инициативе Д.И. Менделеева была введена государственная водочная монополия (1894–1902 гг.) – своеобразная реформа, предусматривающая осмотрительную, поэтапную и постепенную акцию, рассчитанную на восемь лет.

Весьма поучительны основные задачи монополии: изъятие производства и торговли из частных рук, но не путем насилия, а таким образом, чтобы частное изготовление водки было бы невыгодным, а также повышение качественного стандарта напитка. В документе не ставилась исторически преждевременная задача ликвидации пьянства как социального зла, наоборот, разработчики условий монополии делали все необходимое, чтобы распространить в России высокую культуру потребления алкоголя.

В состав комиссии по разработке условий монополии был введен и Д.И. Менделеев, что дало ему право наряду с выработкой русского запатентованного рецепта водки сказать в одном из своих сочинений: «...и я к этому делу приложил свою руку».

Русские ученые, как в старые, так и в наши времена постоянно унижаемые государством невероятно скудным выделением средств на большинство научных исследований, подсчитали, что только монополия и русский патент на водку дали России средств во много раз больше, чем выделение их на науку за все время ее официального существования, начиная с петровских реформ.

Возможно, в память о заслугах Д.И. Менделеева в судьбе рецепта русской водки один из Санкт-Петербургских заводов сравнительно недавно выпустил горькую 40-градусную настойку «Менделеев» с портретом ученого на этикетке.






АВТОГРАФ МЕНДЕЛЕЕВА


Эпистолярное наследие великих ученых всегда считалось неоценимым достоянием науки. Вместе с тем любой сохранившийся до нашего времени документ, написанный рукой ученого и переживший своего автора на много лет, оставляет у каждого, кто с ним знакомится непосредственно, особое труднообъяснимое волнение от соприкосновения с редчайшей частицей истории. Да и как не волноваться: этот документ когда-то, как и ты, держал в своих руках человек, которого чтит Отечество! Поиск таких документов – постоянная забота архивов, музеев, ученых и коллекционеров. Удачи здесь бывают редки, но зато какова им цена!

Недавно мой многолетний поиск оригинальных документов, касающихся жизни и деятельности нашего великого земляка, ученого с мировым именем Д.И. Менделеева, увенчался сенсационной находкой: найдено письмо ученого, написанное в Варшаве в 1899 году (илл. 48). Случилось это непредвиденно в одном из московских клубов филокартистов благодаря тому, что мне хорошо известен характерный угловатый почерк Д.И. Менделеева. Такой почерк бывает у людей, у которых мысль постоянно опережает несовершенное перо, задевавшее неровности бумаги и раздражавшее хозяина... Уточнять принадлежность находки на месте было некогда (потом! потом! – только бы стать обладателем ценнейшего документа!). Наконец, успокоившись, в нормальной обстановке прошла дотошная и домашняя, с привлечением специалиста-криминалиста, экспертиза нечаянного приобретения. Несмотря на то, что в течение всей жизни почерк Д.И. Менделеева из-за болезни глаз (катаракта) неоднократно менялся, с достаточной долей уверенности подтверждается идентичность сравниваемого и контрольного почерков.






В свое время организаторы мемориального музея-квартиры Д.И. Менделеева при Ленинградском (теперь – С.-Петербургском) университете сделали все возможное, чтобы сосредоточить в одном месте сохранившиеся документы Д.И. Менделеева. Вот почему в других местах страны оригинальных менделеевских автографов очень мало, а их находка маловероятна. Так, наш урало-сибирский регион располагает лишь несколькими подлинными письмами Д.И. Менделеева. Они хранятся в архиве Екатеринбурга, в отделе редких книг библиотеки Томского политехнического института и в фондах Тобольского краеведческого музея. Всего не более шести документов: писем, запросов, благодарностей и книжных автографов. И вот в Сибири появился еще один документ. Это почтовая открытка или, как тогда называли, открытое письмо с видом центра г. Варшавы – Праги, района польской столицы, и написанная Д.И. Менделеевым в Москву своему близкому родственнику. Четкий почтовый варшавский штемпель с датой «11 ноября 1899 г.» позволяет точно определить время отправки корреспонденции. Видовые открытки, как почтовое отправление, тогда были в новинку: впервые в России они появились в 1895 году. Да и сами открытки, из-за недостаточного опыта их использования, мало походили на современные. Например, вся обратная сторона предназначалась только для адреса. А где же писать письмо? Вертикальная черта, разделяющая место для адреса и для письма, появилась спустя несколько лет в 1904 году. Поэтому Д.И. Менделеев вынужден был написать о себе на лицевой стороне открытки: «Мой адрес: Прага, Варшава, Брестская улица, 12, Доктору Менделееву. 11. XI.99». Открытка дополняет существующую летопись жизни и деятельности Д.И. Менделеева, изданную АН СССР в Ленинграде в 1984 г. Книга описывает менделеевские события с точностью до одного дня. Так вот, о поездке в Варшаву в ноябре 1899 года текст летописи ничего не сообщает...

Находка нового и неизвестного автографа Д.И. Менделеева – заметный вклад в сибирскую менделеевиану.






ОШИБКА КРАЕВЕДА


Известного зауральского краеведа, писателя, коллекционера, фольклориста В.П. Бирюкова традиционно относят к «своим» в краеведческих кругах Екатеринбурга, Кургана, Шадринска, Челябинска. На бирюковские чтения тюменцы приглашаются редко. Между тем исследования

В.П. Бирюкова не ограничивались областными рубежами: он проявлял живой интерес к тюменскому и тобольскому краям, неоднократно их посещал, пользовался местными архивами, встречался с интересными людьми, вел записи. Не осталась вне его поисков история сибирских встреч Д. И. Менделеева.

Так, в одной из своих поездок в Тобольск в 1959 году в возрасте 71 года он разыскал 83-летнюю заслуженную учительницу РСФСР Александру Ивановну Ксенофонтову – единственную к тому времени оставшуюся в живых из тех людей, кто лично видел, встречался и разговаривал с Д.И. Менделеевым при его посещении родного города в 1899 году. В архиве исследователя хранится запись рассказа Ксенофонтовой. Неутомимый и добросовестный краевед-непоседа записал следующее.

«Дмитрия Ивановича я видела в 1899 году. Тогда он с группой ученых посетил Урал, а затем приехал в свой родной Тобольск. Ему отвели квартиру в доме купца Корнилова. Как раз все семейство купца уехало куда-то, дома осталась старая хозяйка. Она и принимала Дмитрия Ивановича. Он долго и много ходил по Тобольску, останавливался, беседовал с людьми, вспоминал годы своей юности, зашел в кремль. Дело было летом. Тогда в Тобольске проходили курсы для учителей. Съехались они из разных уездов Тобольской губернии. Как раз в то время умер в Грузии в Абас-Тумане наследник престола великий князь Георгий Александрович и была объявлена в соборе панихида. Всем учителям надо было быть там. Помню, перед панихидой зазвонил большой соборный колокол... Собрались все слушатели курсов и городские учителя. Пришли рано. А рядом с собором в старинном здании было так называемое древнехранилище. Это просто музей церковной старины. И вот мы решили сначала сходить в древнехранилище. Посмотрели его и выходим обратно на улицу. А тут как раз подошел Дмитрий Иванович и спрашивает, не экскурсия ли и что это за экскурсия. Ну, мы сказали, что мы учителя с курсов.

– Очень рад приветствовать работников просвещения!

А потом спросил: «Нет ли среди вас учителей из Аремзянского?»

А в Аремзянке был стекольный завод, принадлежащий матери Дмитрия Ивановича. Но оттуда никого из учителей не было. Потом он ездил туда, а тогда он выразил сожаление... Поговорил еще с нами немного, пожелал нам успехов, простился, и мы пошли в собор».

Несколько раньше, в 1956 году, А.И. Ксенофонтова в тюменской газете опубликовала свои воспоминания. По сравнению с записью В.П. Бирюкова они более пространны, содержат дополнительные подробности, обогащая интересный материал о Д.И. Менделееве. А.И. Ксенофонтова прожила долгий век: она скончалась в середине 60-х годов. За несколько дней до смерти Ксенофонтовой тобольский ваятель Н.В. Распопов успел создать ее скульптурный портрет. Он хранится в Тюмени в музее истории науки и техники Зауралья при Тюменском нефтегазовом университете.

В бирюковском исследовании не обошлось без одного курьезного заблуждения. О нем дальнейший разговор. Как уже упоминалось, в июне 1899 года Д.И. Менделеев совершал месячную поездку по Уралу, намереваясь посетить Тобольск. От Екатеринбурга до Тюмени он следовал поездом в отдельном служебном вагоне. Тупик железной дороги в то время находился на пристани р. Туры. Здесь Д.И. Менделеев пересел на пароход, а вагон остался в Тюмени в ожидании своего хозяина. Через неделю по возвращении в Тюмень из Тобольска Д.И. Менделеев с попутным поездом вновь вернулся в Екатеринбург.

Двухкратное пребывание ученого в Тюмени, само по себе непродолжительное – всего несколько часов (город он не посещал), но разделенное промежутком времени в семь суток, породило легенду о достаточно долгом проживании ученого в городе. В частности, такая версия поддерживалась и В.П. Бирюковым.

Как-то, пополняя папки с материалами о нашем известном земляке И.Я. Словцове, я наткнулся в книге В.П. Бирюкова «Уральская копилка» на описание жизнедеятельности известного педагога П.В. Албычева, уроженца Камышлова, которого в детские годы «отдали в Тюменское реальное училище, директором которого был выдающийся педагог, ученый и друг Д.И. Менделеева Иван Яковлевич Словцов». В свое время пребывание Д.И. Менделеева в Тюмени мне удалось выяснить с точностью почти до минуты. Поэтому упоминание о дружбе двух ученых меня заинтересовало, и начались поиски материалов, подтверждающих их близкое знакомство.

И.Я. Словцов часто бывал в Петербурге, где жил и работал его сын, в будущем известный советский специалист по проблемам питания профессор Б.И. Словцов. Так что встречи Д.И. Менделеева и И.Я. Словцова были вполне вероятны. Первый шаг в поисках был обращен к архиву В.П. Бирюкова, хранящемуся в Екатеринбурге. Удалось отыскать интереснейшие и неопубликованные материалы. Как оказалось, краевед заинтересованно собирал сведения о жизни и деятельности И.Я.Словцова, составил краткий список его трудов, обращался с просьбами к людям, так или иначе связанным в прошлом с Тюменским реальным училищем. В частности, в папке по И.Я. Словцову хранились воспоминания старейшего тюменского врача С.И. Карнацевича и агронома П.М. Смирнова уроженца Заводоуспенского поселения близ Тюмени. Оба они учились в реальном училище во времена заведования И.Я. Словцова. Особенно интересными оказались воспоминания П.М. Смирнова. В них-то и встретилось упоминание о Д.И. Менделееве, послужившее, вероятно, основой подтверждения В.П. Бирюковым дружбы двух известных земляков.

Наиболее существенные сведения из воспоминаний П.М. Смирнова «Замечательный педагог и друг великого ученого» приводятся дословно. Вот они: «Дмитрий Иванович Менделеев нередко (? – ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА) навещал родной Тобольск. Если ехать из России, то Тюмень уж никак не миновать. К тому же здесь директором реального училища с 1879 года был большой друг ученого – Иван Яковлевич Словцов. Весной 1898 (?) года Дмитрий Иванович собрался в Тобольск, куда надо было плыть по Туре пароходом. В тот год ледоход на Туре затянулся, и отправиться по ней никак нельзя было. Пришлось задержаться в Тюмени на целую неделю. Иван Яковлевич рад был такому гостю и повел его в реальное училище. Ученики уже прослышали, что в Тюмени гостит Дмитрий Иванович, а вскоре же перед уроками увидели ученого, явившегося вместе с директором. Они направились в учительскую. Ребята высыпали в коридор и дружно приветствовали своего педагога и гостя. Дмитрий Иванович был одет в новый серый костюм. Шел, держась прямо, тогда как Иван Яковлевич несколько подавшись вперед, прихрамывая и опираясь на палку... Менделеев, как державшийся прямо, казался выше Словцова. Нос и губы скрывались в седеющей бороде. Большие, прямо смотрящие глаза гармонировали с великолепным лбом несколько удлиненной головы, с которой спускались на плечи кудрявившиеся волосы. Словцов говорил ученикам: «Смотрите на этого человека. Потом, когда вырастете, поймете, кого вы видели, и будете рассказывать об этом с гордостью».

В этих воспоминаниях, записанных почти семьдесят лет спустя после рассказанных событий, многое не подтверждается документально. Уже начало рассказа о том, что Д.И. Менделеев «нередко» посещал Тобольск – абсолютно неверно. В своей жизни, после отъезда из города в 1849 году, он был на родине всего однажды – спустя 50 лет. Будучи непоседой, Д.И. Менделеев постоянно находился в разъездах либо по стране, чаще за границей.

А вот 1898 год, упомянутый в воспоминаниях П.М. Смирнова и В.П. Бирюкова, в некотором отношении был «малоурожайным» на поездки: по России он вообще никуда не ездил, в том числе и весной, а за рубеж отправился лишь в конце мая (Берлин, Лондон, Люцерн, Вена). Так что весной 1898 года в Тюмень он приехать не мог.

Годом раньше, в первой половине сентября 1897 года (12 сентября), в Тюмени проездом из Енисейска, Красноярска, Томска и Тобольска побывал вице-адмирал С.О. Макаров. На другой день он посетил Александровское реальное училище и его знаменитый музей, созданный трудами И.Я. Словцова. Последний давал гостю все необходимые объяснения. По-видимому, приезд С.О. Макарова в воспоминаниях П.М. Смирнова и оказался отождествленным с более поздним, два года спустя, визитом в Тюмень Д.И. Менделеева.

Ни дружественных, ни любых других связей между И.Я. Словцовым и Д.И. Менделеевым, к сожалению, не существовало. Если бы они были, приезд Д.И. Менделеева в Тюмень в июне 1899 года И.Я. Словцовым не был бы оставлен без внимания, и встреча их наверняка имела бы место, несмотря на кратковременность пребывания ученого в Тюмени. Да и ледохода на реке Туре в июне месяце никогда не бывал о...

Что касается верной передачи внешнего его облика, то в этом нет ничего удивительного. Дмитрий Иванович, к счастью нашему, любил фотографироваться и оставил потомкам множество фотографий. Поэтому внешность ученого общеизвестна каждому – от ученика до старца.

Обычно между учеными, имеющими дружественные или просто товарищеские отношения, существует давний обычай дарить друг другу свои книги. Эта традиция в первую очередь поддерживается теми, кто по научному рангу стоит ниже своего коллеги. Можно было ожидать, что И.Я. Словцов, который издал несколько интересных трудов, в том числе неоднократно переизданный в Москве оригинальный учебник географии для реальных училищ, непременно подарит их Д.И. Менделееву – шаг, что ни говори, весьма престижный для провинциала. К сожалению, ни одной книги И.Я. Словцова, как без дарственных надписей, так и с ними, в библиотеке Д.И. Менделеева при музее Санкт-Петербургского университета не оказалось.






ПОТОМОК СЕМЬИ МЕНДЕЛЕЕВЫХ



В начале февраля 1997 года, когда мне довелось готовить настоящий материал, исполнилось 90 лет со дня кончины великого уроженца Сибири, ученого мирового класса Д.И. Менделеева. Массовая печать, как ни странно, почти не откликнулась на это событие. Так и хотелось произнести традиционное: «За державу обидно!» С другой стороны, о Д.И. Менделееве написаны сотни книг, тысячи статей, в мире работает немало музейных экспозиций его имени, в честь ученого на карте Земли и даже Луны имеются десятки названий, отражающих заслуги замечательного тобольчанина. Имя редчайшего минерала, найденного пока только в Сибири, не говоря уже об элементе знаменитой Периодической таблицы Д.И. Менделеева, как и сама таблица, навеки останутся в памяти людей. Журналистам можно лишь посочувствовать: написать что-либо новое об ученом очень трудно, а пересказывать известное неинтересно. Вот и я оказался в таком же незавидном положении, пока совсем недавно в своем архиве не перелистал полузабытую папку. То, о чем она мне напомнила, будет небезынтересным читателю, особенно тому, кто чтит память о незабвенном Д.И. Менделееве.




АРХИТЕКТОР МАКСИМОВ


Лет двадцать тому назад из небольшой газетной заметки я узнал о жителе Костромы, архитекторе А.В. Максимове, правнучатом племяннике Д.И. Менделеева. Максимов, родившийся в 1912 году, через пять лет после кончины своего великого дяди, всю свою жизнь собирал материалы о многочисленной семье Менделеевых. Детство он провел в селе Боблово под Клином, а это – имение Д.И. Менделеева, где ученый прожил более 40 лет и очень его любил, так как холмистые окрестности села и названия соседних деревень – Иевлево и Покровское – напоминали ему пригороды родного Тобольска. Рядом на холме располагалось имение Спас-Коркодиново Фонвизиных, с которыми семья Менделеевых была дружна еще в Сибири. Арсений Владимирович как архитектор много внимания уделил реставрации менделеевских строений в Боблово, в свое время спроектированных самим Менделеевым.

Обладая такой информацией, я решился написать письмо в Кострому, не зная даже точного адреса А. В. Максимова. Ответ пришел неожиданно быстро, и с тех пор наша интенсивная переписка продолжалась несколько лет, вплоть до кончины моего корреспондента. Из переписки удалось узнать много нового из биографии Д.И. Менделеева. Об этом и пойдет речь.

По отцу А. В. Максимов состоял в родственных связях с известным в конце девятнадцатого столетия академиком живописи В.М. Максимовым, одним из известных «подвижников». В наших краях художник оставил о себе память как организатор художественной выставки 1896 года в Тобольском краеведческом музее. Он приходился тестем тобольскому губернскому агроному Н.Л. Скалозубову. В. М. Максимов был очень дружен с Д.И. Менделеевым и нередко посещал знаменитые «менделеевские среды» в петербургской квартире ученого. Мать А.В. Максимова – племянница Д.И. Менделеева по линии его старшей сестры.

Арсений Владимирович учился архитектуре у талантливого А.В. Щусева, участвовал в Великой Отечественной войне, прошел боевой путь от Калинина до Кенигсберга. Перед штурмом города он предложил командующему фронтом И.Х. Баграмяну рельефный макет-карту оборонительных сооружений. Обучение командного состава на макете позволило не только четко спланировать наступательную операцию, но и сохранить тысячи солдатских жизней. За взятие Кенигсберга А.В. Максимов получил орден Отечественной войны. После войны четверть века работал главным архитектором Кенигсберга – Калининграда, восстанавливал разрушенный город, искал там легендарную Янтарную комнату. С 1969 года жил в Костроме. Здесь А.В. Максимов, используя богатый семейный архив, написал книгу о Д.И. Менделееве – не столько об ученом, сколько о человеке, семьянине, воспитателе, о его влиянии на близких ему людей, особенно родственников. Он составил подробную генеалогическую схему семьи Менделеевых и ее боковых ответвлений. Рукопись объемом более 170 машинописных страниц, к сожалению, до сих пор не опубликована.




ПАМЯТИ МЕНДЕЛЕЕВА


По моей просьбе А.В. Максимов сделал авторское повторение своих акварелей с видами менделеевских строений в Боблово, восстановленных в строго документальной манере, включая внутреннюю планировку, и передал их в музей истории науки и техники Зауралья при нефтегазовом университете, где они и хранятся. Акварели весьма необычны по технике исполнения («архитектурный стиль»), красочны, в тонкостях отражают подробности пейзажей Боблово и его окрестностей. Две из них посвящены Аремзянке под Тобольском. Арсений Владимирович там никогда не был, но по его просьбе я послал ему черно-белые фотографии села и на их основе художник воссоздал в цвете облик старинного поселения – места, где Д.И. Менделеев провел свои детские годы.

Как писал мне Максимов, в его семье долгие годы хранился стеклянный шар – елочная игрушка, изготовленная на Аремзянском стекольном заводе, управительницей которого была мать ученого. Шар зеленого цвета имел диаметр 12 сантиметров и весил около полукилограмма. Из тобольского дома игрушку в свое время увезла в Омск, а затем в Боблово сестра Менделеева Екатерина Ивановна. Этот сувенир подарен в Бобловский музей, расположенный на территории возрождаемого менделеевского имения.

Кстати, о тобольском доме. В одном из писем Арсений Владимирович вспоминал, что в далеком детстве ему показывали фотографию старого дома Менделеевых, доставшегося от Капустиных: многооконный, деревянный, одноэтажный, приземистый, отгороженный от улицы забором. К сожалению, фотография утрачена, надо полагать, навсегда.

Вместе с акварелями А.В. Максимов прислал обращение к сибирякам и свой фотопортрет (илл. 49). Все материалы, собранные воедино, составили специальный стенд и украсили менделеевскую экспозицию музея.






По воспоминаниям родственников, в годы жизни Д.И. Менделеева и по его инициативе все гости, посещавшие Боблово, должны были оставлять на память свои автографы на особой скатерти. Позже автограф вышивали цветными нитками. В год стапятидесятилетия со дня рождения Дмитрия Ивановича (1984 г.) А.В. Максимов решил восстановить эту традицию. Когда в Кострому приезжали гости, они также, как и сто лет назад, расписывались на скатерти. К 1987 году скопилось около 60 подписей, в том числе родственников Д.И. Менделеева – 30, ученых – 28: академики, доктора и кандидаты наук. Есть там, что приятно, не скрою, и мой бюрократический росчерк...

А.В. Максимов восстановил ежедневный распорядок дня Д.И. Менделеева, которым последний неуклонно и педантично пользовался во время своих летних научных изысканий в Боблово. Возможно, благодаря этому строгому режиму именно здесь, вдали от столичной суеты, ученому удалось написать свои «Основы химии», запечатлеть первые догадки и заложить основы периодической системы элементов. Правда, и тут не всегда удавалось избежать посещений, особенно из среды многочисленных родственников, расселенных Менделеевым по окрестным деревням. Тогда приходилось отнимать время у ночного сна. Неслучайно в течение суток для поддержания высокого рабочего тонуса ученый трижды прибегал ко сну. Кабинетная научная работа, разделенная на два этапа, продолжалась в общей сложности ежедневно около пяти часов. Почти вдвое больше тратилось времени на активный отдых и физическую работу в поле, на сенокос и заготовку дров, на обустройство парка любимое занятие Дмитрия Ивановича. Своими руками он вырыл в парке яму для озерка, построил каменную лестницу к роднику, скамейки и грот.




МЕНДЕЛЕЕВ И ПОПОВ: СОВМЕСТНЫЕ РАДИООПЫТЫ


Меня поразил рассказ Арсения Владимировича о совместных опытах Д.И. Менделеева и изобретателя радио А.С. Попова в 1899 году. Летом этого года Попов отдыхал в имении Бабайки, принадлежащем профессору гигиены Казанского университета М.Я. Капустину (1847–1920 гг.), племяннику Менделеева. Имение располагалось по пути из Клина в Боблово и стояло от последнего в нескольких верстах. Попов захватил с собой из Петербурга приемо-передающую аппаратуру. Заранее условившись с Менделеевым о времени передачи, он послал с помощью азбуки Морзе депешу с запросом о погоде. Поскольку у одного корреспондента не было передатчика, а у другого – приемника, то подтверждение радиопереклички можно было получить только при встрече. А.В. Максимов сохранил запись об этом необыкновенном событии в истории науки, сделанную со слов Менделеева его сыном Иваном Дмитриевичем.

Д.И. Менделеев: «Помню. сидели мы в Боблове. в моем кабинете был установлен приемный аппарат, антенну смастерил Ваня. Он залез на большой дуб и привязал ее к ветвям. А Попов в Бабайках установил передающее устройство. Заранее сверили часы и в назначенное время были у приборов. Как и сговорились, в двенадцать часов дня, слышу – затрещало, и азбука Морзе оповестила нас о хорошей погоде.

Страсть было досадно, что мы не могли ничего ответить и поздравить его с крупнейшей научной победой!» Впрочем, Дмитрий Иванович досадовал недолго, снарядил тележку и помчался навстречу Попову. Встретились они на мосту через речку Лутосню, обнялись и, радостные, обменялись новостями.

Эти сведения А.В. Максимов получил от сына Д.И. Менделеева Ивана Дмитриевича в 1921 году. Шест от антенны тогда еще стоял на могучем дубе (илл. 50), сгоревшем в середине двадцатых годов.











МОНЕТЫ МЕНДЕЛЕЕВА


В предыдущих разделах книги мне уже приходилось упоминать имя Андрея Леоновича Попова – журналиста и коллекционера, рассказывать об интереснейшей с ним переписке и последовавшим за нею встречам двух людей со сходными взглядами, интересами и увлечениями. Однажды при моем очередном посещении гостеприимной семьи Поповых Андрей Леонович лавинообразно обрушил на меня такой поток сведений о своих связях с потомками А.С. Пушкина, об альбоме и вещах Натальи Гончаровой, хранящихся в семье, о письмах внуков А.С. Пушкина к матери А.Л. Попова, что даже более осведомленный человек, чем я, способен был потерять дар речи от восхищения и необычности информации. Чего стоил только один просмотр автографов знаменитейших людей России из собрания подаренных ими книг, а их – около 700!, от разведчика Абеля до писателя Б. Полевого. Кстати, одесский писатель Б. Сушинский обстоятельно описал пушкинские реликвии в коллекции АЛ. Попова на страницах газеты «Советская культура» (17 января 1987 г.). Во время беседы в одной из реплик хозяина мне послышалось имя Д.И. Менделеева. «Неужто, подумалось, и тут меня ждут новинки!». И не ошибся!

Выяснилось вот что. В конце 1946 года Андрей Леонович Попов после окончания партшколы поступил на работу во Всесоюзный научно-исследовательский химико-фармацевтический институт. Институт возглавляла профессор Адова Анна Семеновна. Одновременно она руководила кафедрой Московского фармацевтического института. Как вспоминает Андрей Леонович, А.С. Адова была человеком широчайшей эрудиции, отличалась глубокими знаниями в области химии, фармации и медицины. Достаточно сказать, что она имела ученые степени доктора медицинских и доктора химических наук.

Анна Семеновна жила в районе Старого Арбата в доме на Криво-Арбатском переулке. Неподалеку находилась квартира А.Л. Попова. Он принимал участие в издании фармацевтического бюллетеня института, где публиковались итоги научно-исследовательских работ по новым лекарственным препаратам, и в выпуске ряда книг. По делам службы Андрею Леоновичу нередко приходилось беспокоить А.С. Адову вечерними телефонными звонками и бывать у нее дома.

В одном из писем А.Л. Попов описал мне содержание их бесед: «Несмотря на огромную разницу в возрасте (примерно вдвое) и еще большую – в общем развитии и культурном уровне, она всегда и со всеми, в том числе и со мной, вела беседу на равных, никогда не показывала своего явного превосходства в знаниях, способности глубоко и всесторонне охватить ту или иную проблему, принять правильное решение и наметить пути по дальнейшему продвижению вперед. С ней было удивительно легко и приятно спорить. Когда я спрашивал, чем объяснить такую ее терпимость и желание не просто принять правильное решение, но и убедить соперника в необходимости его, она шутя отвечала, что это у нее генетически заложено по наследству, так как она приходилась дальней родственницей Д.И. Менделееву по материнской линии, а он, как известно, отличался вдумчивостью, добрым отношением к людям, пытливостью ума и стремлением всегда докопаться до истины и избрать лучшие пути для достижения какой-либо цели».

Однажды А.Л. Попов рассказал А.С. Адовой о своих успехах в коллекционировании, в том числе – в нумизматике. Узнав об этом, Анна Семеновна подарила ему несколько монет, которые собрал Д.И. Менделеев. Андрей Леонович писал мне, что обладателем менделеевской коллекции он стал, вероятно, потому, что «ей нравилась моя экспансивность, стремление как можно лучше и скорее сделать любую, порученную мне, работу, а также неиссякаемое стремление расширить свой кругозор и жажда общения с людьми. Скончалась Анна Семеновна в начале пятидесятых годов, когда я служил в другом ведомстве. Перед смертью она в своем завещании упомянула меня в числе двух других душеприказчиков, ее давнишних друзей, и этим самым включила меня в их круг».

Как рассказывал А.Л. Попов, монеты хранились в кожаном мешочке с завязками, заменявшем в прошлом столетии современные кошельки. К сожалению, мешочек оказался позднее утраченным. Вот так и хранились монеты Д.И. Менделеева в коллекции А.Л. Попова ровно сорок лет.

Ко времени нашей встречи с Андреем Леоновичем у меня вышла из печати небольшая книжка о зауральской поездке Д.И. Менделеева в 1899 году. _Я_ ее с удовольствием подарил Андрею Леоновичу. И тут в очередной раз на меня обрушилась приятная неожиданность: благодаря любезности А.Л. Попова я стал обладателем щедрого подарка – набора менделеевских монет!

Их тринадцать. С точки зрения опытного нумизмата монеты не имеют какой-либо исключительности. Ценность их в другом: они бывали в руках нашего великого земляка, принадлежали ему и доставляли Дмитрию Ивановичу, как коллекционеру, маленькую человеческую радость, столь ценимую деятельными людьми с постоянным дефицитом свободного времени. Наиболее старая – двухкопеечная елизаветинская монета, отчеканенная в 1757 году, а самая последняя, датированная 1903 годом, отложена в коллекцию ее обладателем за четыре года до своей кончины.

В собрании монеты 1770,1817, 1831,1837 и 1840 годов. Д.И. Менделеев, по-видимому, не ставил себе задачу систематического коллекционирования всех русских монет. Обращает на себя внимание группировка дат выпуска большинства монет, совпавших с годами проживания ученого в Сибири до отъезда его в Петербург. На многих монетах стоят знаки Уральского («Е.м.» – Екатеринбургский монетный) и Сузунского монетных дворов («С.м.», Алтай). Можно полагать, что Д.И. Менделеев, всю жизнь испытывавший мучительную ностальгию по родным сибирским краям, избирательно откладывал лишь те монеты, которые напоминали ему о далеких Урале и Сибири. Можно вспомнить некоторые высказывания Д.И. Менделеева о своей тоске по Сибири. Так, в письме своим сибирским родственникам он сообщал: «Меня сильно порывает быть в Сибири».

История с менделеевскими монетами получила еще одно неожиданное продолжение. Речь идет об одной загадке, мучившей меня много лет: почему монеты ученого оказались у А.С. Адовой и, наконец, в каком родстве она состояла с Д.И. Менделеевым? Ответы не находились до тех пор, пока мне не пришло в голову обратиться к А.В. Максимову, зная о подробнейшей генеалогической схеме менделеевской семьи, которой он располагал. Ход моих рассуждений оказался верным. Арсений Владимирович писал мне: «Что касается А.С. Адовой, то из моей семейной схемы следует такое построение. Дочь старшего брата Д.И. Менделеева Ивана Ивановича вышла замуж за Николая Зубова. У них родилось четверо детей, из них Мария вышла замуж за Семена Адова. От этого брака и появилась Алла Семеновна Адова. Сам Дмитрий Иванович не любил старшего брата, посему и мы все бобловские с родней И.И. Менделеева не «контачили». Ну, а каким образом монеты попали к Адовой, можно только гадать».

Оказывается, у Д.И. Менделеева была и другая коллекция монет. Максимов вспоминал: «В 1920–1925 годах мы с родителями жили в Сарпове, что в трех верстах от Боблово. Сестра моя была крестницей Ивана Дмитриевича, сына Д.И. Менделеева. Ваня дружил с моими родителями. Примерно в 1922 году «Митрич» подарил моей старшей сестре монеты из коллекции отца. Всего их было штук 40 или 50, большого размера, все серебряные, рельефные и очень красивые. Начитавшись книГо разных приключениях и кладах, мы с сестрой решили создать свой клад, положили монеты в глиняный горшок и закопали его под корнями старой липы в аллее парка. В 1925 году мы переехали в Подмосковье и перед отъездом впопыхах не могли вспомнить с сестрой, под каким деревом зарыт наш горшок. Там он и лежит до сего дня на территории военной части...»

Дмитрий Иванович никогда не говорил о себе как об опытном коллекционере, систематически пополняющем свое собрание. Однако в музее-квартире Д.И. Менделеева при Ленинградском университете до сих пор хранятся коллекции открыток с видами городов, посещенных ученым в многочисленных своих поездках по России и за рубеж; набор всевозможных материалов о Ермаке (каслинское литье, открытки, фотографии, картины и рисунки); зарубежные и отечественные издания книги П.П. Ершова «Конек-Горбунок» и многое другое. Цель этих собраний была довольно проста: сохранить в документах наиболее памятные события своей жизни. Так, в пятилетием возрасте в 1839 году вместе с матерью Д.И. Менделеев присутствовал на открытии памятника Ермаку в Тобольске. Это событие настолько ярко удержалось в уме впечатлительного мальчика, что он всю жизнь собирал материалы о Ермаке, а будучи в Тобольске в 1899 году – спустя шестьдесят лет! – сфотографировал этот памятник и поместил фотографию в своей книге.

Точно также и собрание книг П. П. Ершова было составлено как память о своем любимом учителе, близком родственнике и земляке, с которым Д.И. Менделеев переписывался до конца дней автора «Конька-Горбунка» и которому способствовал в хлопотах по изданию книги в Петербурге и по гонорарным делам.

...Вот так и пополнилось у меня, а вместе со мною – и у Тюмени, одно из немногих собраний сибирской менделеевианы.




ГЛАВА 4. СЛОВЦОВ И.Я. – ДИРЕКТОР РЕАЛЬНОГО УЧИЛИЩА

(ИЗ ЖИЗНИ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО УЧЕНОГО)


«Хранить память о других –

это оставлять память о себе».

    Д. Лихачев.


В самом центре Тюмени, в месте слияния рек Туры и Тюменки, стоит здание в стиле русского классицизма с колоннами и курантами. С высокого берега открывается величественный вид на Заречье, на мосты через Туру и старую часть города. Трудно было выбрать более подходяЩЕЕ по красоте место для строительства городской управы, начавшегося в первой четверти XIX века. С 1920 года здесь размещается краеведческий музей, отметивший недавно свое 120-летие.

Начало музейной коллекции связано с именем Ивана Яковлевича Словцова (1844–1907 гг.), (илл. 51). И. Я. Словцов – крупный ученый, чьи научные труды были известны в Европе и Америке и удостоены медалей Стокгольмской академии (Линнеевской) и Русского географического общества. Он был действительным членом археологических обществ Финляндии и Берлина. Иван Яковлевич неоднократно участвовал в экспедициях по Западной Сибири, исходил ее от границ Китая до Обдорска и от Денежкина Камня (Урал) до Кузнецкого Алатау. Имел знакомства со многими выдающимися людьми своего времени – географом П.П. Семеновым-Тян-Шанским, естествоиспытателем А.Э. Бремом, адмиралом С.О. Макаровым и др. В течение почти трех десятилетий И.Я. Словцов работал директором Тюменского реального училища, совмещая педагогическую деятельность с научной. Основателя Тюменского областного краеведческого музея помнят великим знатоком родного края, его истории, палеонтологии, географии, ботаники, зоологии. Многочисленные археологические раскопки вблизи Тюмени обеспечили И.Я. Словцову высокий авторитет у специалистов.






Так, в монографии «Древняя история Нижнего Приобья»[3 - В.Н. Чернецов, В.И. Мошинская, И.А. Талицкая. Древняя история Нижнего Приобъя. Изд. АН СССР. – М., 1953. И.Я. Словцов – директор реального училища.], изданной в начале пятидесятых годов XX столетия, археологическим трудам И.Я. Словцова в дореволюционное время дается весьма высокая оценка. Подготовленный им лично материал к археологической карте Тобольской губернии, охвативший сведения о курганах и городищах по долинам рек Ишима, Иртыша и Тобола, имеет большую научную ценность. Как писали авторы книги, «работы последних лет показали, что сведения И.Я. Словцова составлены исключительно тщательно, им вполне можно доверять».

В 1880 году Западно-Сибирский отдел Русского географического общества обратился в Тобольск к известному художнику М.С. Знаменскому с просьбой о проведении археологических исследований в окрестностях города на средства отдела. Знаменский такую работу выполнил, но распорядиться ее итогами пожелал весьма своеобразно.

В упомянутой книге дано противопоставление археологических раскопок тобольского художника М.С. Знаменского добросовестно выполненным работам И.Я. Словцова. «Не имея никаких специальных познаний и относясь с достаточной небрежностью к документации собранного материала, – читаем мы в книге, – он разрыл в окрестностях Тобольска много курганов и полностью испортил интереснейшее городище на мысу Потчеваш (Чувашский мыс), относящееся к последним векам до нашей эры. Составив из собранных материалов коллекции без соответствующей научной документации, он продал одну из них за громадную по тем временам сумму (три тысячи рублей) купцу Мамееву, пожертвовавшему ее в Томский университет. Другая коллекция оказалась проданной в Финляндский национальный музей в Хельсинки. Незначительная часть сборов Знаменского попала в Тобольский музей».

М. С. Знаменский – известный прогрессивный художник, судьба которого тесно связана с декабристами, отбывавшими ссылку в Тобольске и Ялуторовске – в немалой степени повредил своему авторитету неумелым участием в деле, где меркантильная сторона возобладала над научной.

Ссылки на работы И. Я. Словцова имеются у П. П. и В. П. Семеновых-Тян-Шанских[4 - Россия. Полное географическое описание нашего отечества, т. 16. – СПб. Изд. Девриена, 1907, с. 4, 88, 99, 106, 133, 134, 137, 141, 149, 579.], в Уральской[5 - «Уральская Советская Энциклопедия», т. I. – Свердловск, Изд. Уралоблисполкома, 1933,с.] и Сибирской советских энциклопедиях[6 - «Сибирская Советская Энциклопедия» т. 1. – Новосибирск, Сибирское краев. изд., с. 137 – 142.].

Имя Словцова неоднократно упоминается в приложениях и примечаниях к «Истории Сибири»[7 - Г.Ф. Миллер. История Сибири, т. I. М-Л, 1937, с. 122,127,486, 501.]. Среди изданий последних лет можно упомянуть книги Средне-Уральского книжного издательства по истории культурного и революционного движения в Тюменской области[8 - Из истории культурного строительства в Тюменской области. Ср.-Ур. кн. изд. – Свердловск, 1980, с. 55,65 – 66,261; Революционное движение в Тобольской губернии в 1905 – 1914 гг. Ср. Ур. кн. изд. – Свердловск, 1981, с. 67 – 68.]. Новейшие научные данные, добытые И.Я. Словцовым, он старался опубликовать с учетом возможностей, какими располагала Сибирь в те годы. Множество сведений он сообщал на занятиях учащимся, слушателям его публичных лекций, читателям своих многочисленных публикаций в газетах, книгах, сборниках, учебниках. Его учебники для шестого класса реальных училищ выдержали в Москве с 1895 по 1904 год несколько изданий, что уже само по себе говорит о многом и в первую очередь – о научном и педагогическом авторитете автора. Вообще И. Я. Словцов – это особая и отдельная тема, мало затронутая тюменскими краеведами. О Словцове написано до обидного мало, много меньше, чем он того заслуживает.

Еще в 1924 году Общество научного изучения местного края в Тюмени поставило себе целью собрать все необходимые материалы к биографии И. Я. Словцова. Попытки их поиска предпринимались и в последующие годы. Некоторые документы удалось раздобыть и передать в фонды краеведческого музея. Разрозненные сведения обнаружены в архивах и библиотеках Тюмени, Тобольска, Барнаула, Екатеринбурга и Санкт-Петербурга. В частности, в Барнауле хранится переписка И.Я. Словцова с семьей Гуляевых в 1872–1891 гг. (320 листов), а в Петербурге – фонд семьи Словцовых. Некоторыми материалами располагают частные собрания. Однако обобщающей биографии И. Я. Словцова до сих пор не написано и не издано.

По-видимому, серьезной помехой здесь послужило то обстоятельство, что сибиряки различных специальностей по-своему оценивали научный вклад Словцова. Музейных работников он интересовал прежде всего как организатор музейного дела; археологов – как исследователь древностей; педагогов – как организатор народного просвещения; ученых многих отраслей – как универсал-энциклопедист, досконально изучивший историю и природу Сибири.

Возможно, только синтез знаний о И. Я. Словцове позволит, наконец, по-настоящему обрисовать выдающуюся роль и познания сибирского ученого – нашего земляка. Редкий в науке факт: ссылки на труды И.Я. Словцова встречаются в современных научных работах – спустя столетие после опубликования главных научных достижений ученого.






ОМСКИЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА


И.Я. Словцов – коренной сибиряк, родился в Тюмени 17 ноября 1844 года в семье священника Якова Корнильевича Словцова, одного из представителей многочисленной семьи Словцовых, расселившейся по Уралу и на восточном его склоне. Будучи племянником по боковой линии известного историка Сибири П. А. Словцова. Я. К. Словцов в молодые годы, следуя по стопам знаменитого дяди, а может, под его влиянием, выбрал единственно возможный в Тобольской губернии путь приобретения знаний через курс Тобольской духовной семинарии. В 1853–1866 годах он преподавал в стенах родной семинарии, а затем до 1881 года служил протоиереем в г. Ялуторовске в Сретенском соборе.

Надо полагать, недостаточность собственного образования и ощущение его односторонней направленности побудили Я.К. Словцова отправить сына сначала в Тобольскую гимназию, а затем в Казанский университет – наименее удаленный от Сибири. Возможно, по тем же причинам в 1873 году Я.К. Словцов на собственные средства приобрел в центре Ялуторовска дом и разместил в нем уездное училище с тремя комнатами для классов, учительской и ремесленным классом. Сам Яков Корнильевич вел в уездном и духовном училищах города Закон Божий.

Несомненно, стремление к знаниям и просветительству отца не могло не сказаться на будущей судьбе его замечательного сына.

После окончания в 1865 году (в возрасте двадцати одного года) физико-математического факультета Казанского университета по разряду естественных наук, специализация «статистика», И.Я. Словцов некоторое время состоял на частной службе в должности помощника управляющего по сельскому хозяйству в имении П.А. Загибалова под Казанью в деревне Тверигиновке. С начала 1866 года он определился помощником столоначальника в главном управлении Министерства государственных имуществ по Западной Сибири в Омске. С этим городом многие годы была связана административная, преподавательская и научная деятельность И.Я. Словцова.

К началу 1870 года относится назначение И.Я. Словцова штатным преподавателем и воспитателем Сибирской военной гимназии. С этого времени начинается его увлечение историей и географией Омска и сопредельных с ним районов Кокчетавского уезда Акмолинской области, Алтая, Тянь-Шаня, Казахстана, Нерчинского края и Тобольской губернии. Первая самостоятельная научная работа была связана с составлением лекций по естественной истории. Для демонстраций на лекциях потребовались натурные экспонаты. Не без участия своих воспитанников Словцов начал сбор фактического материала в поездках по родному краю, которые стали ежегодными и предпринимались в летнее, свободное от занятий время. Постепенно у И.Я. Словцова стал скапливаться богатый материал для будущих музейных коллекций, включающих образцы минералов, чучела птиц, археологические находки, гербарии. Спустя два года экспонатов накопилось столько, что стала возможна передача их на хранение в музей Петербургского педагогического института, за что он получил первую в своей жизни официальную благодарность, запомнившуюся на долгие годы. Много позже И.Я. Словцов никогда не забывал включать в свой пространный служебный формуляр упоминание о столь приятном для него событии. Приходится лишь сожалеть, что экспонаты коллекций не остались в Сибири.

Несмотря на малочисленность населения, Омск в те годы был одним из центров культуры Сибири. Его не обходили путешественники, особенно зарубежные, для которых сибирская сторона во многих отношениях была малоизвестна. Неоднократно проезжали через Омск немецкие экспедиции и нередко с целями, с наукой ничего общего не имеющими. Так, в 1881 г. в Галле было опубликовано сочинение К. Гаге и Г. Тегнера об условиях торгового сношения Европы с Западной Сибирью. Авторы писали: «Нет никакого сомнения, что в Сибири весьма можно нажиться. Но это – не такая страна, где бы деньги, так сказать, валялись на улице: везде найдутся люди для того, чтобы подобрать их. В Сибири нельзя сразу встретить такие золотые реки, какие были найдены на индийских берегах. Разбогатеть в Сибири можно только тому, кто имеет не только охоту трудиться, но и большую предприимчивость против той, какая существует там... Для предприимчивого духа здесь представляется широкая и вполне достойная задача. Это – одно из тех предприятий, которое, будучи хорошо выполнено, доставляет народам, принимающим в них участие, не только денежный барыш, а и нечто большее – то духовное общение, которым обусловлен и гордится человеческий прогресс».

Далее следовала рекомендация на случай неудачи: «утешиться сознанием, что сделано все возможное для того, чтобы обеспечить себе благоприятный результат».

Научная экспедиция с участием известного бременского исследователя животных доктора Альфреда Брема оставила заметный след в истории города. Подробности пребывания Брема и его спутников в Омске в апреле 1876 года нам оставил коллега Брема, энтомолог и орнитолог Отто Финш[9 - А. Лейфер. Старые, старые книги. – Сибирские огни. 1988. № 3.]. Перевод с немецкого его книги «Путешествие в Западную Сибирь» вышел в Москве через шесть лет. Экспедиция, кроме Омска, посетила Екатеринбург, Тюмень, Ишим, Тюкалинск, Обдорск, берега Карского моря.

Применительно к нашему рассказу книга интересна оценкой Сибирской военной гимназии: «Классные и спальни, учительская, столовая и лазарет, богатый запас учебных пособий, инструментов, глобусов, довольно значительная библиотека, наконец, все устройство вообще – свидетельствовали об образцовом порядке и могли вполне бы выдержать сравнение с подобными же заведениями в Германии...».

И.Я. Словцов, инициативы которого в оснащении учебных классов способствовали столь благожелательному отзыву, имел возможность лично познакомиться с двумя выдающимися учеными. «Он был, – писал Финш, – страстным коллекционером и натуралистом. Ему обязана гимназия таким зоологическим музеем, подобного которому едва ли можно найти при однородных заведениях в Германии. Но что более всего заслуживает внимания, так это то, что почти весь музей был собран им самим и на его собственные средства. Для этой цели он предпринимает каждый год более или менее продолжительные поездки, в которых ему случается уезжать до Балхаша и Обдорска...».

Заинтересованное, не формально по службе, а по зову сердца, отношение к учебному процессу И.Я. Словцов покажет позже и в Тюмени, где учебные классы и кабинеты реального училища он сделает еще более совершенными. Признательные современники относились к трудам И.Я. Словцова благодарно и восторженно.

В том же, 1876 году, И.Я. Словцов принимал в Омске руководителя шведской экспедиции по Енисейскому Северу доктора Тэля, соратника Норденшельдта. Тэль получил в дар от Словцова богатую коллекцию окаменелостей из окрестностей Омска. По возвращении в Швецию Тэль сделал отчет в Академии наук о результатах экспедиции, не забыв отразить роль И.Я. Словцова в оснащении экспедиции научными экспонатами. Шведская академия в благодарность за труды известного сибиряка избрала Словцова своим членом-корреспондентом.

Известность И.Я. Словцова росла. Официальное признание пришло к нему в 1876 году, когда состоялась поездка в Петербург в качестве делегата от Западной Сибири на третий международный съезд ориенталистов[10 - Востоковедов]. Там состоялось почетное избрание его членом распорядительного комитета и вице-президентом Сибирской сессии. В 1878 году и до отъезда в Тюмень он был секретарем Акмолинского статистического комитета. Результаты этой важной работы: материалы по статистике и истории Омска, извлеченные из однодневной переписки 1877 года, путевые записки при поездке в Кокчетавский уезд (1878) и обзор сведений об урожаях хлеба (1879).

Расцвету научной деятельности И.Я. Словцова в Омске способствовало открытие в городе в 1877 году Западно-Сибирского отдела Русского географического общества. Отдел получил право на издание «Записок», первый том которых увидел свет в 1879 году. И. Я. Словцов принял самое деятельное участие в работе отдела, пользовался в экспедициях его финансовой помощью, выполнял отдельные поручения и задания, энергично публиковал свои исследования, передавал на хранение рукописи. Протоколы заседаний отдела постоянно упоминают И.Я. Словцова. Среди документов протокол о передаче Словцовым в дар отделу рукописи Шангина[11 - И. Я. Словцов. К биографии Шангиных. Тобольск, 1879. Рукопись хранилась у С. И. Гуляева.] об исследовании киргизских степей и о путешествии по горным сибирским заводам, просьба к Словцову о составлении руководящих указаний участникам экспедиций по среднему течению Оби и к Обской губе, решения о передаче экспедиционных средств, запросы и скорейшем предоставлении отчетов для публикаций в очередном томе «Записок» и др.

В Омске И.Я. Словцов женился. Его спутницей жизни стала Елизавета Степановна Гуляева из семьи известного в те годы в Сибири С. И. Гуляева (1805–1888 гг.) – барнаульского горного инженера (илл. 52), имевшего дальнюю родственную связь со знаменитым И. П. Кулибиным, нижегородским механиком-самоучкой. У Гуляевых хранился архив Кулибина.






В 1874 году в семье Словцовых родился сын Борис, позже – приват-доцент и профессор медико-хирургической академии в Петербурге. И. Я. Словцов имел тесную связь с семьей Гуляевых с 1871 года. Он опубликовал хронику этой семьи[12 - И.Я. Словцов. Степан Иванович Гуляев (биографический очерк). – Омск, 1891]. На одной книге о Гуляеве в личном собрании И. Я. Словцова есть дарственная надпись, адресованная известному путешественнику П.П. Семенову-Тян-Шанскому.

Когда мне впервые попался в руки очерк И.Я. Словцова о С.И. Гуляеве, книга была прочитана залпом. И не потому, что она содержала множество занимательных фактов, а главным образом из-за постоянно сопровождавшего при чтении невольного сравнения судеб Гуляева и Словцова. Оба были общественными деятелями и любили эту работу, участвовали в работе статистических комитетов, выставок, даже награды имели почти одинаковые. Они в равной мере увлекались археологией, языковедением, этнографией, ботаникой, минералогией. Много сходного и в тематике публикаций и отчетов. Тот и другой были учредителями гимназий, училищ, музеев и библиотек, оба собирали минералогические, этнографические и рукописные коллекции и отправляли их в Петербург или Москву на хранение, обозрение и доя общественной пользы. Гуляев был много старше И.Я. Словцова – последнему было всего 27 лет, когда они познакомились, поэтому общение с С.И. Гуляевым для Словцова было вторым после Казани жизненным университетом, оказавшим на него и его судьбу решающее влияние. Проще говоря, у них были счастливые отношения учителя и ученика. Восточная мудрость гласит: «Ищите людей, разговор с которыми стоил бы чтения интересной книги и книг, чтение которых заменил бы разговор с умным философом». И.Я. Словцов нашел в своей жизни такого собеседника на долгие годы: он поддерживал с ним связь и переписку около семнадцати лет.

С.И. Гуляев славился своими многосторонними интересами и познаниями, опубликовал много научных трудов. Он настойчиво призывал к открытию первого Сибирского университета, правда, не в Томске, а в Барнауле. С его мнением считались П.П. Семенов-Тян-Шанский, Норденшельдт, Виггинс, Брем. Он проводил крупные геологические изыскания. Известны его статьи о горном масле в Енисейской губернии (1871 г.), о глинистых горючих сланцах и получении из них горючей жидкости (50-е годы), о Байкальском горном воске – озокерите (1869). Находки озокерита прямо связывались с присутствием нефти по аналогии с Западной Украиной, и предсказывалось ее ограниченное распространение в этом районе. Вывод его подтвердился почти сто лет спустя.

Гуляев пророчески писал И. Я. Словцову в 1875 году: «В случае назначения ученой экспедиции на Ямал обратите внимание, кого следует послать на поиски каменного угля, янтаря и нефти. Сдается, что они там есть». Писал он о механике Ползунове, его земляке по Барнаулу, о древних каменных статуях и сосудах, о находках мамонтов, в том числе близ Тазовской губы. С именем С. И. Гуляева связаны открытие и судьба минеральных вод Белокурихи (1867 г.).

С.И. Гуляев состоял членом-корреспондентом Берлинского географического общества и Русского географического общества любителей естествознания Московского университета. Внимание ученых обществ, его, провинциала, очень интересовало. На сообщение из Берлина он как-то сказал: «Сюрприз приятный, но прибавляющий новый труд». Ответ на ученые признания у него был один – очередные статьи и публикации.

На Алтае С. И. Гуляев пользовался непререкаемым авторитетом и репутацией исключительно честного человека. И.Я. Словцов писал о нем: «Научные занятия хотя и отвлекали С. И. Гуляева от того гнетущего состояния, в которое приводило всюду господствовавшее тогда взяточничество и злоупотребления, однако ужиться с этим злом он не мог. Барнаул и весь Алтайский горный округ представлял тогда соединенное родственными связями гнездо казнокрадов, связи эти закреплены были и в Петербурге. Не раз С.И. Гуляев писал туда, что жизнь его делается невыносимой среди открыто царящего зла и что он не может овладеть собой, чтобы удерживаться от разоблачений. На эти жалобы он получал ответы типа: «Заехали в яму, так и живите, как другие живут, не нами заведены эти порядки, не нами и кончатся...». Обескураженному С.И. Гуляеву оставалось одно: беречь самого себя и всецело отдаться исследованиям родины».

Так и хочется сказать то же самое и о самом авторе этих слов И.Я. Словцове, в записках которого личная позиция всегда выступала вполне заметным образом.

Архивы С.И. Гуляева в свое время помогли мне уточнить биографические сведения о И.Я. Словцове, в частности, о его родственных отношениях с известным сибирским историком П.А. Словцовым. Так, в Пушкинском доме в Санкт-Петербурге удалось обнаружить переписку С.И. Гуляева с редактором журнала «Русская старина» М. И. Семевским. В одном из писем С.И. Гуляев среди прочего писал: «Барнаул, 26 июля 1872 года. Милостивый Государь, Михаил Иванович!.. На возвратном пути в Барнаул завернул в Омск к дочерям, одна из них замужем за преподавателем... в тамошнем военном училище Словцовым – внуком по боковой линии известного писателя Петра Андреевича Словцова, товарища Сперанского... У отца моего зятя протоиерея Якова Корнильевича Словцова в Ялуторовске находятся копии с некоторых рукописей покойного дяди его...» (т. е. Петра Словцова).

Таким был наставник И.Я. Словцова, советам и жизненному опыту которого он постоянно следовал и даже подражал в самом добром понимании этого слова.

Конец семидесятых годов стал в научном отношении для И.Я. Словцова необыкновенно продуктивным. Исследователь молод, ему только недавно перевалило за тридцать, он инициативен, охотно соглашается на экспедиционную поездку с минимальными затратами, подготовкой и несколькими помощниками. Только в такие годы люди способны на работу, в обычных условиях выполняемую десятками и сотнями сотрудников. Не иначе как самоотверженным и героическим стал труд И.Я. Словцова по однодневной переписи населения г. Омска в 1877 году. Вот как оценивали его современники (из отчета отдела Географического общества за 1880 г.): «Некоторые из членов общества опубликовали свои научные труды в других изданиях. Таков весьма почтенный и до настоящего времени почти единственный в своем роде труд И.Я. Словцова, вышедший пока в двух томах под названием «Материалы по истории и статистике Омска, извлеченные из однодневной переписи 1877 г.». По количеству собранных материалов это одна из наиболее полных из всех доселе бывших в России городских переписей, так что при проведении параллелей с другими городами и в конечных выводах г. Словцову весьма часто, за неимением соответствующих данных по русским городам, приходится в своем труде брать самые большие иностранные города – Лондон и Берлин».

Значение своего труда отчетливо сознавал и сам автор: «Делая сравнение Омска с мировыми столицами, мы не раз останавливались перед вопросом, выдержит ли такой небольшой городок (25 тысяч жителей обоего пола) это сравнение и не заслужит ли оно справедливые насмешки над нашей работой? Продолжать труд побуждала нас твердая уверенность, что в вопросах экономики, чрезвычайно сложных и запутанных, и в то же время в вопросах первостепенной важности, чем резче будут отличаться объекты сравнения, тем легче можно их обобщить и сделать выводы более надежные...».

В книге имеется интересная сводка исторических этапов становления Омска, описана деятельность школы азиатских языков. Ее воспитанники, толмачи-переводчики, готовились для обслуживания торговых караванов. Школа отличалась интернациональным составом: в ней впервые совместно обучались дети русских, татар и казахов.

Историческая хроника Омска, описанная И.Я. Словцовым, интересна также тем, что она в известной мере характеризует политическое лицо самого автора. Книга была издана с посвящением генерал-губернатору «как дань глубокого уважения к постоянному покровительству научным учреждениям в Западной Сибири». И.Я. Словцов всегда был весьма осторожен в оценках политических событий, особенно текущих, не обострял отношений с власть имущими, был с ними подчеркнуто-уважительно вежлив, являлся дисциплинированным чиновником[13 - См., например, собственноручно заполненный И.Я. Словцовым свой служебный формуляр (Тюменский обл. архив, дело реального училища): «1883 г. Государь Император Всемилостивейше соизволил пожаловать за усердную службу орденом Св. Анны второй степени».]. По-видимому, это следует расценивать как дань времени, в котором он жил. Все это было замечено и оценено: многочисленные ордена, благодарности, периодические надбавки к пенсии, избрание почетным мировым судьей, назначение цензором Тюменской «Сибирской торговой газеты» и прочее. Считая, что описанное в книге «время слишком близко к нам и поэтому суждения наши могут показаться преждевременными», автор, тем не менее, вынужден описать в исторической хронике, что «пьянство, взяточничество, самоуправство были явлениями обыкновенными в Омске... Битье плетьми считалось делом обычным. Били за все и всякого, кого можно бить».

Год спустя, летом 1878 года, И. Я. Словцов получил предложение Западно-Сибирского отдела Географического общества совершить экспедиционную поездку в Кокчетавский уезд, после которой им были опубликованы путевые записки[14 - И.Я. Словцов. Путевые записки, веденные во время поездки в Кокчетавский уезд Акмолинской области в 1878 г. – Записки ЗСОИРГО, 1881, кн. 3.]. «Вполне сознавая трудность предстоящего дела, я, однако, – писал И. Я. Словцов, – согласился принять его, будучи вполне уверен, что если однолетней экскурсии будет недостаточно для выполнения возможных задач, то пробелы в исследованиях могут быть восполнены в следующие годы. Срок, выпавший на приготовление к экскурсии, был непродолжительным. В моем распоряжении было только каникулярное время. Окончив первого июня экзамены в Сибирской военной гимназии, пятого июня я отправился в дорогу с двумя спутниками...».

Путевые записки читаются легко, и по современным меркам они занимают положение популярного изложения путешествия. В книге – сочный язык, удачные литературные отступления, чисто научные вопросы описаны занимательно и читаются без утомления. Подробности быта населения, жизни животного мира, географические особенности края, словарь киргизских названий животных, рыб и насекомых – все это сохраняет интерес и до нашего времени. Приходится удивляться тщательности и работоспособности исследователя: все сделано за одно лето, точнее – за два месяца, а в «Записках» – 152 страницы! Поездка, как обычно, вновь пополнила коллекцию Словцова. Часть экспонатов он подарил музею Географического общества, среди которых были четыре большие каменные «бабы», доставленные, как записано в протоколе, «по настоянию И. Я. Словцова» и найденные в двухстах верстах к юго-востоку от Кокчетава. Там же Словцов осмотрел древние надписи. Музей пополнился чучелами монгольских и кокчетавских птиц (до 300 видов), минералами (80 образцов), богатой ботанической и зоологической коллекцией (1200 экз. растений и 380 видов жуков), несколькими древними каменными орудиями, среди них два молота, вырытых на пашнях около станицы Сандыктанской.

Деятельные результаты Кокчетавской экспедиции не только оправдали надежды отдела Географического общества, но и вселили у руководства надежду на расширение исследований. В протоколе обсуждалась очередная просьба к И.Я. Словцову о возобновлении поездки в Кокчетав или об экскурсии в Ялуторовский или Курганский округа с целью составления экономического их описания. Авторитет И.Я. Словцова, наделенного энциклопедическими знаниями и универсальной подготовкой, быстро возрастал. Во всех областях знаний, за которые он брался, от статистики и экономики до ботаники и археологии, удавалось получать новые, хорошо обоснованные результаты, публикации которых во всех случаях были украшением и гордостью «Записок» Географического общества. Неслучайно, начиная с первого тома изданий, когда общую редакцию «Записок» принял на себя губернатор Г.Е. Катанаев, последний, как отмечалось в протоколах, «в частных и более специальных случаях за справками и указаниями» обращался к И.Я. Словцову.

Судьба, однако, распорядилась по-своему: в июле 1879 года И.Я. Словцов был назначен директором Тюменского реального училища, подготовленного к торжественному открытию.






ТЮМЕНЬ, РЕАЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ


В 1878 году на углу Телеграфной и Царской улиц Тюмени (теперь – Красина и Республики) появилось красивое здание, выстроенное в стиле ренессанс по проекту архитектора и художника Петербургского университета Воротилова (илл. 53). Расходы по возведению дома взял на себя золотопромышленник П. И. Подаруев, в то время – Тюменский городской голова. В здании предполагалось разместить второе в Западной Сибири шестиклассное реальное училище.






Обычное в таких случаях рассмотрение возможных кандидатур на руководство училищем в Омском генерал-губернаторстве не было излишне длительным: кипучая деятельность и высокий авторитет И.Я. Словцова у всех были на виду. 18 августа 1879 года в тридцатипятилетнем возрасте он был назначен директором. Состоялся переезд семьи и многочисленных коллекций в Тюмень. Только коллекционные материалы, а их было 32 тюка, не говоря уже о домашних вещах, заняли всю палубу парохода в рейсе Омск – Тюмень. Местные газеты[15 - «Тобольские губернские ведомости», 1879, № 39. ] широко осветили открытие училища. Это произошло 15 сентября того же года. Были произнесены речи о взаимном содействии семьи и школы. Вновь назначенный директор училища прочел историческую справку об учреждении училища, сообщил об итогах приемных испытаний, огласил список первых тридцати пяти учеников, принятых в первый и второй классы. «Заведение, – говорил Словцов, – не даст чувствовать недостатка в количестве учащейся молодежи, ибо для Сибири потребность в учебных заведениях можно назвать неизмеримою».

Учебное здание еще не было полностью построено, и открытие училища предполагалось только через год, но, учитывая желание тюменского общества, предоставившего училищу временные помещения, открытие состоялось для первых двух классов. Занятия начались сразу же после торжеств. Присутствовавшие отмечали, что двухэтажное каменное здание не имеет себе равных по красоте и величию среди городов Западной Сибири и стало подлинным украшением города.

Верхний этаж имел более двадцати комнат, где размещались классы, кабинеты, рисовальный и актовый залы, библиотека и комната педсовета. Нижний этаж занимали приготовительный класс, физический, естественно-исторический и механический кабинеты, канцелярия и квартира директора. Существовал подвальный этаж. Здесь оборудовали кабинеты черчения, физическую и химическую лаборатории, гимнастический зал, столярную мастерскую и склады.

Когда вводится в строй новое учебное здание, администрации приходится решать множество неожиданных проблем: какая будет система нумераций классов и кабинетов; как расположить столы в классе относительно падающего из окон света; где должно быть больше классов в здании относительно солнечной стороны; каким образом с первых шагов работы училища выработать у реалистов и учителей особое бережное отношение к приборам, оборудованию, книгам; где расположить фундаментальную библиотеку с тем, чтобы вход в нее всегда был радостным и торжественным событием. И. Я. Словцов и по опыту работы в Омске, и психологически был подготовлен к ответам на эти непростые вопросы. В любом деле важно иметь хороших помощников, а для него, руководителя учреждения, надо было четко определить, что делать в первую очередь и как делать.

Особое внимание было уделено фундаментальной библиотеке. Вскоре после открытия она располагала двумя залами с более чем девятью тысячами томов книжной продукции. Для сравнения можно привести данные из отчета училища за 1915 год, спустя 10 лет после ухода Словцова с поста директора. Библиотека не только не обогатилась новыми поступлениями, но количество книг сократилось на 600 названий. То, что было создано И. Я. Словцовым, более не пополнялось.

Естественно-исторический кабинет состоял из нескольких отделений: космографического и археологического, минералогического и ботанического. Имелись отделения приборов и инструментов, рисунков и таблиц и, наконец, специальное помещение было выделено под музей. Если директор имеет свои особые интересы или пристрастия к каким-либо отдельным направлениям учебной деятельности, то они, как правило, процветают. И это вполне объяснимо: на другие направления времени и сил просто не хватает даже у самого энергичного руководителя. Для Словцова это были библиотека, кабинеты и музей. Музей полностью состоял из экспонатов, собранных И.Я. Словцовым.

Судьба музея необычна и трудна. Его коллекции поначалу, пока шла достройка здания, размещались в клубе приказчиков (теперь – здание филармонии), а позднее, с 1880 года, в здании училища и в домашних кабинетах директора. В одной из своих последних книг, изданной в конце жизни, Иван Яковлевич с горечью писал о несчастье, постигшем его коллекцию, которую он собирал в течение тридцати пяти лет[16 - И. Я. Словцов. Каталог музея при Тюменском реальном училище. – Тюмень, 1905. ]. Лучшая часть экспозиции, ее половина, полностью погибла при пожаре, случившемся в Москве в 1891 году при перевозке коллекции в Петербург Российскую академию наук, где предполагалась ее демонстрация.

Сохранившаяся часть коллекции, не раз вновь подвергавшаяся разорению, например, при перевозке в Омск в 1911 году на промышленную выставку, оказалась достаточной для создания солидного краеведческого музея и в после 1917 года. Уникальное собрание до сих пор радует глаз и будит мысль многочисленных посетителей музея, благодарных его создателю.

Несмотря на очевидную ценность коллекции, ее обладатель далеко не сразу получил разрешение на открытие музейной экспозиции. С помощью меценатов и общественности она стала доступной спустя несколько лет. Музей открывался для публики по воскресеньям и праздничным дням. Пояснения давали ученики старших классов училища.

Следует отметить, что учащиеся, осознавая ценность музея, несли сюда и свои находки. Так, в 1903 году ученик И.Я. Словцова Россомахин П.А. (будущий директор Тюменского краеведческого музея) принес своему учителю найденный в окрестностях Тюмени железный метеорит, зная интерес И. Я. Словцова к этим интересным проявлениям космической природы. В коллекции музея реального училища уже тогда были отдельные образцы сибирских метеоритов. Находка получила название метеорит «Тюмень». К сожалению, все эти бесценные реликвии позднее оказались утраченными частью, вероятно, навсегда.

Здесь уместно остановиться на роли тюменского купца Н.М. Чукмалдина, исследователи жизни которого, на наш взгляд, переоценивают роль своего героя в становлении краеведческого музея. Конечно, нельзя игнорировать искреннее стремление Н.М. Чукмалдина оказать помощь родному городу, его доброе отношение к И.Я. Словцову, наиболее ярко проявившееся в трудные

для Словцова годы, когда он был вынужден продать в 1891 году Чукмалдину дорогую своему сердцу коллекцию музея. Неоценимы пополнения коллекции со стороны самого Чукмалдина. Вместе с тем надо помнить, что до момента приобретения коллекции и щедрого дарения ее тому же Словцову, коллекция существовала в стенах Омского кадетского корпуса и Тюменского реального училища почти четверть века.

Росла популярность не только музея, но и его создателя – специалиста по музейному делу. Свои познания он обобщил в специальной книге, где описал приемы изготовления и хранения музейных экспонатов. В 1890 году И.Я. Словцов стал учредителем комитета Тобольского губернского музея по г. Тюмени.

Тем временем экспозиция пополнялась новыми поступлениями. Иван Яковлевич каждое лето отправлялся на археологические раскопки и в поездки по близлежащим районам. Он посетил долины рек Иски, Тавды, Исети, Пышмы и Туры, бывал на Северном Урале и в Пелымском крае. Вел раскопки возле деревень Салаирка и Решетниково к северу от Тюмени, вверх по течению реки Туры, около Варваринских юрт и Красногорской слободы. Так, близ Решетниково, рядом с современной туристической базой Верхний Бор, он нашел полный скелет мамонта. Вверх по течению реки Туры, возле деревни Салаирка рядом с устьем речки Ахманки, им же был обнаружен скелет бизона.

Свои научные исследования И.Я. Словцов проводил так, как в наше время это могут позволить себе лишь профессора высших учебных заведений, научный авторитет которых обеспечивает надлежащий размер финансирования. После Словцова уже никто из деятелей народного образования не вел исследований в подобном объеме.

Богатейшие материалы экспедиций И.Я. Словцова легли в основу его главных публикаций: «Материалы по фитографии Тобольской губернии», Омск, 1891; «Позвоночные Тюменского округа и их распространение в Тобольской губернии», Москва, 1892; «В стране кедра и соболя (очерк Тавдинско-Пелымского края)», Омск, 1892 и др. Обычно многочисленные труды ученого, сведенные им самим в единый список, редко доставляют ему радость: о многих из них ранних, ошибочных, слабых, противоречивых... – он желал бы не вспоминать. Однако читая труды И.Я. Словцова, невольно приходишь к мысли, что слабых трудов он просто не публиковал. Все напечатанное выглядит завершенным, логичным, необходимым и новым.

Наибольшую известность получили его археологические раскопки в 1883–1885 годах на берегах Андреевского озера к югу от города[17 - И. Я. Словцов. О находках предметов каменного периода близ г. Тюмени в 1883 году Записки Зап.-Сиб. отд. РГО, 1885, кн. 7, вып. 1. Он же. Материалы о распределении курганов и городищ в Тобольской губернии. – Изв. Томского университета, 1890, т. 2. ].

В протоколах отдела Русского географического общества в Омске в июле 1883 года был зафиксирован текст телеграммы И. Я. Словцова, отправленной из Тюмени: «Близ Тюмени открыл сооружения обитателей каменного века. Благоволите телеграфировать, может ли географическое общество дать для раскопок 300 рублей? Успех несомненный, отчет в сентябре». Постановили: известить Словцова по телеграфу о согласии распорядительного комитета отдела.

Полным доверием к своему члену ответил комитет на просьбу Словцова: ответ был дан на другой день после получения телеграммы. Поражает воображение объем выполненных работ, профессионально задокументированных и описанных: 219 упоминаний городищ, курганов и раскопок. Обильный кремневый материал – памятник западно-сибирского неолита – до сих пор хранится в Тюменском областном музее.

Материалы о раскопках под Тюменью И.Я. Словцов регулярно публиковал в «Записках» ЗСОИРГО сначала в виде кратких сообщений и протокольных известий, а затем – пространной статьи. Неожиданность и новизна материалов поразила не только автора, но и редакцию. Из осторожности она послала материалы на отзыв известному специалисту-археологу А.С. Уварову – основателю доисторической археологии в России. Рукопись Словцова побывала в Риме, где находился в то время Уваров. Доброжелательный и лестный отзыв его также был напечатан в одном из номеров «Записок» за 1883 и 1884 годы. «Граф Уваров, писалось в журнале, признавая блистательный успех сделанных раскопок, нашел, что последние наметили уже столько новых и любопытных фактов, что все с нетерпением будут ждать продолжения их». Несомненно, такое одобрение начинаний Словцова весьма вдохновило его на дальнейшие исследования, укрепило веру в свои возможности, придало ему новые силы. А вопрос, который он поставил себе, был далеко не простым. В протоколах «Записок» отмечалось: «Задавшись вопросом, существовало ли на Сибирской низменности население, предшествующее бронзовому веку, И.Я. Словцов говорит, что при скудости и отрывочности материалов, добытых по каменному периоду не только в Сибири, но и в России, означенный вопрос не может быть решен окончательно и требует осторожных и систематических изысканий».

В последующих работах Словцов строго следовал намеченной программе. Неслучайно он считается основателем Западно-Сибирской археологии по разделу каменного века.

Поначалу, после открытия училища, реалистов принимали на основное и коммерческое отделения. Были также химико-технологическое и механическое отделения в седьмом дополнительном классе. В 1886 г. коммерческое отделение закрылось из-за недостатка учеников. Химико-технологическое отделение и дополнительный класс прекратили свое существование в 1889 году, а в 1893 году закрылось и механическое отделение. Вместо него открылся приготовительный класс.

Авторитет и признание любого учебного заведения начинаются с его учителей. Если их подбор удачен, выпускники своими делами и достижениями множат достигнутое, создают ему славу. Но все это бывает позже, отдача видна не сразу, первоначально все зависит от директора, его чутья и способности оценить людей, увлечь их делом, которому, как и они, он готов посвятить свою нелегкую и тревожную жизнь провинциального учителя.

И.Я. Словцову удавалось все. По свидетельству учеников, он был человеком твердым в своих намерениях, начинаниях и в их реализации. Он не только сумел привлечь к педагогической деятельности знающих преподавателей, но и увлек их предстоящими перспективами на педагогическом поприще. В людях он почти не ошибался. Словцов сплотил вокруг себя молодых людей из университетов центральных районов России. Это были выпускники Петербургского университета А.Д. Петров, П.Г. Захаров, А.Я. Силецкий, Е.В. Сиротинский; Московского и Харьковского университетов – И.Ф. Виноходов, П.Е. Перешивалов, С.В. Куруяев, П.О. Перешивалов, и даже МВТУ (Н.В. Погоржельский). Историю в училище преподавал известный в Сибири специалист Петр Михайлович Головачев (1862–1913 гг.), автор «Экономической географии Сибири», «Сибирской библиографии», «Сибирь, природа, люди, жизнь» и других книг. Знаток западных языков и литературы, историк Сибири, исследователь декабристского движения, сочувствующий политическим ссыльным – таков был этот преподаватель. С 1901 г. он стал приват-доцентом русской истории в Московском университете. Будучи в Москве, он сохранил связи с И.Я. Словцовым, переписывался с ним.

Училище давало учащимся прекрасную химическую подготовку. Преподавателем химии и физики был Федор Григорьевич Багаев, выпускник Петербургского технологического института, инженер-технолог. Он же занимал в училище выборную должность библиотекаря и был классным наставником в годы учения Л.Б. Красина (1880–1887 гг.). Ф.Г. Багаев оказал решающее влияние на выбор Л.Б. Красиным, впоследствии крупным государственным деятелем, выдающимся русским инженером-электриком и дипломатом Советской России, высшего учебного заведения в Петербурге.

Училище в свое время окончили М.М. Пришвин, известный русский писатель; сын казахского просветителя Абая Кунанбаева. И.Я. Словцов определил в училище и своего сына Бориса.

Сам И.Я. Словцов вел естественную историю и географию в старших классах, был классным наставником (илл. 54).






Воспоминания учителей и учащихся реального училища позволяют воссоздать облик И.Я. Словцова. Иван Яковлевич был крупный мужчина с большой седой бородой, которую при разговоре с собеседником имел обыкновение накручивать на руку, издавая в паузах характерные хрюкающие звуки. Может быть, поэтому он имел среди учеников кличку «Барбос», не слишком обидную, но все же исключающую любую попытку официального обращения по адресу ее носителя... Впрочем, кто из учителей, даже любимых, не имел прозвища в кругу своих воспитанников? На уроках директор сидел на стуле, так как после кровоизлияния в мозг в 1901 году волочил ногу и ходил с тростью. Пользуясь малой подвижностью учителя, ученики нередко сажали под парты «суфлеров». В теплое время года Иван Яковлевич любил проводить занятия на природе в окрестностях города, куда выезжал на пролетке. Весь класс гурьбою шел вслед за учителем. Иногда директор откупал целиком пароход и все училище отправлялось на групповую экскурсию по реке.

Колоритная характеристика И. Я. Словцова как директора дана в автобиографической повести М.М. Пришвина «Кащеева цепь». Словцов был другом судовладельца И.И. Игнатова (в повести – Астахов), часто бывал в его доме, пользовался безграничным доверием и уважением хозяина. Впечатления юного Пришвина – воспитанника реального училища – описаны в «Кащеевой цепи» с изрядной долей иронии по отношению к директору и одновременно, что характерно для многих произведений Пришвина, с откровенным самолюбованием. При чтении тюменских страниц повести нельзя не учитывать односторонности оценки молодым Пришвиным своего учителя.

Интересны рукописные воспоминания агронома П.М. Смирнова выпускника реального училища начала девятисотых годов. Воспоминания хранятся в фонде известного уральского краеведа В. П. Бирюкова (дело 3384–3385) в Екатеринбургском областном архиве. В те же годы курс реального образования проходили не только тюменские дети, но и выходцы из окрестных деревень и поселков. Для них при училище было организовано общежитие – частный интернат при доме сестер Шитовых. Интернат, как и обучение, были платными. Тех из учащихся, кто не вносил в кассу деньги к установленному сроку, включали в списки на отчисление. Списки вывешивались для всеобщего обозрения.

Как ни покажется странным, задолжники на эти списки не обращали внимания и никто никогда из училища не отчислялся. Дело в том, что И.Я. Словцов в подобных случаях обращался за помощью к миллионеру Давыдовскому, хозяину знаменитого в Тюмени пивоваренного завода, и тот по списку, предъявленному И.Я. Словцовым, ежегодно погашал задолженность за обучение.

Учащиеся, особенно младшие, любили Ивана Яковлевича, и где бы он ни появлялся, вокруг него постоянно кружила толпа малышей. Директор шутил, смеялся, терпеливо отвечал на многочисленные вопросы и задавал задачки-головоломки типа: «полторы селедки стоят полторы копейки, сколько стоят двенадцать селедок?»

В торжественных случаях он одевал генеральский мундир с орденами и лентами и фуражку с кокардой.

Много времени И. Я. Словцов уделял составлению учебников для учащихся реальных училищ. Его учебники «Краткая физическая география» (илл. 55) и «Обозрение Российской империи сравнительно с важнейшими государствами» в конце 1890-х годов четырежды и дважды, соответственно, переиздавались в Москве.






В предисловии к учебникам автор указывал, что они составлены в соответствии с имеющимися программами и «заключают в себе в сжатом изложении весь необходимый материал...

Сжатость изложения мы поставили себе задачей по тем указанным опытом соображениям, что при прохождении курса географии шестого класса всегда требуется достаточное количество времени для обстоятельного возобновления в памяти учеников курсов четвертого и пятого классов. Без этого географические познания учащихся в конце концов не получают желаемой основательности...

Наш курс «Обозрения России» есть тот минимум, который при указанном ведении преподавания мы едва успели выполнить с посредственными и слабыми учениками».

И.Я. Словцов подготовил серьезную сводку географических материалов для шестиклассников. Книги рассчитаны на вдумчивого читателя, наделенного знаниями прошлых лет обучения.



Автор смело вводит усложненный материал, в том числе из круга своих научных интересов, увлекает учащегося удачным подбором новейших для того времени географических фактов.

Вспоминаются слова А. Реньи, сказанные как будто для такого случая: «Суть универсального образования должна состоять в том. чтобы преподаватель обучал студентов тому, чего не найдешь ни в одном учебнике и что есть только у него в голове. Из таких сведений и составляется постепенно та «книга», которую мы носим в голове и с надеждой стремимся передать следующему поколению».

Например, в учебнике отражена идея о едином материке Земли в далекие, в геологическом понятии, времена, позднее разделившемся на современные континенты. В наше время основоположником и разработчиком такой идеи считается Альфред Вагнер, известный немецкий ученый, опубликовавший в 1912 году классические статьи под общим названием «Происхождение континентов». Как отмечал сам Вагнер, его внимание однажды привлекло удивительное совпадение очертаний противоположных берегов Атлантического океана, что и подтолкнуло ученого к мысли о возможности существования единого материка, в далеком геологическом прошлом. А вот что мы читаем у И.Я. Словцова задолго до Вагнера в «Краткой физической географии», изданной еще в конце девяностых годов провинциальным учителем, убежденным в правоте написанного настолько, что он счел возможным включить такие материалы в учебник: «Парное расположение континентов. В западном и восточном полушарии материки лежат парами: Азия с Австралией, Европа с Африкой и Северная Америка с Южною. Обе Америки представляют простейшую и довольно правильную форму двух треугольников. Во второй паре Африка похожа на Южную Америку, а Европа без полуостровов – на Северную Америку. Ниже будет указано, что в конце одного из геологических периодов сходство этой пары с Америкой было поразительно (дается рисунок). Европа отделялась тогда от Азии огромным водным бассейном, простиравшимся от Средиземного моря до Обской губы; зато на юг она составляла одно неразрывное целое с приатлантическими странами Африки. Третью пару составляет Азия и Австралия. Обе они были соединены между собой перешейком, остатки которого сохранились в виде Зондских островов».

Учебники отличались острой практической направленностью материала. В них можно встретить расчетные формулы средней суточной температуры, высоту участка местности по данным барометра и т. д. Как бы предчувствуя будущее нефтяной Тюмени, Словцов неоднократно описывает буровые скважины в артезианских бассейнах Франции, известные там с 1126 года, и в окрестностях Петербурга. Он пишет: «В одном и том же месте может находиться несколько водоносных пластов на различной глубине; так, например, при бурении артезианского колодца в Петербурге были пройдены четыре водоносных слоя. Посредством буровых скважин в пластах земной коры получаются не только пресные источники, холодные и теплые, но добываются также минеральная вода, рассолы и нефть». Тут же дан схематический чертеж скважины. Упоминание о рассолах заставляет думать, что Словцову была известна история поисков соляных источников в Сибири. Увлечение буровым делом подтверждается и составом программы публичных лекций, опубликованных в 1897 году в местной газете[18 - «Тобольские губернские ведомости», 1897, №№9, 18, 20, 21. И. Я. Словцов. Содержание публичного курса лекций по физической географии «О явлениях на земной поверхности». ]. Он указывает, что самая глубокая в мире по тому времени Шладебахская буровая скважина в Германии близ Галля достигла отметки 1716 метров, а одна из глубочайших скважин в России – московский водоносный бассейн – имеет глубину 470 метров. При демонстрациях на занятиях и в публичных лекциях И.Я. Словцов показывал с помощью «волшебного фонаря» слайды – в современной терминологии – с изображениями артезианских скважин и геологического профиля – разреза земных толщ по московской буровой скважине.

При написании учебников автор неоднократно использовал примеры, отражающие сибирские реалии. С каждым переизданием книги улучшались. Исключались громоздкие таблицы, цифровой материал упрощался, вводились параграфы для необязательного чтения[19 - Любопытный педагогический прием: опыт показывает, что именно эти разделы учебников, чаще всего напечатанные мелким шрифтом, учащимися запоминаются лучше всего. ], исправлялись погрешности, учитывалась критика коллег, появлялись новейшие данные, справочный материал переносился в приложения и т.п.

В 1889 году И. Я. Словцовым была опубликована библиография Тобольской губернии[20 - И. Я. Словцов. Материалы для библиографии Тобольской губернии, 1600 – 1889 гг. (путешествия и ученые труды). Календарь Тобольской губернии на 1890 год. – Тобольск, 1889. ], в которой автору удалось собрать публикации о Западной Сибири за 300 с лишним лет. Еще работая в Омске, он мечтал о центральной библиотеке, которая собрала бы все существенно важное, что когда и где-либо было напечатано о Западной Сибири. Мечта не осуществилась, пришлось ограничиться лишь сводкой результатов из личного собрания и картотеки. В примечании редакции календаря указывалось, что автором готовится вторая часть объемного труда, посвященная периодической печати о Тобольской губернии. Появление публикации, которой предшествовал многолетний труд Словцова, свидетельствует об устойчивом интересе автора к истории Западной Сибири, желание оставить после себя систематизированный обзор всего, что издано на эту тему у нас и за рубежом. Первая из них датируется в списке Словцова 1556-м годом. Список размещен на двух десятках печатных страниц, и хотя многое, известное нам из истории Сибири, он не содержит, научно-познавательное значение библиографии сохраняется до сих пор. Всякий, кто прочитает его, наверняка найдет для себя незнакомые или малознакомые материалы.

Не располагая сведениями о публикации второй части библиографии (периодические издания), можно только предполагать, зная тщательность методов работы И.Я. Словцова, что этот список был бы еще более объемным и содержательным.

Библиография содержит указания на печатные труды академиков Н.И. Делиля (Березов, прохождение Меркурия через солнечный диск), П.С. Палласа, И.И. Лепехина, А. Гумбольдта и др. С именами этих ученых связана история городов Екатеринбурга, Тюмени, Тобольска, Ишима, которые они посетили. Много внимания уделено филологическим работам, главным образом зарубежным (А. Кастрен, 1848; П. Гунфельви, 1858 – грамматика самоедского языка и его связь с венгерским; А. Альквист, 1859 – о распространении финских языков; труды немецкого лингвиста Шотта и др.). Многопланово освещена история освоения Северного морского пути (Крузенштерн, Иоганнесен, Норденшельдт, Виггинс. Поляков, Даль, Сидоров и многие другие). Подробно описаны публикации последних двух десятилетий, вплоть до 1889 года.

В Тюмени И.Я. Словцов активно участвует в общественной жизни. Он неоднократно выезжал в соседние города, часто бывал в Тобольске. Каждый раз, посещая его, он благодарил очередную счастливую возможность любоваться им, особенно со стороны Иртыша, и чувствовать трепет души перед величием истории этого города, где он учился и вырос и куда всякий приезд для него был праздником. Сибиряки, среди которых известность Словцова постоянно росла, платили ему добром и вниманием. За известность всегда приходится платить – и немалым: в первую очередь дополнительной работой, поручениями, нагрузкой, все возрастающими общественными обязанностями.

Перечислим лишь главное, что было сделано И.Я. Словцовым в восьмидесятые – девяностые годы:

1880 Г. – участие в работе Тюменского комитета Московской промышленно-художественной выставки изделий легкой промышленности;

1984 Г. – председатель комитета помощи голодающему населению Тюменского округа, пострадавшему от неурожая;

1885–1888 ГГ. – председатель комиссии по производству однодневной переписи г. Тюмени; участник выставки в Екатеринбурге (1888 г.);

1879–1897 ГГ. – председатель педагогического совета Тюменской женской гимназии и член ее хозяйственного комитета;

1894 Г. – командировка в Тобольск по приему здания классической гимназии;

1897 Г. – публичные чтения лекций о физических явлениях на земной поверхности.

Заметный след в истории Тюмени тех лет оставили публичные чтения лекций. Подготовка их велась необычайно тщательно, содержание материала печатались в газете, только один перечень диапозитивов-слайдов, предназначенных к показу на экране, включал 123 названия. Чтения лекций стали запоминающимися событиями для обывателей города. «Тобольские ведомости» писали по этому поводу: «...наконец, и в нашей Тюмени нашлось действительно эстетическое удовольствие для людей, ищущих живого слова и интересующихся, хотя бы в самой незначительной мере, вопросом: кто я и что меня окружает? До сего времени мы находили удовольствие в картах, выпивке, бесцельном шатании после обеда по Царской улице, в различных вывертах и ломании артистов временно существующего здесь цирка, и тому подобном препровождении свободного времени, которого, кстати сказать, у нас много. Лектор в живой речи раскрывал перед слушателями картину мироздания. Речь его лилась ровно, спокойно, местами повышаясь, местами понижаясь. При умелой передаче мыслей... картины волшебного фонаря были очень хороши. Местами впечатление было особенно сильно. Чувствовалось как бы отрешение от настоящего мира, блуждание в первобытных лесах в эпоху творения, куда лектор переносил нас живым описанием первобытной природы... При появлении объявлений о чтении многие предполагали, что чтения будут скучны и сухи. В действительности же чтения эти оказались настолько интересными, увлекательными и живыми, что всякий, послушавший их раз, никогда не откажется от удовольствия быть и на следующем. От души желаем И.Я. Словцову бодрости духа и тела, чтобы довести до конца начатое им и раскрыть перед слушателями полную и яркую картину окружающей нас природы».

Лекции были платными. В газете был помещен подробный финансовый отчет о входных билетах с указанием сумм, пожертвованных беднейшим ученикам реального училища.

И.Я. Словцов с охотой сотрудничал в газетах «Сибирский Листок» и «Тобольские губернские ведомости», часто – под псевдонимом. Понять нежелание поставить свою подпись сейчас, спустя почти столетие, чрезвычайно трудно. Возможно, Словцов руководствовался принципом: «Как хочу писать и говорить – нельзя, как надо – не умею». Впрочем, были и другие соображения. Так, в 1894–1897 гг. в газетах, а позже – отдельным изданием за подписью «Негласный» появилось более пятнадцати статей, объединенных общим заголовком «Тюменские письма» или «Письма из Тюмени». Написанные хорошим литературным языком с яркими диалогами, они обратили на себя внимание также и тем, что в них с нескрываемой иронией (если не сказать больше – издевкой) описывались нравы и быт современной Тюмени. Не остались без внимания и местные власти. Например, критиковалось их невнимание к нуждам прогимназии, городским интересам, делались даже прозрачные намеки на бесцеремонное, без отчетов, расходование средств, пожертвованных казной для общественных сооружений, вскользь, в обход, упоминалось имя тобольского губернатора, и др.

Читая эти письма, ловишь себя на мысли, что писал их кто угодно, но только не осторожный И.Я. Словцов. Они интересны тем, что раскрывают внутреннее, душевное состояние, заветные мысли автора, резко отличающиеся от внешне благополучного выражения почтительности, столь необходимого для высокой должности директора училища, действительного статского советника.

Сомнения об авторстве рассеивают те же газеты. В нескольких номерах за подписью «Независимый» были даны возражения на «Письма». Они отражали официальную точку зрения, в них звучали оправдательные мотивы по критическим замечаниям и столь же неприкрытое раздражение по поводу смелости «Негласного». Более подробные изложения мыслей «Независимого» сейчас вряд ли уместны, за исключением, пожалуй, отдельных выдержек, благодаря которым автор, в пылу полемики, раскрывает подлинное имя «Негласного». Более того, как это обычно случается в спорах, когда не хватает достаточных аргументов, «Независимый» (так и хочется сказать – в двойных кавычках!) опускается до оскорбительных выражений: «Говоря о прогимназии, не могу не поделиться с читателем одним курьезным совпадением, так как оно имеет отношение к прогимназии. В № 5 «Тоб. Вед.», за 1896 г. была помещена корреспонденция из Тюмени с рассказом о праздновании 30-летнего юбилея службы директора тюменского реального училища. При перечислении ученых и литературных трудов юбиляра указано на то, что «Письма из Тюмени», ранее помещенные в «Тоб. Губ. Вед.» под псевдонимом «Негласного», также принадлежат перу юбиляра. Произведения «Негласного» в текущем году, помещаемые им часто в «Губ. Вед.», частью в «Сиб. Листке», носят то же название «Тюменских писем», и некоторые места последнего письма имеют большое сходство с 15-м письмом г. Негласного, напечатанным в 15 номере «Тоб. Губ. Вед.» за 1894 г. Госп. Словцов, занятый многосложными служебными обязанностями, не обращает, вероятно, внимание на это странное совпадение, дающее многим повод считать его автором и последних писем. Быть может, г. Словцов найдет возможным устранить путем печати такое невозможное предположение, из которого, будь оно справедливо, следовало бы заключить, что он сам распускает ложные слухи об учреждении, состоящем под его наблюдением». И далее: «Если в моем «возражении» я вступил в полемику с г. Негласным, то сделано это потому, чтобы доказать постоянную подтасовку фактов в его корреспонденциях. В моем ответе... никакого подкуривания фимиама отдельными лицами в этом нет. Неужели только г. Негласному позволительно писать обо всех и обо всем? Неужели все должны с глубоким вниманием прислушиваться только к его словам, стараясь при этом вообразить, что только у него одного нет фальшиво-монетных добродетелей, которыми он так щедро наделяет все тюменское общество?».

Как видно, принадлежность «Писем» перу И.Я. Словцова была хорошо известна его современникам. Поэтому время от времени появляющиеся попытки некоторых тюменских исследователей творчества Словцова приписать себе заслугу какого-то «открытия» в биографии ученого, могут вызвать только недоумение. Исключение составляет действительно драгоценная находка доцента Л.Г. Беспаловой, автора ряда книг и статей по историческому литературоведению. Ей удалось разгадать подпись в конце анонимной книги «Письма из Тюмени претендента на должность городского головы» (Тобольск, 1894).

Содержание закодированной подписи следующее: «Слагатай сия человек негласный, отчина же его познается от осми букв: старицей сугубою начинается и единою же сугубою ерь скончавается, с десятерицею семичисленную и вторицею, паки сторица десятичисленная с тою же семичисленную десятерицею и вторицею».

Если заменить упомянутое в тексте цифры буквам старой азбуки – кириллицы, то расшифровка будет звучать: «Словцовъ».

Не столь уж безоблачной оказалась жизнь и работа в Тюмени у И.Я. Словцова, если даже легкие намеки и критика отдельных устоев тогдашней тюменской действительности вызвали бурю гнева их блюстителей и принесли, без сомнения, Словцову множество огорчений и неприятностей за смелые выступления.

Впрочем, неприятности были не только в Тюмени. Несмотря на тесные связи с Западно-Сибирским отделом Русского географического общества в Омске, на его огромную помощь и финансовую поддержку в реализации научных планов, отношения с руководством общества у И.Я. Словцова складывались не без сложностей. Побывав в 1887 году в Екатеринбурге на Урало-Сибирской научно-промышленной выставке от имени Сибирского отделения общества и на его деньги, И. Я. Словцов получил золотую медаль. Удачное участие в выставке побудило руководство общества рекомендовать И.Я. Словцова на выставку в Нижнем Новгороде. Ему же было поручено составление «Памятной книжки».

Однако нашлись люди, попытавшиеся воспрепятствовать принятию такого решения. А когда это не удалось, послали Словцову приглашение с умышленным искажением даты. В итоге отношения с Омском разладились окончательно и уже больше не восстанавливались. Вероятно, эта история каким-то образом воспрепятствовала участию И.Я. Словцова в работе и членстве весьма авторитетного Уральского общества любителей естествознания (УОЛЕ).

Значимость и величие ученого или крупного общественного деятеля при его жизни крайне редко осознается современниками, главным образом, по субъективным причинам. Вот почему биограф такого человека, не встречавший его лично, обладает тем преимуществом, что он не знает его человечески слабых сторон характера и ума, не слышал сплетен и дрязг вокруг имени своего героя, почти неизбежных при жизни любого деятельного и активного ученого. Свободный от всего наносного, биограф становится независимым в оценке и описании жизненного пути предмета своего внимания. Только время расставляет все по своим местам и полкам, способствуя рождению объективного подхода к событиям и личностям.

В январе 1896 года общественность Тюмени отмечала тридцатилетие служебной и научной деятельности И.Я. Словцова. Газета «Тобольские губернские ведомости» посвятила юбиляру пространную статью с подробными биографическими сведениями, списком трудов и с описанием обедни и товарищеского завтрака со своими сослуживцами в квартире директора. Здесь же была зачитана бумага из Петербурга за подписью царя о награждении юбиляра.

После многих приветствий И. Я. Словцов с бокалом вина в руке произнес следующий экспромт:

Стране родной привет,
Где прослужил я тридцать лет!
С ехидством, лестью не дружил,
А правдой-честью дорожил.
Желаю всем, мои друзья,
Дожить до седины, как я:
Дороже злата, серебра
Цените честь! Ура! Ура!






ОТЪЕЗД В ПЕТЕРБУРГ


Среднестатистическая продолжительность работы директора учебного заведения редко превышает десять лет. За такой срок работающий инициативный руководитель успевает нажить себе достаточное количество недоброжелателей, чтобы молва о необходимости смены его достигла цели. Впрочем, такой же срок уходит на аналогичную цель и для бездеятельного директора – успевают разглядеть, что он собой представляет. Так что в любом случае, независимо от деловых и хозяйственных качеств директора, ему предложат уйти. И.Я. Словцов проработал на своем посту двадцать семь лет, что уже само по себе – аттестация его полезной деятельности и умения находить выходы из сложных положений. В 1904 году И.Я. Словцову исполнилось 60 лет. Он по-прежнему полон забот по руководству училищем, но годы и здоровье уже далеко не те, что прежде. Передо мною рукописный годичный отчет о деятельности училища за 1904 год, написанный собственноручно директором училища в январе 1905 года. Огромный труд, множество таблиц, характеристик преподавателей, выводов и рекомендаций. Для составления только такого документа необходимы огромные усилия и организаторская воля. Чтобы ускорить отчет, Словцов рисует формы таблиц, а заполнение их поручает помощникам. Но остается еще каждодневная текучка, надо готовиться к заседаниям педсовета, вести занятия, хлопотать о ремонте зданий. количество которых возросло до пяти, из них четыре – деревянных...

Иван Яковлевич все чаще подумывает об отставке. Он заслужил хорошую пенсию и надбавки к ней, правда, тогда придется освободить квартиру в помещении училища, но в Петербурге его давно зовет к себе в Петербург сын Борис Иванович Словцов. Сохранились и петербургские научные связи, можно будет спокойно заняться обобщением обильного научного материала, обработке которого конца не видно... А музейные экспонаты? Здесь все давно и окончательно решено: он оставляет их училищу и городу, которым посвятил четверть века своей жизни. Более пяти с половиной тысяч экспонатов сведены в каталог, он опубликован, за судьбу экспозиции можно быть спокойным.

Собраны многие бумаги из личного архива, которые он тщательно накапливал всю жизнь. Еще в девяностых годах И.Я. Словцов передал в Археологическую комиссию Академии наук документы тюменских архивов в виде собрания актов и книг, считавшихся утерянными еще со времен Миллера. К сожалению, бумаги по состоянию на 1613 год были разобраны и частично описаны только в 1927–1928 гг., спустя два десятилетия после кончины их владельца. Среди книг, по-видимому, были и материалы, описанные в «Библиографии Тобольской губернии».

Решение об отставке ускорили тревожные события 1905 года. В училище было неспокойно. В октябре молодежь города, среди которых были ученики реального училища, устроила шествие по улицам города с красным флагом и революционными песнями. Через месяц в здании училища произошла забастовка учащихся из-за отказа преподавателей от занятий в седьмом классе. Волнения в училище и женской гимназии продолжались до февраля 1906 года. По должности И.Я. Словцову приходилось докладывать о событиях в училище попечителю Западно-Сибирского учебного округа. Как часто бывает в подобных случаях, на директора возлагалась вина за неспособность предотвратить неприятные для начальства события. И.Я. Словцову было предложено представить на рассмотрение свыше устав «семейно-педагогического кружка», который вдохновлял выступления учащихся, и список его членов. Кружок проповедовал либеральные взгляды и объединял отдельных родителей и учащихся реального училища. Руководители кружка ответили отказом. Не помогло вмешательство жандармского управления. Было назначено расследование, а вскоре – указания о привлечении виновных к «надлежащей» ответственности. Актив кружка был арестован.

Все эти события не прошли бесследно для директора. В том же 1906 году И.Я. Словцов уходит в отставку «по состоянию здоровья» и оставляет навсегда свою любимую работу. Был назначен новый директор, а Словцов уехал в Петербург.

Отрыв от родных мест, где сама природа, дававшая Словцову и вдохновение, и фактический научный материал, диктовала исследователю темы и направления работ, резкая смена климатических условий – все это сказалось на здоровье ученого и общем деловом настрое. Оказавшись не у дел, великий труженик быстро растратил оставшиеся силы и скончался в октябре 1907 года[21 - «Сибирский Листок», 1907, 21 ноября.].

Можно также предположить, что, несмотря на возраст и нездоровье, И.Я. Словцов действительный статский советник – психологически не был готов к столь стремительным изменениям по службе.

«Сибирская торговая газета» сообщила 21 октября: «Получена телеграмма из Петербурга, что бывший директор реального училища И.Я. Словцов после продолжительной и тяжелой болезни скончался. Вчера в реальном училище в присутствии учащих и учащихся была отслужена панихида».

Преемником И.Я. Словцова на посту директора училища оказался некто Ивачев П.А. Он, как и Словцов, приехал в Тюмень из Омска, где заведовал техническим училищем. К сожалению, это был человек другого склада ума, иных наклонностей, он не знал и, видимо, не пытался узнать историю реального училища, его традиции, не ценил вклад своего предшественника в народное образование и науку Сибири. В первые же месяцы своего директорства П.А. Ивачев обвинил И.Я. Словцова в присвоении четырех картин художника И.А. Колганова и хозяйственного плана училища, писал в Петербург больному Словцову недопустимые по тону письма. При Ивачеве управление училищем никогда уже не было столь эффективным, как во времена Словцова, а научный авторитет учебного заведения упал до самого низкого уровня.

С годами лаборатории и библиотека не пополнялись, ушли талантливые педагоги. К началу войны 1914 года Александровское реальное училище в Тюмени представляло собой весьма заурядное заведение. Можно лишь сожалеть, что городская Дума не смогла или не захотела настоять на достойном выборе из блестящего окружения И.Я. Словцова – преподавателей училища.

На кончину И.Я. Словцова откликнулся популярный в России журнал «Сибирские вопросы». Коллега Словцова по реальному училищу, уже упоминавшийся ранее доцент Московского университета П.М. Головачев в майском номере журнала за 1908 год поместил статью о И.Я. Словцове. В ней он дал исчерпывающую научную характеристику своего бывшего шефа – крупного сибирского ученого, и привел краткий список его основных трудов. Там же приводились сведения о месте рождения И.Я. Словцова Тюмень, а не Тобольск, как иногда принято считать. В Тобольске он провел лишь годы обучения в гимназии. Надо полагать, сослуживец И.Я. Словцова был неплохо осведомлен о фактах его биографии.

В одной из книг о В.Н. Татищеве[22 - Я. А. Гордин. Хроника одной судьбы. «Советская Россия». – М., 1980. ] мне запомнились яркие слова о тупиках истории, «в которые уходят иногда самые сильные и разумные люди. Выхода из таких тупиков нет: никому еще не удавалось вернуться назад, переиграть неверный ход, испробовать иной вариант. Судьбы людей пишутся набело, без черновиков. Есть уровень, на котором каждое решение – единственное». Отъезд в Петербург для И.Я. Словцова оказался тем роковым тупиком, из которого он уже не выбрался.

...Однажды мы беседовали с Александром Петровичем Рогозинским – старейшим жителем Тюмени, теперь уже покойным – о Тюменском реальном училище, в котором он обучался в 1908–1916 годах. На мой вопрос о И.Я. Словцове он ответил, что даже спустя десять лет после его ухода в отставку о нем постоянно вспоминали добрым словом преподаватели, родители, старожилы города и бывшие ученики.

Многое в биографии И.Я. Словцова для меня остается невыясненным. Хотелось бы узнать о годах его жизни и учебы в Тобольске и Казани, о связях с Московским и Томским университетами, которые публиковали труды Ивана Яковлевича; было бы интересно проследить судьбу семьи Словцовых и родственников, живущих и поныне в Петербурге; наверное, остались следы словцовских коллекций в Ленинградском педагогическом институте. Были или нет в близком знакомстве И.Я. Словцов и популярный в Тюмени журналист П.А. Рогозинский? Положительный ответ на этот вопрос напрашивается сам собой, учитывая узость круга образованных людей Тюмени тех лет. Оба они журналисты, жили недалеко друг от друга, но необходимы подтверждения. Одно из них заключается в том, что посещение С.О. Макаровым реального училища в 1897 году, по всей вероятности, не обошлось без рекомендации П.А. Рогозинского, который был заинтересован показать гостю все лучшее в городе, а училищем Тюмень гордилась. Каковы подробности его встречи с адмиралом Макаровым? Кто был отец, священник Яков Словцов, отправивший сына в Казанский университет?

Поиск продолжается. Так, недавно удалось узнать петербургский адрес семьи Словцовых: Гагаринская улица (ныне – Фурманова), дом 26, квартира 3. Здесь жил И.Я. Словцов до своей кончины.




* * *

О роли отдельных личностей науки и культуры в основании и развитии краеведческого музея в Тюмени местные краеведы не одно десятилетие ведут бесплодный спор. Он сводится к противопоставлению И.Я. Словцова и купца-мецената Н.М. Чукмалдина: кто из них сделал больше для музея? Такое противопоставление, на мой взгляд, есть пощечина обоим уважаемым людям Тюмени, особенно если учесть их очень добрые и уважительные взаимные отношения. Достаточно прочесть воспоминания Н.М. Чукмалдина, чтобы убедиться в этом.

В любом деле на высшую ступень почета, как правило, потомки ставят зачинателя, в данном случае – основателя музея И.Я. Словцова. Он за четверть века до благотворительной акции Н.М. Чукмалдина собрал в Западной Сибири богатейший материал, ставший основой будущего музея в Тюмени. Никто не отрицает вклада Н.М. Чукмалдина в развитие фондов музея, но он не был первым, и этот факт ставит окончательную точку в затянувшемся споре. Недаром же музей носит имя И.Я. Словцова, а не Н.М. Чукмалдина, соответственно, научные конференции – не чукмалдинскими.

Вызывает, кстати, недоумение, что на юбилейной медали, выпущенной музеем к его 120-летию, на первом месте помещен портрет Н.М. Чукмалдина, а уже за ним – И.Я. Словцова. Стало быть, и музей признает заслуги И.Я. Словцова лишь частично и как вторичные? Не возвращаемся ли мы к оценке деятельности И.Я. Словцова, существовавшей в начале 20-х годов, когда после возрождения музея и попыток его руководителей отдать должное основателю собрания, местная партийная печать решительно воспротивилась патриотическому поступку заведующего музеем и Общества изучения местного края? Цитирую: «Махровый черносотенец, руководитель политического сыска среди учащихся училища, и его именем мы будем позорить Советское учреждение клеймом жандарма?»

Неуважением к памяти И.Я. Словцова стало и проведение «Словцовских чтений» в Тюмени якобы в дни его рождения – 19 ноября. Но эти дни почему-то установлены по старому стилю. В пересчете на новый конференции следует назначать на 12 дней позже, то есть 1 декабря.






ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ


Общественность Тюмени в свое время с удовлетворением восприняла весть о присвоении областному краеведческому музею имени его основателя И.Я. Словцова – сибирского энциклопедиста, ученого с мировым именем, зачинателя основ и традиций Тюменского Александровского реального училища. Это событие – не только дань памяти нашему замечательному земляку, но и признание заслуг коллектива музея в становлении и развитии музейного дела в Зауралье. Одни ежегодные «Словцовские чтения» – детище музея, выросшее от скромного кружка любителей до события общероссийского значения – стоят очень многого.

Можно лишь пожелать будущему оргкомитету более продуманного отбора докладов, углубленной тщательности в освещении научных заслуг И.Я. Словцова, привлечения местных авторов. Во всяком случае, опыт выступлений столичных «знаменитостей» с докладами типа «Внутренний образ культуры в контексте межкультурной коммуникации» мало что добавляет авторитету «Словцовских чтений».

Теперь, после официального признания заслуг И.Я. Словцова, для нас, тюменцев, каждый штрих его биографии будет чрезвычайно дорог. Важно выявить таких штрихов как можно больше.

Сравнительно недавно, просматривая очередные номера замечательной газеты «Книжное обозрение», я познакомился с книгой, изданной в Санкт-Петербурге под названием «Исторические кладбища Петербурга». Зная о том, что И.Я. Словцов (1844–1907 гг.) и его сын Б.И. Словцов (1874–1924 гг.) – известный русский физиолог, похоронены в Санкт-Петербурге, мне подумалось, что неплохо бы познакомиться с книгой и, возможно, обогатиться неизвестными мне фактами.

Не буду описывать мытарства в поисках книги, выпущенной частным издательством, через систему МБА, но только 1,5 года спустя после объявления о выходе книги мне удалось, наконец, взять ее в руки. Выяснилось, насколько варварски в течение последних десятилетий официальные власти относились к памяти тысяч замечательных людей России, разрушая их могилы, памятники.

Меня особенно заинтересовало Никольское кладбище, часто называемое еще Лаврским из-за принадлежности его к некрополю Александровско-Невской лавры. Раньше оно считалось наиболее дорогим и престижным некрополем бывшей столицы. В наше время, после закрытия кладбища в 1927 году, здесь состоят на учете и охране всего... 39 надгробий! А похоронены на кладбище были сотни и тысячи знаменитостей: писатели, артисты, ученые, военные деятели и журналисты. Назову только несколько известных имен: М.И. Писарев, В.Ф. Комиссаржевская, А.Г. Рубинштейн, Б.М. Кустодиев, Д.Н. Мамин-Сибиряк, Л.В. Зверева – первая женщина-авиатор России, А.И. Чайковский – брат композитора, академик Б.Б. Голицын, Н.И. Кокшаров академик-минералог, П.П. Обухов – основатель Обуховского завода в Петербурге, издатель Суворин А.С., П.А. Фрезе – основатель русского автомобилестроения, Чиколев В.П. – электротехник, изобретатель дуговых ламп и основатель теории прожекторного освещения, и мн. др.

Но, пожалуй, самой удивительной для нас, тюменцев, оказалась находка на Никольском кладбище могилы И.Я. Словцова. Несмотря на сотни разрушенных могил, памятников и надгробий, она хорошо сохранилась и взята на учет. Здесь же находится захоронение супруги И.Я. Словцова Елизаветы Степановны Словцовой, урожденной Гуляевой. Она пережила своего мужа на 18 лет и умерла в 1925 году вслед за кончиной ее замечательного сына.

Могила Словцовых расположена у южной стены Никольского кладбища (илл. 56) на 16-й дорожке, недалеко от главного входа со стороны Троицкого собора.






До тех пор, пока мне не удалось ознакомиться с книгой, я ошибочно полагал, что захоронение И.Я. Словцова находится на Волковом кладбище. Как выяснилось, там был похоронен только сын И.Я. Словцова. Могила его, кстати, тоже охраняется.

До недавнего времени я не располагал фотографией надгробия. Без особой надежды обратился в Санкт-Петербург с просьбой о содействии к одному из моих давних знакомых. Он охотно откликнулся и вот у меня в руках письмо с негативами от известного в российских научных кругах историка радио и телевидения, автора многих книг по этой теме В.А. Урвалова.

Надо сказать, что отыскать могилу, имея перед собой подробный план кладбища, названия и номера дорожек, которыми я снабдил Виктора Александровича, оказалось далеко не простым делом. А.А.Урвалову пришлось изрядно потрудиться, не однажды посетить кладбище, пока среди неухоженных и заросших могил и постаментов, среди густых зарослей травы и кустов не обнаружилось скромное надгробие вблизи южной ограды кладбища (илл. 57). Памятный постамент находится справа от входа на кладбище со стороны Александро-Невской лавры примерно посередине между проспектом Обуховской обороны и лаврой.






Ориентирами служат сохранившиеся рядом памятники: «Вдова профессора Софья Александровна Лачинова, скончавшаяся 23 ноября 1913 года», «Ротмистр Владимир Казимирович Ольшанский», «Тайный советник, инженер путей сообщения Владимир Александрович Добровольский», «Герой Цусимы Карпов Дмитрий Ростиславович».

Как и в Тюмени, да и, пожалуй, во всей России, Никольское кладбище, когда-то считавшееся самым престижным в первой столице, сейчас находится в ужасающем состоянии. Территория его постепенно уменьшается. Недавно там проложили дорогу, памятники разрушаются и не только временем и непогодой, но и руками петербургских хулиганов, которым, как и местным властям, нет дела до истории России.

Памятник И.Я. Словцову был сооружен в 1907–1910 годах его сыном профессором физиологии Б.И. Словцовым. Он представлял собой четырехугольный постамент из черного гранита с размерами в плане 0,7x0,7 метра, с простыми, классически строгими горизонтальными рельефными линиями. На монолите высотой 0,7 метра лежит стопка из трех книг. На книгах когда-то стоял глобус с именем и датами жизни И.Я. Словцова. К стопке наклонно приставлена еще одна раскрытая книга.

Со временем в первоначальном облике памятника произошли существенные изменения. Сначала исчез глобус, от которого осталось только круглое основание подставки и отверстия для металлических крепежных штырей, а затем, в 1925 году, когда здесь же похоронили супругу И.Я. Словцова Елизавету Степановну, на книге, поставленной наклонно, неумелой и небрежной рукой неквалифицированного работника выгравировали (точнее – выцарапали...) ее имя, год кончины и возраст. Правда, надо отдать должное обстоятельствам, но именно благодаря этой надписи и удалось обнаружить могилу И.Я. Словцова.

В нижней части постамента мелкими буквами начертано имя похоронных дел скульптора: «раб. Васильева» («работа Васильева»). В процессе поиска монумента В.А. Урвалов прислал мне вырезку из газеты «Вечерний Петербург», в которой описывался очередной налет «любителей» истории на памятники Никольского кладбища. Мой коллега даже высказал опасение, что памятник И.Я. Словцову, возможно, оказался разрушенным современными вандалами среди 47 прочих. Но чуть позже, и к счастью, выяснилось, что памятник уцелел. Тогда-то и появилась возможность его сфотографировать, предварительно смяв и вырвав траву и кустарники...

Общественность Тюмени должна быть благодарна В.А. Урвалову за его неоценимые хлопоты. Он, кстати, лет 10 назад нашел в Ленинграде на Смоленском кладбище могилу известного русского электротехника XIX века академика Б.С. Якоби, знакомого каждому из школьного или вузовского учебника физики. Могилу, когда-то имевшую бюст ученого, тогда же привели в порядок, к сожалению, уже без бюста.

Благодарность благодарностью, но этого будет крайне недостаточно. Хотелось бы обратиться к мэру города С.М. Киричуку, к администрации краеведческого музея, носящему имя И.Я. Словцова, найти средства и возможность договориться с петербургскими властями с тем, чтобы облагородить могилу замечательного человека. История нашего города столь многим обязана И.Я. Словцову, что забыть его заслуги – значит, взять надушу неизгладимый грех.

Восстановление на постаменте глобуса в первоначальном виде вряд ли сейчас возможно. Мы не знаем ни его формы, ни размеров, ни содержания рисунка. Можно предложить архитекторам вместо глобуса разместить простой куб на стойке, грани которого будут заполнены этапами дрейфа древних континентов Земли, теория которого несправедливо приписывается немецкому ученому А. Л. Вегенеру (1912 г.). Между тем И.Я. Словцов первым и много раньше еще в конце XIX века ввел в научный оборот и в учебные пособия гипотезу мобилизма контитентов. первоначальный вид и расположение которых на поверхности нашей планеты мало соответствовали современным.

На здании бывшего реального училища, теперь – сельскохозяйственной академии, установлена мемориальная доска, текст которой отмечает роль И.Я. Словцова в развитии науки, образования и музейного дела в нашем крае (илл. 58).











ПО СТОПАМ ОТЦА


Сын И.Я. Словцова, Борис Иванович (1874–1924 гг.), о котором вкратце уже упоминалось ранее (илл. 59), молодые годы провел в Тюмени, но незаслуженно здесь забыт. Нам еще предстоит оценить вклад замечательного земляка в историю края. В отличие от нас петербуржцы хорошо помнят и благодарно чтят имя Б.И. Словцова. крупного русского физиолога, специалиста по вопросам питания, биохимика, профессора, доктора медицины, достойного продолжателя физиологической школы Сеченова-Павлова, автора более чем 150 научных работ, среди которых множество монографий, учебников, научно-популярных изданий. Большая медицинская энциклопедия, опубликованная в стране уже третьим изданием (1934,1963,1984 гг.), неизменно уделяла внимание деятельности Б. И. Словцова. Интересно, что в каждом последующем издании объем статьи о Б.И. Словцове по меньшей мере удваивался. Это признак роста интереса к личности ученого и его трудам, не потерявшим актуальность со временем.






Что это был за человек? Каковы его связи с Тюменью?

В 1879 году его отец И.Я. Словцов, служивший в Омске преподавателем Сибирской военной гимназии, получил назначение на должность директора Тюменского реального училища. Здание училища, где ему предстояла многолетняя работа, находилось еще в стадии строительства. Здесь же размещалась и квартира директора. Вскоре из Омска приехала и жена И.Я. Словцова Елизавета Степановна вместе со своим пятилетним первенцем, родившимся в Омске в 1874 году – будущим физиологом. В здании училища он жил, воспитывался и в нем же позже был зачислен на учебу. В документах училища за 1882 – 1984 годы имя Бориса Словцова, ученика младших классов, неоднократно упоминается. Училище было шестиклассным, а родители мечтали дать сыну не только среднее, но и высшее образование. Вот почему Борис Словцов оказался в Екатеринбургской классической гимназии. Он заканчивает ее с золотой медалью в 1892 году, уезжает на учебу в Петербург и поступает в Военно-медицинскую академию.

Будучи студентом, он публикует свою первую работу. После завершения учебы в 1897 году Б.И. Словцова оставляют при академии для стажировки и преподавательской деятельности. Вскоре он защищает докторскую диссертацию и командируется за рубеж. Спустя два года Словцов возвращается в Россию. Признание его как состоявшегося ученого было отмечено избранием приват-доцентом кафедры физиологической химии.

В 1907 году после смерти Д.И. Менделеева его ученики и соратники собрались на Первый менделеевский съезд. С тех пор менделеевские съезды стали традиционными и сохранились доныне. На 1-ом(1907 г.) и Н-ом (1911 г.) съездах Б.И. Словцов был активным участником дискуссий, выступал с докладами, его имя постоянно встречается в опубликованных дневниках заседаний в разделах биохимии и биофизики. В 1910 году он избирается профессором фармакологии медицинского факультета Саратовского университета, где работал два года. В 1912 году Б.И. Словцов возвращается в Петербург и заведует кафедрой физиологической химии Женского медицинского института, руководит опытной клиникой и биохимическмим отделом при Институте экспериментальной медицины. В годы первой мировой войны ученый привлекается к изучению влияния удушливых газов на организм человека, публикует результаты этих исследований, читает курс физиологии труда в Петроградском университете, заведует биохимическим отделением ветеринарной лаборатории.

В трудные военные годы (1914–1917 гг.), а затем в гражданскую войну и в годы разрухи, когда Россия испытывала недостаток в пищевых продуктах. Б.И. Словцов возглавил научно-исследовательские работы по вопросам питания. Из печати непрерывно выходят его труды: «Пищевые раскладки», «Биохимия одностороннего питания», «Пищевое значение морской капусты», «Питание и работа» и др. Во всех этих публикациях центральное место занимает проблема голода, недостаточного питания, вопросы полноценной замены недостающих пищевых продуктов новыми или малоизвестными. Б.И. Словцов считается крестным отцом морской капусты, не пользовавшейся в России каким-либо спросом до работ ученого. С увлеченностью, свойственной Б.И. Словцову при разработке каждой новой для него темы, он проводил экспериментальные исследования по изучению обмена веществ при голодании и патологии недоедания, в первую очередь – на себе. В годы гражданской войны и разрухи он установил рацион питания для различных групп населения, включая и ту среду, в которой работал сам – работников умственного труда. Всякая экономия на питании, считал ученый, есть потеря производительности труда, здоровья работающего. Недоедание – трагедия нации, начало ее вырождения.

Октябрьскую революцию Б.И. Словцов принял безоговорочно: работа в комиссариате здравоохранения и продовольствия, организация музея-выставки здравоохранения, членство в ученом медицинском совете Наркомздрава РСФСР и множестве ученых комиссий, двухлетнее руководство Институтом экспериментальной медицины (1920–1922 гг.) и др.

Медицинские круги Петербурга Петрограда высоко оценивали научные заслуги Б.И. Словцова. Неслучайно он был ответственным редактором таких известных журналов, как «Архив клинической и экспериментальной медицины», «Русский физиологичекий журнал им. И.М. Сеченова» и «Врачебное дело».

Б.И. Словцов оставил замечательный след как преподаватель высшей школы. Этому способствовала специальная заграничная командировка ученого. В 1905 году он посетил химические, физиологические и технические институты Германии, Швейцарии, Франции, Англии и Бельгии. Так, в Германии он познакомился с методикой преподавания в Лейпцигском физико-техническом институте у профессора В.Ф. Оствальда – иностранного члена Петербургской академии наук, будущего лауреата Нобелевской премии. Побывал в физиологических институтах Берлина, Гейдельберга, Геттингена, Марбурга. Посетил лаборатории Страсбурга и Фрейберга, университетов Лейпцига и Берлина. В Париже он изучает систему преподавания в Пастеровском институте и в физиологической лаборатории Сорбонны. В Базеле и Цюрихе (Швейцария) учится у профессоров Бунге и Верна, а в Англии знакомится с физиологической лабораторией Королевского колледжа.

Будучи за рубежом, он одновременно пишет и публикует там свои научные работы, посылает корреспонденции в «Известия Военно-медицинской академии».

Богатый опыт преподавания лучших зарубежных университетов Б.И. Словцов, творчески его переработав, постоянно практикует в своей педагогической деятельности. Современным преподавателям высшей школы и в мечтах, не говоря уж о деле, не приходится строить столь обширные планы изучения зарубежного опыта, без которого действительная перестройка высшего образования совершенно невозможна. Надо откровенно сказать, что без зарубежных поездок Б.И. Словцов вряд ли состоялся бы как превосходный ученый и опытный преподаватель.

Первым итогом освоения зарубежного опыта стала постоянная забота Б.И. Словцова о создании современных учебников для студентов. Так, им написаны «Физиологическая химия», «Практические занятия по биологической химии», «Краткий учебник физиологии» и мн. др. Почти все эти работы неоднократно переиздавались. Как автор учебников, кровно заинтересованный в том, чтобы они не казались сухими и скучными для начинающих физиологов, Б.И. Словцов уделяет большое внимание вступительной главе. Здесь рассказывается об истории научной дисциплины, о достижениях в России и за рубежом, излагаются нестандартные мысли автора о своей профессии, о связях изучаемого предмета с фундаментальными науками, такими как химия и физика, без основательного знания которых студент не сможет рассчитывать на усвоение материала учебника. Б.И. Словцов пишет: «Физиологическая химия – химия постольку, поскольку она пользуется химическими аналитическими приемами и поскольку она изучает химические превращения составных частей нашего тела. Физиологическая химия – физиология постольку, поскольку она ни на минуту не выходит из среды живой природы, жизни вообще и явлений, совершающихся в живой протоплазме».

Как правило, Б.И. Словцов не обходит молчанием нерешенные проблемы и призывает молодежь к научной деятельности, к любви к науке, открывающей «новые горизонты и новые пути для вековечного искания Истины». «Физиологическая химия и общая патология, – писал он, – за последнее время становятся любимцами естествознания и медицины. Они благодатные поля, ждущие своих пахарей». И еще: «Я убежден, что всюду найдется возможность применить к реальной жизни те крупицы фактов, которые стали известны ученому миру путем долголетней кропотливой работы. Но мы знаем лишь часть того, что будет известно нашим детям, а потому надо развивать наше знание, нашу готовность учиться и совершенствоваться».

Свою повседневную работу Б.И. Словцов не ограничивал научной и профессорской деятельностью. Он считался талантливым популяризатором медицинских знаний. Одна из первых его научно-популярных работ вышла в 1905 году. Она посвящалась 25-летию научной деятельности лауреата Нобелевской премии профессора И.П. Павлова. Б.И. Словцов сотрудничал в авторитетном журнале «Природа», где опубликовал интересную статью об иммунитете. В конце жизни были напечатаны его популярные книги «Улучшение расы (евгеника)» и «Научные основы выбора профессии». Интересна статья «Прошлое фармакологии и ее идеалы в будущем».

Судьба отпустила Б.И. Словцову всего 50 лет жизни, из которых только половина была отдана науке. Он пережил своего отца на 17 лет. В последние годы его мучила язва желудка: эксперименты по голоданию и проверке пищевых суррогатов на себе не прошли даром. Вскоре язва перешла в рак, что ускорило кончину. Это случилось 24 мая 1924 года. Б.И. Словцов был похоронен на Волковом кладбище в Ленинграде. На его могиле стоит памятник. На корешке мраморной книги перечислены основные научные интересы ученого: «Питание, химия мозга, физиология труда». Страница книги заполнена текстом: «Блажен, кто знанием умел коснуться правды жизни вечной».

В печати появились некрологи и воспоминания о Б.И. Словцове, а журнал «Архив клинической и экспериментальной медицины» один из своих номеров целиком посвятил памяти профессора Б.И. Словцова (илл. 60).






Профессор С. Златогоров, коллега и соученик Б.И. Словцова по академии, писал в некрологе (журнал «Врачебное дело», № 16–17, 1924 г.): «Если Россия и наука потеряли в нем выдающегося общественного деятеля, учащиеся – превосходного талантливого учителя, то мы, близкие его товарищи и друзья, потеряли в нем человека в самом благородном значении этого слова». А вот мнение редакционной коллегии журнала «Архив клинической и экспериментальной медицины»: «Особенно чувствительна и тяжела, действительно незаменима утрата, понесенная русской медициной в лице безвременно погибшего Бориса Ивановича Словцова. Он был из числа тех, чья продуктивность не оскудела от внешних затруднений.

Среди голода и нужды он умел находить силы и время для научных и преподавательских, для литературных и даже для административных трудов. Яркий свет его таланта горел сразу целым снопом разнообразных лучей, отражавшихся своими переливами в его всегда ясных, всегда приветливых глазах, в его неизменной, всех к нему располагающей улыбке. Все, кто с ним соприкасался как товарищ, как ученик и как подчиненный, чувствовали в нем то, что всего нужнее каждому: человека, желающего и умеющего помочь».

Б.И. Словцов многим обязан своему отцу, известному естествоиспытателю и педагогу. От него он воспринял любовь к живой природе и к научным исследованиям. Благодаря ему стал известным педагогом-новатором. В научном отношении он далеко обогнал отца, чем смог бы вызвать радость, гордость и удовлетворение И.Я. Словцова, проживи тот хотя бы немного дольше.

Сейчас трудно предположить, как сложилась бы судьба Б.И. Словцова во второй половине двадцатых – тридцатые годы. Скорее всего, он вышел бы на уровень признания, характерный для таких отечественных корифеев-биологов, как Н.К. Кольцов, С.С. Четвериков или Н.И. Вавилов. Наверное, и его, как Кольцова, Четверикова, Вавилова, постигла бы одинаковая трагическая участь... Во всяком случае, интереса к генетике и к пресловутому «вейсманизму-морганизму» в его трудах было более чем достаточно. В тридцатых – сороковых годах подобное обстоятельство считалось более чем веским основанием для официального осуждения властями.

В 1974 году медицинская и биохимическая общественность страны отмечала столетие со дня рождения и пятидесятилетие со дня кончины профессора Б.И. Словцова. Журнал «Фельдшер и акушерка» и «Вопросы питания» опубликовали статьи об основных направлениях деятельности ученого, его краткую биографию.

...Когда читаешь только что написанную статью, все кажется достаточно стройным и логичным: человек родился, учился, рос, стал известным ученым и прочее. Иногда сожалеешь, что последовательность изложения диктуется биографией своего героя, а не тем случайным набором событий и фактов, которые с трудом извлекались тобою в бесконечных поисках. А ведь именно так произошло у меня с Б.И. Словцовым. Просматривал как-то книгу Л.А. Чугаева «Дмитрий Иванович Менделеев», изданную в Ленинграде в 1924 году. В те годы на свободных от текста обложках печатались многочисленные объявления. В одном из них сообщалось о продаже книги «Физиологическая химия», автор Б.И. Словцов. Б.И. Словцов?! А ведь отчество от Ивана... Ивана Яковлевича Словцова? Вот уж действительно, возьмешься за местную историю и уже не вырвешься из круга замечательных земляков: интересовался Менделеевым, а вновь вышел на Словцовых!

Это потом, позднее, стали известны и статьи в Большой медицинской энциклопедии, перечень публикаций и мн. др.






ГЛАВА 5. ПО СТАРИННЫМ ЗАВОДАМ, РУДНИКАМ И МЕЛЬНИЦАМ


«Кусочек подлинной истории –

это такая редкая вещь,

что ею надо очень дорожить!»

    Савва Дангулов.


Современники с сожалением отмечают, как незаметно и неумолимо наше время стало насыщаться многими весьма неприятными крайностями в мыслях, суждениях и в поступках людей. Так, либо осуждаются, либо выходят из моды или почти изживаются юбилейные события в жизни предприятий, учреждений и обществ. Не теряем ли мы здесь что-то значительное, оставлявшее в прежние годы добрый след в человеческой памяти? Почему стало предосудительным подвести итог сделанному за прошлые годы или не использовать знаменательное событие в воспитательных целях? Вряд ли уйдет на соседнее предприятие рабочий и служащий, если он гордится славным прошлым своего завода и знает его историю.

Может, поэтому недавно в области произошло событие, которое, увы, осталось почти не замеченным общественностью: Падунскому винокуренному заводу, пережившему за время своего существования многочисленные взлеты и падения, и судьба которого и в наши дни держится на волоске, в 2000 году исполнилось 260 лет!




ЗАВОДУ В ПАДУНЕ – 260 ЛЕТ


...В солнечный день начала осени 1989 года я делал фотоснимки образцов промышленной архитектуры конца прошлого столетия, сохранившихся на территории завода (илл. 61). На предприятии шла реконструкция цехов. В такое время руководству завода не до посетителей, поэтому о своем прибытии я не делал секрета только в разговорах с рабочими. И тут же поплатился за собственный недосмотр: в буквальном смысле оказался под арестом по воле энергичного и строгого директора завода Галины Виссарионовны Букреевой. Впрочем, недоразумение разрешилось тут же, а цель моего приезда не вызвала каких-либо возражений. И вот мы сидим втроем в кабинете директора. В обстановке максимальной доброжелательности идет беседа об истории Падунского завода. Мы – это Галина Виссарионовна, Василий Никитович Ефанов бывший много лет директором завода, а теперь – пенсионер и автор повествования. На столе папка с документами и многочисленными фотографиями по истории Падуна. Обо всем с гордостью и знанием дела, подробно комментируя каждую фотографию, рассказывает Василий Никитович. Память у него удивительная! Он называет имена людей, марки и характеристики оборудования, мощность энергетических установок, сроки восстановления, реконструкции и перестроек завода в минувшие десятилетия. Трогательна его забота о сохранении истории завода в памяти людей: еще в 1966 году многие документы были переданы Василием Никитовичем на хранение в фонды областного краеведческого музея.






А история завода действительно богата и необычна. В 1740 году предприимчивый владелец медных и железных Богословских заводов на Северном Урале, купец Максим Походяшин из Верхотурья на речке Ук в Ялуторовском уезде основал винокуренный завод.

Что заставило купца, имеющего крупное дело, компактно расположенные заводы в Богословске (ныне г. Карпинск) и поместье в первой столице Урала Верхотурье, обратить свое внимание на малообжитое место, до которого и в наше-то время добраться из Верхотурья вдоль и вверх по течению Туры – проблема не из легких. Здесь, по-видимому, сыграли роль несколько обстоятельств. Верхотурье было связано с воротами Сибири Тюменью надежным водным путем по реке Туре и обжитым верхотурским трактом. Походяшин искал возможности сбыта своего металла в Сибирь через речные причалы Тюмени. Неслучайно пристань Богословского горного округа просуществовала в Тюмени до 1917 года. И, наконец, здесь же, в Тюмени, до Походяшина дошли слухи об уникальном природном явлении в районе современного села Падун: скоплении на небольшом участке между холмов до трех десятков ключей, обильно дававших кристально чистую и необыкновенно мягкую воду. Для виноделия это клад. Так и родился Падунский винокуренный завод. Походяшин построил мощную плотину, исправно работающую до сих пор, благо опыта строительства таких плотин на Урале заводчику хватало сполна. Между холмов, заросших сосной, образовался красивый и вместительный пруд. Драгоценный дар природы – ключи – были обнесены изгородью, а каждый из них укреплен деревянным срубом. Пруд до сих пор сохранился. Он уникален не столько как инженерное сооружение, сколько источником пополнения воды. Пожалуй, впервые в истории Урала и Зауралья пруд был сооружен не на реке, а на ключах, хотя рядом река Ук и, надо полагать, была она в те времена идеально чистой. И тем не менее, Походяшин остановился не на речном, а ключевом варианте питания пруда.

Из окрестных мест, как рассказывают, за мягкой ключевой водой стекались люди и увозили ее к себе домой для самоваров и чаепития, бань и лечения.

Кстати сказать, сын Походяшина Василий в 1771 году основал такой же винокуренный завод на слиянии речек Айба и Балда в селе Заводоуспенское (тогда – Тюменского уезда). Поводом для сооружения завода также послужила добрая слава мягкой воды в этих реках. В Падуне под высокой плотиной были сооружены деревянные корпуса завода. Сырье использовалось местное ячмень, картофель и ключевая вода. Топливо – рядом, энергия – водяное колесо и напор запруженной воды. Слава Падунских столовых вин поддерживалась хозяевами завода, а они частенько менялись за более чем полтора столетия.

В.Н. Ефанов показывает мне бутылочную многоцветную этикетку столового вина, отпечатанную в литографии Худякова в Москве в конце прошлого столетия. Золоченые буквы свидетельствуют, что вино высшего сорта, произведено ректификационным заводом торгового дома наследников А.Ф. Поклевского-Козелл с помощью аппарата Савалля в Падунском заводе Тобольской губернии. Здесь же торговая марка наследников, а вверху – изображение двух золотых медалей «За трудолюбие и искусство», полученных заводом на российских научно-промышленных выставках в 1887 и 1890 годах.

Деревянные корпуса завода часто горели: пожары тогда не щадили ни жилье сибиряков, ни промышленное производство. Впрочем, старожилы говорят, что завод вместе с водяной мельницей в середине XIX столетия был подожжен самими хозяевами. Перед пожаром они обезопасили себя страховкой запущенных цехов... В 1884 году завод, а вернее – участок земли, где стоял завод до пожара, приобрел известный сибирский и уральский предприниматель А.Ф. Поклевский-Козелл. Тогда же (по другим сведениям – с 1878 г.) появились первые каменные сооружения, частью сохранившиеся до нашего времени. Новый хозяин соорудил главный корпус, элеватор, бродильный, заварочный, дробильный, машинно-аппаратный цехи. Позже появились локомобильная электромашина, дрожжевой и солодовый участки, душевая и склады. В1889–1906 гг. построены детский сад, больница и столовая. Завод оснащался зарубежным оборудованием: ланкаширским паровым котлом (Англия, конец XIX в.), анализаторами алкоголя (говорят, был такой из Англии производства 1863 года с механическим цифровым счетчиком), технологической оснасткой Савалля.

Управляющим завода был некто Лозовский. Еще совсем недавно в середине поселка на холме над прудом рядом с липовой аллеей стоял двухэтажный дом управляющего, а неподалеку – дом его кучера (кучера и шоферы как прежде, так и теперь почему-то пользуются особым расположением управляющих: верный признак барской психологии, оправдываемой сейчас необходимостью так называемого «представительства»).

В годы гражданской войны завод был разграблен и бездействовал. Его восстановление началось в 1920 году. Источником энергии стали паровые машины. Ременные трансмиссии передавали вращение на аппараты, станки, насосное оборудование и энергогенераторы. Гужевой транспорт постепенно заменялся на тракторный и автомобильный. В предвоенные годы локомобиль заменили на 250-киловаттную турбомашину фирмы «Эллиот» (США). До сих пор сохранился и работает автомат безопасности турбины. Завод неоднократно подвергался реконструкции (1936, 1951,1965 гг.). В подборке фотоснимков, показанных мне гостеприимными хозяевами, сохранились эпизоды восстановления завода в начале 20-х годов, памятные фотографии рабочих и служащих, элементы техники и оборудования тех лет и мн. др. Все это представляет собой интереснейшую подборку исторических документов, бесценную не только для самого завода, но и для истории дореволюционной промышленной старины Тюмени.

Когда пойдет очередная реконструкция завода, было бы весьма важным обратить внимание на сохранение всего, что удалось сберечь от разрушения: здание ректификационных колонн, отдельные цеха, особенно спиртохранилища-винокурни под плотиной – одного из самых старых сооружений завода, пруд.

Надо обновить срубы ключей, плотину (сейчас – самое грязное место в поселке), а главное – помочь заводу необходимыми средствами для выполнения этих работ. Комплекс Падунского (теперь – Заводоуковского) спиртзавода – уникальный памятник промышленной техники и технологии конца XIX века, чудом сохранившийся до наших дней, должен быть взят под государственную охрану. Особенное внимание следовало бы уделить на систему деревянных лабазов-складов винной продукции, построенных в конце прошлого столетия и компактно расположенных на холме в виде незамкнутого прямоугольника. Лабазов шесть, они неплохо сохранились и представляют собой образцы плотничьего искусства, резко отличающегося от классических образцов – деревянных строений жилого типа. Уже сейчас, помня о трагической судьбе уникальных деревянных сооружений, сгоревших недавно в Сургуте и Тобольске (музыкальное училище и театр), необходимо принять строгие противопожарные меры. В том состоянии, в каком склады находятся, пожар возможен в любую минуту.

Василий Никитович показал мне весьма внушительных размеров старинный заторный железный чан для барды (илл. 62). Он одиноко лежит и ржавеет в бурьяне под плотиной. А ведь чан редчайший образец забытой сейчас технологии клепки и чеканки крупногабаритных металлических емкостей. Она, технология, в те времена, когда о сварке не могли и мечтать, была единственно возможной и доступной (илл. 63).











...Вспоминаются редкие часы моего отдыха на каменной набережной Женевского озера в г. Веве в Швейцарии в начале 80-х годов: тогда я был участником мирового газового конгресса в Лозанне. Маленький старинный курортный городок, на стенах большинства домов которого висят бесчисленные мемориальные доски о пребывании здесь Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, П.И. Чайковского, Адама Мицкевича, Виктора Гюго, Чарли Чаплина, Игоря Стравинского и мн. др. замечательных деятелей русской и мировой культуры, казалось, уже не может удивить гостя чем-либо новым. И вдруг на фоне заснеженных альпийских вершин и глади озера, в самом многолюдном месте, среди клумб и цветов я увидел необыкновенный монумент: простую бочкообразную деревянную соковыжималку-пресс с конным приводом-оглоблей, сохраненную от прошлых веков в память о тяжелом крестьянском труде виноградарей и нелегкой судьбе виноделов (илл. 64).






Казалось бы, что особенного может представлять собой простая соковыжималка, да еще примитивной конструкции? Но она стояла в самом центре города, на многолюдной набережной, в престижном месте... Стало быть, чем-то дорога была она тем, кто ее хранил. Возможно, это были люди прошлых поколений, и символ своего труда и профессии они решили сохранить на многие десятилетия как напоминание о годах своей активной деятельности. Простой памятник, оказывается, может нести не только информацию об уровне техники недавнего прошлого, но и высокую эмоциональную нагрузку.

Почему бы и нам в Падуне не заложить такой же памятник? Для этого не потребуется особых затрат и средств. Достаточно соорудить кирпичное или бетонное основание в центре поселка и водрузить на него с помощью трактора упомянутый заторный чан. Пусть это будет началом нашей заботы об истории завода, проявлением уважения к мастерству и умению наших предков.




СТАПЕЛИ ГУЛЛЕТА В ТЮМЕНИ


Много лет тому назад, коллекционируя художественные открытки с видами Тюмени начала века, нашел одну из них с весьма занятным содержанием. На фоне речной глади красовался двухпалубный пассажирский пароход под названием «Инженеръ-механикъ Гуллетъ» (илл. 65). Откуда в Сибири мог появиться человек с фамилией явно английского происхождения, каков уровень его заслуг, если в честь механика назван один из флагманов сибирского речного флота? В любом поиске самое важное – это правильно поставить вопрос, сформулировав его таким образом, чтобы он в максимальной степени мобилизовал ум и энергию человека, в нетерпении желающего в короткие сроки найти ответ на родившуюся загадку.






Быстрее всего удалось узнать судьбу парохода. Как оказалось, один из первых пассажирских судов с колесно-лопастным движителем, построенный в Тюмени, как тогда говорили, по «американскому» типу, вышел на речные линии Томск – Барнаул – Бийск в начале 90-х годов прошлого столетия. Свое имя он получил в память об одном из основателей тюменского судостроения инженере Г.И. Гуллете. Пароход принадлежал томской купчихе 2-ой гильдии Е.И. Мельниковой. Судьба судна оказалась печальной: спустя самое короткое время после постройки пароход затонул вблизи Новониколаевска на Оби.

Имя инженера-судостроителя Гектора Ивановича Гуллета (1800–1866 гг.) в российской печати впервые стало известно с 1841 года, когда на заводе Гакса и Гуллета в г. Кунгуре был построен металлический корпус парохода «Опыт» с машиной и котлом екатеринбургского механического завода Гуллета (К.И. Гаке компаньон Гуллета по Екатеринбургу, английский подданный, механик). После удачного предпринимательского опыта в Екатеринбурге и Кунгуре Гуллет избрал местом своего постоянного проживания г. Пермь. Здесь же в 1858 году Гуллет создал еще один судостроительный завод на Каме (с 1887 года – завод Любимова).

Постоянная потребность в расширении производства, а также жесткая конкуренция со стороны пермских и нижегородских судостроителей заставили Г.И. Гуллета обратить внимание на перспективный Обь-Иртышский бассейн. В 1860 году он организует в Тюмени филиал своего екатеринбургского механического, а по сути – судостроительного завода. Три года спустя, ввиду резкого увеличения объема заказов, целиком переводит его в Тюмень поближе к сибирским речным путям. Здесь, отказавшись от услуг Гакса, он находит нового компаньона, соотечественника Л.М. Пирсона – волжского инженера-судостроителя из Сормово. Совместно с ним Гуллет основывает первый в Тюмени и в Сибири «машино-судостроительный и литейный завод».

Завод разместили на левом берегу р. Туры почти напротив городской пристани, немного ниже по течению. Поначалу скромные деревянные сооружения барачного типа с трудом ассоциировались с понятием завода (илл. 66). Правильнее их можно было бы назвать мастерскими с кузницей для сборки пароходных корпусов, большая часть деталей которых готовилась на уральских заводах. С трудом веришь, что в то самое время, когда появилась фотография, завод поражал современников высоким качеством изделий и широким их ассортиментом. Два года спустя открылись чугунно и меднолитейные цехи. О производственных возможностях завода можно судить по перечню имеющегося оборудования. В цехах стояли два паровых котла с паровыми машинами. три строгальных станка, одиннадцать токарных, пять сверлильных, болторезный станок и один паровой молот. В итоге к 1869 году завод имел возможность постройки пароходов, барж и паровых машин собственными силами, минуя услуги уральских и западных конкурентов. До 1870 года все сибирские пароходы строились только на предприятии Гуллета. Основой технологии стал опыт волжских заводов.






После кончины Г.И. Гуллета в 1869 году его механический завод в Тюмени возглавил инженер К.П. Лонгинов, сохранивший традиции предприятия, заложенные его основателем. Надо заметить, что несмотря на иностранное звучание фирмы «Гуллет», завод был целиком оснащен оборудованием российского производства и отечественными кадрами, включая инженерные. Название фирмы сохранили и после кончины основателя как в память о нем, так и в рекламных целях.

Завод первым в Сибири перешел от кустарного производства судов к промышленно-поточному – в этом состоит несомненная инженерная заслуга Г.И. Гуллета. Здесь впервые за Уралом стали строить железные баржи и корпуса судов, первые сибирские паровые машины с трубчатым котлом высокого давления, центробежные насосы, мукомольные мельницы, лесопильное оборудование, аппараты и приборы для местных винокуренных заводов и сибирских золотых приисков, водопроводные трубы (в том числе – сверленые деревянные из лиственницы) и водоподъемные машины-насосы (илл. 67). Весь этот набор необычной продукции, включая железные поковки и медное литье, был показан на престижной промышленной выставке в Тюмени в сентябре 1871 года, собравшей предпринимателей из Томска, Семипалатинска, Ирбита, Кургана, Омска и других уральских и сибирских городов.






На ярмарке завод Гуллета по оригинальности инженерных решений и числу изделий, а их было более 120, занял ведущее место. Отмечалась предприимчивость работников завода, их заинтересованность в распространении продукции по всей территории Сибири, вплоть до Байкала и Лены. Хозяин завода не только продавал изделия, но и готовил кадры речников. В семидесятых годах большая часть машинистов сибирских пароходов получили квалификацию в цехах завода. Позже они становились основателями ремонтных мастерских в других сибирских городах. К началу 70-х годов общая численность работающих достигла 800 человек.

Среди знаменитых изделий, отмеченных золотыми медалями и составлявших когда-то славу завода, 400-сильный буксир «Тара», пароходы «Работник» (520 л.с.), «Семипалатинец» (200), «Сибиряк», «Уфа», «Орел» и др. «Орел», кстати, был первым пароходом, построенным в Тюмени на заводе Гуллета (1863 год) с паровым котлом и машиной собственного изготовления. С начала 90-х годов XIX века судно принадлежало фирме «А. Трапезников и К°», а позднее «Товариществу Западно-Сибирского пароходства и торговли». Многие годы пароход считался самым мощным судном в бассейне, работал на линиях Ирбит-Тюмень – Семипалатинск – Томск. В музее истории науки и техники хранится сигнальный колокол с этого парохода (1911 г., илл. 68).






На заводе в 1893–1895 годах были созданы первые в Сибири пассажирские пароходы «Кормилец» (200 л.с.) и «Любимец», железная плавучая тюрьма на 700 человек, паровой механизм фабрики купца Ядрышникова, чугунный фонтан с водоотборными кранами для Александровской площади в Тюмени, мукомольная мельница и сита для верфи Вардропперов на р. Тавде и мн. др. Продукция завода была настолько известна в стране, что адмирал С.О. Макаров, посетивший Тюмень в 1897 году, посчитал необходимым подробно ознакомиться с его цехами (илл. 69).






На живописном берегу р. Тавды, близ некогда процветаювщей деревни Жиряковой, на территории судоверфи Вардропперов до сих пор сохранились механизмы паровой мельницы, зернодробильной машины и набора сит (илл. 70, 71), сделанные на заводе Гуллета. Когда мне несколько лет назад удалось впервые увидеть тончайшие отверстия этих сит самой различной формы и размеров, я был поражен совершенной технологией, которой обладал завод сто лет тому назад. Образцы гуллетовских сит, как и паровых насосов и сверленых водопроводных труб из дерева, бережно хранятся в музее истории науки и техники при нефтегазовом университете. Хорошо бы привезти в Тюмень и сами механизмы как память о достижениях безымянных инженеров предшествующих поколений, да где взять понимающего спонсора, а еще лучше – мецената?











В деятельности любых организаций, будь то театр, учебное заведение или завод, после определенного периода расцвета по ряду объективных или случайных причин часто приходит спад. Нечто подобное произошло и с заводом Гуллета в Тюмени после кончины его энергичного основателя. Одной из причин стал не совсем удачный выбор места для завода: низменная береговая полоса ежегодно в весеннее половодье подвергалась затоплению. Работа по строительству и ремонту судов с самого начала вынужденно становилась сезонной. Может быть, потому завод Гуллета, в отличие от аналогичного завода И.И. Игнатова на Мысу, построенного почти одновременно, никогда не имел капитальных кирпичных корпусов. Деревянные одно или двухэтажные бараки строились как времянки, без отопления и вентиляции по типу невдалеке стоящих кожевенных «заводов».

Никто в жизни не застрахован от ошибок. Ошибка Гуллета на фоне деятельности более удачливых тюменских конкурентов, владельцев судоверфей, вскоре неминуемо и самым роковым образом сказалась на судьбе завода. Печальная развязка ускорилась перепроизводством сибирского зерна в кризисный 1893 год. В результате катастрофически упали заказы на речные суда, а действующие пароходы десятками простаивали у пристаней. Уже в 1895 году завод перешел в руки коммерческого советника А.К. Трапезникова. Фирма с несколько измененным названием «Гуллет и Н-ки Пирсона» только арендует сохранившиеся здания. Почти втрое сократилось число работающих, оборудование не обновлялось, прекратился вклад капитала на совершенствование технологии. «Сибирская торговая газета» в феврале 1898 года с горечью писала о том, как умирает некогда процветающий завод: «...тесные бараки с деревянным полом, вместо надежной вентиляции – дыры в потолке, закрываемые кошмой, отопление – железная печь-нефтянка, копоть, гарь. Сборочный цех – балаган из тонкого теса, высокий травматизм, врачей нет...». В 1901 году завод Гуллета окончательно обанкротился, фирма прекратила свое существование.

На базе оставшихся строений завода былую продукцию пытались реанимировать с 1905 года верфь Боткинского завода, а затем в 10-е годы – екатеринбургский мещанин М. А: Кудряшов. По рекламным объявлениям 1910–1912 годов он предлагал для продажи паровые машины, котлы и ремонтные услуги. Деятельность этого предпринимателя, если не считать сборку двух пассажирских пароходов «Русь» и «Европа», в истории тюменского судостроения заметного следа не оставила. Позже, до ноября 1917 года, здесь размещался завод Гуртнера, с приходом которого завод во все последующие годы уже никогда не производил продукцию судостроения.

После гражданской войны в сохранившихся помещениях разместилась артель валяной обуви «Угольник», в начале тридцатых годов переместившаяся на улицу Фабричная. С 1941 года здания принадлежали эвакуированному из Киева заводу «Цепи Галля». В послевоенные годы на его базе возник приборостроительный завод. После переезда последнего на новое место по ул. Одесской здесь разместился механический завод, бывший РПО «Роскульттехника», сейчас – промышленно-производственная база АООТ строительной фирмы «Жилье» (ул. Береговая, 199-б).






СЕМЬЯ И ДИНАСТИЯ ГУЛЛЕТОВ


Судостроительную промышленность Тюмени второй половины прошлого столетия трудно себе представить без имени Гуллета – одного из основателей знаменитого тюменского завода, выходца из Великобритании, до конца дней своих сохранившего английское подданство. Верфи Гуллета располагались на левом берегу р. Туры по улице, не изменившей свое имя до нашего времени. Там и сейчас еще сохранились некоторые корпуса, напоминая нам о пионере судостроения Тюмени. Продукция завода была широко известна за Уралом, гуллетовские пароходы плавали в бассейнах всех крупнейших рек Сибири, в Охотском и Карском морях. На промышленной выставке в Тюмени в 1871 году экспонаты завода Гуллета, переживавшего пору своего расцвета, завоевали престижную медаль.

Среди наиболее известных речных судов, уже упомянутых ранее, или машин к ним, построенных на заводе, можно добавить пароходы «Иртыш», «Тоболяк», «Рыбак», «Николай» и др. Кроме пароходов завод выпускал механизмы и приводы для мукомольных мельниц, суконных фабрик и лесопилок, рудоподъемные паровые машины для уральских горнозаводских предприятий, водопроводное оборудование, в том числе литые чугунные чаши фонтанов, питательные аппараты и запасные детали к ним, предохранительные клапаны, зубчатые колеса и шестерни и мн. др. В общей сложности номенклатура изделий содержала не одну тысячу наименований. Авторитет, надежность продукции и слава судоверфи, носящей имя ее основателя и хозяина, росли от года к году. Единственное слово «Гуллет» срабатывало лучше всякой пространной рекламы.

Казалось бы, биография такого знаменитого человека не могла иметь белых пятен, а благодарная Тюмень должна была помнить его имя, столь много сделавшее для города и для его общероссийской известности. Увы! В который раз приходится напоминать притчу об отечестве и пророках, в нем отсутствующих... Так кто же был этот Гуллет, какова его судьба? Когда эти вопросы стали занимать мой ум и время, первым, что пришлось сделать – обратиться к имеющейся литературе, особенно к местным публикациям. Меня удивила и озадачила череда противоречивых фактов. Судите сами: одни указывали месторасположение завода на Мысу, другие называли ошибочные даты основания завода или заката его деятельности, третьи путали имена отца семейства Гуллетов с его сыновьями. Эта путаница выглядела настолько изобретательно, что из многочисленного клана Гуллетов в истории остался только Гуллет-старший, и этот единственный мифический Гуллет жил более века... На самом деле все обстояло много сложнее.

Отчаявшись найти истину в современных публикациях, серьезность которых вызывала немалые сомнения, пришлось начать все заново и обратиться к первоисточникам и архивам. Необходимость такого поиска стала особенно очевидной после того, как сам я, из-за некритического отношения к публикациям моих предшественников, «наломал дров» в своих ранних работах по Гуллету.

Однажды при просмотре газетной подшивки «Тобольских губернских ведомостей» за 1869 год мне попалась на глаза заметка, подписанная уполномоченным фирмой «Гуллет» инженером К. Лонгиновым. Публикация, перепечатанная из «Казанского биржевого листка», со знанием дела рассказывала о чугунолитейном и механическом заводе Гуллета в Тюмени. Более всего меня поразила в статье позиция автора как патриота Сибири, а также неожиданное для меня его откровение о том, что несмотря на английское имя основателя завода и великобританское подданство предприятие целиком было русским, включая инженеров, мастеров и рабочих. Все оборудование в цехах было произведено в родном отечестве. Вот как писал Лонгинов о своих механиках: «Мы предпочитаем русских машинистов иностранным, в особенности английским, на том основании, что выписанный прямо из Англии машинист-англичанин по незнанию русского языка и местных условий, да еще при разного рода претензиях, редко может удовлетворить промышленника. Со временем такой машинист-иностранец непременно производит себя в инженер-механики, определяет себе баснословную цену, а мы, русские, в простоте души своей, из слепой веры ко всему иностранному и к самозванцам-техникам часто поручаем подобному «машинисту» разного рода технические сооружения, которые большей частью кончаются неудачами и бесполезными затратами капитала».

«Позвольте, – подумалось мне, – откуда у наемного инженера завода, принадлежащего великобританскому подданному, набралось столько откровенного непочтения и смелости, граничащей с безрассудством, ко всему иностранному, в том числе и английскому? Сам Гуллет, между прочим, всюду называл себя инженером-механиком...». Естественно, интерес к личности К. Лонгинова возрос у меня необычайно. Интуиция подсказывала, что через судьбу инженера можно будет выйти и на другие объекты моих поисков. С помощью работника облархива Г.И. Иванцовой удалось разыскать несколько папок с заводскими документами семидесятых годов прошлого столетия. Они-то и позволили прояснить многое из непростой истории как семейства Гуллетов, так и самого механического завода.

Основатель урало-сибирской династии Гуллетов механик Гектор Иванович родился в промышленноразвитой Англии в начале XIX века. Разочаровавшись в возможностях предпринимательской удачи на родине, в конце 30-х годов он решил переселиться в Россию совместно со своим соотечественником и компаньоном Константином Ивановичем Гаксом. В 1841 году они построили в г. Кунгуре на реке Сылве, притоке Камы, завод по сборке пароходов. Несколько позже компаньоны соорудили сборочный цех в Перми в районе знаменитой Мотовилихи, а в 1854 году филиал механического завода Гакса и Гуллета по изготовлению паровых машин возник в Екатеринбурге, куда Гуллет-старший переехал с многочисленной семьей.

В екатеринбургском доме Гуллета кроме супруги Елизаветы Эдуардовны поселились и их дети: старшая дочь Мария, сыновья Иван, Эдуард и Гектор, названный в честь отца (совпадение имен часто сбивало с толку исследователей), Роберт Гекторович 1859 года рождения – будущий совладелец тюменского завода, и младшие дочери Екатерина, Ольга, Люция и Елизавета. Юное поколение Гуллетов благодаря заботам родителей получило прекрасное образование. Мужская половина закончила специализированные технические учебные заведения в центральной России, в частности, Роберт – в Риге, а дочери – женские гимназии в Екатеринбурге и Перми.

На одну из инженерных должностей завода в Екатеринбурге Гектор Гуллет принял молодого, знающего и энергичного механика Константина Васильевича Лонгинова. Благодаря усилиям последнего завод постоянно имел гарантированные заказы, особенно от тюменских предпринимателей. Старания инженера не остались без внимания, и он стал частым гостем семьи Гуллета. Вскоре, как итог этих посещений и знакомств, состоялась свадьба инженера и старшей дочери Марии Гуллет-Лонгиновой. Так Константин Лонгинов породнился с Гектором Гуллетом-старшим.

Под влиянием Лонгинова, а также вследствие непрерывного роста заказов из Тюмени, хозяин завода принял решение перевести производство поближе к потребителю в Тюмень. В течение 1860 – 1863 годов задуманные планы удалось полностью реализовать. В Тюмень из Екатеринбурга перешли на работу многие квалифицированные мастера-механики, в частности, старшие мастера Евлампий Овчинников и Яков Семков, а также техник А.П. Кругляшов, проработавший у Гуллета более 20 лет. Позднее он окажет незаменимую услугу заводу во времена для него не самые лучшие. Полностью перевезли в Тюмень все механическое оборудование. Завод обосновался на новом месте и в 1863 году выдал первую продукцию.

Все шло, как и было задумано, если бы не одно обстоятельство. Неугомонный Гектор Гуллет-старший проявлял кипучую энергию на новом месте до тех пор, пока его заводы не начинали входить в нормальный рабочий ритм. После этого события интерес к делу у хозяина заметно ослабевал, и ему не терпелось заняться чем-нибудь новым. Знакомая черта характера, читатель, не правда ли? Рутинные хлопоты по переводу завода из Екатеринбурга и по его техническому руководству с 1860 года были возложены на плечи энергичного зятя. Самостоятельность в предпринимательстве не только не помешала ему, но и способствовала развитию деловых качеств. И Гектор Иванович Гуллет после Перми, Кунгура, Екатеринбурга и Тюмени в очередной раз с головой окунулся в новые организационные дела.

В самом начале 60-х годов, еще не закончив тюменские хлопоты, он получил приглашение на должность технического руководителя казенного Николаевского железоделательного завода, расположенного в Нижне-Удинском округе Иркутской губернии на реке Оке – левом притоке Ангары. Завод свою первую продукцию выдал совсем недавно – в 1859 году, нуждался в опытных кадрах, поиску которых администрация молодого предприятия уделила первостепенное внимание. Согласившись с выгодным предложением, энергичный и амбициозный англичанин полагал, возможно, самонадеянно, что фирме «Гуллет» пора заявить о себе на Байкале и в Восточной Сибири. Время показало, что Николаевский завод не ошибся в выборе: благодаря усилиям Г.И. Гуллета предприятие стало образцовым в Сибири. Располагая доменными, сварочными, медеплавильными и сталелитейными печами и горнами, механическими мастерскими, завод строил дешевые пароходы, паровые машины, локомобили, лесопилки, мельницы, оборудование для золотых приисков и винокуренных фабрик – словом, все то, что Гуллет умел делать на далеком Урале и в Тюмени. Неслучайно продукция завода получила медаль на Парижской промышленной выставке в 1878 году. Об этой высочайшей оценке, однако, Гуллет так и не узнал: не выдержав напряжения организационно-технических забот и неурядиц, присущих казенному заведению, Г. Гуллет скончался в 1866 году.

Владелицей тюменского завода стала супруга Гектора Ивановича Елизавета Эдуардовна Гуллет. Не надеясь на собственные силы, она оставила Николаевский завод, перебралась в Тюмень к зятю и выдала ему доверенность на управление заводом при полной финансовой свободе. С 1869 года К.П. Лонгинов по сути дела стал реальным хозяином завода, сохранив его прежнее имя. Наконец-то стали понятны удивившие меня поначалу неприязнь Лонгинова ко всему зарубежному и его смелость в высказываниях: время начала самостоятельной работы Лонгинова и его резкое выступление в печати полностью совпало – 1869 год. Надо полагать, в отношениях с тестем не все обстояло гладко, так как после кончины Гуллета-старшего и по его воле доверенным завода некоторое время был К.И. Гакс – испытанный годами компаньон. Такой поворот событий болезненно задевал самолюбие Лонгинова.

К.В. Лонгинов энергично взялся за обновление цехов и оборудования. К 1871 году, когда продукция фирмы заявила о себе наиболее ярко, особенно на промышленной выставке в Тюмени, завод располагал солидной недвижимостью. В ее состав входили здания парового молота, листоковальной фабрики, литейной, водоподъемной машины и паровой мукомольной мельницы, судосборочный цех, богатые механические и столярные мастерские, складские помещения для готовой продукции и механизмов, караульный дом, пароход «Заря», баржи и пристань, котельная и заводской двор. При дворе завода находились обширный жилой особняк семьи Гуллетов и коллежского советника, тюменского купца первой гильдии К.В. Лонгинова, амбары, конюшни и флигель для обслуги. К заводу было приписано более 200 постоянных рабочих, а с приходом весны, с учетом сезонных, до 800 человек.

Приток заказов и надежное положение предприятия стимулировали планы дальнейшего расширения производства. Лонгинов намеревался реконструировать свою тюменскую пристань, построить аналогичную в Томске, обновить оборудование завода, увеличить собственную долю в основанном им пароходном товариществе «Заря» и мн. др. Недостаток средств заставил Лонгинова обратиться за крупномасштабной помощью под срочные векселя и банковский их учет к частным кредиторам и банкам в Тюмени, Екатеринбурге, Перми и в Нижнем Новгороде, а также к некоторым уральским заводам (Каменск-Уральский, Билимбай, Нижний Тагил и др.). Как оказалось, для руководства заводом недостаточно иметь талант инженера, надо еще уметь вести строгий учет финансов, знать конъюнктуру рынка и своевременно реагировать на возросшую в Тюмени жесткую конкуренцию. Кроме завода Гуллета в городе набирали силу хорошо спланированные верфи И.И. Игнатова на Мысу с каменными корпусами, новейшим оборудованием и нижегородскими мастерами. Заявили о себе и другие предприниматели-судостроители, в частности, британские подданные братья Вардропперы. По весне у Лонгинова много сил и средств отнимала борьба с наводнением: механические цеха завода, из-за неудачного выбора места, не редко простаивали. Попытки ускоренной реализации своих задумок путем одновременного вложения денет в строительство нескольких сооружений не могли не привести к их распылению без полезной отдачи. Между тем истекли сроки погашения векселей, возникли долговые претензии заказчиков, кредиторов, банков, заводов и недоимки казенного налога.

28 декабря 1873 года, спустя 11 лет после пуска, завод, некогда процветающий, был остановлен, и начался судебный процесс по делу несостоятельного должника К.В. Лонгинова. По решению суда управление заводом и продажа имущества с торгов в счет погашения долгов были переданы конкурсной комиссии. Здесь-то и начались драматические события. Изучая многотомный отчет комиссии (более 800 дел!) за более чем четырехлетний срок, столько протянулся конкурс, нельзя не сделать крайне удручающие выводы. Прежде всего, в состав комиссии вошли кредиторы и конкуренты Лонгинова. Бессмысленно было ждать от них объективной оценки финансового положения заводских дел. Наоборот, все делалось для того, чтобы окончательно утопить конкурента. Недоброжелательность, злопыхательство, жестокость, неуступчивость, предвзятость, мстительность и ненависть – этим набором самых недобрых интонаций пронизаны все просмотренные мною документы.

По первоначальной оценке комиссии размер долга составил 413 тысяч рублей, но вскоре после вмешательства суда снизился до нескольких десятков тысяч. Лонгинов никогда не признавал свою несостоятельность, но до решения суда периодически в течение нескольких лет по настоянию конкурсной комиссии отсиживал, скорее – символически, некоторое время в тюменской тюрьме.

Между тем комиссия начала торги имущества. Чтобы спасти хотя бы часть его, Лонгинов передал доверенность на управление заводом и ключи от цехов и кладовых мастеру А.П. Кругляшову как куратору конкурса. Кругляшов, которого Лонгинов хорошо знал и доверял ему, переселился во флигель и сделал немало полезного для сохранения машин и механизмов. Производство замерло, рабочие перестали получать жалованье, корпуса и непроданная продукция лежали занесенные снегом. Как часто случается с бесхозным имуществом, часть его была уничтожена пожаром. Кредиторы, попечители и конкуренты сделали все от них зависящее, чтобы из процветающего завода сделать свалку металла и заброшенной недвижимости.

Во всей этой неприглядной истории более всего меня поразила позиция местных властей. Они не только не предотвратили гибель завода, дающего городу солидные налоговые отчисления, но в меру своих возможностей и не дожидаясь решения суда ужесточили полицейский надзор за исполнением указаний конкурсного управления. За сохранение завода, ставшего гордостью не только Тюмени, но и всей Сибири, почти никто не попытался заступиться. Исключением стали только купцы Котовщиков, Иконников, Игнатов да заседатель Тюменского окружного суда Колокольников. Первый – главным образом из родственных чувств (Котовщиков был женат на дочери Гуллета), а И. И. Игнатов попытался уменьшить долг Лонгинова за счет аренды парохода «Заря».

Воспользовавшись возможностью отлучаться из тюрьмы, К.В. Лонгинов тайно уезжает в Санкт-Петербург, где, не надеясь на местное правосудие, обращается с жалобой в Сенат с надеждой на прямые, без посредников, объяснения. В итоге работы комиссии Сената обвинения с Лонгинова были сняты, Тюменский окружной и Тобольский губернский суды в декабре 1877 года, или четыре года спустя после начала процедуры банкротства, вынесли решения о прекращении следствия. В Тюмень Лонгинов больше не вернулся, навсегда обосновавшись с семьей и тещей в столице.

По-видимому, не без содействия купца Котовщикова ему удалось сохранить часть своего состояния, так как в 80-е годы один из сыновей Гуллета-старшего Роберт Гекторович, механик с инженерным образованием, совместно со своим компаньоном англичанином Л.М. Пирсоном арендовали завод, надо полагать, с участием капитала Лонгинова и семьи Гуллетов. С этого времени фамилия Гуллетов вновь оказывается связанной с тюменским судостроением. Р. Г. Гуллет отличился тем, что на заводе был построен первый в Сибири пассажирский пароход «Кормилец», а после него «Любимец», а затем первый в Сибири двухэтажный «американского» типа пароход «Евгений». Фирма под названием «Пирсон и Гуллет» (с начала века – «Гуллет и Пирсон – наследники») существовала до 1901 года, когда имя Гуллета исчезло с фирменных бланков. Но завод продолжал работать и позже, меняя лишь хозяев.

Последовательность владения заводом выглядела следующим образом. После отъезда Лонгинова завод, точнее то, что от него осталось, перешел в 1876 году при активном содействии Лонгинова и его капитала в аренду к уже неоднократно упоминавшемуся А.П. Кругляшову. Сыновья Гуллета-старшего, которые вполне могли бы претендовать на завод как наследники, в эти годы работали в разных фирмах, предпочитая на фоне недавних судебных тяжб оставаться некоторое время в тени. Так, Иван Гекторович проживал в Тобольске и служил капитаном судна у купца Плотникова, а позже – у И.И. Игнатова. Эдуард работал механиком у Гакса в Кунгурском заводе, а Роберт Гекторович до 1885 года значился заводским механиком в Добрянском заводе под Пермью, не проявляя какой-либо предпринимательской активности. С 1880 года завод Гуллета переходит во владение коммерции советника А.К. Трапезникова, известного в Тюмени как крупного судовладельца и организатора первых плаваний судов в страны Западной Европы через устье Оби и обратно (1878 год: Тобольск – Лондон – Тобольск). Занятый торговыми делами, Трапезников счел возможным сдать завод в аренду упомянутым Пирсону и Гуллету-младшему.

Последние не торопились вкладывать деньги в реконструкцию завода, им не принадлежавшего, и вскоре, к началу нового столетия, деревянные здания и корпуса, а также механическое оборудование сильно обветшали.






ПОДДАННАЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЕВЫ ВЕЛИКОБРИТАНИИ


Несколько лет тому назад в местных изданиях мне довелось опубликовать свои заметки о заводе Гуллета – первенце тюменского судостроения. Вскоре телефон и почта обрушили на меня многочисленные читательские отклики. Кто-то благодарил за память о былом, кто-то вносил поправки, уточнения или сообщал новые факты истории семьи Гуллетов, а кто-то категорически возражал моей трактовке истории судостроения в Тюмени. Словом, публикация не оставила читателей равнодушными – главное, на что может надеяться автор.

Более всего запомнился телефонный разговор с бывшим моим студентом в конце 60-х годов, а теперь директором ЗАО «Интехсервис» Олещуком Александром Иосифовичем. Будучи человеком с высокоразвитыми чувствами памяти и благодарности, он много лет ухаживает за могилой своего деда на Парфеновском кладбище. Еще в конце шестидесятых годов среди запустения и зарослей в самой старой части кладбища (захоронения 70 – 90-х годов XIX столетия) он обнаружил необычный надгробный памятник недалеко от церкви Трех Святителей. Запомнился памятник не столько лежащим сверху крестом, что необычно для русских захоронений, и массивностью нетронутой временем мраморной глыбы, благодаря солидному весу которой бывшие и современные вандалы не могли с ней справиться до наших дней, сколько необычными надписями с двух сторон каменного параллелепипеда (илл. 72).






Но прежде чем обнародовать надписи, хотелось бы вкратце напомнить некоторые сведения об основателях российской династии Гуллетов. В Тюмени Г.И. Гуллет прожил около четырех лет, а затем в 1863 году по приглашению одного из сибирских заводчиков подался с супругой в Центральную Сибирь в Иркутскую губернию на должность технического руководителя Николаевского железоделательного завода, расположенного в 20 верстах от Братского Острога. Все дела по руководству тюменской верфи он передал своему зятю инженеру К.В. Лонгинову, женатому на старшей дочери Гуллетов.

Николаевский завод, основанный в 1859 году, усилиями Гектора Гуллета вскоре стал образцовым в Сибири. Он выпускал такую же продукцию, что и в Тюмени, но более дешевую. К сожалению, Гуллет, все годы работы в России обладавший полной свободой в выборе решений, в условиях, когда он занимал подчиненное положение, долго работать не смог, заболел и вскоре в 1866 году скончался. Его похоронили там же на заводе. В наше время Николаевский завод, поселок при нем и кладбище оказались на дне Братского моря...

Супруга Г.И. Гуллета Елизавета Эдуардовна, тоже подданная Великобритании, вернулась в Тюмень к детям и стала владелицей тюменского механического завода, носящего имя ее мужа. Здесь она выдала доверенность К.В. Лонгинову на управление заводом и на полную финансовую свободу. Поначалу завод процветал, но к 1873 году из-за финансовых неурядиц оказался в положении банкрота. Только после изнурительных тяжб четыре года спустя Лонгинову с помощью Сената с трудом удалось отвести от себя процедуру судебного преследования и банкротства, обоснованность которого он никогда не признавал. В Тюмень, однако, дорога для Лонгинова была закрыта. Оставив дела, он вместе с семьей и тещей Е.Э. Гуллет навсегда переезжает в Санкт-Петербург, где следы семьи теряются. По крайней мере, я так считал до самого последнего времени, предполагая возможное возвращение семьи, или ее части, в Англию, пока не раздался телефонный звонок А.И. Олещука.

Из разговора стало понятно, что родилась сенсация. Оказывается, упомянутый памятник находится на могиле супруги Гектора Ивановича, о чем свидетельствует сохранившийся текст на боковых сторонах надгробья: “Елизавета Эдуардовна Гуллетъ родилась в 1828 году в Ньюкастле 12 июля. Скончалась въ 1885 году 7 февраля, отъ роду имела 57 леть”. Каким же образом она вновь оказалась в Тюмени? Дело в том, что одна из ее дочерей была замужем за купцом Котовщиковым и проживала в Тюмени. Кроме того, один из ее сыновей инженер Роберт Гекторович к тому времени снова возглавил отцовский завод, правда, только на условиях аренды. Надо полагать, мать не раз приезжала к ним в Тюмень в гости. По-видимому, печальное событие произошло во время посещения Тюмени... Умерла она в сравнительно молодом возрасте. Вероятно, банкротство завода отняло у нее много сил и здоровья.

Подобно супруге, Гектор Гуллет также родился в Ньюкастле, расположенном в центральной части восточного берега Великобритании в устье реки Тайн, впадающей в Северное море. Город и порт известны угольными копями, предприятиями судостроения, производством котлов и горношахтного оборудования. Именно здесь в 1823 году знаменитый Джордж Стивенсон, уроженец тех же краев, построил первый в мире локомотив, основал паровозостроительный завод и установил современный стандарт ширины рельсового пути. Уникальная машина Стивенсона, изменившая представление человечества о транспортных возможностях, до сих пор экспонируется в музее науки и техники Ньюкастла. Читатели, располагающие возможностями «Интернета», могут при желании познакомиться с этим музеем. Около двух десятилетий назад мне довелось проездом побывать в Ньюкастле. Главное впечатление от города: не заводы растворились среди хаотически расположенных жилых кварталов, а дома – среди портовых сооружений и многочисленных заводов.

Всемирно известный английский историк и социолог Г.Т. Бокль в своем труде «История цивилизации в Англии» (середина XIX столетия) образно охарактеризовал значение изобретения Стивенсона: «Локомотив более способствовал сближению людей, чем философы, поэты и пророки с самого начала мира». Без сомнения, род деятельности и технические достижения Г.И. Гуллета в России стали возможными не без влияния технической мысли инженеров и производственного духа знаменитого города Англии. Применительно к условиям Сибири середины прошлого века Г.И. Гуллет для сближения по речным артериям людей и селений с помощью его пароходов и паровых машин сделал не меньше своего великого земляка и вполне заслуживает имени сибирского Стивенсона.

Какой же была супруга знаменитого механика, а затем и владелица завода? Прежде всего, она – мать восьмерых детей. Все они получили блестящее образование, а трое сыновей – высшее техническое. Будучи намного моложе мужа, она освободила его от домашних хлопот, что позволило ему целиком сосредоточиться на предпринимательской деятельности. Успехи мужа были и ее достижением. В семье царила атмосфера взаимного уважения и спокойствия. Родители не забывали свою родину, любовь к ней прививали детям. В официальных документах и обращениях они неизменно подчеркивали свое подданство Ее Величеству Королеве Великобритании. Не была чужда Елизавете Эдуардовне и благотворительная деятельность. Недавно научный сотрудник облархива Л.М. Зырянова обнаружила письмо, помеченное 1873 годом. В нем, в ответ на обращение Тюменской городской управы, Е.Э. Гуллет дала согласие на участие в работе санитарного комитета города (илл. 73). Одновременно она обязалась вносить ежегодно по 50 рублей на содержание лечебницы. Стоит обратить внимание на примечательное обстоятельство: событие совпало с началом финансовых затруднений семьи и банкротства завода, что не помешало Елизавете Эдуардовне откликнуться на нужды Тюмени, в которой она прожила почти четверть века.






В наше время мало что напоминает былую славу завода Гуллета. На месте его расположения остались развалины кирпичных корпусов, хозяйственных и жилых построек дома Гуллетов, в свое время размещавшегося тут же при заводе. Поскольку для захоронения хозяйки завода избрали кладбище в Парфеново, где покоились выходцы из Заречья, можно предполагать, что при посещении Тюмени Е.Э. Гуллет останавливалась в своем доме. В облархиве хранятся папки с документами конкурсного управления заводом во времена его банкротства. Теперь вот, благодаря вниманию и заботе А.И. Олещука, разыскался еще один вещественный памятник семье Гуллетов. Сбережем ли его?






КУПЕЦ ИГНАТОВ – ЗНАТОК РЕЧНОГО ПАРОХОДСТВА


В коротком по времени расцвете предпринимательства в Тюмени (конец XIX начало XX вв.) заметное место принадлежит купцу первой гильдии Ивану Ивановичу Игнатову (1833–1915 гг.) – основателю на Мысу одного из первых судостроительных заводов в Тюмени, названного Игнатовым Жабынским. Существует несколько версий названия завода. Наиболее правдоподобная из них сводится к следующему. Вблизи города Белева Тульской губернии в старые времена существовал мужской монастырь Святого Макария Жабынского – чудотворца. Можно полагать, что чудотворное влияние Макария И. И. Игнатов надеялся распространить и на свое детище на Мысу. По имени завода получил свое название и капризный перекат на Туре.

И.И. Игнатов (илл. 74) был выходцем из г. Белева (теперь – Тульская область), с верховьев реки Оки. Белев – старинный русский город, ровесник Москвы. Он старше Варшавы, Берлина, Берна, Стокгольма и Амстердама. К середине XIX столетия развитое в Белеве судовое дело и некогда оживленная торговая пристань, единственная у истоков Оки, уже пережили свою стадию расцвета. Ока мелела, купеческие базы пустели, поблекла былая слава ежегодной ярмарки. В этих условиях энергичный и молодой белевский купец И.И. Игнатов в начале шестидесятых годов XIX века по совету коллег-нижегородцев отправился в Сибирь в поисках новых возможностей расширения своего дела.






Тюмень с ее рекой, связавшей многие районы Сибири, пришлась ему по душе. А может быть, город чем-то напоминал ему родной Белев: такой же высокий берег реки, такие же низинные дали в заречье и такой же буйный нрав весенней Туры, как на Оке.

После переезда в Тюмень И.И. Игнатов все свои бумаги неизменно подписывал как «белевский купец первой гильдии». В этих словах – гордость за свой родной город, хорошо известный купеческому сословию, ностальгия по далеким местам, где Игнатов родился.

Город Белев в России славился тем, что его жители одними из первых еще в XVIII столетии построили общественный водопровод из деревянных труб, а в восьмидесятых годах XIX века – первый в России общественный элеватор. В Белеве работали крупные заводы по переработке пеньки, сала, кож, растительного масла и воска. Велико было значение города, одного из крупных торговых центров. Нет сомнения, что опыт Белева Игнатов использовал и у нас в Тюмени. Так, первый в Сибири водопровод, построенный в 1864 году, появился не без инициативы купца во время его посещений городской управы в 1861–1863 гг. еще в качестве гостя города и заявителя на землю для строительства собственного завода на Мысу.

Немаловажно было и другое, личное обстоятельство: свой первый тюменский дом, построенный в городе, купец разместил на будущей улице Водопроводной. Дом-семистенник – внушительное двухэтажное бревенчатое сооружение с пристроем – стоит и поныне на углу улицы Ванцетти (бывшая Большая Разъездная) вместе с вековыми тополями, «помнящими», надо полагать, своего первого хозяина. Об этом доме – чуть позже. Тюмень обязана Игнатову и хлопотами о строительстве первого в Сибири общественного элеватора. Не получив основательного образования, Игнатов, тем не менее, с большим вниманием и уважением относился к знающим людям, инженерам и мастерам. Купец постоянно следил за техническими новинками и по возможности старался использовать их на своих предприятиях. Более того, писал статьи по судостроению, по экономике речного дела и публиковал их в журнале «Нижегородский вестник пароходства и промышленности».

Особый интерес Игнатов проявлял к электричеству. После переезда на постоянное жительство в Тюмень он не порывал связи с Нижним Новгородом. Каждый раз, возвращаясь с Волги, купец привозил в Тюмень технические новинки и развлекал ими многочисленных гостей. Например, в начале 70-х гг. в башенке на крыше своего второго дома у пристаней он установил мощные лейденские банки. Они заряжались во время грозы от громоотвода. Игнатову доставляло удовольствие приглашать гостей на крышу и потчевать их электрическими разрядами. Говорят, любой, кто касался разрядников, трезвел мгновенно...

Вскоре умный и предприимчивый купец понял, что электричество – это не только забава, но и надежное подспорье в производственных делах. Узнав о строительстве электростанции в Петербурге и в Нижнем, Игнатов выписывает генераторное оборудование, приспосабливает его к паровой машине на своем судостроительном заводе на Мысу и одним из первых в Сибири пускает собственную электростанцию. Это случилось в 1890–1893 годах. Одновременно электрогенераторы заработали и на крупных пассажирских пароходах Игнатова. Основное предназначение станции сводилось к освещению корпусов завода, жилых помещений и площадок под открытым небом, где шла круглосуточная сборка судов. Несколько позже И.И. Игнатов как попечитель на собственные средства электрифицировал находящуюся поблизости от речного порта Ильинскую церковь. По свидетельству газеты «Тобольские епархиальные ведомости» от 12 ноября и 15 декабря 1895 года мощные по тому времени электрические лампочки освещали не только внутренние помещения церкви, но и купол, колокольню и фронтон.

Если И.И. Игнатов, как инженер и предприниматель, более или менее стал понятен читателю, то неплохо бы узнать Ивана Ивановича с человеческой стороны. Как впоминали современники. купец происходил из семьи староверцев, всю свою жизнь не только гордился своей родословной, но и всячески подчеркивал как в своей предпринимательской деятельности, так и в быту те черты поведения староверцев, которые были характерны для этой прослойки русского общества, в свое время испытавшей гонения властей и церкви. Это, прежде всего, бережливость, уважительное отношение к труду, в особенности к интеллектуальному, оценка людей не по их бумагам и документам, а по отношению к делу, подчеркнутое внимание к тем, кто подвергается преследованиям, стремление к познанию и образованности, любовь к книге. В быту – это умеренность в еде и в пиршествах, идеальная чистота в доме, строжайшее соблюдение санитарных норм, демократическое отношение к прислуге.

Внешне «король сибирских рек» выглядел весьма колоритно: высокого роста, плотный, широкой кости, с бородой и зачесанными назад длинными волосами, как это принято у старообрядцев. Обладал большой физической силой. Его авторитет хозяина, главы семьи (он был старшим у Игнатовых среди братьев и сестер) считался в высшей степени непререкаемым.

Как неординарная личность, И.И. Игнатов пользовался расположением в Тюмени многих влиятельных людей города: от деятелей властных структур до представителей культуры и образования. Теплые, дружественные, взаимоуважительные отношения сложились у него с И.Я. Словцовым, Н.М. Чукмалдиным, К.Н. Высоцким, архитектором Д.И. Лагиным. учителем из Ишима А.А.Павловым и др. Авторитетные люди, почти без исключения, постоянно привлекаются к общественной деятельности. Не стал исключением и И.И. Игнатов. Перечень его постов, которые он занимал, как принято говорить в наше время – на общественных началах, настолько велик, что описанию не поддается. Напомним лишь некоторые из них: член попечительского совета Александровского реального училища и Владимирского сиропитательного заведения, гласный городской Думы (1885 г.) и ее член (1889), директор Тюменского Общественного банка (1891), член ученого комитета отделения Общественного банка в Ирбите(1890–1900 гг.), представитель Тюмени в различного рода комиссиях и комитетах (Ирбитская ярмарка, постройка часовни в память императора Александра II-го, санитарное попечительство, устройство мощеных дороги подъездных сооружений (илл. 75), строительство скотобойни и элеватора, помощь пострадавшим от наводнения, переселенческие хлопоты и мн. др.).






Интересно, что еще в свой первый, оценочный приезд в Тюмень в 1861 году И.И. Игнатов стал почетным блюстителем тюменского приходского начального училища. Можно предполагать, уже тогда, заботясь о своем имидже на будущее, он оказал училищу материальную помощь.

Много внимания уделял Игнатов издательской деятельности. По его инициативе в 1877 году был издан альбом карт-путеводителей по судоходным рекам Западной Сибири с подробными указаниями параметров фарватера, прибрежных знаков, пристаней, маршрутных расстояний. Спустя год И.И. Игнатов совместно с А.А. Павловым печатает книгу очерков «3000 верст по рекам Западной Сибири». В 1911 году издается «Путеводитель по Иртышу», ставший настолько популярным, что в 1915 году он переиздается в столице империи.

Как заводчик И. И. Игнатов много печатал рекламной продукции. Так, в 1898 году он поручил тюменскому фотографу И. Кадышу отпечатать солидный фотоальбом «Пароходство по рекам Западной Сибири Товарищества «Курчатов и Игнатов». В альбом были помещены фотографии не только владельцев завода, но и техников, мастеров и рабочих. Многие страницы альбома отданы рекламе заводской продукции от отдельных деталей, приборов, котлов и паровых машин до готовых речных кораблей. Уделено внимание собственной электростанции: фотографии ее общего вида, электроприборов и щитов управления.

В отличие от других судостроителей, выполняющих заказы на постройку речных судов со стороны, И.И. Игнатов значительную долю производства пароходов оставлял для собственных нужд и перевозок. В итоге его контора пароходства (илл. 76) располагала настолько внушительным флотом, что конкурировать с ней не решался ни один из тюменских предпринимателей. Так, тюменский адресный календарь за 1893 год приводит следующие сведения о собственных судах Игнатова: «Рейтеры», «Коссаговский», «Хрущев», «Капитанов», «Фортуна», «Белевец», «Нижегородец», «Остяк» и др. – всего 17 единиц. Все они были сооружены на Жабынском заводе.






И.И. Игнатову принадлежала не только инициатива постройки первых пассажирских судов, от примитивного буксирно-пассажирского «Сарапулец» (1880) до двухпалубных речных гигантов так называемого «американского» типа, но и организация массового и регулярного пассажирского сообщения. Игнатовские пристани, как грузовые, так и пассажирские, работали, кроме Тюмени, в Омске, Семипалатинске, Барнауле и в других городах.

В начале 1895 года на Ирбитской ярмарке было подписано крупнейшее соглашение об организации акционерного товарищества – пароходства и торговли по рекам Западной Сибири. В число его учредителей вошли И.И. Игнатов – он же председатель правления, казанская купчиха 1-ой гильдии В.П. Карпова, А.К. Трапезников и московский купец 1 -ой гильдии И.И. Казаков. Позже к «Товариществу» присоединились и другие сибирские предприниматели, в том числе – тобольский торговый дом «М. Плотников и сыновья» и тюменский судовладелец Ф.С. Колмогоров.

И.И. Игнатов построил в Тюмени здание (илл. 77) главной конторы «Товарищества Западно-Сибирского пароходства и торговли» («Товарпар»),

До 1917 года «Товарищество», объединившее многомиллионный капитал, не имело серьезных конкурентов во всем бассейне реки Оби. И.И. Игнатов до 1912 года считался распорядителем «Товарищества».






После 1905 года И.И. Игнатов постепенно, сказывался возраст – ему за семьдесят, стал отходить от заводских дел, сохранив за собой только хлопоты по пароходству и речным перевозкам. Он передает завод на правах аренды англичанину Ф.Е. Ятесу: сначала управляющему заводом, а затем совладельцу его. В 1909 году Ф.Е. Ятес переоборудовал старый пароход «Казнаков» в пассажирский двухпалубный и назвал его в честь основателя завода: «Иван Игнатов».

В 1912 году И.И. Игнатов передает все производственные и предпринимательские заботы «Товариществу», освобождается от обязанностей в городской Думе и уезжает в родные края в Тулу к родственникам. В возрасте 82 лет в 1915 году он скончался и похоронен в этом городе. «Тобольские губернские ведомости» отмечали, что в губернском центре была отслужена панихида по умершему.






ДЕТИЩЕ НА МЫСУ


И.И. Игнатов – купец первой гильдии, судовладелец, строитель и признанный знаток речных пароходов, автор публикаций в российских научно-технических журналах, инициатор первого тюменского электрического освещения – был одним из немногих предприимчивых людей первого русского города Сибири, благодаря которым Тюмень во второй половине прошлого столетия вошла в число городов с высокими темпами промышленного развития. Решающим шагом молодого и энергичного 30-летнего предпринимателя стало строительство самого крупного от Волги до берегов Охотского моря судостроительного завода.

Считается, что И.И. Игнатов основал завод совместно с нижегородским пароходовладельцем И.С. Колчиным. Вскоре Колчин по завещанию передал дело своему родственнику У.С. Курбатову с условием, что полномочным распорядителем фирмы станет И.И. Игнатов. В последующем компаньоном Игнатова стала казанская купчиха 1-ой гильдии В.П. Карпова. В действительности же полновластным хозяином завода во все годы работы в Сибири до 1905 года был И.И. Игнатов. Достаточно сказать, что нижегородские и казанские представители фирмы Тюмень ни разу не посещали. Предприятие получило название «Жабынский механический судостроительный чугунно и медно-литейный завод» (илл. 78) .






Передо мной – план Жабынского завода, составленный в начале 90-х годов (илл. 79). Здесь не только обозначены корпуса, стапели и причалы, но и жилой поселок, здания заводоуправления и складов, котельное хозяйство, училище, паровая мельница, лесопилка, магазин, больница, церковь, модельный и чертежный цехи. По всей территории расставлены на столбах электрические фонари. С городом установлено телеграфное сообщение (каким образом провода были перекинуты через реку? На столбах, под водой и кабелем?).






Поражают воображение два обстоятельства. Во-первых, чертеж сделан спустя четверть века после основания завода, что сравнительно немного для XIX столетия, но впечатление от солидных кирпичных корпусов и целого рабочего поселка такое, что, кажется, фабричный городок существовал многие десятилетия: наглядное свидетельство размаха, энергии и предприимчивости И.И. Игнатова.

Во-вторых, меня до сих пор мучает один вопрос, ответа на который так и не сумел найти за все годы поисков материалов о Жабынском заводе. Что заставило И.И. Игнатова построить завод не только на большом удалении от Тюмени, но и на другом, левом берегу реки Туры? Это в наше время добраться до поселка Мыс на расстояние от центра Тюмени почти в полтора десятка километров не представляет особого труда, а в шестидесятых годах XIX века? Нет хороших дорог, не говоря уже о том, что через Туру первый стационарный мост появился только в 1925 году.

Ответы на поставленные вопросы, на первый взгляд, очевидны. Игнатов выбрал деревню Мыс и площадку для завода на месте, где уже с начала XIX века (1834 г.) существовала верфь по изготовлению деревянных барж. Близость деревни гарантировала приток рабочей силы, на Мысу рабочие уже располагали своим жильем. Берег Туры в районе завода имел значительное поднятие, что предохраняло заводские цеха от ежегодного весеннего паводка. И все же...

И.И. Игнатов, как судостроитель, в Тюмени был вторым после Гуллета. Правый, крутой берег Туры еще не был занят другими верфями, во множестве, до восьми!, появившимися после Игнатова. Кто мешал ему построить завод на месте существующего судостроительного завода в пределах черты города и рядом с его жилым домом? Говорят, для личных нужд И. И. Игнатов имел паровой катер, на котором ежедневно ездил вниз по Туре на свой завод. Возможно; такие путешествия доставляли удовольствия заводчику, но не ради же них завод был построен так далеко от города, пристаней и от дома? Тупиковая железная дорога, проведенная на станцию Тура в 1885 году мимо жилого дома Игнатова, пакгаузов и здания правления пароходства, не раз, наверное, напоминала пароходчику о его былой непредусмотрительности. Но разве можно было предполагать экономические преимущества и возможности будущей железной дороги за два десятилетия до ее постройки? Наконец, нельзя сбрасывать со счетов недостаточную платежеспособность Игнатова к началу 60-х годов, когда он, возможно, не располагал достаточными средствами на откуп площадки для завода в пределах городской черты.

Завод, тем не менее, всегда был и остается гордостью Тюмени. Впечатляет панорама судоверфи, снятая неизвестным фотографом в начале 1890-х годов (илл. 80), в центре которой высятся кирпичные здания главного корпуса, конторы и сборочного цеха. Словом, ответов на свои вопросы я до сих пор не имею.






В главном корпусе размещались механическое, слесарное, кузнечное и столярное отделения. По уровню технической оснащенности, культуре производства завод считался одним из лучших в России.

Игнатовская продукция впервые и весьма представительно заявила о себе на Тюменской промышленной выставке 1871 года. Два года спустя, ободренный успехом, И.И. Игнатов выпускает первые паровые машины и котлы. Наращивается объем строительства пароходов, железных корпусов для них, землечерпалок и барж, шхун, катеров. Выполнялись и попутные заказы, например, для систем водоснабжения, грузоподъемные краны, мостовые сооружения для строящейся сибирской железной дороги, оборудование машиностроительных, горных и мукомольных предприятий. Принимались в ремонт суда со всех рек Западной Сибири.

За полвека работы, с 1871 по 1915гг., на заводе было выпущено 115 судов и до десятка землечерпалок типа «Сибирская» (илл. 81), в том числе в 1889–1900 годах, наиболее продуктивных, – 49 пароходов. В 1886 году по заказу известного иркутского пароходовладельца и знатока Сибири А.М. Сибирякова был изготовлен знаменитый пароход «Святитель Николай», до сих пор работающий в Красноярске как плавучий музей.






И.И. Игнатов проявлял постоянное внимание техническому переоснащению заводских служб и улучшенному инженерному исполнению каждого вновь выпущенного парохода. Он не жалел средств, когда приглашал знающих специалистов из центральной России, особенно с Сормовского завода в Нижнем Новгороде. В Тюмени, да и во всей Сибири, были известны имена мастеров И.Я. Капитанова (позже – управляющего заводом, в его честь был назван один из пароходов), Г.Е. Аукина, Т.П. Красильникова, А. Рубцова – основателя династии, И.И. Кочеткова, слесарного мастера Е. Овчинникова и др.

На заводе родились или одними из первых прижились многие технические новинки. Среди них так называемый «водогон» П.П. Красильникова, получивший награду выставки 1871 года; гребные колеса с поворотными улицами, водо- и пароподогревные установки, паровой привод руля и лебедок, электрическое освещение стапелей и кают пароходов, паровое отопление и мн. др. Одним из первых в России И.И. Игнатов организовал при заводе училище нового типа по образцу фабрично-заводских.






НАРОДНОЕ УЧИЛИЩЕ


Проблема, с которой столкнулся предприимчивый И.И. Игнатов при обустройстве своего завода на Мысу, была стара как Русь: нехватка квалифицированных кадров, особенно по новой технике, включая электричество. В отличие от других предпринимателей, Игнатов принял решение готовить кадры на месте и самостоятельно. Первым его шагом стало открытие при заводе народного училища. В 1890 – 1893 гг. для него построили просторный двухэтажный деревянный особняк на каменном основании. Здание стояло на высоком берегу Туры рядом с корпусом завода невдалеке от винокуренного заведения купца Трусова (илл. 82).






Классы училища были оборудованы по последнему слову педагогической науки. И что самое удивительное: купец осветил все помещения электричеством, провел водопровод, вентиляцию и отопление. В школе работала бесплатная публичная библиотека, а в пристрое разместилась церковь училища. Нетрудно представить себе реакцию учителей и учащихся на заботливое отношение Игнатова к училищу. Особое внимание купец обратил на учителей. Им были выделены отдельные коттеджи с электрическим освещением и паровым отоплением, причем за эти услуги Игнатов не брал плату. Для иногородних учащихся открылось общежитие.

Известный в Тюмени знаток судостроительного дела краевед В.К. Шестаков как-то подарил музею истории науки и техники Зауралья панораму Жабынского завода 1893 года, на которой красовалось здание народного училища рядом с домом управляющего заводом. В одной из наших встреч Виталий Кириллович рассказал мне, как в начале 50-х годов, когда расширяли площадку для сборки судов, двухэтажный дом управляющего разобрали и перенесли в глубь заводского поселка на ул. Ершова, 20. Здание и сейчас благополучно здравствует, хотя и разменяло свой второй век.

На мой вопрос о том, что случилось со зданием народного училища, Виталий Кириллович, к сожалению, ничего не смог ответить. И другие знающие люди, включая специалистов краеведческого музея и облархива, уверяли меня, что здание утрачено и не сохранилось.

Однажды весной мне довелось побывать возле здания санатория-профилактория «Волна» судоремонтного завода на Мысу по ул. Ермака. Напротив санатория разместился учебно-курсовой комбинат завода и УКП Новосибирского института речного транспорта. Что-то в архитектуре здания мне показалось удивительно знакомым. Где я видел такое же сооружение раньше? Мучительные вечерние размышления заставили меня вспомнить о панораме завода прошлого столетия. Внимательно всматриваюсь в здание народного училища и, к великому своему восторгу, узнаю в нем упомянутый УПК! Так вот куда переместилось и дожило до наших дней народное училище!

Беру фотоаппарат, панораму, сажусь за руль своего «жигуленка» и мчусь на Мыс к Шестакову: его дом с давних лет соседствует с родным заводом. Теперь уже сравниваем фотографию-панораму и натуру вместе. Сомнений нет: здание народного училища здравствует до сих пор и по-прежнему служит людям на ниве просвещения.

Кое-что вспомнил и Виталий Кириллович. В начале 50-х годов после переноса здания управляющего завода (тогда – инженерный корпус) появилась необходимость перебазировать и здание училища. Особенно трудно было разбивать каменное основание здания. Глыбы кирпичей переносили на новое место. В результате фундамент сложили из тех камней, что и у И.И. Игнатова.

Уже в наше время, в двадцатых-сороковых годах, в народном училище располагалась средняя школа. До тех пор, пока на Мысу не выстроили новую современную десятилетку. После этого и решили здание училища разобрать и перенести на новое место в глубь сосновой рощи.

Бывшее здание народного училища купца Игнатова интересно во многих отношениях. Прежде всего, как образец архитектуры школьных зданий конца прошлого столетия. В интерьере дома полностью сохранены расположение классных комнат, просторных коридоров и холлов, деревянная двухъярусная лестница на второй этаж. Необычна компоновка здания по этажам: с лицевой стороны оно одно-, а с другой – двухэтажное. Надо принять меры к сохранению редкого сооружения, а уникальность судьбы училища запечатлеть мемориальной доской.






ТЮМЕНСКИЕ ДОМА ИГНАТОВА


В далекие уже 80-е годы мне приходилось заниматься поиском материалов о пребывании в Тюмени в конце XIX столетия прославленного адмирала и ученого С.О. Макарова. Итогом поисков стали публикации в периодической печати. Удалось найти дом, в котором останавливался адмирал, там сейчас установлена мемориальная доска. Почти везде в Тюмени по пути следования Макарова его сопровождал местный судовладелец и предприниматель И.И. Игнатов. Знаменитый флотоводец осмотрел его судостроительный завод на Мысу, пристани, электростанцию. А где жил Игнатов, не приглашал ли гостеприимный хозяин адмирала к себе домой?

Кроме своей выдающейся предпринимательской и общественной деятельности, И.И. Игнатов оставил в истории города другую замечательную страницу: в 80-х годах XIX века он, не имея детей и семьи, на несколько лет пригласил к себе в Тюмень своего племянника, будущего писателя, а тогда гимназиста, Михаила Пришвина. Он проживал в доме своего дяди. Таким образом часть судьбы певца русской природы навсегда оказались связанной с Тюменью. Вот почему любые детали биографии И.И. Игнатова, а также сведения о местах его проживания и предпринимательской деятельности в какой-то мере обогащают наши знания о пребывании в городе известного писателя.

Из родившихся вопросов и начался мой поиск тюменских домов И.И. Игнатова.

Жизнь в Тюмени М.М. Пришвина в возрасте 16–20 лет и его учеба в реальном училище пришлись на 1889–1893 годы. В городе Игнатов имел свой дом, спустя многие годы до мельчайших подробностей описанных племянником в автобиографической повести «Кащеева цепь». В частности, М.М. Пришвин упоминал внушительные, вне всякого здравого смысла, размеры двухэтажного здания, имеющего по 12 комнат на каждом этаже, танцевальный зал, винтовую лестницу и башенку над крышей.

Башенка, кстати, послужила многим краеведам не только главным ориентиром в поисках, но и причиной многочисленных заблуждений и ошибок в розысках: мода на башенки в конце прошлого века была весьма распространенной... Неудачными в течение нескольких лет были и мои поиски. Однако, не надеясь на башенку, построенную из недолговечного дерева, я пытался следовать в своих размышлениях несколько отличным путем.

Прежде всего, мне довелось ознакомиться с рукописными воспоминаниями С.И. Карнацевича, известного тюменского врача, написанными в 1976 году незадолго до его кончины. Он, в частности, писал: «...дом Игнатова до сих пор в конце Пристанской улицы, деревянный, двухэтажный». Что значит «в конце улицы»? Исчисление номеров домов в Тюмени на улицах, идущих к реке, всегда шло от реки в глубь кварталов. На Пристанской, одной из самых коротких в городе улиц, всего три квартала, – все наоборот. Следовательно, дом Игнатова мог стоять где-то возле станции Тура, где Пристанская заканчивалась. Но здесь никакого дома, совпадающего с описанием Пришвина, не было и в помине. Казалось, поиск, как и у других, зашел в тупик.

Как-то рассматривая только что купленный вариант плана города, мне пришла в голову невероятная по содержанию мысль: а не ошибся ли Карнацевич, считая конец Пристанской улицы как ее продолжение по Госпаровской? Действительно, Пристанская за станцией Тура с резким перегибом переходит в Госпаровскую (ранее – Новозагородную). И вот тут-то «конец» улицы и привел меня к дому под номером 41. Совпало все: внушительные размеры дома, близость пристани и товарных контор, о которых писал М.М. Пришвин, вековые тополя и остатки липового, некогда роскошного сада. Тогда, в конце восьмидесятых, дом еще представлял собою внушительное двухэтажное бревенчатое сооружение с каменным основанием и вместительным кирпичным подвалом. Сейчас от дома остались только развалины (илл. 83). Разве что в подвале можно, рискнув побывать в нем, встретить сохранившиеся сводчатые потолки просторных комнат с окнами, похожими на тюремные. В интерьере здания сохранились, несмотря на перестройки, прежние архитектурные решения: гипсовая отделка потолков и стен под люстры и канделябры, ненарушенные перегородки и мн. др.






Как и ожидалось, от башенки и винтовой лестницы ничего не осталось. Лишь в своем архиве, зная теперь точное расположение дома, мне без труда удалось обнаружить знаменитую башенку на старинных фотографиях и художественных открытках начала века. В полуподвальном кирпичном помещении, сохранившим, несмотря на разрушения, следы былой солидности и добротности, среди комнат, мало отличающихся от аналогичных в любом другом доме, есть одна – на два окна, в неплохом состоянии и весьма необычная. Она имеет улучшенную отделку стен и окон, сводные потолки и, по-видимому, с самого основания дома предназначалась для жилья.

Становятся понятными слова М.М. Пришвина, когда в «Кащеевой цепи» он описывал неожиданные появления в доме из подвала желтого капитана «из шпаны» с парохода «Иван Астахов» (пароход под именем «Иван Игнатов» действительно существовал, но память, увы!, подвела Пришвина: «Кащееву цепь» он писал в 20-х годах и о существовании «Ивана Игнатова», несомненно, знал. Забыта была одна «мелочь»: пароход построили в 1909 году, или спустя полтора десятка лет после отъезда Пришвина из Тюмени. Кстати, в 1909 году Пришвин снова посетил Тюмень и, надо полагать, именно тогда он узнал о спуске на воду «Ивана Игнатова»). Пришвин писал о желтом капитане. «Кто он такой? Появляется откуда-то снизу по винтовой лестнице и там же исчезает, живет там или приходит... И к дяде входит просто и во всякое время». Известно, что И.И. Игнатов-Астахов «командир сибирской шпаны», по словам того же Пришвина, привечал беглых людей, ценя не их прошлое, а смекалку и находчивость. Да и самого Пришвина он приютил, не глядя на его волчий билет.

Казалось, решение задачи приблизилось к благополучному исходу, дом найден, белое пятно в тюменской судьбе М.М. Пришвина закрыто. И все же, помня о многочисленных заблуждениях своих предшественников, я побаивался поставить последнюю точку, искал дополнительные подтверждения. Однажды мне довелось познакомиться со старейшим жителем Тюмени М.А. Садыриным, 1898 года рождения. Несмотря на солидный возраст, он, почти всю свою жизнь проработавший в речном порту, сохранил ясную память о дореволюционной Тюмени. В подтверждение моих поисков Михаил Александрович показал мне именно тот дом по Госпаровской улице, где жил И.И. Игнатов, а, следовательно, и его племянник М.М. Пришвин. Жители улицы Госпаровской до сих пор называют сохранившиеся дома «игнатовскими», зачастую не зная происхождения этого имени. Игнатовский дом был интересен во многих отношениях. Например, он первый из жилых домов Тюмени в начале 90-х годов прошлого столетия получил электрическое освещение и водяное отопление.

Как рассказывал М.А. Садырин, его родительский дом стоял в самом начале Новозагородной улицы рядом с правлением пароходства и недалеко от дома Игнатова. Игнатов, не имевший своей семьи, любил детей и при встрече с ними всегда угощал ребятишек конфетами, запас которых у него в карманах никогда не истощался.

Честно говоря, мне никогда ранее не приходила в голову мысль, что один из богатейших, известных не только в Сибири пароходовладельцев, мог выбрать для своего дома такой неподходящий для жилья участок: болото, постоянная сырость, шум поездов и пароходов, удаленность от городского центра. Одно название улицы чего стоило: Загородная...

К сожалению, с ноября 1991 года, когда мне удалось-таки найти здание, произошли серьезные изменения. Дом, возраст которого давно перевалил столетний рубеж, а состояние постройки было аварийное, разобрали по бревнам. Сохранился лишь первый каменный полуподвальный этаж. Другие игнатовские постройки и часть сада с липовыми аллеями оказались утраченными при возведении нового металлического моста через Туру. Так один из игнатовских домов, деревянный, двухэтажный, живописно вписавшийся в гущу липовых насаждений (еще недавно там был детский сад), оказался разрушенным при сооружении опор под мост.

Игнатовский (или пришвинский?) дом повторил участь многих исторических сооружений. Внутри он много раз перекраивался, позже там размещалось ГПТУ судостроителей, затем – общежитие, а перед сносом дом был жилым. Восстановить уже ничего нельзя. Однако, было бы желательно благоустройство этого места и асфальтирование улицы. Еще не совсем поздно спасти и возродить липовый сад, или хотя бы его часть.

Как уже говорилось, мне еще удалось застать дом И. И. Игнатова в относительной сохранности. Только неисправность фотоаппарата, отказавшего служить хозяину в ноябрьскую стужу, не позволила запечатлеть на пленке внешний вид здания. Надежде о повторной съемке весной, к сожалению, не суждено было сбыться: уже в апреле передо мной лежали только развалины... Интенсивные поиски вариантов фотографий в архивах знатоков истории города долго не давали положительных результатов. И только недавно благодаря усилиям городского бюро технической инвентаризации и регистрации мне удалось раздобыть некоторые сведения о судьбе здания и, что особенно важно, поэтажные планы дома в различные стадии его жизни (илл. 84). На мой взгляд, они будут интересны как любителям истории города, так и почитателям таланта М.М. Пришвина.






Наиболее интересной из полученных сведений, если не сказать больше – сенсационной, мне показалась дата возведения здания – 1856 год (!). Если эта цифра не содержит ошибки или описки, то получается, что И.И. Игнатов, приехавший в Тюмень в 1863 году, первоначальным строительством своего дома не занимался, а только приобрел готовое здание. Это не означает, что он не перестроил жилье по своему вкусу. Скорее наоборот, расширил его границы, надстроил антресольный полуэтаж, и дом стал почти двухэтажным.

Незастроенная часть верхнего полуэтажа, обращенная в сторону улицы, была превращена в прогулочную площадку с перилами, скамейками, цветами и зонтами от солнца. Тогда же он соорудил над крышей наблюдательную башенку и соединил этажи сквозной лестницей. Лестница начиналась с центрального коридора подвала, сообщалась со всеми этажами и поднималась до уровня чердака и наблюдательной площадки башни. Кстати, такую же башню И. Игнатов соорудил на здании правления пароходства, принадлежащего ему же, недалеко от станции «Тура». Оно сохранилось до нашего времени, но без вышки.

На поэтажных планах после 1951 года внутренняя лестница исчезает, надо полагать, в целях безопасности юных жителей общежития ФЗУ, принадлежавшего в 1936–1951 годах Тюменскому Затону – судоремонтному заводу им. Ильича. Лестницы остались только между первым и подвальным этажами в пристроях к основному корпусу: в сенях, в чуланах и кладовых. Отдельная лестница принадлежала одной из жилых квартир, расположенной в двух уровнях на площадках первого и второго этажей.

В течение почти полуторавекового срока жизни жилой дом Игнатова неоднократно подвергался перестройкам и перепланировкам внутренних помещений, особенно после 1917 года. Так, пристрои для котельной, кладовых и чуланов в подвальном этаже, а для сеней на первом, появились в конце прошлого столетия. В 1968 году антресольный полуэтаж превратили в полноценный. Здание, таким образом, стало целиком двухэтажным уже в наше время.

Тогда же, а может и раньше, была сломана из-за ветхости наблюдательная башенка. Дополнительная площадь, полученная в результате пристроя второго этажа, использовалась для учебных комнат-классов ВСПТУ-1, позже ГПТУ-4. Общая площадь всех помещений достигла 1000 кв. метров при наружных размерах здания-махины 26 на 34 метра при высоте почти 7 метров. На чердачное помещение под крышей после перестроек можно было попасть только по наружной лестнице. Ее пристроили с правого торца дома.

Как тут не согласиться с описанием здания, сделанном М. Пришвиным в его повести «Кащеева цепь»: «... выстроил себе пароходчик Иван Астахов, командир сибирской шпаны, двухэтажный дом с вышкой, огромный, неуклюжий и мрачный, ни на что не похоже: ни дом, ни корабль. Для чего, одинокий, холостой, устроил себе такое большое жилье с танцевальной залой, люстрами и канделябрами на стенах?» Вот в таком доме-громадине и пришлось провести Пришвину несколько тюменских лет жизни.

Старожилы города рассказывали мне, что, по слухам, М. Пришвин некоторое время проживал отдельно от дяди, и происходило это в дни размолвок с ним. Как племяннику, Пришвину не было необходимости проживать на частной квартире, поскольку Игнатов располагал вторым домом по улице Водопроводной. Взаимное отчуждение периодически наступало по причине сложностей характера юноши, в силу которых его, после ссоры с преподавателем, лишили обучения в гимназии Ельца, и он, подобно ссыльным, без документов оказался в Тюмени у своего дяди.

К сожалению, похвальный и, прямо скажем, рискованный для того времени поступок Игнатова ни в коей мере не был оценен юным Пришвиным. Ироническое, с оттенком пренебрежительного отношения Курымушки (Пришвина) к дяде Астахову (Игнатову) в «Кащеевой цепи» как к человеку малограмотному и ограниченному, не делает чести писателю. И все это происходит на фоне откровенного самолюбования, если не сказать больше – обожания главного героя повести Курымушки. И это при том, что И.И. Игнатов был известен в России как знаток речного судостроения, автор многих научных публикаций в центральных технических журналах и обладал непререкаемым авторитетом в инженерных кругах.

Юношеский максимализм, которым можно было бы объяснить вызывающее поведение племянника, приходится отвергнуть, так как «Кащеева цепь» вышла из-под пера писателя спустя четверть века. С позиции умудренного жизнью человека Пришвин мог бы посмотреть с высоты минувшего на себя, юнца, с достаточной долей иронии. Писатель этого не сделал. Следовательно, на многие годы сохранил в душе обиду на человека, которому многим был обязан. Воистину, как мог бы рассуждать Игнатов: хочешь заиметь врага – сделай родственнику что-нибудь хорошее. Мстительность, а она в «Кащеевой цепи» налицо, в характере человека нередко оборачивается против него самого даже спустя десятилетия. Вот и приходится произносить об уважаемом писателе малоприятные слова.

Подтверждением сказанного служат воспоминания людей, близких к Пришвину. Мне как-то попалась в руки книга еще одного певца русской природы И.С. Соколова-Микитова, много лет хорошо знавшего М.М. Пришвина. Он, знаток его характера, писал о нем следующее: «Пришвина иногда называли «бесчеловечным», «недобрым», «рассудочным» писателем. Человеколюбивым назвать его трудно, но великим жизнелюбцем и «самолюбцем» он был несомненно».

Можно ознакомить читателей с фотографией тюменских железнодорожных путей в районе станции «Тура» (илл. 85). Снимок сделан в первые годы нашего столетия. В правой его части над тендером паровоза видна башенка дома Игнатова. Кроме того, посмотрите на план подвального этажа того же дома по улице Госпаровской.41 (до 1951 года – Госпаровская, 31). Планы других двух этажей коридорно-гостиничного типа почти полностью идентичны подвальному. Фундамент здания – кирпичный ленточный, стены подвала также кирпичные, а жилая часть дома была бревенчатой с внутренней штукатуркой и с досчатой обшивкой снаружи. Со времени последней инвентаризации, сделанной 20 февраля 1991 года, здание считается отселенным и разрушенным.






Во времена, когда я искал дом Игнатова, мне не однажды приходилось встречаться со старожилами Тюмени. Некоторые из них утверждали, что Игнатов имел в городе не один, а два жилых дома. В суматохе поиска, когда и об одном-то доме ничего не знаешь, напоминание о втором жилье не было принято всерьез. Для самоуспокоения было решено, что под вторым домом, возможно, подразумевались здания на Мысу на территории судостроительного завода.

Сравнительно недавно, работая в областном архиве, мне попались в руки списки домовладельцев г. Тюмени за 1898 год. Неожиданно в перечне строений по улице Водопроводной я наткнулся на имя И.И. Игнатова как владельца дома. Стало быть, правы были те, кто не забыл о втором доме Игнатова! Но сохранился ли он или же его постигла участь первого? Почти за столетие могла измениться и нумерация строений... К счастью, на сей раз удача сопутствовала поиску. Как оказалось, дом находился на пересечении двух улиц: Водопроводной, 16 и Большой Разъездной, 10 (теперь Сакко). Четные и нечетные стороны улиц со временем обычно остаются неизменными. Координаты дома, таким образом, оказались четко обозначенными вне зависимости от того, изменилась или нет нумерация. Оставалось побывать на месте и убедиться в достоверности кабинетного исследования.

Дом хорошо сохранился! Старинный двухэтажный бревенчатый особняк с многочисленными окнами, внешне напоминающий здание того же владельца по Новозагородной, стоит в окружении вековых тополей (илл. 86). Здание семистенное (!) со столь же неуклюжим пристроем и просторным двором. Словом, все – в стиле Игнатова, воплощенном в доме на Новозагородной.






Нет сомнений, что здесь в доме на Водопроводной бывал, а может, и жил М.М. Пришвин. Следует, наверное. сохранить это строение, как одно из немногих материальных свидетельств жизни и деятельности двух замечательных людей прежней Тюмени: Игнатова и Пришвина. Такого же внимания заслуживают и сохранившееся на Мысу кирпичное одноэтажное здание бывшего игнатовского заводоуправления на территории судоремонтной верфи, сохранившаяся контора правления «Товарищества Курбатова и Игнатова» на берегу реки вблизи станции «Тура», а также кирпичное двухэтажное здание бывшей конюшни И.И. Игнатова в конце улицы Госпаровской возле насыпи железной дороги, вблизи цехов судостроительного завода (сейчас – жилой дом), илл. 87. Разве можно представить себе, чтобы любознательный племянник не посещал дядю на его рабочем месте или на стапелях?






До сих пор служат в речном порту деревянные склады-пакгаузы, когда-то принадлежавшие И.И. Игнатову. Их внушительные размеры, необычность архитектурно-строительных решений вызывают не только уважение к их создателям. Склады – это украшение речных ворот Тюмени (илл. 88).











«ФОРТУНА» ИВАНА ЛАМБЕРТА


Гончарное мастерство, распространенное в наших краях в XIX столетии, сейчас оказалось почти забытым. Наметившееся в последние годы возрождение старого ремесла с трудом пробивает себе дорогу. И дело не только в недостатке художественного таланта местных умельцев, но и в том, что забытую технологию производства приходится разрабатывать заново.

С раскрытия секретов гончарной технологии, отработанной до совершенства тюменским городским архитектором Иваном Карловичем Ламбертом в последней трети XIX века, началась жизнь завода под названием «Фортуна». Завода в Тюмени давно уже нет. А когда-то он славил город своими изумительными по красоте и качеству гончарными изделиями. Сырье – местная светлая глина – было в изобилии и под рукой.

Продукция Ламберта впервые появилась в продаже в 1870 году. А год спустя на выставке в Тюмени были представлены изразцовые кирпичи и керамические поделки в сыром и обожженном виде, бронзированный кирпич и глазури. Продукция имела успех, и мастерская, как первоначально называлась «Фортуна», быстро наращивала производство и вскоре стала заводом. Он располагался на Монастырской улице (теперь Коммунистическая) у крутого спуска берега Туры за монастырем. Изделия имели спрос не только в Тюмени, но и во многих городах Сибири. Вот некоторый перечень продукции: плитки для облицовки печей – узорчатые и гладкие, камины, вазы садовые и комнатные, бордюры для цветников, кронштейны и розетки со всевозможной резьбой, гончарные трубы для печей и водопроводов, огнеупорный кирпич различных сортов и размеров, клинкера и многое другое. Имелся подробный каталог всех изделий с прейскурантом.

Завод существовал до первой мировой войны. Почти в каждой справочной книге по Тюмени в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков можно было встретить неизменную рекламу завода – верный признак многолетнего благополучия предприятия (илл. 89).






В Тюмени в старых домах еще сохранились отопительные печи, камины и голландки, облицованные плиткой с завода «Фортуна» (илл. 90), а в забытых сараях и сейчас можно найти удивительные по красоте экземпляры изделий, достойных музейной экспозиции. Принадлежность их к «Фортуне» легко определяется по фирменному штампу (илл. 91), оттесненному на обратной стороне. Отдельные экспонаты можно увидеть в музеях истории города и в музее истории науки и техники Зауралья в Тюменском государственном нефтегазовом университете.
















СЕМЬЯ ВАРДРОППЕРОВ



В восточной части Карского моря на 84-м меридиане, разделяющем Тюменскую область и Красноярский край, северо-западнее Пясинского залива (западное побережье Таймыра) в шхерах Минина лежит малоприметный на карте остров Вардроппера. Исключая дотошных любителей и знатоков географии, основная масса читателей вряд ли подозревает, что остров, открытый во второй половине девятнадцатого столетия, назван в честь нашего земляка, известного предпринимателя Эдуарда Робертовича Вардроппера (1847–1909 гг.)




НАЧАЛО


Э.Р. Вардроппер – английский подданный, выходец из Шотландии, откуда его отец Роберт (Джероб) в 1868 году в поисках предпринимательской удачи переселился со своей большой семьей в Россию, да так и остался здесь, обрусев, навсегда. В том же году, поселившись в Тюмени, он вместе с сыновьями Эдуардом и Якобом (Джеймсом) основал в Тобольской губернии на реке Тавде в деревне Жиряково Андроповской волости Тюменского уезда судоверфь с литейным цехом и кузницей. Для Сибири верфь стала третьим судостроительным предприятием. Их предшественниками в Тюмени были англичане Гакс и Гуллет (1863 г.) и нижегородский пароходовладелец У. Колчин вместе с купцом И. Игнатовым из города Белева (1864). Благодаря усилиям этих судостроителей в речном флоте Сибири произошла полная замена весельного и парусного флота паровыми судами, а Тюмень стала центром судостроения за Уралом и главной базой пароходства на сибирских реках. Достаточно сказать, что с 1844 года по 1917-й в Обь-Иртышском бассейне плавал 251 пароход, из них 192 были построены в Тюмени.

В 1888 году глава семьи Вардропперов и его сыновья основали в Тюмени новый завод по строительству судовых корпусов. К этому времени Вардропперы обладали обширным капиталом, буксирами «Юг», «Восток», «Запад» и несколькими баржами, плавающими на линии Тюмень – Павлодар – Барнаул. Кроме того, в Тюмени им принадлежало несколько жилых домов, где размещалась разросшаяся семья. К нашему времени сохранился только один из них (илл. 92) по улице Советской, 15 (быв. Серебряковская, 17). Другой дом, в соответствии с адресной книгой и списком домовладельцев г. Тюмени за 1898 и 1913 годы, принадлежал Агнессе Вильгельмовне (Васильевне) Вардроппер. Он стоял на углу Садовой и Большой Разъездной.






По рассказам старожилов города, Вардропперы располагали еще одним двухэтажным деревянным домом с резными наличниками окон по улице Комсомольской, 6 (быв. Тобольская), благополучно здравствующим и сейчас. Правда, встречаются упоминания о принадлежности здания ювелиру Брандту, тем более, что рядом стояла его лавка. Возможно, дом был приобретен Брандтом у Вардропперов в начале XX столетия.




РАСЦВЕТ


Предпринимательские успехи семьи Вардропперов были отмечены вскоре после основания верфи. Так, в 1871 году на Тюменской публичной выставке они показали пожарные машины, паровую водокачку для пароходов, медные краны, соломорезки, сигнальные свистки и мн. другое и стали обладателями Большой серебряной медали. В губернии и за ее пределами энергичные промышленники становятся известными не только как судостроители, но и пароходовладельцы. После кончины главы семьи фирму возглавили братья Вардропперы. Они не только основали пароходную компанию под своей фамилией, но и расширили производство, особенно выпуск деревянных барж. В деревне Жиряково кроме судоверфи была сооружена лесопилка, а несколько позднее – мукомольная вальцовая мельница с механическим приводом, вращающимся ситом и паровой машиной на одном котле. Благоприятное обстоятельство – удобная связь по речной магистрали с промышленным Северным Уралом, позволило расширить торговлю лесом, особенно с предприятиями Богословского горного округа. Основную ответственность за благополучие фирмы взял на себя старший брат Эдуард. На предприятиях, ему принадлежащих, к началу века трудилось более 100 рабочих.

Выбор Вардропперами судоходной реки Тавды как района приложения предпринимательских усилий в условиях первоначального накопления капитала, оказался весьма удачным, поскольку на этой реке, превосходящей по водному балансу Туру в несколько раз, не было судоверфей. Рядом располагались мощные лесные массивы, благодаря чему производство барж оказалось самым дешевым в Тюмени. Соседняя деревня поставляла предприятию рабочий люд. Верфь через деревню была соединена с ближайшей магистралью грейдированной и мощеной гравием дорогой, проезжей в любую погоду и обсаженной березами. Дорога, кстати, как и столетние березы, сохранились до сих пор, пережив и верфь, и деревню. Последнюю в наше время можно отыскать только на карте: на месте бывших жилых домов остались кусты черемухи, запущенные огороды да покосившиеся столбы электропередач.

Любопытная особенность бросилась мне в глаза при просмотре материалов периодической печати конца прошлого столетия. В отличие от других судостроительных предприятий, на верфях Вардропперов никогда не было забастовок и волнений рабочих, возможно, из-за чисто английской демократической системы управления предприятием и в условиях существования минимальной нормы прибавочной стоимости.

Словом, Вардропперы устраивались на Тавде всерьез и надолго. Росла их известность не только в Сибири и России, но и в Европе и за ее пределами. Так, в 1885 году Э.Р. Вардроппер принимал в Тюмени у себя дома знаменитого американского журналиста и путешественника Джорджа Кеннана, обследовавшего сибирские каторжные тюрьмы и написавшего книгу «Сибирь и ссылка». На страницах книги, получившей распространение во всем мире, автор следующими словами описывает свой визит к шотландцу: «Хозяин и вся его семья оказали нам самый радушный прием и все остальные дни, проведенные нами в Тюмени, мы чувствовали себя совершенно как дома». Если путешественника принимали в упомянутых домах, то установка здесь мемориальной доски, посвященной Кеннану. напрашивается сама собой. Впрочем, журналист, немало сделавший для популяризации Тюмени в западном мире, бывал и в здании реального училища, встречался с И.Я. Словцовым.

В 1893 году Э.Р. Вардроппер, будучи в Санкт-Петербурге, внял просьбе норвежского исследователя Арктики Ф. Нансена, готовившего плавание на судне «Фрам», и поставил экспедиции ездовых собак. В благодарность за услугу Нансен назвал один из открытых им островов именем Вардроппера. Вот так и появился на карте Арктики объект, носящий имя нашего земляка.

Спустя некоторое время, в сентябре 1897 года, Э.Р. Вардроппер сопровождал адмирала С.О. Макарова в плавании от берегов Норвегии к устью Енисея на пароходе «Иоанн Кронштадтский», принадлежавшем сибирской золотокомпании. На корабле Вардроппер в течение всего рейса создавал адмиралу необходимые условия и удобства для проведения гидрометрических исследований. Вместе с Макаровым они проследовали в Енисейск. Через несколько дней Э.Вардроппер встречал адмирала в Тюмени на пристани, где пришвартовался пароход «Тобольск».

Несомненно, знакомство со столь влиятельными людьми способствовало рекламе фирмы и ее продукции, а самому Вардропперу – укреплению его общественного положения.




ЗАКАТ


Между тем кризис сибирского пароходства, разразившийся в конце 1890-х – начале 1900-х годов, заметным образом повлиял на финансовое состояние судоверфи, упали заказы на баржи. Что говорить о Вардропперах, если даже несравнимый по мощности завод Пирсона и Гуллета в Тюмени был закрыт.

В 1906 году Э. Вардроппер оказался вынужденным продать мельницу владельцу магазина мануфактурных товаров в соседней деревне Андрюшиной В.Н. Маркодееву. Спустя еще несколько лет тот же Маркодеев скупает верфь целиком вместе с лесопилкой... К 1909 году за Вардропперами сохранились только транспортные перевозки с участием двух буксирных пароходов и одиннадцати барж да нефтяная мельница в селе Плеханово под Тюменью.

Судьба предприятий и пароходства семьи Вардропперов после 1910 года долгое время оставалась для меня загадкой, пока летом 1999 года в Тобольском филиале государственного архива Тюменской области (ф. 152., оп. 40., ед. хр. 508) сотрудницей научно-исследовательского института истории науки и техники Зауралья Е.Н. Коноваловой не удалось обнаружить интересный документ.

В середине 1912 года Управление Томского округа путей сообщения направило Тобольскому губернатору прошение, суть которого сводилась к запрещению каботажного плавания и права судоходства по рекам и каналам не только Сибири, но и всей империи владелице пароходов «Запад», «Восток», Ямсале», моторной шхуны «Агнесса» и семи непаровых судов Агнессе Вильгельмовне Вардроппер. Основанием для запрета послужила принадлежность А.В. Вардроппер подданству Великобритании.

Формально запрос томичей не противоречил существующему тогда законодательству, разрешающему речную торговлю и плавание только российским гражданам. По существу же речь шла о завуалированной попытке устранения опасного конкурента. Чем закончилась эта попытка несколько позже, а пока представляет несомненный интерес объяснительная записка А.В. Вардроппер, благодаря которой прослеживается непростая судьба многих Вардропперов. Документ настолько важен для истории тюменского предпринимательства, что он приводится здесь в полном объеме.

«Его превосходительству господину начальнику Тобольской губернии от Великобританской подданной А.В. Вардроппер, проживающей в г. Тюмени по Серебряковской улице в собственном доме.

Вследствие предприсания Вашего превосходительства на имя Тюменского уездного исправника от 8 октября 1912 года имею честь объяснить следующее.

Фамилия Вардроппер имеет пароходство давно. Первый пароход «Север», спущенный на воду около 1883 года, принадлежал мужу моему Джемсу и шурину Эдуарду Вардроппер. После смерти моего мужа, в 1899 году учредилось «Товарищество Бр. Вардроппер». Участниками Товарищества состояли Эдуард Робертович Вардроппер, племянники его и мои дети Роберт, Альфред и Яков Джемсовичи Вардроппер. Наконец, после смерти в 1909 году Эдуарда Вардроппер все дело перешло ко мне.

Владельцы предприятия все были Великобританскими подданными и в качестве таковых выправляли торговые права, вступали в арендные и другие договоры с частными лицами и Казною, получали от Министерства Путей Сообщения удостоверения на паровые и непаровые суда и т.д. Деятельность предприятия не заключалась в одной эксплуатации пароходов, но, наоборот, пароходство занимало чисто подсобное положение, обслуживая другие предприятия фирмы: рыбные промыслы в низовьях реки Оби и Обской губы, лесопильный завод и судостроительную верфь на реке Тавде и др.

Поселившись в Тюмени очень давно, Вардропперы имели здесь механический завод, на котором были построены первые пароходы для системы рек Оби. В 80-х годах, желая испытать возможность рыбных промыслов на Дальнем Севере, в низовьях Оби, Вардропперы выстроили пароход «Север», на котором и отправились в исследование низового края. Вардропперы явились, таким образом, в полном смысле слова пионерами, проложившими путь, по которому пошли потом другие рыбопромышленники Тюмени и Тобольска, развившие рыбное дело в низовьях Оби в отдельную крупную отрасль промышленности, ныне играющую преобладающую роль, оживившую и обогатившую край.

Составив для себя карту Оби от Самарова до Тазовской губы, Вардропперы не смотрели на нее, как на коммерческую тайну, но предоставили ее и другим: Министерство Путей Сообщения в лице Иртышского участка и поныне пользуется нашей картой.

Ни одно частное или казенное обследование Севера Оби, предпринятое в научных или коммерческих целях, не происходило безучастия Вардропперов: экспедиция Вилькицкого, намечавшая северный водный путь от Енисея до Оби и др.

При таких условиях, считая за фирмою Вардроппер наличность несомненных услуг краю, я позволяю себе обратиться к Вашему Превосходительству с просьбою: не признано ли будет возможным, если действительно законы не предусматривают права Великобританским подданным иметь пароходы, допустить изъятие для меня ввиду того, что долго, с ведома властей и часто в помощь им существовало наше пароходство, внесшее культуру и богатство в суровый неизведанный край. Агнесса Вардроппер».

Пояснение владелицы пароходов, обстоятельно аргументированное, оказало существенное влияние на благожелательное решение губернатора в феврале 1913 года. Помогло А. Вардроппер и ходатайство на имя губернатора посла Великобритании в России.

Третье поколение Вардропперов, получив в столице высшее образование, отошло от предпринимательства. В документах 10-х годов Вардропперы упоминаются лишь как государственные служащие. Так, в 1906 году помощником управляющего Тюменского судостроительного завода, арендованного Ф.Е. Ятесом (Жабынский завод), служил Арчибальд Вардроппер. Летом 1909 года в экспедиции Российской академии наук на Полярный Урал участвовал ученый агроном из Тюмени Д.Я. Вардроппер. В 1911 году в Тюмени существовала посредническая контора, принадлежавшая одному из Вардропперов.

Тавдинская судоверфь в Жиряково на многие годы пережила своих создателей. После окончания гражданской войны она была национализирована и продолжала выпуск барж до 1930 года, после чего производство их прекратилось, а верфь со всем основным оборудованием перебазировали в город Тавду. Здесь, на более удобном месте, где водная магистраль пересекалась железной дорогой, год спустя родилась и работает в наши дни Тавдинская судоверфь – преемница Жиряковской. На ней в послевоенные годы для тюменской пристани был изготовлен двухэтажный причальный дебаркадер, обслуживавший пассажирские суда. Долгие годы он украшал речной порт города.

Несколько лет назад мне удалось побывать в Жиряково и осмотреть остатки верфи (илл. 93). Как уже говорилось, от деревни, стоявшей на высоком берегу поймы реки Тавды, ничего не осталось. Совершенно необъяснима причина, по которой люди покинули этот благодатный уголок нашего края. Кругом леса, необыкновенная по красоте величественная Тавда, холмы, придающие местности уральский колорит, чистейший воздух и непривычная для горожанина тишина. Кажется, сама природа подсказывает человеку, где следует устраивать места отдыха, санатории или курорты... Между берегом реки и крутым обрывом обнаружилась аллея из двух строго параллельных рядов сосен, остатки каменных фундаментов лесопилки и мельницы, свайное поле пристани и верфи, отсыпанная песком дорога, которая одновременно служила дамбой, защищая строения от паводка. Но самое интересное ждало впереди: рядом с кирпичными фундаментами на берегу стояли вальцовая мельница (илл. 94), огромное коническое сито и рельсы из Богословска 1903 года изготовления. Лопатки и решетки сита, дробильные валки и шнеки механической мельницы со всеми необходимыми рукоятками управления оказались в столь благополучном состоянии, что собственные мысли о перевозке этого добра в Тюмень показались нам вполне здравыми.











В самом деле, почему бы эти машины, созданные, кстати, на тюменском заводе Гуллета еще в XIX веке и ставшие памятниками сибирской техники, не установить на постамент навечно, пока не поздно, в областном центре так же, как это любовно делается в городах Европы? Поверьте, одного взгляда на эти шедевры техники оказалось достаточно, чтобы убедиться: Тюмень и в те времена не была столицей деревень. Способов воспитания гордости за свой родной город существует много, предлагаемый сооружение памятника техники в областном центре – один из наиболее эффективных. От возможного спонсора требуется совсем немного: грузовая машина, подъемный кран да хлопоты по возведению постамента. Кто возьмется?

Если в Тюмени когда-нибудь появится музей тюменского предпринимательства, то обязательно возникнет проблема поиска и сохранения домов и сооружений, принадлежавших известным купцам и деловым людям. До музея, вероятно, мы доживем еще не скоро, а вот о том, чтобы сберечь еще оставшееся, надо подумать уже сейчас. В этом отношении дом Вардропперов по улице Советской, 15 заслуживает особого внимания. Может быть, с него и следует начать предварительные хлопоты по оформлению будущего музея, переселив обитателей дома, их там пять семей, в приличное жилье. После чего дом можно было бы передать краеведческому музею или учреждению, первым проявившему необходимую инициативу. Пока же здание ожидает незавидная судьба – снос, тем более, что рядом уже выкопан котлован под новое строительство.

Здание представляет интерес и в другом отношении. Он, включая каменный пристрой, был спроектирован замечательным тюменским архитектором К.П. Чакиным – автором многих сооружений города, и уже по этой причине должен быть сохранен. Когда-то дом с полуподвальным каменным помещением, где жила прислуга, и его хозяин считались одними из самых богатых в городе. В кирпичном пристрое размещался склад и холодильник. Интересна и такая историческая деталь: дом имеет двойную нумерацию, появившуюся вследствие того, что из-за постоянного обрушения берега Туры улица постепенно уменьшалась в длину. Вот почему на углу здания одновременно можно видеть номера 15 и 17 – редкое документальное свидетельство городских утрат.

Многое в судьбе семьи Вардропперов остается неизвестным, включая годы жизни ее членов, не удалось разыскать ни одной фотографии главных действующих лиц и др. Поиск продолжается. Недавно, например, из разговора с А.И. Желейко, заведующей популярного в Тюмени музея истории медицины и уроженки упоминавшегося села Жиряково, мне стало известно событие, причастное к судьбе семьи Вардропперов. Августа Ивановна вспоминала, что в годы войны в село приезжал один из представителей знаменитой семьи. Он останавливался в доме двоюродной сестры А.И. Желейко. Это означает, что не вся семья после 1917 года покинула Россию. Более того, оставшиеся пережили лихую годину 1937 года.

Интересно, что в библиотеке областного краеведческого музея есть книги на английском языке, когда-то принадлежавшие Вардропперам, имеющие дарственные надписи гостеприимным хозяевам.




ВОДОКАЧКИ, НАПОРНЫЕ БАШНИ, ПЛОТИНЫ И ПРУДЫ


Вторая половина XIX столетия вызвала небывалый подъем развития промышленности Тюмени, Тобольска и других населённых пунктов, возникновение новых отраслей производства. Появились новые заводы, городской водопровод, железная дорога и сопутствующие им вспомогательные сооружения: водокачки, водонапорные башни, плотины и пруды. Самая первая водокачка («Тобольские губернские ведомости», 1864, № 36) была построена в Тюмени в 1864 году – раньше, чем в других городах Сибири и Зауралья (илл. 95). Первая реконструкция водокачки стала возможна только через полтора десятка лет в 1880 году. Водопровод оборудовали подъемной машиной, а на высоком берегу реки соорудили здание с бассейном для хранения воды (илл. 96). С более подробным рассказом о тюменской водокачке мы остановимся в последующих разделах. Много позже, только в 1900 году, собственной общегородской водонасосной станцией обзавелся губернский центр – Тобольск.











Все началось 9 июня, когда городская управа Тобольска (городской голова В. Жарников) обратилась в губернское строительное управление с просьбой об утверждении проекта насосной станции. Разрешение на строительство было получено два месяца спустя после рассмотрения документов губернским механиком инженером-технологом П.С. Голышевым.

По договору с московской фабрикой «Нептун» к весне 1902 года в районе Базарной площади была построено оригинальное по архитектурному решению здание водокачки по системе и проекту инженера Н.Д. Зимина с нормой ежедневной подачи воды 110 тысяч ведер. Протяженность водопроводной сети по проекту составляла 9 километров. На пути от водокачки до водонапорной башни на горе построили две подкачивающие подстанции вблизи Никольского взвоза. Последняя из них была снесена в 1987 году. Жителям города предоставили возможность пользования водой из 6 деревянных водозаборных будок.

Сооружение водопровода в г. Тобольске ускорило устройство электрического освещения. Важнейшее в истории города событие произошло 7 августа 1908 года: на вечернем заседании городской управы загорались электрические лампочки фирмы «Титан» по 16 свечей каждая. Монтаж генератора на водонасосной станции и щита управления, проводку линии электропередач, установку лампочек и вспомогательного оборудования провел местный техник А.Я.Дроздов. Таким образом, общегородское электрическое освещение в губернском Тобольске опередило уездный город Тюмень почти на год.

По сравнению с тюменской, насосная станция выглядела намного совершеннее. В кирпичном здании размещались котельное и машинное отделения, фильтры очистки воды, приемная шахта, ремонтная мастерская и жилые помещения для служащих и заведующего. Местом размещения водокачки был выбран берег Иртыша рядом с впадением в него речки Курдюмки по ее левобережью. Здание хорошо сохранилось до нашего времени и по-прежнему выполняет свои первоначальные функции (илл. 97). Одновременно началось строительство кирпичной водонапорной башни с резервуаром наверху и винтовой лестницей внутри ствола. Для сравнения: в Тюмени аналогичная башня общегородского назначения появилась на Торговой площади много позже, в 1914 году, или спустя полвека после постройки водопровода.






Мощным толчком развитию гидротехнических устройств послужило сооружение железной дороги Екатеринбург-Тюмень в 1885 году, а позже – ее продолжения на Омск (1909–1913 гг.). Необычное по конструкции здание водокачки, построенной еще в 1885 году (илл. 98), до сих пор красуется недалеко от границы Тюменской и Свердловской областей вблизи железнодорожной станции Кармак на месте пересечения рельсовых путей и речушки того же названия. Водонасосная станция – обязательная принадлежность паровозной эпохи железнодорожного транспорта, сейчас заброшена, но все еще представляет собой солидное сооружение, вызывая неподдельное чувство уважения к строительным достижениям инженеров тех далеких лет – наших предшественников.






Кирпичный корпус водокачки объединяет машинный зал и котельную с весьма солидной дымовой трубой. В машинном зале сохранились мощные паровые насосы американского производства конца XIX столетия фирмы Gardner городе Денвере, штат Колорадо, и демпферные устройства. Котельную занимают два вертикальных котла и паровой питательный насос. Весь сохранившийся комплекс представляет собой редкую по составу экспонатов музейную экспозицию под открытым небом. Взять бы ее под охрану, устранить ощущение заброшенности: какой памятник истории техники XIX столетия мы могли бы оставить нашим потомкам!..

В архитектурном отношении особый интерес представляют собой водонапорные башни, размещенные почти на каждой более-менее крупной железнодорожной станции. Как среди церковных сооружений не удается встретить похожие храмы, так и при проектировании водонапорных башен их авторы старались не повторяться с намерением оставить после себя очередной шедевр архитектурной мысли. Надо отдать им должное: башни на линии Тюмень Ишим останавливают взгляд каждого, кто способен увидеть красоту даже в сооружениях производственного характера. Побывайте на тюменском вокзале, полюбуйтесь на одну из башен, что еще сохранилась, и вы сможете убедиться в правоте сказанного.

Когда мне изредка доводится побывать в Голышманово, я непременно посещаю железнодорожную станцию. Там с начала ушедшего века высится 25-метровая водонапорная башня одна из самых красивых в нашем крае (илл. 99). Внутри ее смонтирована изящная винтовая лестница, столь редкая для современных сооружений, а снаружи установлена мемориальная доска с эмблемой путейщиков (перекрещенные топор и якорь) и годы строительства: 1911–1913. Глядя на это чудо прошлых времен, не перестаешь удивляться тому, как удавалось архитекторам скупыми приемами, с помощью простого кирпича лепить выразительнейший облик башни сугубо утилитарного назначения? А ведь кроме башен столь же выразительны, если не более, и другие старинные строения: вокзалы, депо, жилые корпуса, склады. Достаточно, к примеру, привести здесь фотографию депо Тюменского вокзала (илл. 100).











Не менее интересна башня в Ишиме, схожая с описанной в Голышманово, но не повторяющая ее, и в Ялуторовске – копия голышмановской, но без памятной доски. Еще более необычна спаренная водонапорная башня на станции Вагай (илл. 101). По всей вероятности, в какое-то время объем водяного резервуара первоначальной башни стал недостаточен для своевременной заправки водой паровозных тендеров. Тогда и родилась идея постройки дополнительной башни. В итоге на железной дороге появился редкий шедевр-курьез.






К гидротехническим сооружениям специального назначения относятся водоналивные колонки, с помощью которых наполнялись водою паровозы. Они выполнялись из чугуна и нередко представляли собой изделия с несомненной исторической ценностью благодаря сложным узорам художественного литья.

Хотя наш край не относится к Уралу, где почти в каждом старинном заводском селении имеется плотина и пруд, наши предки не пренебрегали возможностью использования энергии запруженного водного потока, и там, где имелась малейшая возможность, строили плотины и пруды при них. Часто пруды создавались в чисто декоративных целях. Примером последних могут служить пруды в Доме отдыха им. Оловянникова или на Бабарынке. Еще в 60-х годах XX века в Доме отдыха им. Оловянникова на берегу пруда стоял деревянный чудо-дворец на территории бывшей загородной заимки Колокольниковых (илл. 102, 103).











Пруды производственного назначения в нашем крае встречаются повсеместно. Большинство из них существует поныне. Среди них пруд в Заводопетровске с плотиной из вековых лиственниц, прочность которых, пролежавших в воде не одно столетие, не уступает бетону. Изумительные по красоте пруды на Черной Речке (илл. 104), в Падуне, Заводоуспенке, в Левашах, Юргинском, Каменке и в других местах не только неизменно привлекают внимание отдыхающих и туристов, но и служат надежными источниками и хранилищами воды для бытовых и производственных нужд.











Д.Н. МАМИН-СИБИРЯК В ЗАВОДОУСПЕНКЕ


Пройдет совсем немного времени и общественность Урала и Зауралья будет отмечать 150-летие со дня рождения талантливого уральского и русского писателя Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка (1852–1912 гг.).

Для меня, почитателя таланта певца уральской природы с детских лет, этот юбилей, в отличие от многих, имеет одну примечательную особенность. Мы с Д.Н. Маминым-Сибиряком земляки, родились на Среднем Урале на границе Европы и Азии в бывшей вотчине заводчиков Демидовых: Висимо-Шайтанский, Черноисточинский и Висимо-Уткинский заводы. Вот почему, когда держишь в руках книги писателя с описанием до боли знакомой мне природы этого края «Уральской Швейцарии», то не только восхищаешься образным языком его произведений, но и испытываешь другие, более глубокие чувства. В памяти всплывают виды пологих гор, скал, лесов, прудов, ручьев и речек, исхоженных Дмитрием Наркисовичем, как и многое в тех же местах, вдоль и поперек: «Милые зеленые горы!... Когда мне делается грустно, я уношусь мыслью в родные зеленые горы, мне начинает казаться, что и небо там выше и ясней, и люди там такие добрые, и сам я делаюсь лучше».

Обычно считается, что Д.Н. Мамин-Сибиряк – певец Урала, и его творчество не выходит за пределы этого края. Каково же было мое удивление, когда еще в середине 60-х годов, приехав в Тюмень, обнаружил, что писатель неоднократно бывал в Зауралье, знал Сибирь, объездил ее многие места, в том числе – окрестности Тюмени, печатался в местной периодической печати.

И не странно ли, что певец Урала избрал свой псевдоним не с уральским, но с сибирским звучанием?

Много лет назад в Екатеринбурге, тогда еще Свердловске, в Литературном музее им. Д.Н. Мамина-Сибиряка мне довелось побеседовать с одним из посетителей – почитателем таланта писателя. Услышав, что я из Тюмени, он удивил меня неожиданным вопросом:

– Как выдумаете, почему Дмитрий Наркисович – уроженец и признанный певец Урала, избрал для себя псевдоним «Сибиряк»?

Мой неподготовленный, в общих словах, ответ-предположение был прерван нетерпеливым восклицанием, характерным для человека, который уже размышлял над поставленным вопросом и почти знает ответ:

– О нет, все гораздо проще! У Мамина-Сибиряка был большой друг-художник Денисов-Уральский. Не мог же писатель повторить псевдоним, принятый его земляком.

Не располагая тогда основательными возражениями, пришлось согласиться с этой версией, несмотря на родившиеся там же сомнения, которые проще всего можно было бы свести к неуверенному «тут что-то не то». Человеку, как известно, свойственно желание избавить себя от нахлынувших сомнений. Удалось выяснить, что первая печатная работа Д.Н. Мамина (еще только Мамина!) под псевдонимом Д. Сибиряк появилась в 1882 году, когда писателю исполнилось тридцать лет. С другой стороны, первые работы художника А. К. Денисова, подписанные двойной фамилией, известны не ранее 1900 года. Увы, версия моего знакомого распалась, но интерес к поиску сибирских фактов биографии Д.Н. Мамина-Сибиряка – наименее известных из литературы, долго держал меня в деятельном напряжении.

Наибольший интерес вызвала поездка Д.Н. Мамина-Сибиряка в Заводоуспенку «близ Тюмени» (выражение самого писателя) в августе 1888 года.

В конце прошлого столетия поселение Заводоуспенское входило в состав Тюменского уезда Тобольской губернии. Селение располагалось в 50 верстах от уездного центра. С восемнадцатого века село было знаменито винокуренной, а с 1888 года – бумажной фабриками. Сменявшиеся друг за другом владельцы и управляющие поддерживали тесные деловые отношения с Тюменью – близлежащим речным портом, имели на пристани р. Туры свои складские хозяйства, держали в порядке единственную дорогу. Она связывала Заводоуспенку с Тюменью через деревню Мальцево. Дорога эта сохранилась и поныне, но как и в прошлом столетии всякого, кто едет в Заводоуспенку не в зимнее время, волнует погода и зависящая от нее вероятность проезда: сибирская земля, перемятая колесами, под дождем превращается в месиво... Впрочем, дело не только в земле и дождях. Выгодная близость к уездному, а позднее, в советское время, к областному центру в последующие годы сменилась положением, когда Заводоуспенка оказалась на далекой восточной окраине соседней с Тюменью области. А судьбы окраин и дорог к ним общеизвестны.

Так или иначе, мы и сегодня можем представить себе, как почти сто лет тому назад Д.Н. Мамин-Сибиряк пробирался с извозчиком в заброшенный, окруженный тайгой поселок. К этому времени росла популярность писателя, он был бодр, деятелен, много ездил по уральским заводам. Минуло шесть лет, как Д.Н. Мамин избрал себе сибирский псевдоним и, как бы оправдывая его, торопился узнать людей, природу и историю зауральского края. В 1881 году писатель опубликовал свою работу «Покорение Сибири», первую по зауральской тематике, и, надо полагать, именно тогда его осенила мысль о псевдониме «Сибиряк».

Вот и сейчас после поездки в минералогическую Мекку Урала Мурзинку, возле Алапаевска, и в Курьи, близ Богдановича, Обуховку и Камышлов он едет в пределы Тобольской губернии в Заводоуспенку – наиболее удаленное на востоке от Урала поселение, когда-либо посещенное Д.Н. Маминым-Сибиряком. На окраине Мальцево разросся сосновый бор. Он протянулся почти к самой долине реки Пышмы. Позади осталась река, знакомая путнику еще по Екатеринбургу, водяная мельница возле моста, остатки которой можно видеть и сегодня, небольшие, в несколько дворов татарские деревеньки, избушки охотников и лесников. За Пышмой потянулся дремучий сосновый лес, теснимый елью тем больше, чем ближе Заводоуспенка. Возле села сосны вырублены, а вырубки и пустыри заполняются елью – акселератом в хвойной семье. Знакомая для Дмитрия Наркисовича картина: на уральских заводах он видел то же самое. Да и сам Успенский завод больше походил на уральские поселения. Такая же земляная плотина, загородившая слияние трех рек Айбы, Катырлы и Никитки, заводской пруд рядом с плотиной, сам завод с трубой и дымным шлейфом, Успенской церковью, давшей название поселку. Все как на родном Урале. Вот разве что вода в пруду несколько иная, удивительно чистая и мягкая. Неслучайно именно здесь на использовании необыкновенных вод местных речушек возник первый в Сибири завод по производству отменной бумаги. Завод пущен за несколько месяцев до приезда Д.Н. Мамина-Сибиряка тарским купцом и промышленником А.И. Щербаковым. К нему-то и ехал уральский писатель. Они были знакомы еще по Екатеринбургу: Дмитрий Наркисович давал частные уроки детям Щербакова.

Заводоуспенский завод, поначалу винокуренный, был основан в 70-х годах XVIII столетия на месте коренной деревни Земляная. На заводе все работы велись руками каторжных поселенцев, привезенных со всех концов европейской России. Поначалу предприятие было частным. С 1792 года завод передали казне. С этого времени и до отмены крепостного права продолжалась история винокуренного каторжного завода. Жителями поселка становились москвичи, рязанцы, вологжане и донцы. Немало проживало здесь поляков, турок, черкесов, немцев.

В Заводоуспенке Д.Н. Мамин-Сибиряк провел три дня. Он знакомился с заводом, встречался с бывшими каторжанами, изучал быт поселян. Путешествие по Зауралью дало писателю не только материал для сибирской тематики. Знакомство с деловыми кругами расширило корреспондентские связи с некоторыми сибирскими газетами. Ранее такая возможность уральскому публицисту была предоставлена зауральским «Ирбитским ярмарочным листком», а теперь – «Сибирским Листком». Газета издавалась в Тобольске с 1890 года купцом А.А. Сыромятниковым как «частное торгово-промышленное издание».

Демократические публицистические статьи Д.Н. Мамина-Сибиряка, опубликованные в Екатеринбурге, были замечены в Тобольске, и редакция предложила писателю опубликовать цикл статей «Письма с Урала». Очерк об экономических проблемах шадринского крестьянства появился в первом номере «Сибирского Листка» (декабрь 1890 года). В следующем 1891 году с марта по август газета опубликовала еще четыре статьи уральского корреспондента. Их содержание охватывает историю освоения Урала и Зауралья, роль раскольнического движения в освоении восточных земель России, судьбы башкир, голод 1891 года, упадок золотодобывающей отрасли уральской промышленности, распространение преступности среди промышленных рабочих.

Материалы для оценки преступности были заимствованы писателем из архивов Заводоуспенского завода. Криминальную хронику Зауралья позже он использовал в своем романе «Золото» (1891 г.). «Близость степи создала конокрадство, Сибирский тракт – придорожных разбойников, дальше следовали крепостные разбойники, лесоворы, скупщики краденого золота...», – так перечислял уральский автор в одной из статей правонарушения, столь характерные для сибирской действительности.

По возвращении в Екатеринбург сибирские материалы по истории каторги надолго захватили ум и воображение писателя. Итогом обобщений и размышлений стали несколько статей, опубликованных вскоре в центральной российской печати. Это статья «Первая писчебумажная фабрика в Сибири» («Русские ведомости», 1888 г.), позже перепечатанная в «Русской старине» (1890 г.) под названием «Варнаки». Той же теме посвятил Дмитрий Наркисович работу сходного содержания «Последние клейма».

Описание мрачной картины былой винной каторги Д.Н. Мамин-Сибиряк закончил пророческими словами: «Там, где каторжными руками гналось зеленое вино для царева кабака, теперь труд вольного человека нашел приложение к совершенно другому делу – бумага уже сама по себе являлась величайшим культурным признаком. Кто знает, может быть, на этой фабрике выделывается та бумага, на которой новые последние слова науки, знания и гуманизма рассеют историческую тьму, висящую над Сибирью тяжелой тучей».

В наше время Заводоуспенская бумажная фабрика – современное предприятие (илл. 105), выпускающее редкую, но весьма важную продукцию: тончайшую, всего в восемь микрон, конденсаторную бумагу. Она идет на изготовление электрических конденсаторов в радиоэлектронной и приборостроительной промышленности. Потребляет ценную бумагу и Тюменский завод АТЭ.






Д.Н. Мамин-Сибиряк охотно откликался на события, связанные с Сибирью. Так, он принимал участие и освещал в печати работу Сибирско-Уральской научно-промышленной выставки в Екатеринбурге в 1886 году. Им опубликован ряд статей по истории Сибири. Это «Сказание о старом хане Кучуме», очерки «Покорение Сибири», «300-летний юбилей завоевания Сибири». В подготовке исторических материалов Д.Н. Мамин-Сибиряк широко использовал работу тобольского историка П. Словцова «Историческое обозрение Сибири».

Интересно мнение Д.Н. Мамина-Сибиряка о роли Ермака в присоединении Сибири к России. Он писал: «Истинными завоевателями и колонизаторами всей сибирской окраины были не Строгановы, не Ермак и сменившие его царские воеводы, а московская волокита, воеводы, подьячие, земские старосты, тяжелые подати и разбойные люди... На Урале эти люди спасались от московской лихости». И еще: «Ермак вел туда, куда тянул казачий круг».

Ряд очерков посвящался промышленности Сибири («Сибирские заводы», «Сибирские орлы»). В «Сибирских орлах» он описал проезд сибирского миллионера по одной из станций только что открытой Тюменской железной дороги.

Спустя два года Д.Н. Мамин-Сибиряк снова совершил поездку, на этот раз – в южное Зауралье. Дорожные впечатления от посещения Шадринска, Долматова, Катайска, Каменска и реки Исети в 1890 году легли в основу известных романов «Хлеб» и «Охонины брови».

Д.Н. Мамин-Сибиряк печатал свои материалы и в «Сибирской газете» (Томск, рассказ «Читатель»), сотрудничал с сибиряком-этнографом Н.М. Ядринцевым («Сибирский сборник», 1886, № 1).

Тюменский еженедельник «Ермак» в ноябре 1912 года сочувственно отнесся к кончине Д.Н. Мамина-Сибиряка и поместил на страницах газеты некролог. В нем, в частности говорилось: «...смерть этого писателя большая и преждевременная утрата. Не только задушевностью, глубоким гуманным настроением, но и свежестью и молодостью чувства Дмитрий Наркисович в своих детских рассказах не уступал передовой молодежи – лучшим молодым силам. Но тяжелая доля в юности, голод и холод студенчества привели к сравнительно ранней и болезненной кончине. Это обычная участь наших писателей, исключения редки».






СУКОННЫЕ МАНУФАКТУРЫ ЯДРЫШНИКОВА И АНДРЕЕВЫХ



Своеобразной энциклопедией знаний об уровне технических возможностей промышленности Тюмени середины девятнадцатого века стала тоненькая брошюрка, изданная в Омске в типографии Сунгуровой в 1872 году («Описание публичной выставки, бывшей в г. Тюмени в 1871 г.», 155 с.). Не однажды приходилось мне обращаться к этой книге за справками, и всегда, подобно Энциклопедическому словарю, она не только давала ответы на мои вопросы, но и помогала наметить новые пути поиска.

Здесь впервые для меня открылась фамилия купца первой гильдии (богатый, стало быть, человек!) Петра Григорьевича Ядрышникова.




ПЕРВАЯ В СИБИРИ


Просматривая в «Описании...» перечень наград выставки по третьему разделу («Изделия животного царства»), я обратил внимание на присуждение Ядрышникову Большой серебряной медали от Министерства финансов «за сукно его паровой фабрики в деревне Ядрышниково Тугулымской волости по Московскому тракту в 50 верстах от Тюмени единственной для всей Сибири». Когда читаешь определение «единственный», то интерес к событию или месту не утихает до тех пор, пока память и листки с выписками из различных источников не насытятся и не заполнятся до определенной грани, за которой остается только один путь: сесть за компьютер и выплеснуть на его экран все, что знаешь, пока не притупились свежие впечатления.

К сожалению, не удалось выяснить по времени начало деятельности фабрики. Судя по немалому богатству купца, ее работа была известна задолго до открытия выставки. В 1869 году деревянные сооружения фабрики сгорели, но вскоре они были вновь отстроены на кирпичной основе. Как следует из описания выставки, ядрышниковская мануфактура располагала паровой машиной высокого давления в 30 лошадиных сил, изготовленной в Тюмени на заводе Гуллета. В состав машинного оборудования входили трепальные, сушильные, мяльные, моечные, строгальные, нагонные и прессовочные установки, закупленные хозяином за рубежом. Более всего меня удивила численность рабочих: 300 человек!

Не менее поразительным было и другое обстоятельство. Каким образом купцу, пусть и весьма предприимчивому, удавалось привлечь в глухой провинциальный уголок, который в наше-то время стал доступным только после проведения асфальтированной дороги в конце семидесятых годов XIX века, и рабочую силу, и капиталы, и передовое по тому времени оборудование? Наконец, почему в такой глуши на протяжении многих лет П.Г. Ядрышникову удавалось сохранять конкурентоспособность своей продукции?

Деревня Ядрышниково находилась в двух десятках верст от Тугулыма, выгодно расположенного на оживленном Сибирском тракте. Население поселка издавна занималось производством ковров, выделкой овчин, шитьем полушубков и сапог. П.Г. Ядрышников с успехом учел выгодность такого соседства с готовыми кадрами для своей мануфактуры.

Надо полагать, только исключительно высокими организаторскими способностями Ядрьппникова можно объяснить сравнительно долгую и эффективную работу фабрики на протяжении нескольких десятилетий. О таких сибирских самородках следовало бы написать как можно больше, их бесценный опыт начального и энергичного предпринимательства мог бы пригодиться и нашим современникам. К сожалению, подробности биографии купца П.Г. Ядрышникова мне малоизвестны, утрачена ее фотолетопись, которую тогда же на выставке 1871 года демонстрировал один из первых тюменских фотографов К.Н.Высоцкий.

Благополучие мануфактуры продолжалось до тех пор, пока ее владение не перешло к наследникам. Располагая немалыми средствами, доставшимися по завещанию, многочисленные родственники, как часто случается в подобных ситуациях, не пожелали оставаться в глухой деревне, продали фабрику и переехали в уездный город. Немногие из них оставили заметный след в истории Тюмени. Только Г.П. Ядрышников-младший запомнился тем, что построил в городе завод искусственных минеральных и фруктовых вод в начале улицы Иркутской, теперь – Челюскинцев, недалеко от металлического моста через Туру. Особняк Ядрышникова до сих пор служит украшением старой части города. На фотографии (илл. 106) показана этикетка, снятая с бутылки от лимонной воды выпуска 1905 года. Там же крупным планом помещено изображение дома Ядрышникова, а по соседству справа – одного из цехов завода.






В конце 80-х годов девятнадцатого столетия фабрика в селе Ядрышниково перешла в руки тюменского купца первой гильдии Прохора Андреевича Андреева, его сына Алексея и дочери Елены. Вскоре, с 1893 года, возможно, по причине малоутешительных итогов работы фабрики, удаленной от торговых центров, ее совладельцем и обладателем контрольного пакета становится некий А.П. Карякин. Торговый дом получает название «Карякинъ и Андреев». Его главная контора размещалась в Тюмени на Хлебной площади (позже Базарная, а теперь – Центральная). Сфера деятельности нового делового образования расширилась на торговлю не только сукном, но и драпом, пледами, верблюжьей шерстью и ватой. Фабрика в Ядрышниково, кроме шерстяных изделий, стала выпускать анилиновые краски, клеи и кислоты: соляную, серную и уксусную.

Там же на площади располагался собственный дом и лавка П.А. Андреева. Он постепенно отходил от традиционного направления своей первоначальной деятельности, расширяя торговлю не столько сукном и трико, сколько железом, жестью, цветными металлами, инструментами для кузнечных и столярных дел, эмалированной посудой, самоварами, асбестом(!), газовыми трубами, красками и метизами. Филиал его конторы обосновался в Томске.

В телефонном справочнике по Тюмени за 1909 год я как-то прочитал объявление о том, как звонить в контору Андреева: «Телефон 112, один звонок – квартира, два – контора, три звонка – лавка». Там же обнаружил еще одно имя купца второй гильдии Андреева Амвросия Никитича: торговля кожевенным товаром. О нем я почти ничего не знаю и сведения привожу только во избежание путаницы имен. Семье и наследникам П.А. Андреева принадлежали в Тюмени городские бани на углу улиц Ишимской и Большой Разъездной «с электрическим освещением», модная мастерская и школа кройки и шитья дамских и детских нарядов «по самой новейшей моде и по самым умеренным ценам» на Знаменской улице, и паровое шерстомойное заведение на Казачьих лугах.

К 1910 году экономическое положение сукноделательной фабрики в деревне Ядрышниково снова стало процветающим. Об этом ярко свидетельствует описание ее работы на страницах энциклопедического издания «Россия – полное географическое описание нашего отечества», том 16-й за 1907 год. Мануфактура размещалась в двухэтажном каменном здании, а рядом в пристрое находился энергоблок (котельная и паровое хозяйство). В главном корпусе работали сучильные аппараты завода Марсье и Филлерадель-Руфи, несколько ваточных аппаратов Гержана и прядильные машины системы «Мюль».

При фабрике находилось ремонтное отделение со слесарными, токарными и сверлильными станками с приводом от паровой машины. Рабочие пользовались бесплатными квартирами в одноэтажных деревянных домах вблизи фабрики. К их услугам владельцы выстроили больницу и аптеку, работал фельдшер. Товары фабрики сбывались на ярмарках в Ирбите, Тюмени и Томске. Сырье-шерсть скупалось в городах Семипалатинске и Павлодаре. Потребность в солдатском сукне многократно возросла в начале войны 1914 года. Правительственные заказы обеспечили дальнейший рост производства и прибылей. К сожалению, в годы гражданской войны фабрика оказалась в запустении, а ее владельцы были расстреляны в Тюмени карательным отрядом комиссара Запкуса в феврале 1918 года. Занимательный факт из истории деревни Ядрышниково. В 1920 году в ней создается ячейка сочувствующих РКП(б). В ее составе находился ...Федор Ядрышников. Впрочем, в деревне и сейчас немало потомков Ядрышниковых, как и в Тюмени. Достаточно посмотреть телефонный справочник областного центра, где в перечне абонентов фамилия Ядрышниковых встречается более двух десятков раз.

В конце весны 1993 года у меня состоялось давно спланированное, но по ряду причин не реализованное, посещение деревни Ядрышниково. Асфальтированная дорога пересекает границу Тюменской и Свердловской областей и вскоре, не доезжая несколько километров до Тугулыма, поворачивает направо через железнодорожный переезд и ведет нас к селениям Колобово, Юшково и Ядрышниково. Село уютно разместилось на берегу речки Малый Кармак среди сосновых лесов и березовых колков. Рядом с плотиной и берегом пруда по улице Октябрьской в хорошей сохранности стоит бывшее двухэтажное кирпичное здание фабрики (илл. 107). Сравнительно недавно, еще в пятидесятых годах, по соседству с бывшей мануфактурой находились водонапорная башня, котельная с оборудованием, помещения складов и ветряк. Было время, когда в здании фабрики много лет работала мельница. Она обслуживала окрестные села. Сейчас в доме находятся коммунальные службы и деревенская библиотека. Уцелел деревянный дом бывшей больницы, в нем размещается местная администрация. Напротив фабрики построено солидное каменное здание современной школы, а до его сооружения школе выделялась часть площадей фабричного корпуса.









СЕЛЕНИЕ “ФАБРИКА ”


Одними из наиболее ярких представителей ветвей семьи Андреевых в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков становятся екатеринбургские и тюменские купцы первой гильдии Яков Прохорович Андреев и его сын Семен Яковлевич. Подобно своему предшественнику по деревне Ядрышниково, они приобрели суконную фабрику на отшибе цивилизации в Туринском уезде Кошуковской волости на речке Каратунке, в шести километрах от ее впадения в Тавду. Ближайшим населенным пунктом стала деревня Саитково, расположенная недалеко от современной Верхней Тавды.

Истоком речки Каратунки служит озеро Неточное. Оно знаменито тем, что неподалеку от его берегов в семидесятые годы минувшего века был проведен подземный взрыв атомного заряда на самой границе с Тюменской областью. Когда-то к озеру лесозаготовители провели от станции Азанка узкоколейную железную дорогу. По ней и привезли сюда атомное устройство для подрыва в скважине. Устроителей этой чудовищной акции не только не смутила и не встревожила близость к месту взрыва множества деревень и сел, но и сокровищницы тюменского края грязевого курорта Ахманки (20 километров).

Начало строительства суконной фабрики относится к 1870 году. Место для нее облюбовал и основал производство тюменский купец Ушков, человек энергичный и не боящийся риска, в надежде на плодотворную связь с внешним миром через многоводную реку Тавду. Несколько позднее фабрику, не дающую прибыль, перекупил и значительно расширил Я.П. Андреев.

Надо признаться, что пресловутое «соседство» селений Фабрика и Саитково на несколько лет отодвинуло мои поиски и находки. Попытки отыскать мануфактуру рядом с Саитково ни к чему не привели, и я не однажды, удрученный и разочарованный, ни с чем возвращался в Тюмень. И только в конце июля 1994 года мне пришло в голову обратиться за советом в краеведческий музей Верхней Тавды.

На вопрос о местонахождении фабрики и о подробностях ее истории служительница музея не без иронии в мой адрес («темнота!») сообщила убийственную для меня новость: селение Фабрика – это почти пригород Тавды и находится к югу от нее в нескольких километрах. До селения проложена бетонка, так что добраться до него можно без труда. А я-то искал фабрику возле Саитково, упустив из виду, что в последней трети девятнадцатого столетия и в начале двадцатого селения Верхняя Тавда, а затем города того же названия, еще не существовало. Тавда возникла много позже Фабрики, в годы первой мировой войны и, следовательно, привязка фабричного поселка к крупному городу еще не была возможной. Нелишне упомянуть, оценивая мой географический просчет, что дорога от Саитково до Фабрики через Тавду тянется на двадцать верст...

– А что касается истории Фабрики, то на ваше счастье в сегодняшнем номере газеты «Тавдинская правда» (№ 88 от 28 июля 1994 г.) помещена статья на интересующую вас тему. Читайте, делайте выписки, – завершила разговор моя собеседница.

Не зря говорится, что на ловца и зверь бежит: искал несколько лет селение, почти ничего о нем не зная, а тут исчерпывающие сведения сами идут тебе навстречу. А если б я приехал в Тавду на несколько дней раньше? Скорее всего, газетная статья оказалась бы мне недоступной, и надолго продолжились бы мучительные поиски. Без везения в краеведческом деле не обойтись!

В разные времена поселок, ставший позже основой и родителем молодой Тавды, назывался то Никольским, то Андреевским, то Фабричным. Соответственно, и фабрика носила имя селения. Но в самом начале своей истории фабрику именовали Никольской (илл. 108). После отхода Я.П. Андреева от активной деятельности руководство фабрикой перешло в руки наследников: в феврале 1898 года Я.П. Андреев передал по доверенности управление фабрикой своему сыну С.Я. Андрееву. Энергия молодости заявила о себе незамедлительно. Молодой хозяин завел себе пароходы на Тавде, соорудил двухэтажное здание правления фабрики и пристань в устье Каратунки, запрудил последнюю и установил на ней водяную турбину, разбил роскошный сад. Вскоре задымил мыловаренный заводик, зашумели лесопилка и мельница, открылись магазин и выстроенная хозяином деревянная церковь. Чтобы привлечь в такую глушь опытных мастеров, деятельный и целеустремленный С.Я. Андреев построил для рабочих целый поселок с необходимой, как мы теперь говорим, инфраструктурой.






В упомянутой энциклопедии «Россия...» ее редактором В.П. Семеновым-Тян-Шанским и автором раздела Ф.Н. Белявским дано краткое описание фабрики в следующих словах: «При последней заслуживают внимания несколько благотворительных заведений для рабочих, приемный и родильный приюты, школа с библиотекой и особенно приют для детей фабричных рабочих, имеющий целью дать им присмотр и полезное развивающее занятие в то время, пока их матери заняты фабричной работой». Можно добавить, что, по воспоминаниям старожилов фабричного поселка, хозяин мануфактуры Я.П. Андреев помогал рабочим деньгами на строительство личных домов и на приобретение коров. На праздники бесплатно выдавались сукно, чай и зерно. Сам предприниматель жил в большом доме, в котором одновременно размещалось и правление. Вид на окрестности из окон дома был необыкновенно красив: ухоженный сад, аллеи из акаций к реке и пруду, богатому рыбой.

К началу двадцатого столетия Никольская фабрика значилась крупным промышленным предприятием. Количество работающих достигло 400 человек. По уровню оснащения современными машинами она считалась по тому времени одной из наиболее передовых. Энергия поступала от паровых машин и гидротурбины на сливе пруда. Слесарная и столярная мастерские имели самое совершенное оборудование. Шерсть доставлялась по речному пути из Омска, Ирбита и Нижнего Новгорода. Одной из первых в Зауралье фабрика в 1898 году заимела паровое отопление и электрическое освещение (Тобольский госархив, ф. 353, оп. 1, ед. хр. 313).

О степени прогрессивности усилий владельца фабрики можно судить по закупленному оборудованию. Андреев приобрел водотрубный невзрывоопасный паровой котел системы инженера В.Г. Шухова, выпуск которого только что наладил московский котельный завод А.В. Бари, с которым сотрудничал Шухов – знаменитый автор шуховской телевизионной башни в Москве на Шаболовке. Не удивлюсь, если в дальнейших поисках найдутся следы пребывания В.Г. Шухова в поселке Фабричном, поскольку при монтаже и опробовании первых изделий присутствие изобретателя в те годы считалось обязательным. Шухов, кстати, не однажды бывал в Зауралье и в Сибири.

В состав системы электроосвещения фабрики и поселка входили паровой электропривод «Вестингауз», динамомашина типа «Эрликон» с выходным напряжением 110 вольт, лампы накаливания в 10 и 16 свечей фирм «Сириус» и «ОекЬойшкл». Все провода монтировались на фарфоровых изоляторах – новинке того времени. Всеми работами по электрификации руководил тобольский губернский механик, инженер-технолог П.С. Голышев, успешно и в короткий срок усвоивший премудрости основ электротехники.

Чтобы максимально приблизиться к поставщикам и покупателям, владелец фабрики организовал в Тюмени свою контору и магазин. На почтовых открытках начала XX века можно видеть эти здания в центральной части улицы Царской (Республики), илл. 109. Одно из них, бывшая банкирская контора, что напротив Сбербанка, сохранилось до нашего времени, правда, в значительно перестроенном виде, без балкона и башенки. В нем размещается магазин с весьма странным названием «Трэвэл». А на месте магазина Андреевых, примыкающего к этому строению, сейчас находится аптека.






Дела торгового дома «Я.П. Андреев и наследники» (сукно, трико, драп и одеяла) поначалу шли весьма успешно. Конторы размещались не только в Тюмени, но и в Екатеринбурге. Там же, в уральской столице, по Вознесенскому проспекту располагалась резиденция другой наследницы – Дарьи Ильиничны. Процветало горнорудное дело в Оренбургской губернии: золото, серебро, марганец, асбест и магнезит. Магазины и склады готовой продукции располагались в Тюмени, Томске, Екатеринбурге, Санкт-Петербурге и на Ирбитской ярмарке.

После 1908–1910 годов дела на фабрике пошли на убыль. Спад производства произошел по ряду причин. Сказалась на стоимости продукции удаленность фабрики (кто мог предполагать, что через несколько лет к Тавде подведут из Ирбита железную дорогу?). Достаточную прибыль и с меньшими заботами давало оренбургское горное дело. Но самое главное: в Екатеринбурге появились опасные конкуренты. Настолько опасные, что С.Я. Андреев, не выдержав соперничества, продал на торгах фабрику более удачливым купцам – братьям Злоказовым, винным королям Урала и Зауралья. В опустевших корпусах после демонтажа оборудования, увезенного в Арамиль под Екатеринбургом, гулял ветер. Арамильская фабрика существует до сих пор и, возможно, там еще сохранились, как памятники техники, старые Никольские станки.

В период военных действий с Германией в 1914–1918 годах возникла острая необходимость в производстве шпал для железных дорог. В главный корпус бывшей суконной фабрики, ныне не сохранившийся, кроме остатков каменного фундамента, завезли оборудование по разделке древесины. Другие помещения переделали под кирпичный завод. Он выпускал кирпичи с клеймом. В цехах работали пленные австрийцы. Сохранившееся здание правления фабрики позже использовали под детский дом и санаторий. Пруд спустили, на его месте осталась чаша зеленой поляны, окруженная одинокими деревьями.

...Советом работников тавдинского музея я не преминул воспользоваться и через полчаса был в поселке Фабрика. На территории бывшей мануфактуры, раскинувшейся среди соснового бора, от производственных строений почти ничего не осталось. Вырублен сад, сохранившиеся отдельные вековые березы и тополя и остатки липовой аллеи заросли бурьяном. На месте плотины торчат из воды деревянные опоры-пеньки да шумит небольшой водопад: речная струя резво перебирается через остатки кирпичного основания мельницы. Как мне рассказали, в половодье ребятишки переходят с берега на берег по затопленной стене, не проваливаясь в воду, подобно одному из героев известного кинофильма «Бриллиантовая рука», поверившего в свою святость... От работавших когда-то на реке пяти водяных мельниц осталось только название одной из улиц поселка – Мельничная.

Сохранилась деревянная церковь, но без куполов. Невдалеке возле бывшего правления на крыше современного двухэтажного здания детского дома с удивлением увидел спутниковую «тарелку» – антенну. Было чему удивиться, если даже в Тюмени тогда, в 1994-м, подобная редкость наблюдалась в единственном числе на крыше геологического управления. Как оказалось, бесхозную теперь антенну установил американский бизнесмен. Он, очарованный красотой окрестностей, решил обосноваться в поселке, но без отрыва от всемирных биржевых новостей. К разочарованию пришельца, ему не удалось склонить местные власти к продаже участка бывшей фабрики. Спутниковую аппаратуру американец увез с собой, а вот антенну пришлось оставить на крыше.






МЕЛЬНИЦА НА БАБАРЫНКЕ


Невелика речка Бабарынка, но в судьбе Тюмени она, работяга, сыграла заметную роль. Начало речушки в наше время почти затерялось в переплете автородог на выезде в аэропорт Рощино. Только среди деревьев Дома отдыха Оловянникова Бабарынка в весенние дни наполняет небольшой пруд, поддерживаемый плотиной. Когда-то, еще в начале века, это благодатное место отдыха облюбовал купец Колокольников, запрудил ручей, посадил тополя, пихту, березу и сосну, выстроил двухэтажную деревянную дачу. Старожилы вспоминают, что еще в 20–30 годы здание заимки восхищало тюменцев и их гостей архитектурным совершенством и несравненными узорами деревянной вязи и резьбы.

Второй пруд ниже по течению образовался в начале пятидесятых годов. Сейчас здесь озеро с более чем неуместным названием Цимлянское... Ближе к устью речки существует третий пруд, пожалуй, самый знаменитый. Здесь в 1907 году товариществом «Н. Тартаковский и К^º^» было создано комбинированное производство, включающее винокуренный завод, паровую мукомольную мельницу и свиноводческую ферму, (илл. 110). Вода из пруда использовалась для промышленных и сельскохозяйственных нужд. Организация столь комплексного производства предполагала максимальную утилизацию отходов мукомольной фабрики и экономию средств: излишки шли на перегонку спирта и откорм свиней.






Поначалу фирма ориентировала производство на изготовление дрожжей и выкурку спирта. Однако резкое снижение в Сибири цен на дрожжи с 18–20 рублей за пуд до 11–12 рублей привело предприятие в 1908 году на грань краха: не окупались даже комиссионные расходы по продаже. Тогда-то и было принято решение о расширении товарного производства, в первую очередь мукомольного. С этой целью в 1910 году компания «Н.Тартаковский и К^0^» выстроила солидное заводское здание из красного кирпича (илл. 111) по так называемому «американскому» образцу: пятиэтажное, приспособленное для автоматического, под действием тяжести, перемещения продуктов из одного производственного уровня (верхние этажи) в другой (низлежащие). На самый верхний этаж зерно подавалось элеваторами («самотасками»), а для горизонтального перемещения использовались винтовые шнеки либо воздуходувки.






На рубеже 1909–1910 гг. Н. Тартаковский, как можно полагать, неплохой строитель, но заурядный коммерсант, не сумел организовать прибыльное производство. В результате мельница и поселок при ней оказались в руках деятельных братьев Шадриных. С тех пор в памяти тюменцев мельница осталась под названием «шадринской». Дела у братьев пошли в гору, они построили на улице Царской собственный магазин «Мука», одноэтажное кирпичное здание которого сохранилось и доныне. Это знаменитый магазин «Тройка», как его именуют старожилы. Рядом с магазином стоял и жилой двухэтажный деревянный дом с мезонином многочисленной семьи Шадриных.

Братья уделяли много внимания не только производственному процессу на мельнице, но и благоустройству поселка, плотины и пруда. Рассказывают, что окрестности пруда утопали в цветах, был благоустроенный пляж, горожане любили кататься здесь на лодках. Изумительный по красоте уголок ухоженной природы на окраине города на долгие годы стал украшением старой Тюмени.

В начале столетия мукомольные мельницы, работавшие на энергии пара или падающей воды, были весьма многочисленны как в Тюмени, так и в окрестных районах. Среди них наибольшей известностью пользовалась паровая мельница Текутьева (на территории теперешней сетевязальной фабрики) и мельницы купцов Колмогоровых в Заводоуковске. Все они утрачены, от них ничего не осталось.

Бывшая же мельница Тартаковского на Бабарынке – единственная, которую пощадило время. Более 90 лет она радует ценителей тюменской старины. Фронтон здания украшают цифры – «1910», а экстерьер насыщен множеством декоративных деталей из кирпича, характерных для промышленной архитектуры начала столетия. Позже, в двадцатые годы, главное здание мельницы обросло пристройками, исказившими первоначальный замысел строителей.

Мельница имеет богатую историю и работала много десятилетий. В наши годы рядом с ней выросли внушительных размеров корпуса мельзавода самого крупного в области.

Мельнице Тартаковского повезло и в другом отношении: в разное время ее часто фотографировали, снимки сохранились, что позволяет проследить почти все этапы развития предприятия (илл. 112).






Борис Максимович Савич – метролог мельзавода, более четырех десятков лет проработавший здесь, ведет меня по этажам старой опустевшей мельницы. Рассказывает о планах использования в будущем хорошо сохранившегося здания. А пока в помещениях, где когда-то располагалось мощное паровое энергохозяйство, гудел локомобиль Вольфа в 165 сил, работал главный электродвигатель на 180 киловатт, шумели турбовоздуходувки, – мертвая тишина. Гулко разносятся по коридорам и помещениям наши шаги. В бывшем красном уголке отыскались фотографии из жизни завода в середине тридцатых годов: стахановцы, руководящий состав (директор Н.Г. Козлов, тех.директор-инженер А.Г. Пацикайло, механик А.Г. Михайлов, крупчатник М.Г. Дедловский и др.), стенная газета «За большевистский сев», виды красного уголка с неизменными портретами тогдашних вождей и политбюро, словом, история, как бы мы к ней теперь ни относились.

У Бориса Максимовича нашелся старый фотоальбом с изображением довоенных цехов: выбойного и размольного отделений, шлюзовых затворов, электромагнитных сепараторов, рассевного этажа. Бережно хранятся контрольно-измерительные приборы далеких 20–30-х годов. Один из них, знаменитая «пурка» для оценки объемного веса зерна, подарен в музей бывшего индустриального института, ныне – нефтегазового университета.

В поселке завода, в который можно пройти по плотине пруда, сохранились деревянные дома начала XX столетия. Здесь когда-то было налажено подсобное мясное производство, стояли фермы, строились жилые дома работников завода. К сожалению, и поселок, и пруд, и плотина, да и территория завода являют собой типичную картину нашего так называемого «социалистического» хозяйства: грязь, запустение, неуют и разруха. Впечатление такое, что гражданская война, начавшись в 1918 году, не закончилась до сих пор...

На старых заводах нашего края мне приходилось бывать часто. К счастью, почти всегда находились труженики-ветераны, душою прикипевшие к любимому делу, которому отданы десятилетия жизни. Они бережно хранят реликвии прошлого, и только благодаря таким энтузиастам у нас что-то сохраняется для истории. В их кругу Б.М. Савич, низкий ему поклон. Большую помощь в подборке материала оказал директор завода В.В. Николаев. Хочется пожелать молодому и энергичному руководителю проявить заботу не только о развитии производства, но и сохранении здания бывшей мельницы – одного из немногих свидетелей промышленного прошлого нашего края. Здание надо сберечь, взять под государственную охрану. Пусть любуются и гордятся достойным и великим прошлым Тюмени последующие поколения.






ПЕРВЫЙ ЭЛЕВАТОР В ТЮМЕНИ


Элеваторными сооружениями в наше время удивить трудно: громады зерновместилищ, поражающие воображение, украшают наш равнинный пейзаж не только в областном, но и в районных центрах. Но какой элеватор был первым и когда он появился?

В фондах областного архива мне довелось ознакомиться с материалами более чем восьмидесятилетней давности. Как оказалось, об элеваторном хранении зерна, как более прогрессивном по сравнению с амбарным и в мешках и более приспособленном к транзитной торговле, в Тюмени заговорили в 1909 году.

Первой проявила инициативу главная контора пароходства и торговли «И.Н. Корнилова Нцы», заинтересованная в ускорении оборота зерна и транспортных средств. Полезное зачинание поддержали и другие пароходовладельцы. К сожалению, понимания в правительственных кругах тюменцы не получили. Тогда за реализацию идеи взялись местные энтузиасты. Так, управляющий тюменским отделением Госбанка в обращении к городскому голове в июле 1911 года писал, обосновывая необходимость элеватора: «Государство экономически растет, богатеет, если вывозной баланс значительно превышает ввозной, когда страна больше продает за границу, чем покупает. Россия, как страна земледельческая, продает главным образом хлеб – это две трети вывозного баланса. Тот экономический подъем России, который замечается в последние два года, обязан хорошему урожаю хлеба и значительному его вывозу за границу, небывалому с восьмидесятых годов. Такого прилива миллионов рублей из-за границы не было у нас несколько десятков лет».

Любопытная констатация фактов, не правда ли? И сколько гордости за Россию!

Далее управляющий банком обосновывает необходимость обезличивания привозимого зерна, рассортировки его только по качеству, а не по владельцам, введения предварительной оплаты для тех, кто зерно поставляет. Все это окажется возможным, если в Тюмени будет построен элеватор. Средства частично предлагал сам банк, привлекались и капиталы добровольных пожертвований.

В городской управе полезное зачинание поддержали купцы, наиболее заинтересованные в начале строительства: Ф.К. Шадрин, В.И. Колокольников, В.Л. Жернаков, А.С. Колмаков, А.И. Текутьев – городской голова. В те годы в Тюмени работали четыре крупчатые мельницы: В.Л. Жернакова, Е.В. Гусевой, бр. Шадриных и А.И. Текутьева с общим объемом переработки зерна до 2,5 млн. пудов в год. Капитальными сооружениями для хранения зерна мельницы не располагали, а значительное удаление всех мельниц от речных пристаней создавало непреодолимые транспортные и финансовые трудности. Вот почему купцы, деятельностью своей связанные с транспортом, переработкой и сбытом зерна и муки, приняли на себя основную долю затрат на сооружение элеватора. Строительство началось в 1911 году и было закончено, несмотря на трудности военного периода, к 1916 году.

Элеватор поставили на удобном и оживленном месте, на берегу р. Туры, в окружении многочисленных складов и пакгаузов, рядом с тупиками железнодорожной ветки. Кирпичное многоэтажное здание, наряду с мельницами Текутьева и Шадрина, стало одним из самых высоких «небоскребов» города, возвышаясь более чем на 20 метров, и хорошо вписалось в промышленно-торговый пейзаж речных пристаней (илл. 113).






Это было внушительное сооружение на 5 этажей, рассчитанное на размещение одного миллиона пудов зерна. Погрузка и разгрузка пароходов, барж и железнодорожных вагонов была полностью механизирована, что способствовало ускоренному грузообмену зерна, привозимому из степных районов Западной Сибири (Павлодар, Омск и др.). Качество хранения и сушка зерна, а также санитарно-гигиенические условия резко улучшились. Впервые в Тюмени решилась проблема хранения и перегрузки зерна с водного на железнодорожный транспорт с последующей перевозкой зерна в западные районы России и за рубеж.

Здание элеватора хорошо сохранилось до сих пор. Лишь частично утрачен декор оконных и дверных проемов первого этажа. К сожалению, первоначальный облик сооружения несколько искажен более поздними пристройками. Строгую простоту вертикально вытянутого центрального объема элеватора подчеркивают приземистые боковые части здания с декоративными украшениями, большими окнами, дверными проемами и маршами металлических наружных лестниц.

Необходимо принять меры к сохранению и реставрации Тюменского элеватора – первенца других сооружений аналогичного назначения – как памятника промышленной архитектуры, техники и технологии мукомольной промышленности и складского хозяйства начала нашего столетия.






У СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЫ


Во времена, когда об использовании электрической энергии не могло идти и речи, а эти времена закончились сравнительно недавно, наши предшественники были вынуждены обходиться либо энергией ветра, либо, что надежнее, энергией потока текущей воды. В равнинной местности, характерной для наших краев, достаточный напор водного потока можно было создать только с помощью устройства запруды. Вот почему все речные мукомольные мельницы строились в узкой части русла с высокими берегами, где течение воды ускоренное. Если в середине реки располагался остров, это значительно облегчало как сооружение плотины, так и ее управление в последующем.

В сохранившемся виде плотины и мельницы сейчас не встретишь: дерево, с применением которого велось строительство, к долговечным материалам не относится. В лучшем случае можно увидеть только остатки свайного поля в русле реки да некоторое истлевшее оборудование. Но и эти следы былой речной техники представляют собой величайший интерес для оценки технического творчества наших предков. Остатки таких плотин с бывшими мельницами можно увидеть в окрестностях Тюмени на реках Пышме, Уке, Тавде, Иске, Цынге, Ереминке и в других местах. Водяные мельницы работали в Борках Сазоновской волости, в Кулигах – Каменская волость, в деревнях Еремино. Речкино, Гилево, Хохловка. Коркино, Княжево, Богандинская (илл. 114).






Недалеко от Винзилей. на правом высоком берегу Пышмы. среди соснового бора, зажатого с двух сторон железной дорогой и новой асфальтированной магистралью, стоят жилые дома уютного в одну улицу поселка под названием Мельница. Здесь природа проложила русло реки между двух крутых берегов, чем удачно воспользовались предприимчивые люди еще в начале прошлого столетия. Они построили мельницу и жилье. Отсюда и родилось соответствующее название хутора.

Мельница обслуживала близлежащие деревни: Богандинку, (там, где церковь), Кыштырлы, Винзили и др. Исключая время паводка, помол муки шел во все времена года. В годы гражданской войны и в 20-е годы XX столетия мельница была бесхозной. Имя ее основателя неизвестно. Только в 1936 году здесь, в старом и единственном доме, разместилась семья мельника Михаила Ивановича Печенкина (1889–1965 гг.). Других домов и самого поселка Мельница еще не было.

Дочь М.И. Печенкина, кандидат педагогических наук, бывшая преподаватель Тюменского педагогического института Мария Михайловна Зайкова-Печенкина, хорошо помнит историю хутора с 30годов. Она-то и поведала мне многие подробности работы мельницы и возникновения хутора.

В предвоенные годы Мария Михайловна училась в Тюменском пединституте и все каникулы проводила у отца, часто помогая ему в мельничных хлопотах. Реку Пышму перегородила плотина. В ее средней части устраивался так называемый вешняк со ставнями – проток для сброса воды, предохраняющий плотину от сноса. На берегу и частично в воде на сваях стояло двухэтажное здание мельницы с вертикальной турбиной и гребенчато-шестеренчатым приводом жерновов (илл. 115). Узкий желоб-русло («кауз») направлял поток воды на турбину. Через желоб к плотине шел бревенчатый мостик.






Мешки с зерном по наклонному подъемнику вручную затаскивались на второй этаж. Зерно ссыпалось в бункер, откуда оно процеживаюсь на жернова, а после них готовая мука ссыпалась в ларь на первом этаже. Там же на верхнем этаже у М.И. Печенкина стояли огромные весы для взвешивания муки, письменный стол с амбарной книгой бухгалтерского учета.

Весеннее половодье постоянно сносило плотину. Поэтому после спада воды по зову хозяина мельницы со всех окрестных деревень съезжались крестьяне: до 100 подвод одновременно. Под руководством М. Печенкина они привозили хворост-валежник, тальник и землю. Мельница снова работала как и в предыдущие сезоны.

В 1942–1944 годах семья построила новый дом, рядом появился и первый сосед, а в конце 40-х и начале 50-х годов хутор уже мог называться поселком. После паводка 1948 года плотину уже не восстанавливали, мельница оказалась бесхозной и скоро разрушилась. М.И. Печенкин ушел по возрасту и состоянию здоровья на пенсию. Остался жить на хуторе, увлекался пчеловодством и рыбной ловлей.

В памяти соседей и детей Михаил Иванович остался трудолюбивым человеком, мастером на все руки, ответственным и надежным исполнителем заказов окрестных жителей. До Винзилей он работал на мельнице Тюменской и Свердловской областей: в Гилево, Хохловке, Омутинке. На отдыхе увлекался чтением произведений Н.А. Некрасова, Л.Н. Толстого, В.Г. Белинского, наизусть знал некоторые главы «Евгения Онегина», был непременным читателем газет до самой кончины. Похоронен в Тюмени на Парфеновском кладбище.

Мне не однажды приходилось посещать хутор Мельница, и каждый раз я пытался мысленно представить себе здание мельницы, плотину, гул турбины и звуки быстро текущего потока воды.

... Если спуститься с крутого берега к реке, то сразу бросятся в глаза многочисленные сваи, выступающие из воды по обе стороны острова. Рядом со сваями, частью на берегу, а частью в воде лежит большое металлическое колесо водяной турбины: все, что осталось от мельничных механизмов (илл. 116). В начале века в соседнем Кургане инженером, ученым и предпринимателем С. А. Балакшиным, выходцем из знаменитой семьи ялуторовских купцов-меценатов и выпускником Берлинского высшего политехнического училища, был основан первый в Сибири завод по производству малых (мощность не более 10 – 20 л.с.) речных турбин с названием «Турбинка» (ныне «Кургансельмаш»), Можно предполагать, что здесь, на хуторе Мельница, и была установлена одна из балакшинских турбин. Пока, к большому сожалению, не увенчались мои попытки спасти турбину, памятник турбостроения в нашем крае начала XX века, извлечь ее из воды и привезти в музей истории техники.









* * *

Остатки другой мельницы обнаружены недалеко от села Онохино, несколько выше по течению р. Пышмы, на территории современного лагеря «Алые паруса» (совсем недавно – «Зои Космодемьянской»). Ее судьба очень интересна. Около века назад южные хлебородные районы Тобольской губернии вступили в этап значительного улучшения культуры земледелия за счет применения более совершенного почвообрабатывающего и уборочного инвентаря: отвальных лемехов с водилом, двухкорпусных плугов, жаток-самосбросок и конных молотилок. Заметно сократились сроки сева и уборки, повысилась производительность крестьянского труда, выросли урожаи. В этих условиях ручные жернова, которыми оснащались индивидуальные хозяйства, не справлялись с размолом избыточного зерна. Спрос рождает предложение: удобной ситуацией воспользовались предприимчивые люди.

Некий купец Шмутин построил на изгибе Пышмы, разделенном песчаным островом, небольшую мельницу. Зерно размалывали четыре пары каменных жерновов. Крестьяне охотно приняли услуги купца. На шум водопада, слышимый в окрестных деревнях, потянулись подводы с зерном. Однако производительность примитивного сооружения оказалась недостаточной, мельница не справлялась с нарастающим объемом заказов. Не располагая нужными средствами для расширения предприятия, Шмутин продал мельницу другому владельцу, Волчихину.

Новый хозяин оказался масштабным предпринимателем. На месте старой он построил на сваях новую солидную шестиэтажную мельницу с плотиной-мостом, водосливом-водопадом и деревянным трехметровым водяным колесом. Высотное поэтажное расположение оборудования ускорило технологический процесс. От заказов не было отбоя: жернова крутились круглые сутки. В ночное время в выгребном цехе горели свечи, их по стоимости в одну копейку покупали сами заказчики. Словом, дело пошло в гору. За счет оборотных средств Волчихин соорудил рядом с мельницей кирпичные склады, кузницу и жилые дома. На окраине соснового бора возникла ую