# Бывает

## Время поворота солнышка на лето


Под старый Новый год Пётр Мокеевич Нелюбин открыл вдруг для себя, что световой день прибыл. Если ещё месяц назад к четырём смеркалось, то сегодня, за час до закрытия булочной, куда он собрался за батоном, — было светло.

Такое малозначительное, но приятное открытие подвигло его на кое-какие уточнения. Он присел к столу, снял со стены календарь и с интересом стал изучать долготу дня, время восхода и захода солнца, обозначенные на отрывных листах. День, убедился Пётр Мокеевич, действительно прибыл — и прибывал уже не на воробьиный скок, а, как говаривала некогда покойная матушка, на куриный шажок.

—  Вот так вот, Женя, — с чувством сбывшегося ожидания произнёс Пётр Мокеевич, обращаясь к жене, сидевшей напротив и перебиравшей гречку к ужину. — Денёк-то прибыл крадучись... Покатила зима с горки.

—  Покатилась-раскатилась, — в тон ответила Евгения Степановна и, показав глазами на обледенелое с улицы окно, добавила с усмешкой. — То-то он, весна, гляжу, вдогонку разбежалась, запыхалась прямо...

—  Прямо или криво, а придёт по расписанию, никуда не денется. Солнышко на лето — календарный факт. Неопровержимый.

Давно Пётр Мокеевич не заглядывал в календари, не подсчитывал денёчки до желанного события — такового в его жизни и не предвиделось: что должно было свершиться, то свершилось. Сам три года как пенсионер, жена — год без малого, детьми, а, следовательно, внуками Господь не одарил, как ни вымаливали в молодости, так что подсчитывать денёчки приходилось разве что до третьего числа — до пенсии. Он и весну-то из времён года особенно не выделял. Весна, конечно, не зима с её морозами-метелями, но и приятного немного: то снег с дождём, то дождь со снегом... Сырость, слякоть на дворе. Он не весну любил, а время поворота солнышка на лето, когда мысли о тепле и свете согревали душу...

Ещё какое-то время помусолив листки календаря, Пётр Мокеевич отправился в булочную. И ходил-то с полчаса, не больше. Взял батон да завернул в молочный за кефиром, а по пути купил в киоске «Советскую Россию» — любимую «совраску», которая ещё стояла за таких, как он — выжатых и брошенных на произвол судьбы. Когда он вернулся, жена обронила:

—  Кто-то только что звонил.

—  Кому? — не понял Пётр Мокеевич.

—  Тебе, кому!

Он скинул обувь у порога.

—  И кто же мне звонил?

—  А не назвался даже.

—  Кто бы это мог? — Пётр Мокеевич разделся и прошёл с покупками на кухню. За ним — Евгения Степановна с перебранной крупой на донышке кастрюльки.

—  А чего звонил-то, Женя?

—  Тоже не сказал. Спросил, дома, нет. Ответила, что в булочную вышел.

—  И перезвонить не обещал?

—  Не пообещал. Сразу бросил трубку.

—  Тоже мне, ответчица! Можно было и спросить, кто, по какому поводу... А вдруг не перезвонит?

—  А не перезвонит, значит, так и нужен! — отрезала жена. — Чего засуетился, будто ждал звонка откуда-то?

—  Не ждал, а просто любопытно, кому понадобиться мог...

После чая он взял свежую газету и прилёг на тахту. Возле телефона. Так, на всякий случай.


* * *


Сто лет ему никто не звонил. Жене с бывшей работы позванивали часто верные подруги, а ему — сто лет. Как умер. Ну, сто не сто, а года два, однако, точно...

А впрочем, нет — звонили в декабре с телефонной станции. Девичьим строгим голоском было строго спрошено: «Абонент Нелюбин? Номер «три — сорок четыре — два нуля»?

Он поперхнулся от внезапной сухости во рту и подтвердил скороговоркой: «Да, да, да... Три — сорок четыре...».

«Если вы, Пэ Эм Нелюбин, не внесёте плату за квартал до первого числа, — перебила юная особа, — телефон отключим. Без предупреждения. Вы поняли меня?»

«Всё прекрасно понял!» — Он, как ни странно, не расстроился, не запсиховал, а до того обрадовался нежданному звонку и неприветливому, но всё ж таки живому человеческому голосу, обращённому к нему пусть и не по имени-отчеству, как принято у добрых-то людей, а по инициалам, — что некстати, чуть ли не за месяц поздравил позвонившую с Рождеством и Новогодьем (в такой именно порядке и почему-то с Новогодьем, а не с Новым, как обычно, годом — опять же, видно, от волнения).

На что девицей с телефонной станции была допущена слабинка в голосе и смятенно молвлено: «Спасибо вам, но плату всё-таки внесите — сами понимаете, что себе дороже... К тому же, акция у нас: в Новый год — без долгов...».

Как было не внести? Сходил и внёс.

Содержание прочитанной статьи не воспринималось. Пётр Мокеевич вздохнул, сложил газету вчетверо.

—  Женя, слышишь? Голос — старый, молодой?

—  Какой ещё там голос? — откликнулась из кухни Евгения Степановна.

—  Да по телефону-то!

—  Вот дался ему голос! — Евгения Степановна с наброшенным на руку полотенцем неслышно вошла в комнату, уставилась на мужа взором психодиагноста. — Я думала, ты спишь с газетой на носу.

—  Уснёшь, пожалуй, как же... Голос, спрашиваю, старый или молодой?

—  Не сказать, что молодой, но вроде и не старый... Не поняла я толком.

—  Не Гусев с третьего подъезда? За шахматами, может, не с кем посидеть?

—  Что ж я, Гусева басочка не признала б? Сроду он нам не звонил.

—  Да и телефона у Гусева-то нет, — вспомнил Пётр Мокеевич. Он бросил сложенную вчетверо газету на тахту, встал и подошёл к окну. — Кто бы это мог?

—  Выбрось ты из головы!

—  Выбрось вот попробуй! А не из пенсионного случайно? Не насчёт ли регистрации какой-нибудь опять? Хотя... оттуда тебе звонят. — Прошёлся от окна до телефона и резко обернулся. — А как он обратился-то?

—  Господи! — взмолилась Евгения Степановна. — Ты доконал меня сегодня. Что же я, за ним записывала, что ли? Так и обратился: здрасьте, мол, нельзя ли передать трубочку Мокеичу...

—  Моке-еичу? — подался вдруг вперёд Нелюбин. — Ты не ошиблась, Женя? Так и сказал — Мокеичу?

—  Да ну тебя, на самом деле! Прям как на допросе! — Евгения Степановна вернулась на кухню.

Мокеичем Нелюбина называл на службе, в управлении, лишь Костя Григораш.

В первый год после того, как Петра Мокеевича тихой сапой выдавили в отпуск, а из отпуска — на пенсию, позванивал преемничек Костя Григораш. Позванивал, понятно, не по доброте душевной — душевности у нынешних явно не в избытке. Выдавить-то выдавили с должности начальника отдела, а с чего начать работу, как задействовать давнишние отлаженные связи, на то опыту, смекалки не хватало. Вот и растерялся Костя поначалу. Звонил, водил вокруг да около, интересовался настроением, здоровьем, планами на лето, даже предлагал, хитрец, путёвку (на какие шиши ехать после обгайдаривания?), а между тем намёками и недоговорками вытягивал советы да подсказки...

Был повод для обиды! Не согласись он, Григораш-то, на предложенную должность, всё могло бы для Нелюбина остаться так, как было. Так и подмывало проявить характер! Но не проявил, не опустился, слава Богу, до отместки. Вздыхал да поучал. Наставлял. Подсказывал. Душа болела за работу — нынешним опять же не понять. Но Григораш обтёрся, освоился на должности да и забыл наставника. А там и Пётр Мокеевич свыкся с положением.

«Неужели он, голубчик? Вспомнил? Устыдился? Решил поздравить с Рождеством? Поздно спохватился. Со старым Новым годом? Премного благодарен! Я, Костя, не спесив... И сам могу поздравить. Вот возьму да звякну. На опережение».

Но тут же вклинились сомнения:

«А вдруг звонил не он? Мало ль, кто когда-то называл Мокеичем? Тот же Гусев с третьего подъезда. Всех и не упомнишь. Не-ет, скажет Григораш, не звонил сегодня, не было нужды! И что тогда — умыться?»


* * *


И всё же, позвонил. Через две недели, устав от ожидания повторного звонка. С утра Евгения Степановна, наказав купить кефиру и батон, отправилась к подруге. Оставшись в одиночестве, набрал номер телефона своего преемника с намерением бросить трубку сразу же, как только Костя отзовётся. Удостовериться, что дома...

Абонент незамедлительно ответил утробным женским голосом:

—  Слушаю... Алё?

И Пётр Мокеевич дал маху.

—  Простите, — просипел он. — Я, кажется, ошибся...

Он посидел у телефона на тахте с отрешённым взглядом, оделся и пошёл. Но не за батоном и кефиром. Слепо, безотчётно вышел на центральную оживлённую улицу и через полчаса упёрся в ограждение родного управления...

То, что он увидел, потрясло. Некогда обшарпанное, сырое и мрачное здание управления выглядело лёгким трёхэтажным теремком под блистающим на солнце кровельным железом. Он неуверенно толкнул входную дверь, зашёл вовнутрь и замер...

«Матушка родимая!»

На какое-то мгновение ослеп от бьющей в глаза роскоши внутренней отделки. Куда девался тот привычный коридор — грязный и прокуренный, холодный и заплёванный слоняющимся людом — рабочим и служилым? Во всю солидную длину залитого светом коридора стены были облицованы какой-то белой, тёплой на взгляд крошкой, схожей с пузырьками пенопласта, но с розовыми тонкими прожилками, а ослепительно сияющий — зеркальный? — потолок отражал зелёную ковровую дорожку...

По ступенькам крутой парадной лестницы он медленно поднялся на пролёт и глянул вниз — туда, где раньше коротали рукодельем смену бабушки-вахтёрши. На месте бабкиных тумбочек стояло некое подобие кабинки с врезанным окном и телефонным аппаратом на подставке. Из кабинки неожиданно выскочил белокурый молодой омоновец с упитанным лицом, дожёвывающий что-то на ходу. Увидев постороннего, встал и поморгал оцепенело, затем вдруг густо покраснел и ринулся наверх.

—  Вы как сюда попали? Кто вас пропустил? Пропуск предъявите!

Теперь оцепенел и Пётр Мокеевич.

—  Какой ещё вам пропуск?

—  Так вы без про-опуска?! Немедленно назад!

—  Я на пять минут. На третий, в отдел сбыта.

—  Немедленно назад! И без пререканий. Что у вас в пакете?

—  Ничего, он пуст.

—  Короче, быстро вниз, не понуждайте к силе! — И подтолкнул Нелюбина плечом.

—  Ты кого толкаешь? — как порох, вспыхнул Пётр Мокеевич. — Ты... ты щит возьми с дубинкой прежде, чем толкнуть... И каску нахлобучь на пустую голову! А то я так толкну, что как звать — забудешь!..

На шум откуда ни возьмись предстал второй омоновец. С выправкой атлета, с зачёсанными на косой пробор чёрными вьющимися волосами.

—  Какие проблемы?

—  Да вот, — кивнул с потухшим видом белокурый. — Отвлёкся на секунду, а этот тут как тут... Пулей проскочил! Да ещё без пропуска. Обыскать?

—  Не надо. — Осмотрев Нелюбина с ног до головы, черноволосый приказал: — Выпишите пропуск. В бюро вход со двора. Паспорт при себе?

—  Да вот не при себе! — развёл руками Пётр Мокеевич.

—  Что же вы без документов?

—  Я всё объясню... Я — Пётр Мокеевич... Нелюбин. Работал в этом управлении... Ветеран труда. В кои веки вздумал попроведать, а тут такая катавасия! И этот... боевик розовощёкий, — просверлил глазами белокурого, — обыскивать собрался!

—  Успокойтесь, Пётр Мокеевич. Кого хотели видеть? — перебил черноволосый.

—  Григораша... Константина.

—  Хорошо, звоните. Аппарат внизу. Знаете пароль?

—  Какой ещё пароль?

—  Номер по внутренней связи.

—  Что ж вы издеваетесь, молодые люди! — взмолился Пётр Мокеевич. — Паролей напридумывали тут, как в бункере у этого!.. Не знаю никаких паролей!

—  Да что мы тут толкуем с ним!? Вышвырнуть, и все дела, раз по добру не понимает! — встрепенулся белокурый.

Напарник осадил:

—  Ладно, помолчи. И вы не горячитесь, как вас?.. Пётр Мокеевич? Григораш — фамилия вашего знакомого?

—  Костя Григораш, — подтвердил Нелюбин, чувствуя, как сдавливает сердце. — Ладно, я пошёл. Ничего не надо.

—  Вы присядьте на минутку там, внизу. Я сейчас всё выясню.

Нелюбин медленно спустился по ступенькам.

—  Ничего не надо!

Он вышел из здания и присел на заснеженную скамью у края расчищенной дорожки.

Черноволосый не заставил себя долго ждать.

—  Что, отец, остыл немного? — Он дружелюбно улыбнулся и подсел к Нелюбину. — Вы не обижайтесь. Порядок тут такой... Служба! А ситуация такая: уволен ваш знакомый. Месяц, как уволен по истечении контракта. Где искать, не знаю. И ещё... я вижу, вы не в курсе. Управления, в котором вы работали, больше не существует. Жаль, конечно. Я сам в нём начинал... Водителем. Теперь тут — частная компания, новые хозяева. О-очень серьёзные люди! Вот так. Такая ситуация.

Нелюбин промолчал, лишь сильнее съёжился...

Из распахнутой настежь двери средней школы по противоположной стороне улицы на двор высыпала стайка детворы и пошла стенка на стенку в рассыпающиеся пухом на лету снежки.

«Тоже ведь весну почуяли!» — улыбнулся Пётр Мокеевич.

Светлая печаль растеклась по сердцу. И даже от сознания того, что внешний его мир отныне замкнут в суженном пространстве от дома до киоска «Роспечать», не улетучилась улыбка...

Солнышко на лето! А со временем зачатия весны в вечно живой природе так много было связано в жизни: от беспричинного восторга, жертвенной любви, ощущения полёта и прилива сил до безмятежного сознания неотвратимости ухода... Чего ещё желать?


* * *


Костя Григораш пришёл домой к обеду.

—  Чем порадуешь сегодня? — встретила жена холодным взглядом.

—  Ничем. Пока ничем. Всё — пустые хлопоты. Найти работу нынче — не пустяк.

—  Что-то затянулись твои хлопоты. — Жена поджала губы и выдержала паузу. — Кто-то только что звонил...

—  Кому? — застыл на месте Григораш.

—  Не знаю, кто, кому... Позвонил да извинился, сказал, ошибся номером... Но голос показался знакомым.

Григораш разделся и умылся, причесался перед зеркалом и прошёл на кухню. Уставя глаза в стол, раздумчиво спросил:

—  А голос... старый? Молодой?

1998