# 308 Коняев Отголоски

отзвуки

## Николай Коняев

## Фролыч и Болтун

Столяр домоуправления Егор Андреич Бородулин объявил по пьянке забастовку. Всерьез и надолго настроился. Спозаранку за столом. В просторных серых валенках, трусах, несвежей майке. На покрытой чахлой волосней груди бледная наколка — пунктирный контур голубя с цветочком в синем клюве. На кухонном столе — замызганное блюдечко с засохлыми комочками селедки, головка  репчатого лука, стакан и бражка в трехлитровой банке. Егор Андреич забастовку совмещает с выпивкой. Сам себе компания.  Голова с утра трещала, но теперь в порядке...

— А в Заполя-ярье мо-ок- рыя-я метели, и з-за-амерза-ает в валенках кан-вой! — Егор Андреич кулаком усердно растирает крупный нос и смотрит на руки. Руки красные, будто с мороза. — Тетка Любка, подь сюда, раз ты такая умная!..

Любовь Семеновна, она же — «тетка Любка», затаилась в горнице.

Егор Андреич кривится в нетрезвой ухмылке.

—  Презираешь? Презира-ай! Я вас больше, может, презираю... Тьфу на тебя и на Фролыча. Вот и все, сымай верхонки!

Любовь Семеновна стремглав вбегает в кухню. Смотрит на сожителя с печальной укоризной, вздыхает глубоко, с грудным присвистом, руки на бока. Руки — сильные, мужские, с избитыми, в царапинах, локтями, но неприлично белые от соды. Любовь Семеновна уже давно на пенсии, но трудится посудомойкой в городской больнице.

—  Глядите на него — разговорился. К разговору помануло немтыря несчастного. От трезвого словечка не дождешься, а тут прорвало, видишь ли, его!

—  Пра-ашу без оскорбления личности!

—  Эт-та кто у нас тут личность? Не ты ли, пьянь паскудная? Поглядись-ка в зеркало — на кого похож? Если, дрянь такая, к утру не отрезвеешь, я тебя устрою на курорт. Там и побастуешь, там тебе бражонки поднесу-ут! Главврач сказал, оформим быстро. Думал, все б тебе сходило?

С главврачом Любовь Семеновна действительно знакома. Он иногда заходит на кухню, заглядывает в мойку. «Семеновна сегодня? — произносит вместо «здравствуй». — Тогда мне делать у вас нечего, давай тогда командуй тут». Любовь Семеновна командует. Она гордится безупречностью в работе и дорожит доверием врача. При нужде, она уверена, всегда найдет к нему подход и встретит понимание.

Егор Андреич тоже не последний человек. Он — столяр-краснодеревщик, и цену себе знает.

—  Не выйдет, тетка Любка. Кто ему весною делал рамы в доме? Егор Андреич Бородулин.

—  Не выйдет, говоришь? Не выйдет — сдам в милицию. Там давно скучают по тебе. Так и заявлю, что бражку дома ставишь. Сахар переводишь. Сахар, между прочим, пищевой продукт.

—  Но, но, словами не бросайся! — Егор Андреич, хмыкнув недоверчиво, косится на Любовь Семеновну. Поди узнай, что на уме. Шутить с милицией он вовсе не намерен...

Сидел Егор Андреич за язык. Точней, за анекдот. Статья такая есть «Болтун». На расспросы о своем «болтливом» деле он давно отделывается шуткой: «Сто шестнадцать пополам — были б рядом, дали б вам». Когда и где сидел Егор Андреич, знает только Фролыч — нынешний начальник и бывший конвоир.

Егор Андреич морщит лоб, с тоской глядит на банку с бражкой. Браги там наполовину, но душа не принимает...

—  В ментовку ты меня не сдашь. И знаешь, почему? Я тебя за собой потяну. Потаскиваешь с кухни-то, ударница? Таскаешь потихоньку. От кого воруешь? Знаешь, сколько светит?

Неслыханная дерзость! Любовь Семеновна срывается на крик:

—  Эт-та я-то тащу? Чтоб язык твой поганый отсох! Чтоб он отвалился! Да что я там тащу-то? Крохи со стола. Другие дак вагонами воруют! — Махнув в отчаянии рукой, она уходит в горницу. — Попрут тебя с работы, прогульщика такого!

—  Я сам уйду куда-нибудь. Не буду с Фролычем работать. Жулик он и аферист.

—  Да куда же ты подашься со своею биографией? Кто тебя возьмет, дурака такого?

... За окном, внезапно скрипнув тормозами, встает автомашина. Дернув острым подбородком, Егор Андреич замирает над столом, вслушивается в уличные звуки. В ограде щелкает калитка, звонко хрустит снег. Без стука входит Фролыч. В высокой рыжей шапке, в черных собачьих унтах, белая дубленка нараспашку. На внушительном носу — хрупкие очки...

—  Фролыч, полюбуйся! Зафиксируй пьянку. Увольняйте, хватит церемониться! — вышмыгнув из горницы, кричит Любовь Семеновна.

—  Можно и уволить, — Фролыч, сняв очки, с упреком смотрит на хозяина.

Егор Андреич явно в замешательстве, но держится с достоинством. Сидит, закинув ногу за ногу, одной рукой облокотясь на стол, другую положив на спинку стула.

—  Садись сюда, начальник. Будет разговор!

—  Мне с тобою не с руки за столом рассиживаться. Мне еще работа предстоит. Это ты у нас, Егор, человек свободный. Вольный и свободный. Хочешь — поработаешь, хочешь — побастуешь... То ли дело, жизнь- малина! Так ведь, тетка Любка?

—  Чего не так, раз так.

—  Что свободный — верно. Хочу — живу, хочу — помру. Это во-первых. А во-вторых, пра-ашу без оскорблений личности. Для кого-то — тетка Любка, для тебя — Семеновна. Пра-ашу усвоить наизусть... Садись для разговора.

—  Разговор у нас с тобой состоится завтра. Утром. В кабинете, — уточняет Фролыч. — Сегодня мы друг дружку не поймем.

—  Тогда зачем пришел? Ключ от столярки нужен, да? Тетка Любка, дай сюда! (Ключи Любовь Семеновна держит при себе). Я сам ему вручу. Торжественно и чинно.

—  Сиди уж, личность пьяная! — шипит Любовь Семеновна.

Фролыч деланно вздыхает, прячет ключ в карман дубленки.

—  Что, скажи, с тобою делать? То работаешь на совесть, то вдруг забастовки учиняешь. Я ведь выгоню тебя, сколько можно нянчиться? Из-за шкафа обозлился? Да, шкаф у меня. В квартире. Хочешь, чтоб вернул его? Отдал по назначению? Какое твое дело, кому шкаф достанется? Твое дело — сделать. Много ты, Егор, на себя берешь! Вечно ты встреваешь! Задира ты! Болтун!

Егор Андреич угрожающе рычит:

—  Не умирают старые привычки?!

—  Я не про то. Про то давно забыто!

—  А мною не забыто.

—  Ну и дурак. Кто старое помянет, тому, как говорится... Мне служба в тундре тоже медом не казалась! И мне хватить пришлось! Не добровольцем записался! Имей же совесть, наконец!

—  Bo-на, как заговорил... Он меня и совестит!

—  Я за особистов не ответчик. Я чист перед тобой. Думаешь, мне сладко было, да? С ножом-то за горбом?

Дальше происходит перепалка на повышенных тонах, густо сдобренная бранью и жаргоном:

—  ... Зона... Мертвая дорога... Гулдэжээс... Фитиль... Барак...

—  ... Колонна... БУР... Пятьсот вторая стройка...

—  ...Зеленые... Ледянка... Эмвэдэвцы...

—  ... Баланда... Суки... Короли...

—  Да вы рехнулись оба! Прекратите! — кричит Любовь Семеновна, тяжело дыша.

—  Ведь он заел меня, Семеновна! — жалобится Фролыч. — Ведь он как ржа неотлипучая. Из года в год одно и то же. Из года в год. Совсем с ума сошел мужик. Ну, явишься ты завтра на работу!

—  К тебе-е? Ни в жизнь!

—  Приде-е-ешь, куда ты денешься!

—  К тебе-е?!

—  Заткнись, дурак! — кричит Любовь Семеновна. — Тебе на Фролыча молиться нужно, вот! Другой бы кто давно тебя попер!

—  А он, Семеновна, мое добро не це-е-енит! Он, Семеновна, добра не понимает!

—  Я за ту доброту показушную карманный плотник у тебя. Я ТАМ не пресмыкался! Слышишь меня? ТАМ!

—  Дерьмо-то так и хлещет!

—  ... Добротой прощенье покупаешь?!

—  Я-явишься в контору! А я подумаю, как быть. Незаменимых у нас нет.

Егор Андреич, опрокинув банку, вскакивает с места.

—  С голоду подохну — к тебе не пойду!

—  Как миленький придешь. А я еще поду... — Фролыч пулею выскакивает в сенцы. Вдогонку, в дверь, летит стакан...

До полуночи сидит Егор Андреич за столом. Курит, морщится, вздыхает. Тяжкие минуты отрезвления... Смотрит на часы — пора на боковую. Завтра на работу...

Он явится в контору, Фролыч тотчас вызовет к себе. «Ну что, — он спросит, — нагулялся? Забастовку побоку? » — За стеклами очков блеснут глаза самодовольно. Егор Андреич переступит с ноги на ногу, потупится и буркнет: «Ладно, извиняй».

Великодушно хмыкнет Фролыч, пальцем ткнет на дверь: «Ступай, да больше не чуди. И помни, что обязан». Егор Андреич кашлянет, сгорая от стыда и унижения, направится к столярке.

Все будет так, как прежде. Надо потерпеть. А куда деваться?

Все будет так, но это будет завтра.

Сегодня же Егор Андреич собой весьма доволен.