# Ожгибесова В поисках Родины

Unknown

Книга «В поисках Родины» - это сборник художественно-документальных очерков, посвященных неизвестным или малоизвестным страницам прошлого и настоящего Тюменской области. Главный герой - История, пропущенная через душу нашего современника. Здесь принят тон доверительного общения с читателем, именно поэтому эти страницы с пользой и интересом для себя откроет молодежь. Книга будет интересна всем, кто изучает историю Тюменской области, историю России. В ней нет сухого изложения фактов, свойственного учебникам. Книга «В поисках Родины» - живые уроки патриотизма.

## Ольга Ожгибесова. В ПОИСКАХ РОДИНЫ

## ГЛАВА 1. ДЕРЕВЕНЬКА МОЯ, ПОЗАБЫТАЯ, ДАЛЬНЯЯ


## В ПОИСКАХ РОДИНЫ

Ах, как мне хотелось поехать в Упорово! Иные новые русские так рвутся на Гавайи или на Мальдивы, как я рвалась в этот районный центр в двух часах езды от Тюмени: необъяснимо, отчаянно, словно что-то кому- то хотела доказать. Зачем, почему? А как объяснишь, почему птицы по весне покидают тёплые края и летят на родину вопреки расстояниям и непогоде? Зов предков, наверное, гены, будь они не ладны: из этих упоровских мест деды мои и прадеды.

Суерка

Суерка мне не чужая, хотя и выросла я далеко отсюда - в пыльном, шумном, суетном мегаполисе, и о деревне этой до сей поры мне было известно лишь одно: здесь, в трёхклассной церковно-приходской школе сто (ужас!) лет назад училась моя бабушка, Ольга Александровна Новосёлова. С того благословенного времени у меня сохранилась похвальная грамота, полученная ею за успехи в учёбе и прилежное поведение.

В Суерке дышится легко. Звенящая тишина; пауты со стрекозами демонстрируют фигуры высшего пилотажа. Жаркое солнце, кипящей лавой хлынувшее на землю с неправдоподобно синего неба. А накануне шёл дождь, и оттого нежная зелень травы ещё светится чистотой.

Я оглядываюсь вокруг. И, честно говоря, с трудом осознаю, что босоногой девчонкой бабушка пробегала именно по этой улице, где стою я сейчас. Здесь, у церкви преподобного Серафима Саровского, и находилась церковно-приходская школа.

Вообще-то деревня когда-то называлась Осипово - по имени своего основателя Осипа Николаевича Давыдова, пришедшего в эти края в 1610 году. Может, и дальше бы так называлась, если бы не река Суерь, которую приходилось преодолевать всем, кто ехал в деревню. Постепенно Осипово стали называть Суерским а потом и вовсе - Суеркой.

Село было не бедное: три каменных купеческих дома, две церкви, земская управа, чайная и даже кондитерская. Пожар 1914 года уничтожил половину деревни, но, к чести жителей, они отстроили её заново. Славилась Суерка и своими ярмарками, их проходило аж четыре в год! На площади ставили два рада деревянных лавок, торговали тканями, продуктами, из Оренбурга везли пуховые шали, из Тобольска - рыбу, клюкву, орехи, из Китая - шелка.

Да и свои, местные, не уступали: несли шерстяные самотканые ковры, шерстяные шали, кружева, вышивки и многое другое. Торговые ряды тянулись до самой церкви.

О храмах разговор отдельный. В начале века в Суерке было две церкви. В одной службы велись лишь по большим праздникам, в другой - каждый день. Сегодня чудом сохранилась одна: её строили всем миром с 1905 по 1912 год, и получила она своё название в честь преподобного Серафима Саровского. Службы в церкви продолжались до 64-го года. Потом её закрыли. Храм стал разрушаться. Часть икон вывезли в Ялуторовск, часть - растащили. А в 89-м, когда ветер перемен долетел до Суерки, к главе сельсовета Николаю Васильевичу Магнееву потянулись ходоки: давай, Васильич, восстановим!

И поднялась красавица-церковь. Привезли из Тобольска и установили иконостас - он обошёлся в четыре миллиона рублей. Спасибо знаменитому земляку - директору «Сургутнефтегаза» Владимиру Богданову.

Церковью гордятся в деревне. Утраченные иконы собирали по домам. Кое-что уже привезли из Ялуторовска. Вот только суерскую святыню - явленную чудотворную икону Тобольской Богоматери - она приплыла в село по Тоболу - не хотели возвращать, чтобы не лишать ялуторовских прихожан возможности поклоняться ей. Потом достигли договорённости: икона будет путешествовать из Ялуторовска в Суерку и обратно.

Долгое время в храме хранился старинный список с неё, но справедливость, наконец, восторжествовала - суерская чудотворная икона вернулась в родные стены.

Для меня Суерка навсегда связана с одним семейным преданием. Прадед мой, Александр Павлович Новоселов, вернулся с русско-японской войны слепым инвалидом. Дома его ждали жена Афанасия Ильинична, три малолетних дочери - моя бабушка, родившаяся в 1901 году, была старшей - и сын. Земли - с гулькин нос: по существующим тогда законам земельные наделы выделялись только детям мужского пола. Да и то, что было, слепой солдат обрабатывать не мог.

Жили бедно. А тут ещё местные богатеи, гоняя скот, потравили хлеба. Идти бы девчонкам по миру, просить милостыню, но Александр Павлович осерчал: поеду, сказал, к царю, пожалуюсь. Неужели я пенсии не заслужил? И поехал. Не один, правда, кто ж его, слепого, одного отпустит: в дальнюю дорогу вместе с ним отправилась и Афанасия Ильинична. На дворе стоял 1908 год.

Денег хватило доехать до Екатеринбурга. Там они могли бы застрять и, быть может, вернуться обратно, не солоно хлебавши, если бы не случай. На вокзале, как гласит семейная легенда, Афанасия Ильинична встретила женщину с ребёнком, заходившимся в плаче. Младенец всё не унимался, и крестьянка, слывшая в родной деревне знахаркой - и детей лечила, и роды принимала, - взялась его успокоить. Женщина оказалась женой офицера, следовавшего в столицу, и, в благодарность за помощь, семья взяла слепого солдата и его спутницу с собой. Так они попали в Петербург. Расставаясь, офицерская жена дала Афанасии Ильиничне немного денег и напутствовала: вам будут милостыню подавать, вы берите и идите, не останавливайтесь, не то вас в «нищенскую» заберут.

А дальше - дальше просто невероятная история. Александр Павлович и Афанасия Ильинична добрались до дворца. Их не только не прогнали прочь. Их приняли, отправили в баню, переодели с ног до головы - «Сроду не видала такой одёжи!» - говорила бабушка Афанасия - и устроили георгиевскому кавалеру аудиенцию у государя императора Всея Руси! Афанасию Ильиничну к царю не допустили, она ждала мужа за дверью.

Что слепой солдат рассказал Николаю Второму? Пожаловался, что бедствует, что богатеи притесняют, что милостыню приходится просить, а дети - мал мала меньше - с голоду пухнут. Царь инвалиду войны не только дал пенсию, он еще и написал указ о том, чтобы всей общиной ему обрабатывали землю, чтобы хлеб в семье был круглый год!

Афанасия же Ильинична получила подарки для всей семьи - по пальтишку на каждого ребенка. И на почтовых лошадях через всю Россию их отправили домой, в далёкую Тобольскую губернию. Да-а-а, царскую семью десять лет спустя так ласково в наших краях не встречали...

Александр Павлович и Афанасия Ильинична путешествовали восемь месяцев. А когда вернулись, в деревне поднялся переполох! С тех пор семья не бедствовала. Мир выстроил им двухэтажный дом, обеспечивал их хлебом, а пенсия позволяла не только жить, но ещё и учить старшую дочь Ольгу.

Закончив Суерскую церковно-приходскую школу, она поступила в Ялуторовскую прогимназию. Правда, чтобы заплатить за учёбу, пришлось отдать в няньки её сестру Прасковью. Быть бы бабушке моей образованной, если бы не революция. В смутные времена гимназию закрыли, в двадцатом умер отец и Ольга вышла замуж Но это уже совсем другая история.

Нифаки

Серая змейка асфальта теряется в зелёном плюше полей. Белые, причудливых форм облака - такие не увидишь в городе, где горизонт надёжно укрыт за сторожевыми вышками многоэтажек - кокетливо разбросаны по голубому полотну неба. Берёзы, раскидистые и нежные, совсем не такие, как в городе, свешивают над дорогой тонкие зелёные ветви. Кружат голову капустные поля, мимо которых мы проносимся. Смотришь - словно лопасти тысяч маленьких вертолётиков, того и гляди, сейчас всё поле сорвётся, поднимется ввысь и растворится в безумно синем небе.

Бесцеремонные грачи лениво взлетают из-под самых колёс машины, заставляя меня вскрикивать в испуге и закрывать глаза рукой. Любопытные чибисы прыгают у обочины: «Чьи вы? Чьи вы?». А ничьи... Заблудились, потерялись в этой жизни и колесим теперь по дорогам в поисках своего не то прошлого, не то будущего.

У меня редкая фамилия - уж такой наградили родители. Более того, она внесена в Реестр редких русских фамилий. Но окружающие смотрят с подозрением, выискивая в ней тюркские корни, а в моем лице - азиатские черты. И так устала объяснять на сто двадцать пятый раз: русская я, и корни мои здесь, в этой сибирской земле, в деревне Нифаки Упоровского района, где я никогда не была, и куда везёт меня теперь синяя «Волга».

Первым представителем нашей фамилии, попавшим в историю благодаря одной из первых переписей населения, состоявшейся аж в 1564 году, стал крестьянин Шапуля Ожгибесов из Обонежья. Есть несколько версий того, как Ожгибесовы попали на Урал и в Сибирь. По одной из них они пришли сюда с раскольниками - староверами после Никонианской церковной реформы. Деревня Нифаки, откуда родом мой дед и все прочие тюменские Ожгибесовы, действительно, до революции была староверческой. Да и сама фамилия имеет, как оказалось, отношение к религии. Говорят, есть даже такая икона: «Никита Ожгибес, изгоняющий беса».

Версия, согласно которой первые жители деревни Нифаки имеют се- верно-русские корни, находит все больше и больше подтверждений. Во- первых, балуясь Интернетом, совершенно неожиданно для себя я нашла поселение с таким же, согласитесь, все же не слишком распространенным названием... в Псковской области!!! Более того, в Пушкиногорском районе, в трех километрах от Михайловского - родового имения Пушкиных! На землях, исконно принадлежавших семье поэта. Думаю, можно, с известной долей сомнения, но все же утверждать, что именно выходцы из этих, псковских Нифак, обосновались на плодородных сибирских землях и, тоскуя по оставленной малой Родине, назвали новое поселение именем родной деревеньки Нифаки.

Не менее случайной была и другая находка - статья Лилии Васильевны Деминой, сотрудника Института гуманитарных исследований ТГУ «Вербальный и музыкальный коды русского свадебного обряда южных районов Тюменской области». Вот, что она пишет: «Одна из ярких этнокультурных зон... сложилась на территории Западно-Сибирского Зауралья. Здесь сосуществуют несколько песенных традиций, представляющих творчество социальных слоев населения, пришедших на эти земли в разное время из различных регионов Европейской части России. Наиболее показательна для названной этнокультурной зоны старожильческая культура, сформировавшаяся ... под влиянием северно-русской (выделено мной - авт.) и казачьей культур...». И далее: «...Свадебный обряд, бытующий в среде старожилов, типологически соотносится с севернорусской свадьбой, ареал распространения которой... охватывает основную часть Русского Севера (Поморье, бассейны Пинеги, Онеги и другие). Сравнение старожильческого ритуала с севернорусским обнаруживает совпадение их ключевых эпизодов. Музыкальный план старожильческой свадьбы ориентирован на северорусскую традицию...». В качестве примера автор приводит один из обрядов, проводившихся в деревне Нифаки.

Так что родство современных Ожгибесовых с Шапулей Ожгибесовым из Обонежья практически не подлежит сомнению.

Но по другой версии, более достоверной, к тому же имеющей документальное подтверждение, предки мои пришли в эти края вслед за Ермаком - осваивать богатую и плодородную землю. В книге краеведа Головачева «Тюмень в XVII веке», изданной в конце 19 столетия, приводится первый список жителей, а, точнее, строителей Тюмени, датированный 1624 годом (!) - «Дозорная книга Тюменского города»: «за острогой,

Лукьян Ильин и Ольга Александровна

(справа)                                                за речкой Затюменкой, двор Митки Ожгибесова...». В общем, нет сомнения - Ожгибесовы в этих местах осели очень и очень давно.

Но мой дед - Лукьян Ильич Ожгибесов - все же родом из деревни Нифаки. Я никогда не знала его, так же, как мой отец - его сын: деда расстреляли в 37-м году. Бабушка Ольга Александровна, родом из деревни Широкоплечиково (ох, и крепок же, наверное, был её основатель!), умерла в 75-м, мне тогда не было и пятнадцати. В этом возрасте ещё не интересуются историей своего рода. А сегодня... сегодня Ожгибесовых по нашей линии почти не осталось, и если я не расскажу своим детям о том, где их корни, никто другой не сделает этого.

Первое упоминание о деревне Нифаки относится к началу XVII. А в 1796 году она входила в состав Ингалинской волости.

Не знаю, что я хотела увидеть. Может, разноцветную лубочную картинку? Деревенскую идиллию с коровками и овечками на зелёной лужайке? Чистенькую ухоженную деревеньку с асфальтом и аккуратными палисадниками? То, что видела, пока мы проезжали соседние Упорово, Суерку, Ингалинку... В них есть движение, в них есть жизнь, а значит, у них есть будущее. Первое же, что увидела, едва машина миновала указатель с надписью «Нифаки», - полуразрушенный дом с чёрными провалами окон и буйно разросшейся зеленью вокруг...

У въезда в деревню, там, где раньше был дедовский дом - его раскатали не то ещё в тридцатые, не то позже, - теперь лишь огромный раскидистый тополь. Когда-то он стоял в самом центре села, прямо напротив несуществующей уже церкви, и до околицы была ещё добрая дюжина дворов...

«Волга» свернула с асфальта и стала медленно пробираться по разбитой, искорёженной улице, похоже, никогда не знавшей, что такое щебень, тротуары и газоны. Мы словно попали в прошлый век - старые, почерневшие от времени дома, покосившиеся ограды. Такое впечатление, как будто много лет назад деревня махнула на себя рукой: а-а-а, пропади оно всё пропадом! И живёт по инерции. Пустыри затягиваются злой крапивой, и только остатки изгородей торчат из земли, как последние, сгнившие уже кривые зубы столетней старухи.

За девяносто послереволюционных лет в Нифаках не построено ни одного нового дома! В деревне, где некогда жили староверы, нет храма, а там, где он стоял, на высоком берегу реки, поставили дом чужаки - приезжие казахи.

А когда-то всё было по-другому. До коллективизации в Нифаках стояло сто сорок четыре двора, где жили сто семьдесят шесть человек трудоспособного населения, то есть мужчин, и имелось двести тридцать девять голов крупного рогатого скота.

Дома были рубленые - у кого пятистенок, а у кого и в два этажа: внизу подсобные помещения, наверху моленная и светлица. Один такой дом до сих пор сохранился. Не на один век ставил его купец Лука Ожгибесов. Хозяина убили ещё в двадцатые. Говорят, попал под горячую руку не то белым, не то красным. Жена умерла от переживаний, когда начали раскулачивать, - в ту пору и отнять-то у них уже было нечего. Старший сын погиб в Отечественную, и лишь младшему, Лаврентию, вернувшемуся с войны, разрешили жить в отцовском доме. Лаврентий Лукич уже умер, а дом всё стоит, и белые облака отражаются в чёрных с резными наличниками окнах.

Галине Васильевне Кондаковой, старейшей жительнице деревни, девяносто два года. Маленькая, сухонькая, время согнуло её вдвое, избороздило морщинами потемневшее от старости лицо. Передвигается баба Галя с помощью маленькой табуреточки: лихо переставляет её перед собой, перебираясь из кухни в комнату. Бог отнял у неё молодость и красоту, но сохранил ясными ум и память. Галина Константиновна - костромская, но в Нифаки её привезли аж в двадцатом году, так что другой родины она не знает.

- А ты чья? - это она спрашивает меня.

- Я, - отвечаю, - Ожгибесова, внучка Лукьяна Ильича. Помните такого?

Я больше чем уверена, что не помнит - всё-таки девчонкой ещё была, да и столько лет прошло. И каких лет! И вдруг...

- Лукьяна - то? Конечно, помню. Жена у его Ольга была. А детей у их не было.

...Галина Константиновна давно не вспоминала то время, сиротское своё детство: парней в семье не было, отец-портной обшивал деревню, а она с десяти лет трудилась наравне со взрослыми в поле: пахала, говорит, на двух лошадях.

- И Лукьян, - это она про моего деда, - своё хозяйство держал. А Ольга была нездешняя. Я у неё ночевала не раз: муж куда уедет - она меня зовёт для веселья.

- До коллективизации, - говорит баба Галя, - хорошо в деревне жили. На Береговой улице ставили лавочки, торговали... Веселье было... Парни боролись.

Борьба была главным развлечением нифакских мужиков. На престольный Прокопьев день съезжалась родня из окрестных деревень, так и говорили - на съезжую. Гуляли, праздновали, а потом сходились в круг и начинали бороться. «Балом правили» старики: выносили приз и следили, чтобы боролись без обмана. Выходила пара борцов - кто побеждал, тот нового противника зазывал. И так пока не оставался последний, с кем схватываться уже никто не решался. Он и признавался победителем. Если чужой, нездешний, то в качестве приза мог и бутылку вина получить.

Сами же староверы пили только «травнуху» - настой из трав, вино и водка были под запретом. Непьющая была деревня. А потом...

- Потом, - всплёскивает руками баба Галя, - как с неба пало: давай выселять! Добрых-от выгнали, а лентяев да голытьбу оставили!

Когда дед мой Лукьян Ильич женился, жене говорил: десять лет будем работать по-чёрному, а потом проживать нажитое. Наверное, так оно и вышло бы, но... В тридцатом он - по слухам, один из тех, кто устанавливал в деревне советскую власть, - понял, куда ветер дует: распродал всё, что имел, заколотил дом и подался в Тюмень, от коллективизации подальше. И стал кормилец нахлебником.

А вот брата его, Алексея Ильича, раскулачили: дом-пятистенок, который он только поставил, отняли, а самого выслали. Только за два года, с 33-го по 35-й, в деревне стало на десять дворов меньше: кого выселили, кто сам уехал. Оставшихся в деревне крестьян задавили налогами; корова есть - теленка сдай; нет телёнка - купи да сдай; овец нет, а шерсть сдай; кур нет - яйца сдай.

Баба Галя плачет от старой, но незаживающей обиды:

- Пришла в правление послабления просить: четверо детей, муж на войне. Так меня врагом народа назвали! Так и кричали на собрании: враг народа! Если бы не дети, расстреляли бы!

О том, что раньше в Нифаках жили богато, помнят все. Так и говорили, мол, в Нифаках-то живут богатенькие, а в Ингалинке - лентяи да пьяницы. И вдруг всё поменялось, всё встало с ног на голову. Что же нужно было сделать с собственным народом, чтобы он так махнул рукой на свою жизнь?! И не обидно ли? Мне - обидно. Я хоть и городская, но так хочется гордиться своей малой родиной, а не стыдиться её.

Но что меня поразило больше всего, так это полное беспамятство нифакинских жителей. Никто так и не смог мне сказать, когда, хотя бы приблизительно, была основана деревня, кто был первым её жителем, откуда у неё такое странное, непереводимое название? И никому, кроме меня, это совершенно неинтересно! Как будто свалилась деревенька с неба, и живут в ней Иваны, не помнящие родства. Без прошлого и будущего.

P.S. В 2008 году в деревне Нифаки насчитывалось 62 двора и 198 жителей.


## ТАЕЖНАЯ ОТШЕЛЬНИЦА ИЗ ДЕРЕВНИ ЛЫКОВА


В Ишиме состоялась торжественная церемония вручения Всероссийской литературной премии за книги для детей и юношества. Среди гостей особое место занимал корифей российской журналистики, обозреватель газеты «Комсомольская правда», писатель Василий Михайлович Песков.

В недолгой моей журналистской биографии два года отданы именно «Комсомольской правде», хотя и с дополнением - «в Тюмени». Это первое, что роднило меня с известным журналистом, о чем я ему с гордостью и сообщила при встрече. Второе - не менее важно, по крайней мере, для меня: будучи обозревателем «Комсомолки», я очень любила ездить в разного рода экспедиции, ну и, разумеется, писать об этих поездках в газете. За что однажды и удостоилась насмешливого отзыва со стороны тогдашнего редактора, человека в журналистике случайного: «Песков местного разлива». В его устах это прозвучало пренебрежительно, но я этим сравнением горжусь до сих пор.

В общем, готовясь к поездке в Ишим, заранее ощущала свою духовную близость с Василием Песковым.

Его творческая биография неординарна и лишний раз подтверждает простую истину: тот, кому суждено быть повешенным, не утонет. Тот, кому суждено быть журналистом, никогда не станет военным. Про военного - не для красного словца. Мальчишка из маленькой деревушки под Воронежем, окончив школу, поступил в военное училище. Проучился два месяца, после чего училище благополучно закрыли. Не знаю, какого офицера страна потеряла, но то, что обрела замечательного журналиста, известно точно. Правда, чтобы получить всемирную славу, пришлось потрудиться: сначала вожатым в школе, потом фотографом в художественной фотографии.

- Повезло,- говорит, - что учредили должность разъездного фотографа. Это была жизнь! Попутно, кроме людей, стал снимать природу, пейзажи... Однажды в поезде познакомился с редактором местной газеты, показал ему свои снимки. Несколько фотографий он отобрал. И напечатал! Я был поражен! А через две недели стал в редакции своим человеком.

Потом ему предложили самому делать подписи к своим снимкам. Получилось. И так хорошо получилось, что деревенского фотографа с десятью классами образования пригласили работать в «Комсомольскую правду».

- Я начал заниматься самообразованием. Решил, что в доме у меня не будет телевизора. Однажды мне позвонил еще один писатель, у которого нет телевизора. Солженицын.

У Василия Пескова, приравнявшего к окончанию университета путешествие по Америке, - пять советских орденов, премии им. М. Пришвина, им. М. Кольцова, Ленинская премия... Но самая дорогая награда - улица имени Василия Пескова в родной деревне.

Агафья Лыкова и В.М. Песков

Издательство «Терра» издает девятитомник Пескова. Всего же им написано более тридцати книг, переведенных на десятки языков мира. Все они сначала были опубликованы в «Комсомолке».

- Я пишу только о том, что люблю. Я ни на сантиметр не отступил от своих убеждений. Нельзя отнимать Бога у человека, который в него верит - ему не на что будет опереться.

Ну, а теперь о том, что же все-таки привело Василия Михайловича Пескова в маленький город Ишим, о котором раньше он вряд ли даже слышал.

История эта началась без малого четверть века назад, когда на страницах газеты «Комсомольская правда» впервые появился очерк Василия Пескова «Таежный тупик» - о семье староверов Лыковых, ушедших в глухую сибирскую тайгу в конце тридцатых годов 20 века. Газету зачитывали до дыр, с нетерпением ожидая продолжения, которое не заставило себя ждать. До сих пор каждое лето Василий Михайлович Песков обязательно навещает единственную оставшуюся в живых отшельницу - Агафью.

Галина Андреевна Колунина, жительница деревни Лыкова Упоровского района, ту, первую статью в «Комсомолке» помнит хорошо. И не только потому, что читала сама, а потому, что родственники-москвичи прислали вырезку с вопросом: «А не из наших ли краев бегуны?».

Деревня Лыкова была основана в 70-80х годах 17 века староверами Лыковыми. Спасаясь от гонений на веру, они пришли в Сибирь с Вологодчины, «поставили на берегу реки Ингала избы числом около десяти, мельницу, занялись хлебопашеством».

Поскольку поездка была служебной, то командировочное удостоверение профессору подписала... Агафья Лыкова. Карп Осипович, отец Агафьи поинтересовался у гостя, откуда он родом. Узнав, что из Ишима, из-под Тюмени, спросил:

- Далеко ли Ялуторовск?

- Рядом, - ответил Шадурский, - два часа езды.

- Так вот, мои-то все предки оттуда, из-под Ялуторовска.

Узнав об этом факте биографии Лыковых, сотрудники Ишимского краеведческого музея решили найти их родную деревню. Надежда Леонидовна Проскурякова, бывшая тогда старшим научным сотрудником музея, рассказывала:

- Я открываю карту Тюменской области и думаю так: Лыковы из-под Ялуторовска родом? Значит, наверняка должна быть деревня с таким же названием. И сразу ее увидела. Она сохранилась совершенно случайно: две деревни слились, и именно Лыково стало центральной усадьбой. Находится в нынешнем Упоровском районе, в пятидесяти километрах от Ялуторовска. Мы рванули туда. И познакомились с Галиной Андреевной, которая, оказывается, давно знала о своих земляках.

Надежда Леонидовна сразу же позвонила в Москву Василию Пескову, чтобы пригласить его приехать на историческую родину Лыковых, о которых он так много писал. Но Песков в это время собирался в командировку в Африку...

В марте этого года круг, наконец замкнулся. В деревню Лыково приехал человек, который открыл миру «таежный тупик» сибирских отшельников. Он, наверное, и представить себе не мог, что побывает там, откуда ушла в свой крестный путь многострадальная семья староверов.

О церковном расколе трехсотлетней давности, о реформе патриарха Никона, о старообрядческих сектах говорили на протяжении всего пути из Ишима в Упоровский район. Удивительно, но даже среди тех, кто находился в «газельке», нашлись потомки староверов: Татьяна Павловна Савченкова, доцент Ишимского пединститута, рассказывала о своих предках, пришедших в Сибирь в конце 17 века. Армизонский, Бердюжский, Исетский, Упоровский районы - на их территории селились целыми семьями бежавшие из России старообрядцы. Я помалкивала, хотя кровь староверов течет и в моих жилах - первые Ожгибесовы, напомню, пришли сюда из Обонежья и поселились в соседней с Лыковой староверческой деревне Нифаки.

Уже в Упоровском районе произошел смешной случай. На дороге нас поджидал глава Ингалинской сельской администрации, в которую входит Лыково, Альберт Альбертович Гольцман. И не один, а в сопровождении журналиста и фотокорреспондента местной газеты. Фотокамера, как водится, висела у фотографа на шее. На матерчатом ремешке отчетливо виднелась надпись: «Nikon». Людмила Межиньш, секретарь Союза русскоязычных писателей Латвии, увидев надпись, заговорила шепотом: «Послушайте, у него надпись - «Nikon». У них что тут, до сих пор делятся на староверов и православных?». Долго хохотали...

Налет журналистов всех мастей на прищурившуюся, разморившуюся на первом весеннем солнышке деревеньку был шумным, хотя и не внезапным. О приезде знаменитого московского гостя знали. Местные жители уважительно здоровались, проходя мимо, а трактора уступали дорогу. Один из трактористов, с которым заговорил Василий Михайлович, на вопрос, знает ли, с кем говорит, степенно кивал головой: мол, знаем, читали.

В староверческой деревне Лыково, слившейся с православной Сорокиной, сегодня сохранилось около семидесяти дворов. Много домов старых, основательных, с зашитыми тесом крышами, с резными ставнями. Но вот на берегу реки, там, где когда-то жили первопоселенцы Лыковы, пусто. И нет ни одного жителя, который носил бы фамилию основателей деревни.

На высоком берегу Ингалы стоит старинный дом, построенный более века назад - в 1902 году. Он принадлежал богатому крестьянину Сорокину, потомку основателей деревни Сорокина. В начале двадцатых годов хозяин сгинул неведомо куда - не то ушел с белыми, не то убили. Дом, как водится, экспроприировали, и с 1921 по 2003 год в нем находилась лыковская начальная школа, в которой и преподавала Галина Андреевна Колунина. Когда до Лыково долетели ветры оптимизации, школу закрыли. Пенсионерка Галина Андреевна осталась не у дел. Правда, ненадолго. Чтобы как-то занять досуг лыковских ребятишек, в старом доме открыли кружок от районного дома творчества. Ну, а уже при кружке Галина Андреевна с детьми создали своеобразный музей: в просторной комнате, разделенной надвое занавеской, теперь православная горница и уголок староверов, где собраны предметы домашнего быта староверческих семей. Как в жизни: старообрядческая и православная деревни, разделенные рекой...

В этом импровизированном, никем не признанном, однако, посещаемом любителями истории маленьком музее и состоялась торжественная встреча московского журналиста с учительницей-энтузиасткой.

Об Агафье Лыковой Песков может говорить бесконечно. Он бывает у нее каждое лето на протяжении вот уже двадцати пяти лет и каждый раз удивляется тому, как смогла она выжить в эти годы - одна, потерявшая всех родных, умерших друг за другом от болезней, занесенных людьми с большой земли, в тайге, в окружении лишь птиц да зверей.

Впрочем, одна - это не совсем верно. Польстившись не то на славу Агафьи, не то на удаленность и своеобразную святость мест, в которых обитала семья Лыковых, в хакасскую тайгу, на реку Еринат потянулись чудаки, страждущие провести свою жизнь вдали от людей и суетного мира, наедине с природой. В нескольких километрах вниз по таежной речке Еринат от заимки жил еще один отшельник по имени Ерофей. В последние годы приезжали на жительство несколько человек - пенсионерка из города Пушкина, супруги Ленковы, москвичка Надежда. Благо от многочисленной старообрядческой семьи Лыковых на заимке остались пустые избы, и приезжим было, где разместиться. Кто-то выдерживал год, кто-то - три. И возвращались. Тяготы жизни в тайге под силу только тому, кто в ней родился. Там за выживание нужно бороться изо дня в день. Да и характер, говорит Песков, у Агафьи не сахарный.

И все же Агафья уже не та, какой была более двадцати лет назад когда мир впервые узнал о таежных отшельниках.

- Губернатор Кемеровской области, - рассказывает Василий Михайлович, - прислал ей в подарок посылку с апельсинами. У староверов не принято принимать от чужих людей продукты, точно так же, как не принято делиться своими вещами - и в этом есть свой смысл: староверы всегда жили очень обособленно, так что любой посторонний человек мог стать источником смертельной болезни, которая передается с вещами и с пищей. И встреча тех же Лыковых с геологами тому подтверждение. Но знакомство с цивилизацией сделало свое дело. Апельсины Агафье понравились. С Аманом Тулеевым у нее установились теплые, дружеские отношения. Она время от времени пишет ему письма, в которых передает приветы и благословения и просит прислать ей необходимые в хозяйстве вещи.

Два десятилетия назад фотографии Агафьи были большой редкостью. Сегодня она, как истинная женщина, с удовольствием позирует фотографам.

- В прошлом году я привез ей в подарок большой немецкий зонт, - говорит Василий Песков (Я, правда, понять не могу, зачем в тайге зонт? - авт.), - он Агафье так понравился, что она сама попросила: «Василий, ты уж сфотографируй меня с зонтом и с козляком!»

С тем же козляком вышла еще одна история. Как-то раз Агафья заболела воспалением легких. Причем прихватило так, что, ранее не соглашавшаяся пить таблетки, немолодая уже женщина отступила от своих правил, согласилась на уговоры опекавших ее геологов и приняла-таки лекарство. Таблетки помогли, Агафья поправилась и уверовала в их чудодейственную силу.

- Приезжаю, - вспоминает Василий Михайлович, - а у нее целый мешок с разными таблетками. Ей все везут, она их складывает и ест, чуть ли горстями. «Зачем, - спрашиваю, - они тебе?». «Я и козляка, - говорит, - поила». «И что?» «Да издох!» «Ну и выбрось ты их!» Отобрал те, что могли пригодиться, остальное она выбросила.

Была за эти годы и попытка устроить, что называется, личную жизнь одинокой отшельницы.

- В геологической партии механик - невзрачный такой мужичок, той же веры, что и Агафья. Пришел к ней на заимку: давай вместе жить! Когда я об этом узнал, хотел в прокуратуру идти, - рассказывает Песков. - На что ж ты, говорю ему, позарился? Он молчит. Приезжаю к Агафье. Как же так? - спрашиваю. «Так вот, Василий Михайлович, - жалуется, - он пришел, говорит: давай вместе жить. Я ему и предложила стать моим духовным братом. «Разве, - он меня спрашивает, - твои родители, как духовные брат и сестра жили? Нет уж, давай по-настоящему». Спать-то легли, а у него что-то не получается. Так мы всю ночь вместе молились, чтобы у него получилось». Какая уж после этого прокуратура!..

Летом Василий Михайлович Песков вновь собрался в хакасскую тайгу, в гости к Агафье. В подарок от земляков увез отшельнице лестовку - своеобразные четки, которыми пользовались староверы во время молитвы, веретено, тяжелый глиняный кувшин и великолепный старинный чайник, изготовленный, по всей видимости, лет 200 назад. Взамен пообещал непременно привезти от нее подарки маленькому деревенскому музею. Деревне Лыково от Агафьи Лыковой.

Кстати:

В витрине Ишимского краеведческого музея хранится один непримечательный с виду экспонат - большая калоша, сплетенная из бересты. Называется она «обуток»: его набивали болотной травой и ходили в таких своеобразных тапочках даже в пятидесяти градусные морозы. Принадлежал этот обуток Агафье Лыковой. Есть здесь и старый полушалок, который носила Акулина Карповна - мать Агафьи. Эти экспонаты привез из своей необычной командировки В.И. Шадурский.

Ну, а Василий Песков подарил музею посох, также принадлежавший Агафье Лыковой.

## СПАСИ И СОХРАНИ


В Аромашевском районе деревни замечательные: Большой и Малый Кусеряк, Ново-Березовка, Кротово... В большинстве своем в этих местах живут переселенцы из Польши, Украины и Белоруссии. Кого-то выслали в Сибирь еще в середине XIX века - то ли за прегрешения перед властью, то ли за какие-то иные провинности, кто-то перебрался сюда в поисках лучшей жизни в годы столыпинской реформы. Фамилии у всех - как на подбор: Вилюк, Абрамюк, Киричук, Филисюк, Баложук... Здесь до сих пор говорят: кто - мягко, певуче, растягивая и округляя гласные, кто - бойко и быстро, сбиваясь на непривычную и непонятную нам, коренным сибирякам и уральцам, смесь русского и украинского.

Здесь по улицам бродят свиньи - точно так же, как в исконно русских деревнях купаются в пыли посреди проезжей части куры. Здесь вместо привычных колодцев с барабанами и ведрами на цепи грустят над серыми колодезными срубами длинношеие печальные «журавли». Здесь настоящим, засоленным по старинным рецептам, украинским салом закусывают прозрачную, вышибающую слезу горилку.

Василий Петрович Березовский, к дому которого привела нас, словно гончих собак, идущих по следу, журналистская тропа, хоть и родился в Сибири, в деревне Кротово, но корни его на далекой Полтавщине - там, откуда в стародавние 1850-е, еще до отмены крепостного права, был выслан его дед, Николай Никифорович. Молодой Березовский, видно, характер имел норовистый, помещику, у которого был в услужении, не угодил, так что «за неповиновение» был сослан за тридевять земель. Ссылка оказалась бессрочной: в Кротово Николай Никифорович

Икона, спасенная от уничтожения

Крест носил всю войну у сердца

женился да так и остался. Умер в начале 30-х годов в возрасте 106 лет, пережив не только своего помещика, но и четырех царей, три войны и две революции.

- Дед, - вспоминает Василий Петрович, - был здоровый, крепкий и в сто лет, это я хорошо помню, без очков нитку в иголку вдевал.

Василий Петрович ростом и статью в деда пошел - высокий, крепкий, широкоплечий, несмотря на свои 83 года, с лихим по-мальчишески вихром седых волос. Здоровье, правда, подвело - XX век не слишком-то располагал к здоровому образу жизни. Жену Василий Петрович похоронил и век свой доживает в компании с кошкой, которую уважительно называет Марией Ивановной.

Семья у Березовских вообще-то большая - семь детей, шестнадцать внуков и уже десять правнуков. Вот только разъехались - разлетелись птенцы из родного гнезда. Радуют лишь редкими наездами, письмами да подарками. Не так давно старший внук - летчик-истребитель, гордость Василия Петровича, прислал деду форму старшего лейтенанта - китель с погонами и синие брюки с голубыми лампасами. Подарок со смыслом: к 60-летию Победы фронтовику Березовскому, закончившему войну лейтенантом, приказом Верховного Главнокомандующего В.В. Путина присвоено звание старшего лейтенанта.

Домик у Василия Петровича небольшой: кухня с русской печкой, горница на три окна да комната, где когда-то жили дети, а сейчас хранится картошка - лето нынче было дождливым, подземные воды затопили подпол. В горнице на стенах - фотографии в рамочках: дети, внуки, сам Василий Петрович с супругой... А в красном углу - икона. Необычная икона, такую редко встретишь не то что в деревенском доме, но и в храме. Украшенная искусственными цветами и вышитым рушником, она не могла не привлечь внимание. На иконе изображен усопший Иисус Христос: спокойное, благостное лицо, закрытые глаза, руки, пробитые гвоздями, сложены на груди. Икона выполнена в странных, непривычных, нежных, пастельных тонах, и манера письма больше напоминает живописную, далекую от наивной иконописи, которая так часто встречается в деревенских домах и церквях. Скорее всего, работал над ней настоящий художник, а не деревенский иконописец-самоучка. Необычен и ее размер: сантиметров 50 в ширину и около метра в высоту. Когда-то это была явно храмовая икона.

Конечно, вопрос о том, как попала она в дом к колхозному бухгалтеру Василию Петровичу Березовскому, не мог не прозвучать. История оказалась весьма драматичной.

Когда-то в деревне Кротово была своя церковь. Построили ее еще в 1826 году - сначала деревянную, которую освятили во имя Архистратига Божия Михаила. Когда село стало разрастаться и богатеть, собрали всем миром денег, старую церковь снесли и поставили на ее месте новую, каменную. Говорят, церковь была уникальна и по красоте, и по архитектуре: круглое здание, к которому пристроена высокая колокольня. А коло- кОл (ударение Василий Петрович делал на последнем слоге) был такой, что, когда в него звонили, слышно было в соседних деревнях.

Церковь много раз пытались закрыть, но не получалось, и службы, несмотря на революцию, мятеж и коллективизацию, шли, пока жив был священник.

- Отец Сергий, - рассказывает Василий Петрович,- старенький совсем был. Матушка у него умерла, а сыновья уехали невесть куда. Даже отец не знал, где они и что с ними. Из дома батюшку выселили, и он жил в сторожке при церкви.

О том, как умер старый священник, в деревне до сих пор ходят легенды. Но Василий Петрович уверен, что отца Сергия отравили.

- За рекой жил ветеринар по фамилии Зарубин. В выходной день после службы пришел он, якобы, к батюшке, принес ему бутылочку. «Выпей,- сказал, - а то один живешь, скучно, а так веселей будет». И подсыпал ему в вино отраву замедленного действия.

Василий Петрович эту историю знает со слов отца. Тот был человеком глубоко верующим, батюшке при церкви помогал. Он и обнаружил его мертвым. Отрава ли была причиной смерти или просто старость - кто сейчас может сказать, но имя ветеринара Зарубина, словно Герострата, старожилы - кротовцы помнят до сих пор.

Сравнение с Геростратом - не для красного словца. После смерти отца Сергия храм в Кротово закрыли и, как вспоминает Василий Петрович, «сразу начали грабить».

- Подогнали повозки, стали выносить иконы, книги церковные. Напротив нынешнего клуба было здание Совета, а при нем - большой сарай. В него все и свалили. А сторожем поставили моего отца. Сказали: никому иконы не давай. Холодно станет - принесешь топор, будешь рубить и печи топить. Отец промолчал, ничего не ответил. Время было такое...

На дворе стоял 36-й год. Много говорить было опасно. Но какова идея - иконами топить сельсовет!

Поздно ночью Петр Николаевич разбудил 13-летнего сына.

- Вставай, Вася, пойдем, поможешь мне.

Петр Березовский был простым, неграмотным крестьянином, который чурался политики, не служил ни белым, ни красным, ни Колчаку, ни Советам, но даже он понимал, что святыни нельзя отдавать на поругание. Конечно, спасти все иконы было нельзя - и без того он рисковал не только своей головой, но и жизнью подростка-сына. И все же сделал то, что требовал от него христианский и нравственный долг.

- Я выбрал самые главные иконы, - сказал он Василию, - надо их спасать. Но смотри, Вася, молчи. Если узнают, нам с тобой не будет жизни.

Сколько всего было икон, Василий Петрович не помнит. Много. Вдвоем с отцом они ходили в сарай дважды. Все, что принесли, спрятали на сеновале. Но на погибель обречено было еще больше.

Как дожил до утра Петр Николаевич Березовский, скольких седых волос стоил ему этот его поступок - нам узнать уже не суждено. Можно только представить себе, как заходилось в смертельном страхе его сердце, когда по утру в сарай пришли комсомольцы. Они решили не ждать наступления холодов...

Пересчитывать иконы, на счастье сторожа, не стали. Пропажу никто не заметил. Все, что было в сарае, весело, с шутками порубили, чтобы сжечь потом в печи. С того, 1936 года лежит у Василия Петровича еще и обрубок от крестовой иконы - подобрал, когда в окружении рыдающих сельчан комсомольцы вершили свой суд - не над Богом, над людскими душами.

... А спасенные иконы лежали в сене в доме Березовских.

- В 41-м году я ушел добровольцем на фронт - мне ещё восемнадцати не было. Ходил всю войну по окопам, по развалинам... В 46-м пришел домой...

Вернулся лейтенант Василий Березовский в родное Кротово трижды раненым, принес с войны осколки, навечно вгрызшиеся в его тело. И только тогда дождавшийся сына отец достал с сеновала иконы. Сказал: теперь можно!

А в 47-м году Василий женился. «Мне нечем тебя благословить, - сказал ему отец, - только этой иконой. Вот одно благословение. Не продавай и не отдавай ее никому - цены у нее нет!»

В том же году молодые купили домик, в котором и теперь живет Василий Петрович, и повесили в красном углу главную икону из разрушенной кротовской церкви. Она висит там вот уже 60 лет.

- Приходили ко мне, - усмехается Березовский, - деньги предлагали. Но я от веры своей не откажусь.

P.S.

На этом можно было бы поставить точку. Но, как это часто бывает, за окончанием следует постскриптум.

Из кармана пиджака Василий Петрович извлек нечто, тщательно замотанное в белую тряпицу. Когда развернул, то этим «нечто» оказался ...крест, я полагаю, из бронзы, с изображением распятого Христа. Крест тоже был спасен из разграбленной кротовской церкви. Всю войну Василий Петрович носил его в кармане гимнастерки - вот так, завернутым в тряпицу, чтобы не выскользнул, не потерялся. И ведь не потерялся. Трижды Березовский попадал в госпиталя, но даже там ни у кого не поднялась рука отнять у молодого лейтенантика его .. .талисман? Оберег? Символ веры? Этот крест спас ему жизнь, причем в прямом смысле этого слова. На оборотной стороне, там, где старославянской вязью написано «Спаси и сохрани» явственно проступает неглубокая вмятина. Это след от осколка. Маленького кусочка железа с рваными краями, который неминуемо должен был разорвать в клочья сердце солдата. «Спаси и сохрани»... Спас и сохранил. Не оттого ли такое умиротворение на лице у Христа, изображенного на иконе, которую 70 лет назад спасли от гибели отец и сын Березовские?


## ТОЛЬКО ГОДЫ ЛЕТЯТ, Я БОЮСЬ НЕ УСПЕТЬ


А самогонка была хороша! Особенно под борщ из молодой крапивы - такой варят только в деревнях. И, правда, трудно представить себе горожанина, тщетно обыскивающего пыльные газоны в поисках зубчатых, пока еще совсем не колючих, бархатистых листиков молодой крапивы.

Мне, как заезжей гостье с интеллигентными замашками, предложили благородное «Шардоне» из картонной коробки желтого цвета. Но только драгоценная прозрачная жидкость, плескавшаяся в маленьком, толстого стекла графинчике, сулила тепло, которого так не хватало моему озябшему на утреннем холодке изнеженному городскому организму.

У самогонки - у хорошей, добавлю, самогонки, в отличие от водки, есть одно замечательное свойство: от нее вспыхиваешь мгновенно, как от вроде бы случайного, неосторожного, но жаркого прикосновения руки мужчины, который с упорством опытного охотника день напролет не отводит от тебя алчного взгляда. И с самогонкой, как с мужчиной, нужно быть начеку: и хочется сказать «Да!», и в то же время понимаешь, насколько это опасно. Вот и пьешь по чуть-чуть: чтобы и огонь поддержать, и ненароком не обжечься.

Однако, это присказка, а сказка еще впереди.

Самогонкой меня угощали в поселке Комсомольский - местные жители ласково называют его «Комсомолкой». Лежит он на границе двух районов - Вагайского и Аромашевского, чуть в стороне от большой дороги, соединяющей их. Когда-то здесь был большой леспромхоз, но сейчас

от него мало что осталось, и Петр Иванович Николаец, бывший глава Аромашевского района, а ныне начальник вагайской НПС, который и завез меня в эту глухомань, только комментирует печально, то и дело кивая головой в сторону пустырей, заросших травой, да скорбных развалин, когда-то бывших домами.

- Вот здесь стояла контора, вон там - детский сад, а тут был большой машинный парк...

Но люди, тем не менее, еще цепляются за эту землю, отвоеванную у тайги, зарабатывая на жизнь, кто чем может - кто рыбалкой, кто - сбором грибов и ягод, а кто и отхожим промыслом.

Дом, в котором нас ждут, стоит на краю села, у самого леса, на берегу маленького прудика. С виду - небольшая такая избушка, а внутри - вполне городская квартира с невиданными, по деревенским меркам, удобствами - краном с горячей водой, унитазом и, что уж совсем из области фантастики, - с действующей душевой кабиной!

Хозяева встречают во дворе - Федор Федорович Гришан и жена его Валентина Ивановна. У Гришана внешность даже для Сибири, где перемешаны крови десятков народов, экзотическая. Роста он, может, и не гренадерского, зато плечи ушли вразлет, рука такая, что, кажется, быка одним ударом с ног свалит. Волосы, в которых ножницы можно потерять, когда-то черные, как смоль, сейчас слегка присыпаны сединой. Из- под широких бровей насмешливо смотрят черные же глаза.

Над лицом Федора Федоровича скульптор по имени Бог долго не трудился: слепил небрежно щеки, лоб, подбородок, вывел прямую линию носа и даже любоваться на свое творение не стал - хорош по определению!

Гришану недавно стукнуло шестьдесят семь, которых ему никогда не дашь. Да и сам он, признается, иногда по ночам годы свои складывает: вдруг ошибка вышла, и ему до шестидесяти еще далеко? Но нет, все верно. Трудно ошибиться, если родился в сорок первом - этот год не забудешь и ни с каким другим не спутаешь.

Валентина Ивановна, в противоположность мужу, роста невысокого, круглая, сдобная, как булка из печи, - почему-то напомнила мне далекое детство, в котором рассказывала советским детям сказки по телевизору круглолицая, светящаяся добротой бабушка в красном сарафане и высоком кокошнике.

Федор Федорович Гришан - местный самородок. «Наш Василий Теркин» - назвал его Николаец. К самородкам - из городского ли квартала, из сельской ли глубинки - я отношусь с большой осторожностью. Как правило, не обладая большими талантами и имея лишь смутное представление о том, что такое поэзия, они бывают весьма категоричны в оценке своего творчества. Переубедить их невозможно, а иногда и просто опасно - рискуешь обрести врага. Поэтому просто стараюсь держаться подальше. Вот и на предложение познакомиться с Федором Федоровичем откликнулась скорее из нежелания обидеть хорошего человека. Ну, согласитесь, в 67 лет люди ставят точку в своей творческой биографии, но никак не начинают ее. Мой новый знакомый оказался исключением из общего правила.

Можно сказать, что писать стихи, начитавшись Есенина, Гришан начал рано - еще школьником, но одной тоненькой тетрадкой, исписанной корявым мальчишеским почерком, все и ограничилось. Тетрадка потерялась во время одного из многочисленных переездов, и начинающий поэт напрочь забыл и о ней, и о своих первых душевных порывах. Жизнь не располагала к поэзии. Сорок лет спустя, когда в вагайской районной газете стали появляться стихотворные строки, подписанные его фамилией, Гришан со смехом ответил на вопрос удивленной журналистки «А где же вы были раньше?»:

- Раньше некогда было, работал. Не до стихов. А сейчас ушел на пенсию, делать нечего. По ночам теперь можно стихи писать. А раньше жена молодая под боком была.

Он все делает весело. Вспоминает ли о том, как едва не утонул, провалившись под весенний лед, или о том, как заблудился во время охоты в трех соснах - на участке, где знакомо все до последнего деревца, или о том, как доктора приговорили его к смерти еще четверть века назад а он выкарабкался назло официальной медицине и старухе с косой, которая уже стояла у порога... И пересыпает разговор стихотворными строчками - так, что иногда непонятно становится, экспромт это или долгими ночами выстраданные стихи. «Меж нами честно говоря, // они - объект охоты тонкий. // Стрельнуть не просто глухаря, //но легче, чем стрельнуть бабенку.//

По специальности Федор Федорович - водитель, а по зову души - охотник, рыбак и романтик. Что удивляться, что первые стихи, написанные, между прочим, по просьбе друзей и им же на потеху, посвящены были именно охоте.

«В России праздников без счета, //Но самый главный праздник - это // Для нас открытие охоты //В последнюю субботу лета. //Тропа нырнула в темный ельник, //Обдав нас запахом хвои. // Встречай, тайга, по понедельник // Теперь мы пленники твои».

Пять лет, перед самой пенсией, он работал охотником-промыслови- ком. Хорошим, говорит, был охотником. Много на нем грехов - сколько пушного зверя извел! Но вот уже несколько лет ружья в руки не берет и капканы не ставит. Даже если ондатры в ловушки для щук попадаются - выпускает. Мне, - говорит, - их жалко: зачем лезут, дуры! И в поэме шутливой, посвященной охоте, даже такие строчки написал: «А если честно разобраться - // идет игра в одни ворота:// охотой может называться,// когда тебе и ей охота»//

А потом почитал русских писателей - Бианки, Тургенева, Аксакова и понял, что многие охотники после 50-ти лет становятся просто натуралистами. Точнее, сентиментальными натуралистами.

Ему бы начать писать стихи лет этак сорок назад. Да в руки бы хорошие попасть - такие, чтобы наставили на путь истинный, чтобы дали первые, самые простые знание о стихотворной строке, чтобы взяли этот алмаз, да огранили бы его, превратив скромный невзрачный камешек в сверкающий, драгоценный бриллиант. А если первое стихотворение ложится на бумагу, когда тебе уже за шестьдесят, о поэтической азбуке не задумываешься - успеть бы только записать то, что накопилось в душе за прожитые годы. Гришан и сам понимает: времени у него мало, а сделать хочется много - написать, да так, чтобы душа у читателя и слушателя развернулась, как меха вагайской гармони, воспетой им в одном из стихотворений. Вот и торопится - торопится жить, писать, петь. А в ответ на критику своих стихов говорит, не обижаясь, с легкой иронией: «Дикоросы мы, дикоросы...// Может быть, потому и живы,// Что тепличному ох, непросто// Выжить в мире сплошной наживы.// Недоучки мы, от сохи. //Ямбом пишем или хореем - //Мы не знаем, но пишем стихи, // Потому что душой болеем.»

Если сравнивать живопись и поэзию, то Гришан напоминает мне человека, который никогда ранее не рисовал, и вдруг взял в руки кисть и начал писать картины. И седые мэтры взирают из-под косматых бровей на безыскусные полотна и, кривясь и пожимая плечами, признают, что это - тоже искусство. И называют его, может быть, немного обидным, но все-таки точным словом «примитивизм». А иностранцы платят за них большие деньги, вывешивают в галереях, и посетители смотрят с восхищением, задавая себе вопрос, на который ни у кого нет ответа: откуда у жителя глухой русской деревеньки такое видение мира?

Гришану в этом смысле не повезло - он пишет не картины, а стихи. За стихи нынче денег не платят. Но суть вопроса от этого не меняется. Я смотрю на него, и на память невольно приходят строчки из старой песни: «Откуда у хлопца испанская грусть?». Гришан внешностью на хлопца, хотя и постаревшего, вполне «тянет», а вот откуда у него сибирский размах? Это с возрастом не приобретается, это должно быть в крови. «Я же русский!» - смеется Федор Федорович. Ну, да, русский...

Гришан - фамилия белорусская. А он и не скрывает: бабка Гришани- ха родом из Вильнюсской губернии. «А иди ко мне, мой любенький! Унучек мой любенький!» - говорила она маленькому Феде. Он до сих пор помнит ее говорок, такой необычный для Кокчетавской области, где они жили.

- Как в гости к нам придет - то стручки гороха в фартуке принесет, то пирожок, то шанежку. А вторая бабка - Козичка, мамина мама. Фамилия такая - Козик. Хохлушка была. «Хведько, - кричала, - подтягни штанцы на пузцо!». Вот такие «русские корни»!

Кстати, «родной» украинский язык однажды сыграл с ним злую шутку. В 53-м семья Гришанов приехала из Казахстана в Донбасс - восстанавливать разрушенный фашистами шахтерский город. Учиться Федору пришлось в украинской школе. Когда в 9-м классе дело дошло до экзаменов, оказалось, что украинский язык нужно сдавать обязательно. «Гражданину мира» Гришану, искренне считавшему себя русским человеком, поставили двойку. И эта двойка стала точкой в его образовании. Пошел было в вечернюю, но в среду надо на танцы, в субботу - на танцы, а в школу когда ходить?

Смешно, но годы спустя он написал поэму на украинском языке - между прочим, посвященную войне между Израилем и Египтом.

Творчество Гришана я бы тоже определила как примитивизм: он пишет стихи так же просто, как говорит. Не задумывается над размером строки, не подбирает изысканную рифму, не роется в словарях, подобно некоторым нашим признанным поэтам, в поисках нужного слова. Ему это не нужно! Они находятся у него сами. Рождаются как вдох или выдох. «Здесь, в родимом краю, я родился и рос.// Встретил юность свою среди белых берез.// И на тех берегах, где поют соловьи, // Ощутил на губах сладость первой любви».

Хотя... Бывает и иначе. Муза Гришана, она же первый читатель, а по совместительству секретарь-референт - жена Валентина Ивановна. К увлечению мужа, столь внезапно свалившемуся на его седую голову, она относится более чем серьезно. И очень ругает, когда тот начинает черкать отпечатанные набело страницы.

- Ничего! - смеется Федор Федорович. - Гоголь вообще второй том сжег. А черновики Пушкина посмотри - все исчерканы!

Жене, с которой прожил больше четверти века, он посвятил одно из самых лучших своих стихотворений: «Мне по жизни всегда везло. // Много я добрых слов слыхал. //Но сейчас, седине назло, / /Я б, наверное, все отдал, //Чтобы снова, как в сладком сне, // Возвратился тот дивный миг, //Когда ты прошептала мне: //«Ну, здоровый же ты мужик!». Стихи положил на музыку и поет так, что мурашки бегут по коже.

В последнее время Гришан все чаще стал писать песни. Музыку придумывает сам. Точнее, она, как и слова, легко и свободно рождается в его голове. Великим композитором себя не мнит - честно признает, что мелодии, чаще всего заимствованные, собраны, словно разноцветные бусы, из разных, когда-то услышанных и запомнившихся песен. Как, например, «Вагайский вальс». «Ветер ночной, полусонный // Запах сирени донес. // Тихо вагайские волны // Плещутся в рыжий откос».

Но слушателям, наверное, важно не это - важна душа, а она в песнях Гришана не то, что просматривается, - неудержимо рвется наружу, плещет через край, словно вино из переполненного бокала. Поет Федор Федорович тоже сам. Голос у него, несмотря на возраст, сильный, звучный: такому дай развернуться во всю ширь - стены вокруг себя снесет. Слушаю с замиранием сердца и думаю: если сейчас пробирает до дрожи, как же в молодости он должен был звучать? Где, где вы были, искатели талантов советских времен, почему не нашли, почему не услышали, почему не вытащили на свет Божий и на большую сцену?

А Гришан не унывает. Оптимизма у него - еще на одну жизнь, было бы здоровье. Этим летом в очередной, третий уже раз, собирается на фестиваль авторской песни «Поющие сердца». С аккомпанементом, правда, у него проблема - вот чего не умеет, так это играть на музыкальных инструментах, поэтому каждый раз приходится просить о помощи. За это члены строгого жюри однажды засудили - недопустим на гала-кон- церт. Гришан не обиделся: когда судейство закончилось, встал под сосной, да как развернул во всю мочь свои легкие, которые еще двадцать пять лет назад должны были свести его в могилу, как освободил голос - жюри только руками развело. «Не беда, что поем по измятым тетрадкам // И гитары у нас без шикарных чехлов. //Нам привычен ночлег в прогоревших палатках, //С комарами уха у рыбацких костров».

Он и в этом году собирается на фестиваль. Уже и песню написал - могу только представить, как он споет вот эти слова:

Я на сцену иду, как на лобное место.
От волненья колени и руки дрожат.
С обнаженной душой - как на свадьбе невеста.
Сотни глаз на меня в полумраке глядят.

И почему-то очень хорошо мне представляется его обнаженная душа.


## ЛЕТОПИСЕЦ ИЗ ДЕРЕВНИ ДУБЫНКА


Откуда у сибирской деревни, что затаилась меж двух озер неподалеку от границы с Казахстаном, такое название - Дубынка, сказать никто не берется. Дубам здесь взяться неоткуда - все больше березы да осины. Край озерный, богатый рыбой - караси с подошву мужского сапога, земля плодороднейшая. Двести лет осваивали эти места переселенцы из центральной России, бежавшие в богатую, сытую, хлебосольную, свободную Сибирь - кто от произвола помещиков, кто от голода.

Около 1720 года из далекой Казани, по рассказам стариков, пришли в соседнюю с Дубынкой деревню Грачи два татарина. Одного из них звали Акакием, имя второго история не сохранила - задержался он здесь ненадолго. Акакий же крестился, женился на русской женщине, на месте, отведенном ему миром, построил дом и дал жизнь нескольким поколениям коренных уже сибиряков Казанцевых.

Тот, старый еще отчий дом помнит пра-пра-... и не сосчитать сразу, сколько раз правнучка Акакия, жительница села Дубынка Казанского района Мария Ивановна Казанцева.

Мария Ивановна Казанцева и её дневники


- Когда, - рассказывает, - избу-то сносили, из подпола тянулись к свету молодые березки. Видно, когда-то здесь была березовая роща.

На том самом месте стоял и родительский дом самой Марии Ивановны. И сейчас еще в Грачах на исконных, родовых, можно сказать, землях, живут ее родственники - потомки Акакия.

Наша встреча - дело, как это часто бывает, случая. Приехав в Дубын- ку по журналистским своим делам, я попросила директора местного краеведческого музея Светлану Цибрюк познакомить меня с интересными людьми: по опыту знаю, что в каждой деревне обязательно найдется хотя бы один герой для газетного очерка. Вот так я оказалась в гостях у Марии Ивановны.

Родилась она - страшно подумать! - в 1923 году! В молодости была высокой, статной красавицей - сейчас и не узнать ее на фотографиях той поры. Что, впрочем, неудивительно: жизнь отмерила ей бед полными пригоршнями, а радостей - щепоточкой.

25 лет назад неожиданно для самой себя Мария Ивановна стала писать дневники. Начиналось все с пометок на страницах отрывного календаря - кто приехал, кто уехал, когда у кого дни рождения, когда - поминки. Но однажды наступил день, когда она взяла у внучки-школьницы общую тетрадку в 48 листов и написала на первой странице: «Утро сегодня было тихое, морозное...».

По дневникам Марии Ивановны запросто можно отследить погоду в Дубынке за четверть века. Может, кто-нибудь из ученых-метеорологов возьмется однажды писать диссертацию о том, как менялся климат на юге Западной Сибири в конце XX - начале XXI века, - записи Марии Ивановны станут для них бесценным подспорьем. Как, впрочем, и для будущих историков, поскольку в школьных тетрадках - жизнеописание крестьянского быта, нехитрое, порой наивное, зато предельно точное.

- Откуда, - спрашиваю, - такое странное желание? Не историк, не учитель даже - скромный бухгалтер.

- Не знаю, - пожимает плечами Мария Ивановна, - меня всегда история привлекала. Вот, захотелось, чтобы было, чтобы кто-то знал...

Одну из тетрадок, а всего их 24, каждая пронумерована, и лежат непременно по порядку, Мария Ивановна посвятила истории своего рода, начав с того самого Акакия, с которого и начался этот рассказ, и воспоминаниям о днях минувших. На первой странице - родословное древо семи поколений семьи Казанцевых.

- О ком-то дед рассказывал, - говорит Мария Ивановна, - а кого я и сама уже помню. Первый - Акакий, потом Григорий, потом Дмитрий, потом Яков, мой дед. Он пешком ходил в Киев Богу молиться. Высокого роста, коренастый, обходительный и очень умный. Потом Иван - мой отец, а потом уж я...

С дедом Яковом связана еще одна семейная легенда. Отец его, Дмитрий, будучи однажды по делам в Петропавловске, тогда еще вполне русском городе, входившем в Ишимский округ, сосватал сыну невесту - сироту из ссыльных дворян. Девушку благородного происхождения и хорошего воспитания.

- Помню, - рассказывает Мария Ивановна, - книги у нее всякие были, сувенирчики разные. Это я их потом уж разбила да потеряла. Благодаря бабушке Марье семья у нас была культурная, в доме никогда не ругались, не ссорились, мата не было никогда.

Уже в 90-е Мария Ивановна написала запрос в архив - хотела точно установить, какого сословия была бабушка. Ответ пришел на удивление быстро: мол, данных не найдено. Может, и не искали. До русской ли истории нынешним казахским начальникам - у них теперь другая история...

Родители Марии Ивановны - Иван Яковлевич и Елизавета Ивановна поженились в 1922-м - трудном, голодном, выморочном. У Ивана в 1919 умерла мать, у Елизаветы - ушел на 1-ю мировую и пропал отец. Вернулся уже при новой, советской власти. Оказалось, попал в плен и мыкался на чужбине, пока по Сибири гуляла красно-белая лихоманка, выкашивая нещадно людей похлеще гриппа-испанки. Только колчаковские карательные отряды через деревню прошли, оставляя за собой кровавые следы, как советская власть, пообещавшая крестьянам землю и волю, начала выкручивать руки. Мужики поднялись на мятеж. В этой беспощадной лавине народного бунта много погибло и виноватых, а еще больше - невинных с обеих сторон.

Но семью Казанцевых эти беды обошли стороной. Дед Яков с сыном Иваном ни красным, ни к повстанцам не примкнули. Это спасло их от расправы со стороны одних и от мести со стороны других. Правда, до поры до времени. Беспощадная рука диктатуры пролетариата никого не обошла.

- Отец, - вспоминает Мария Ивановна, - был человеком очень набожным. Он и в колхоз не пошел, потому что считал, что это грешно. А потом раз заплатил налоги, два заплатил - да и зашел в колхоз. А вот дед Яков советскую власть сильно не любил.

Из дневника Марии Ивановны Казанцевой:

«Я помню, как ссылали богатых, а мы бегали и видели, как их увозили, сколько было рева, и как потом продавали их добро в сельсовете. Брали и смеялись. Бедняки пуховые шали рвали на портянки. Хорошо, если бы эти деньги шли, скажем, государству, а были такие случаи, как мне рассказывала бабушка Левашова, что у них пришли два брата Матюшенко, взяли две овчинные шубы и ушли безо всяких денег, никуда за них не заплатили и носили безо всякого зазору совести.

Рассказывал мне дед как ссылали одного мужика, который имел сельхозмашину, дом под железом и пять сыновей малолетних. Вот их посадили в короб с одной постланной половицей, но одежка, видимо, была неважная. Другой половицей накрыли, вместе с матерью, а сам отец сел и повез их до Ишима. А там дети на вокзале замерзли. Вот дед наш все время и проклинал советскую власть».

Сердце, впрочем, у Якова Дмитриевича болело не только за чужих. И его семью беда не обошла стороной.

Из дневника:

«У моего деда был брат Кузьма. Жил зажиточно, до революции торговал в лавочке, вел хозяйство, сеял хлеб. А сын Степан учился где-то в духовном училище. Но помешала новая власть. Он женился, и было у него четверо детей - дочь и три сына.

И вот его, Степана, арестовали и как раз в Крещенье привязали к столбу у ворот, сняли с него шапку и заставили петь «Верую». А потом увезли и посадили. Семью из дома выгнали, поселили в избушку напротив их дома. И вот дед Кузьма умер, и умерла Марья - мать детей. И я все это помню, потому что была уже лет восьми. Дети ходили по дворам, спали - кто где приютит. Помню, наши накормят, а ночевать боялись оставить, могли придраться и наказать. Потом их отправили в детдом.

Степан вернулся из тюрьмы, забрал детей, устроился в Ишиме сторожем на кладбище. Дочь старшая - неграмотная, а ребята выучились. Один

- военный, второй - летчик, третий - экономист. И вот, наверное, в 1982 году старший приезжал в нашу деревню и был у меня. «Мы сильно обижаемся, - сказал, - на отца. Почему он увез нас из родной деревни? Разве бы мы не сумели ростить хлеб? Они даже не знают, как и что было с ними и с их отцом! Он им ничего, видимо, не сказал - боялся, что они кому-нибудь расскажут и его опять посадят.

Вот так все и было. Да, было ужасно».

Мы, воспитанные на «Поднятой целине» и «Кубанских казаках», и сегодня не можем себе представить, как, в действительности, жила сибирская деревня в те годы, когда газеты взахлеб кричали о завоеваниях социализма.

«Мои дети и внуки, - пишет в глухой Дубынке простая сибирская бабушка, - в Бога не верят, а я их к этому не принуждаю. Бывает, даже и сквернословят. Все это мне, конечно, неприятно, но я их наставить на доброе не смогу, потому что виновато, я думаю, общество и жизнь. Если бы не было этой неприятной советской власти...

А какие тиранства перенесли мои предки! Это страшно подумать, что я помню!

В 30-х годах зерно забрали, скотину тоже забрали в колхоз, ели из травы лепешки, были обыски, все искали, видимо, за налоги все отбирали. Наши прятали хорошие вещи, потом они хоть сгодились, меняли их в казахстанских деревнях на муку, зерно и картошку

В конце 30-х годов в колхозе давали немного зерна, и до войны два года только поели чистого хлеба, а тут война. В войну и после мама садила много картошки, и жили на одной картошке. Брат Володя (1940 г. рожд.) не знал, наверное, лет до пяти, что такое кусочек хлеба».

Советская власть и война - вот две страшные силы, перевернувшие жизнь. «Если бы не война, - восклицает Мария Ивановна, - разве бы мы так жили!»

В 39-м она стала дружить с односельчанином Колей Чудиновым. «Любила, - говорит, - не знаю, как! И он меня тоже любил. Думали, что будем вместе всю жизнь. Но война...».

В мае 41-го Колю взяли в армию. В июне - как раз 22-го числа, вспоминает Мария Ивановна, получила от него первое и последнее письмо. День, наверное, был другой - вряд ли по воскресеньям в деревню почту привозили, но вот так у нее в памяти отложилось. Больше от Коли не было ни строчки. Где, на каких пыльных военных дорогах сложил он свою буйную головушку? Родным не прислали ни «похоронки», ни даже трех слов - «пропал без вести». А в сорок третьем вместе ушли и вместе погибли их отцы....

Прощаясь, Иван Яковлевич наказывал: «Живи, дочь, так, как закон гласит». У него был свой закон - нравственный. Вот она и прожила, как гласит этот закон: делала все, как положено, честно. И детей так воспитала.

Мария Ивановна уже и замужем дважды успела побывать, и детей от другого родила, а все хранила втайне от мужа Колину довоенную фотокарточку и последнее письмо и все думала, что пошла бы жизнь по-другому, если бы не война...

Но то счеты с войной, а на советскую власть - девичья, незажившая еще обида.

Из дневника:

«Многим, многим вскружила голову советская власть... Конечно, такие люди только умели во все горло кричать. Вот они и жили, и творили, что хотели. Знаю, как во время войны и после войны были магазины для партактива. Им там все было, а мы не знали, что такое вкус конфетки, нам это было недоступно. Нам давали карточки на хлеб - 400 г на день - и все наше удовольствие. Если бы не картошка и молоко, держали по корове, то, конечно, не выжить.

Мне думается, люди, которые понимали бы все это реально, не проголосовали бы за либеральную партию Жириновского. С такими людьми не верится, что возродится Россия и станет на прежнее место. Но, может, Бог даст, и все будет так, как хотят добрые люди».

Знаете, что поражает в Марии Ивановне больше всего? Неисчерпаемая вера в добро. Причем, добро - не абстрактное, а то, которое могут принести в этот мир конкретные люди, - оно совершенно неожиданно трансформируется для нее в добро, я бы так сказала, вселенского масштаба. Иными словами, став добрыми по отношению друг к другу, люди смогут принести добро в Россию и тем самым возродить ее, вернуть к тем благословенным временам, когда «жили хорошо, а богатые мужики были очень уважительны и много помогали бедным». Так рассказывал внучке о былых днях дед Яков.

Из дневника:

«Очень и очень мне хочется, чтобы люди были добрыми и поняли все правильно, и верили бы все Богу, так что без духовной жизни нет ничего хорошего.

Я хочу единства и согласия. Согласия не было с начала советской власти. Стали ненавидеть лентяи хороших рабочих людей. Вот мне рассказывала Маша Шустова: она была сиротой, жила у родственников Зайцевых. Пришли к ним вечером нежеланные гости - активисты из сельсовета. С ними была соседка, тоже активистка. Хозяина арестовали. И вот эта активистка сбегала домой, принесла ведро, взяла чугун со щами и вылила в ведро себе на ужин.

Потом всю семью сослали. Хозяин в ссылке сразу умер. Бабка пришла пешком в Грачи и тут умерла. Молодые - два сына, сноха и двое детей так и не были в Грачах, жили в Екатеринбурге. Вот таких случаев и дел Советской власти было сплошь и рядом. Конечно, от таких людей и их потомков ждать хорошего ничего не выйдет, так что надо браться добрым людям за все, и тогда, может, возродится наша матушка Россия».

Добро, по мнению Марии Ивановны, было изгнано из родных городов и деревень:

«Я слушаю по радио, как эмигранты страдали по родине, по своей светлой Руси. Теперь, конечно, тех людей уже нет, но некоторым хочется быть на своей родине, точнее, на родине своих предков. И я все думаю: вернуть бы хотя бы потомков тех людей, которые были выгнаны со своей родной земли как в деревнях, так и в городах, только тогда возродилась бы наша Россия... Думаю, что самое высокое наслаждение для человека - чистая совесть и красота. Красота спасет мир. Говорят: мир - это Ад. Мир - это Рай. Если бы люди не творили зло друг другу, помогали друг другу во всем, тогда мир был бы раем».

Мария Ивановна доживает свой век с дочерью Ниной и сыном Шурой - оба инвалиды, оба получают от государства небольшую пенсию. Как и сама Мария Ивановна. Тридцать лет прожила она в незарегистрированном браке с мужем Николаем Андреевичем - ветераном войны. Вдовы таких, как он, солдат Великой Отечественной, получают пенсии за своих раньше времени ушедших кормильцев. А Марии Ивановне, говорят, не положено. Незадолго до ухода Николая Андреевича из жизни надумали они не только зарегистрироваться, но и обвенчаться, да не успели: Николай Андреевич уехал в районную больницу на операцию и домой уже не вернулся... Так Мария Ивановна осталась без вдовьей пенсии.

На жизнь, впрочем, она не жалуется - не в ее характере.

- Говорят: жить - крест Господень нести, - смеется она, - а я всегда хорошо жила. В детстве меня любили, отец хотел, чтобы я училась. Вот, говорят, что мужья бьют жен - мой меня и пальцем никогда не тронул. Да и сейчас... всяко бывает, но я уж молчу. Время сейчас тяжелое. Но мы живем, и я благодарю Бога за то, что мы сыты, одеты и согреты.

Я перелистываю страницы книги воспоминаний. В ней почти нет дат - только сопоставляя написанное в тетрадке с известными событиями, можно установить, какой стоял год на дворе. Видно, что возвращалась к своим мыслям Мария Ивановна не раз - ручками разного цвета внесены исправления и уточнения. Читаешь и понимаешь, что не все еще потеряно для России, пока живут в ее деревнях бабушки, которые вопреки всем житейским горестям пишут для потомков пронзительные строки:

«Я думаю о себе. Я имею наслаждение в жизни то, что у каждого человека чистая совесть и радость за других. Радоваться надо всему - небу, солнцу, зиме, лету и всему - всему. И если в жизни бывают невзгоды, все равно надо радоваться за то, что Бог дает тебе жизнь... Господи, возроди Россию!»


## Я ЖИЛ НА УЛИЦЕ РОССИЯ


Если когда-нибудь начнут ставить памятники умершим российским деревням, памятником сибирскому селу вполне может стать деревня Шабалино Армизонского района. О том, что она существовала, сегодня напоминает лишь дорожный указатель. Само село исчезло с географических карт еще в начале шестидесятых, а с лица земли - к восьмидесятым годам теперь уже прошлого, двадцатого века.

Еще не так давно, по историческим, разумеется, меркам - до коллективизации, в Шабалино насчитывалось сто шестьдесят восемь дворов. Это было сравнительно большое, крепкое сибирское село. О достатке его жителей говорит хотя бы тот факт, что среди домов преобладали пятистенки и крестовые: такие ставили, как правило, зажиточные крестьяне, те, кто, по словам Валерия Сергеевича Степанова, уроженца Шабалино, «любил землю».

Десять лет назад, поставив перед собой цель - возрождение села, Валерий Сергеевич составил подробную схему, обозначив на ней квадратиками каждый дом и вписав скрупулезно всех, кто, как он понял, жил в них: глав семейств, их жен, детей... Составлял сначала сам, по памяти, потом к его работе подключилась сестра, теперь уже покойная, потом воспоминания стали присылать односельчане. И если бы сейчас потребовалось восстановить село в его, так сказать, первозданном виде, степановская карта была бы ценным подворьем: в центре села - знаменитая на весь район церковь, две улицы, отходящие от нее, с символическими названиями Сибирь и Россия, проулки, пустыри, канавы и стоки для воды - все указано на карте до последней мелочи.

Первый удар по Шабалино нанесла, конечно же, коллективизация. Сельчанам еще повезло: никого не сослали, не расстреляли. Бог миловал. Арестовали лишь тех, кто в тяжелом двадцать первом, когда началось крестьянское восстание, поддерживал повстанцев.

У зажиточных крестьян конфисковали дома, те самые, крестовые,

Карта деревни Шабалино, составленная В. С. Степановым

отобрали имущество и скот, вынуждая работяг-хозяев сниматься с насиженных мест и покидать от греха подальше родную землю, превратившись из кормильцев в нахлебников.

Семья самого Валерия Сергеевича чудом избежала раскулачивания. В тридцать втором четверо братьев Степановых и их зять на паях владели сенокосилкой «Маккормик» американского производства, лобогрейкой и молотилкой; впятером они собирали 32 центнера зерна с десятины. Когда началась коллективизация, отец Валерия Сергеевича весь инвентарь отдал в колхоз, туда же отвел скот - коров и лошадей. Жена Степанида встала было поперек ворот, когда хозяин выводил скотину. «Ты что, хочешь, чтобы на Соловки меня сослали?» - только и спросил он. Сам в колхоз не пошел, - стал бухгалтером в МТС.

Дом Степановых не тронули, а вот крестовый дяди - Николая Ивановича раскатали и увезли в Армизон, двухэтажный дом дьякона Егорова - в соседнее Орлово, под школу. Шабалинские дома по нынешнюю пору стоят в Бердюжье, Орлово, Красноорлово, Армизоне.

Потом была война. Сорок пять мужиков - это каждый третий - не вернулись в родное Шабалино. Потом начались реформы «кукурузного короля». Во времена Хрущева появилась программа «Агрогород»: начали объединять колхозы, застраивать центральные усадьбы. На остальные деревни просто махнули рукой. В том числе и на Шабалино.

Валерий Сергеевич в шестидесятые годы работал заместителем колхоза. Тогда у него и появилась возможность спасти родное село, не дать ему умереть окончательно. В Шабалино не без его помощи построили клуб, магазин, организовали сад-ясли, стали сами содержать начальную школу: пока в деревне есть дети, есть надежда, что она будет жить. Но в шестьдесят девятом Степанова перевели работать в Тюмень. Шабалино без присмотра и поддержки стало хиреть: закрыли школу, семьи с детьми стали уезжать, за ними потянулись престарелые родители. Дома увозили с собой. И к началу восьмидесятых деревня умерла. От более чем полутора сотен домов за четверть века осталось только четыре.

В конце восьмидесятых годов специалист областного агрокомитета Степанов стал отвечать за развитие аренды в сельском хозяйстве. Тогда у него снова затеплилась надежда возродить Шабалино. В сохранившиеся чудом четыре дома в конце девяностого года он привез арендаторов из Нижне-Тавдинского района. За год они встали на ноги...

Странное наше государство. Оно словно задалось целью стереть с лица земли начавшую подниматься из пепла, из руин деревню. Реформы начала девяностых, бешено скакнувшие цены сделали свое черное дело: арендаторам стало не выгодно работать. Один за другим они начали разъезжаться.

Другой опустил бы руки, но не Степанов. В 92-м, в самую, казалось бы, гиблую, беспросветную для российского производителя пору он пришел к заместителю председателя облисполкома Ю.Б. Куталову хлопотать о строительстве дороги до Шабалино: будет дорога - будет и жизнь.

- Там же никто не живет, - засомневался зампредседателя.

- Зато там храм, - возразил ему Валерий Сергеевич, - люди потянутся туда.

- Что ж, - согласился Куталов, - тогда ты ремонтируй храм, а я буду строить дорогу.

Так церковь стала залогом возрождения села.

Шабалинская церковь уникальна. Она была построена незадолго до революции всем миром на деньги селян и пожертвования. По словам ишимского краеведа Геннадия Крамора, церкви, подобной шабалинской, на юге Тюменской области больше нет. Своими формами она воспроизводит московское и ярославское храмовое зодчество. Недаром шабалин- цы называли ее «наш Кремль». Ее нарядный праздничный облик удивительно гармонирует с зеленью лесов и полей, с лазурью неба и озер, отраженной в широких окнах храма и голубых маковках куполов.

Сделана церковь из красного кирпича бархатистой фактуры, который изготовлялся здесь же, в Шабалино: в ряме, то есть заболоченной местности, нашли залежи первоклассной глины, сами лепили кирпичи, здесь же в самодельных печах и обжигали. Каждый житель села по пять дней должен был отработать на строительстве церкви.

Откуда пришел в Шабалино мастер, под руководством которого создавали это чудо, и как его звали - сейчас уже никто не вспомнит. Но церковь получилась - на загляденье. После коллективизации храм хотели снести и пустить кирпич на строительство МТС. Председатель колхоза на крестьянском сходе предложил «разобрать церкву на кирпич». Кто- то из селян увёл его с трибуны со словами: «Ты не строил, ты и не предлагай ломать». Мир построил, мир и спас. Да ненадолго. Службы в церкви продолжались до войны. Потом церковь закрыли, а священников - кого посадили, а кого и расстреляли. В «народном» храме были склады. Потом долгое время он стоял сиротой посреди поля, открытый всем ветрам, глядя на окружающий его мир разбитыми глазницами окон, устремив в небо чудом сохранившиеся кресты. Годы и сырость уничтожили росписи на стенах. Иконы и церковную утварь растащили потерявшие Бога селяне. Церковь была разорена.

Эту сельскую жемчужину и решил восстановить Валерий Сергеевич Степанов.

Прежде всего, требовалось создать религиозное общество и добиться передачи храма ему: только так можно было получить разрешение на ремонт. Потом открыли счет для поступления денег. И так же, как строили храм восемьдесят лет назад, так и восстанавливали его - всем миром.

Валерий Сергеевич писал письма землякам по всей России, и отовсюду - из Иркутска, из Старой Русы, из Екатеринбурга, Кемерово шли денежные переводы на восстановление храма. В архиве Степанова - записные книжки, где ровными столбцами - названия организаций, перечисливших деньги, фамилии тех, кто помог стройматериалами, рабочей силой.

На иконостас, созданный тюменским живописцем Анатолием Квас- нецким, тридцать миллионов рублей выделил Леонид Рокецкий, бывший губернатор области, еще восемьдесят - глава Армизонского района Спиридонов. Иконы, некогда принадлежавшие храму, собирали по окрест- ным деревням, по домам, где они хранились десятилетия, ожидая своего часа - возвращения в родные стены.

Первую службу в июне 1993 года - на Троицу - служили во здравие восьмидесяти трех человек - тех, кто помогал восстанавливать храм, на следующий год - во здравие еще сорока помощников. Несколько лет подряд раз в месяц сюда приезжал батюшка из Тобольска, проводил службу. Тогда собирался народ, церковь наполнялась звуками, согревалась людским дыханием и верой в возрождение.

Больше десяти лет восстанавливает храм Валерий Сергеевич Степанов. Вопрос «Зачем?» задавала ему не я одна. Вот и владыка Димитрий, архиепископ Тобольский и Тюменский, освятивший храм, тоже спросил: в бога-то Степанов не верит, а тогда - зачем?

- Я взялся за храм, - честно отвечает Валерий Сергеевич, - чтобы проложить дорогу к деревне, а дальше храм жизнь Шабалино продолжит.

Валерий Сергеевич не расстается с надеждой на спасение Троицкого храма и возрождение родного Шабалино: пока я буду дышать, буду помогать. Даже стихи его, пусть неумелые, зато от сердца - об этом:

Вот и сегодня, как всегда
Я улетаю в те края,
Пройти по улице Россия,
которая меня растила...
Село мое - моя святыня.

## КАЗАНСКИЕ СТРАННИКИ


Октябрьское утро выдалось хмурым и ветреным. Погода, долгое время радовавшая солнцем и теплом, именно в этот день испортилась. И всё-таки жаль, что я - не Пришвин и не умею описывать красоты природы, - было бы что рассказать. Такое впечатление, что в мире господствуют две краски - желтая и серо-голубая: цвет листвы и неба. Золотая стерня убранных полей убегает вдаль и сливается с жёлтым лесом. Березы - словно девочки-близняшки в одинаковых пестрых колготках и шитых золотом платьях. Изредка ало вспыхивают на их фоне рябинки и осинки.

Водитель Коля

Ехать было бы скучно, если бы не водитель Коля, который развлекал нас всю дорогу без перерыва. Он и сам признаёт, что любит поговорить, но в пути такой человек - находка.

Коля Марков - самородок. По специальности он, как сам высокопарно выражается - «водитель крана», а по призванию - историк. Знаний у него - дай Бог каждому кандидату наук. А «столпы» его знаний - монархия, православие и казачество. О последнем Коля может рассказывать безостановочно - Я свои корни всегда знал. У нас же как говорят? - чалдоны и чалдоны. Но это не «человек с Дона» и не «на челнах с Дона». Это ругательство такое: плохой вооружённый человек. А чо ж хорошего? Татары да киргизы набеги делали, а казаки пришли - и всё, успокоили... Мне, маленькому, бабка один только раз про казачьи корни сказала... Помню, шаньги ем, а она говорит: «Ой, внучек, мы ведь не просты крестьяне были». - «А кто, спрашиваю, кулаки?..»

Дед мой, Елизар Константиныч, с тысяча восемьсот восемьдесят четвёртого года рождения. Бабушка - с семьдесят шестого. Она, как нормальная женщина, рожала лет двадцать с гаком. А в живых осталось вроде шестнадцать. Война ещё унесла много. Мы, Марковы, здесь, в Приишимье примерно с 1820-х годов. Мой пращур - единственный в роду офицер, он получил за храбрость чин хорунжего. А бабка - урождённая Каратаева. Это тоже очень древний казацкий род и покруче Марковых будет.

В 1921 году один из Каратаевых был руководителем крестьянского восстания. И дедушко мой Елизар, конечно, тоже там был. Краснопузых- то порезали, дай Боже!

- Варвары! - ужасаюсь я.

- Нет, не варвары... - возражает Коля. - Восстание-то это пшеничное. Стали забирать семенное зерна... А что такое сибирская пшеница? Хоть ты золотую потом привези, она здесь расти не будет. Пшеница такая ни в какой Италии не растёт. И все стали забирать. Надо же было защищаться!

Н-да, двадцать первый век на дворе, а гражданская война все аукает- ся. Невольно вспоминаю рассказ отца о двух его дядьях: один служил в Красной армии, а второй - у Колчака. Мирно жили, но до первой рюмки. А потом «красный» дядя Вася ярился на шурина: «У-у-у, не встретился ты мне в девятнадцатом году!»

Казаков Коля Марков называет «верными царскими псами».

- А чего ж, - пытаюсь я его поддеть, - «верные псы» не спасли царя?

- Так команды не было, - сразу отвечает Коля, не удивляясь вопросу. - Царь-батюшка от престола отрёкся, он крови не хотел. Не дал распоряжения брать в шашки - не то казаки всех на куски бы порвали. Они и в гражданской войне не участвовали, потому что не за кого было: что те - предатели, что те - предатели...

Нравы у казаков были строгие. Как-то раз бабка несла ведро с молоком, а по двору мотался конь. И сунул морду в ведро. Бабка его оттолкнула. Елизар Константиныч, дед, в окно увидал, выбежал и давай жену охаживать плетью. Соседи еле отняли. А то бы убил, сердешный! Но не было такого, чтобы, напившись, казак гонял жену и детей. За это могли и на круг вызвать да лишить казацкого звания. А это означало не только позор. Земли у казаков своей не было, земля принадлежала войску, и, лишившись казацкого звания, человек оставался без средств к существованию.

Взгляды на историю у Коли сильно своеобычные. Он и сам это признаёт:

- Учиться мне было нельзя. Потому что я с двенадцати лет начал заниматься историей. И учительнице сказал, что Будённый не командовал Первой конной армией. А учительница моя, хоть и секретарь парторганизации, была очень умной женщиной и очень любила историю. Она меня и снабжала разными книжками. Но я со своими взглядами не мог идти дальше учиться. Потому что в лучшем случае оказался бы в психушке...

- В общем, вы - диссидент!

- Ну, да... Не столько диссидент... просто я люблю правду. Очень много неправды о России...

Ильинские раритеты

Казанку проскочили, почти не останавливаясь. Разве что заехали в магазин местного рыбного хозяйства, что стоит на самом тракте, почти на выезде из села. Здесь продают отменные копчёности собственного производства - сырок, пелядь. А в аквариуме в торговом зале плавает живая рыба.

Первый пункт нашего назначения - село Ильинка. Когда-то, во времена дореволюционные, оно было самым богатым в округе, центром волости. Первое упоминание о нём встречается в середине XVIII века. Часть села называется Епанчино. Поселение с таким же названием до сих пор есть под Вагаем; оттуда, как предполагают, и пришли переселенцы, основавшие нынешнюю Ильинку.

Неподалёку от села есть озеро с жутким названием Убиенное. Говорят, первые поселенцы убивали там пришлых людей. А вот водитель наш Коля высказал совсем другую версию: мол, когда-то в давние времена казаками был пресечён набег кочевников, и многих они поубивали на этом озере. Отсюда и пошло название - Убиенное. Представители же старшего поколения ильинцев рассказывают, что в 21-м году, во время крестьянского восстания, прокатившегося по этим местам, мятежники свозили коммунаров и всех сочувствовавших коммунистам на озеро, прорубали полыньи и живыми спускали свои жертвы под лед, подтверждая делами страшное название водоёма. В одной только Ильинке тогда погибло более двухсот местных жителей. Все они известны поимённо - письма с фотографиями и краткими биографическими данными хранятся в местном музее. Вот только отношение к памяти погибших было странным в советские времена. Огромную братскую могилу, где похоронили замученных ильинцев... закатали под асфальт, а памятник поставили чуть в стороне. Теперь по могиле ходят, а цветы кладут на пустое место. Но это ещё что! Убитых повстанцев, а всего их, по неполным данным, было около шестидесяти тысяч - цвет сибирского крестьянства! - вообще хоронили, как бродячих собак: ни могил, ни крестов, ни надгробий.

Уже упомянутый мной музей - гордость Ильинки. Он находится в центре села, в уютном домике с резным крылечком. Табличка у входной двери привела в восторг: «Россия. Ильинский сельский музей». Но ветры оптимизации сферы культуры долетели и до этой сельской глубинки. Теперь в Ильинке всего-навсего филиал Казанского краеведческого музея.

Вообще-то таким людям, как его заведующая Галина Викторовна Ко- потилова, нужно ставить памятники. Именно они - та самая первая ступенька, тот первый кирпичик, из которых складывается храм Истории. Сельские учителя, они поощряют в детях интерес к прошлому, любознательность, тянут на себе, невзирая на более чем скромную зарплату, воз сохранения народной памяти.

Ильинский музей начинался со школьной комнаты Боевой славы. Постепенно стенды с фотографиями бравых дедушек - орденоносцев стали теснить прялки, иконы и прочая домашняя утварь, - её приносили в школу дети. Потом музей открыли в отреставрированном Ильинском храме, и экспонаты переехали туда. И вот что удивительно: люди понесли в музей спасённые от гибели иконы, десятилетиями хранившиеся в их домах! А когда в храме начались службы, Галина Викторовна передала иконы церкви. Музей же перебрался в домик, в котором находится и по сей день.

Небольшие его фонды продолжают пополняться. К примеру, из села Благодатное дети привезли необычный образ святого Нила Столобенского: самодельное резное изображение вроде небольшой статуэтки помещено в киот под стекло. А вот икону Знамения Божьей Матери ребята принесли с берега реки. Как она туда попала и сколько лет пролежала в иле и в мусоре? Икона недорогая, на сучковатой доске, явно из крестьянской избы и написана в наивной манере.

Кстати, о церкви. Называется она также Ильинской - по имени святого пророка Илии. А уж село по ней и назвали. Сначала церковь была деревянной, а в 1797 году здесь появился каменный храм - один из первых каменных храмов на юге Тобольской губернии. Причем - в сельской глубинке, а не в городе. Это ещё раз подтверждает былую значимость Ильинки.

Афонские легенды

Чтобы попасть в Афонькино, нужно перебраться через реку Ишим, на которой стоит Ильинка, по необычно узкому мосту, а потом аккуратно ехать по избитой асфальтовой дороге по широкой пойменной долине. Кстати, это необычная долина. В древности река Ишим была гораздо более широкой и полноводной - знаменитая Афонская гряда, которая тянется на расстоянии нескольких километров от русла, возвышаясь над равниной, по утверждению геологов, представляет собой всего-навсего остатки речных террас. Многочисленные озера, разбросанные вдоль реки, и - древняя мертвая долина. Мертвая - в смысле, реликтовая.

В Афонькино есть пограничная застава, а ещё клуб и библиотека. Вот и все очаги культуры. Если, конечно, школу не считать. Приехали мы не в самый подходящий момент, - пустые классы, гулкие коридоры: холода наступили, а тепло в школу ещё не дали. Вот и распустили ребятню по домам. Только будущие выпускники-старшеклассники, как оловянные солдатики, стойко грызли гранит науки.

Это в Англии в каждом шкафу - свой скелет. А в России - в каждой деревне свои легенды. Иной раз такие невероятные, что только диву даёшься. Хоть сейчас книгу пиши или фильм снимай.

Одно такое семейное предание мы услышали от Светланы Ивановны Неживых, учителя истории всё той же афонской школы. Её дед, Дмитрий Яковлевич Шорохов, родился в последнее десятилетие XIX века. Год никто сейчас не вспомнит, но в военном 1914 году новобранца Шорохова оторвали от родной земли, дали в руки винтовку и отправили через всю страну на германский фронт. Дома, в Сибири, у него остались жена и ребёнок. Провожая сына на войну, мать Дмитрия Яковлевича сшила ему ладанку с материнским благословением. Не оно ли спасло ему жизнь, когда в первой газовой атаке погибли почти все находившиеся рядом с ним солдаты: стараясь укрыться от наползавшего ядовитого тумана, они ложились на дно окопов, а Дмитрий, повинуясь какому-то непонятному чувству, решил забраться на дерево. Вслед за газом в атаку пошли немцы. Уцелевшего русского солдата взяли в плен.

Какими неведомыми путями-дорогами пришлось ему пройти - Бог весть, но, в конце концов, судьба забросила его в Болгарию, где афонский крестьянин стал работником в богатой семье.

Было бы странно, если бы в этой истории не появилась любовная линия. Как водится, у хозяина дома была красавица-дочь. И, как полагается по законам жанра, она влюбилась в русского работника, а он - в неё. Как звали болгарскую девушку, на которой женился женатый сибиряк Дмитрий Шорохов, навсегда осталось тайной. Он об этом никому не говорил; известно лишь, что маленькую дочку назвали Тамарой.

В Болгарии Дмитрий Яковлевич прожил пять лет. И всё это время мечтал вернуться на родину, где уже бушевала братоубийственная война. Ни семья, ни спокойная жизнь в мирной стране не могли вытеснить из памяти родное Афонькино. «Голова болит - это не боль, - говаривал после Дмитрий Яковлевич, - тоска по Родине - вот это боль!». Не знал он, что семья не ждёт солдата с войны: ребёнок умер, а жена от горя сошла с ума.

Спрятавшись в трюме грузового судна, Дмитрий Шорохов покинул болгарскую землю, так и не ставшую родной, и отправился в Россию. А теперь вдумайтесь: высадившись в Одессе, он прошёл пешком от Чёрного моря до Сибири! Шёл по стране, расколотой на части, ежедневно рискуя попасть в руки красных, белых, зелёных и прочих цветных, деливших власть в России, рискуя не дойти, не увидеть старую мать, дом на пыльной деревенской улице, церковь на холме над тихо журчащей речкой. Но вот, что интересно: вернувшись домой, Дмитрий Яковлевич всю жизнь каялся, что оставил в Болгарии жену и дочь. А в Афонькино он женился в третий раз. Женился на коммунарке - ее мужа убили повстанцы. Женщина, говорят, была суровая.

Дмитрий Шорохов чудом уцелел в тридцатые: брак с иностранкой и пять лет пребывания за границей, тем более в стране, воевавшей против России, - более чем достаточный повод, чтобы обвинить человека в предательстве и шпионаже. Говорят, спасла профессия: Дмитрий Яковлевич чеботарил и в зубах всегда держал нитку и иголку. А потому был неразговорчив, лишнего не болтал. Может, потому и выжил. И жил долго - едва не разменял девятый десяток.

Церковь - путешественница

В Ново-Александровку, последний пункт нашего путешествия, пробирались уже почти в сумерках. Дорога пустынна. Солнце ещё не погасло, огненно-красный шар висит в потускневшем предвечернем небе, и жёлтые леса от этого приобретают яркий медный оттенок.

Проскакиваем щит с надписью «Контрольно-пропускной пункт», но пугающего знака «Стой!» не наблюдаем, и доблестные «зелёные фуражки» не выскакивают нам наперерез из придорожного лесочка. Так что, вздохнув с облегчением, высматриваем, когда же покажется среди полей место нашего назначения.

По словам Надежды Леонидовны Проскуряковой, нашего штурмана, директора Ишимского литературного музея П.П. Ершова, прежде местные жители называли Ново-Александровку Артамоново, - по озеру, величаво-спокойному, несмотря на ветреный день, со стального цвета хо-

лодной водой. Потом отчего-то озеро стали называть Домашним, а деревню уже в советские времена переименовали в Ново-Александровку. Наш музейный гид едва скрывает своё волнение - здесь она уже не в первый раз. Экспедиция ишимского музея сюда состоялась в 1992 году, и мы, подготовленные рассказом Надежды Леонидовны, надеемся увидеть нечто чудесное...

Проезжаем по центральной улице, протянувшейся вдоль берега. Меж заборов в проулках, ведущих, к озеру, угрожающе белеют щиты с черными буквами «Стой! Проход запрещен!». Неудивительно - село находится в пограничной зоне. Только неужели местным жителям из-за политиков, разделивших когда-то огромную страну, отчего призрачная граница с Казахстаном вдруг стала государственной, теперь и рыбку в родном озере не половить?!

Среди деревянных, не первой свежести домов диссонансом выделяются два каменных здания: клуб, сложенный из белого кирпича, и рядом новенькая, красно кирпичная школа. Время еще не позднее, но на улице - ни души. Единственная старушка в платке и телогрейке, подпоясанной верёвкой, не торопясь и не больно-то обращая внимание на нашу «газель- ку», перед самым ее носом трусит через дорогу.

Водитель Коля тормозит и, приоткрыв дверцу машины, обращается к ней: «Уважаемая, здравствуйте!». В ту минуту мы ещё не подозреваем, что именно эта бабушка - старейшая жительница деревни, единственная, которая сможет рассказать обо всём, что нас интересует.

А пока... пока мы вытряхиваемся из машины и, поднимая ногами чёрную перегнойную пыль на обочине, «кучкуемся» вокруг опешившей от внезапно обрушившегося на нее внимания селянки.

А здесь нужно рассказать предысторию нашего десанта в Ново-Александровку.

В 1993 году, когда в Ишиме только-только открылся музей, дошло до краеведов известие об уникальной деревянной церкви, сто пятьдесят лет назад привезённой в Сибирь на телегах из-под Воронежа! Где Ишим, а где Казанка, но старший научный сотрудник музея Надежда Проскурякова до Ново-Александровки тогда добралась. История, казавшаяся невероятной, подтвердилась. В первой половине XIX века жители одного из сёл Воронежской губернии решили перебраться на вольные плодородные сибирские земли. Что стало причиной этого переселения - теперь уже и не скажешь. Но сначала в Сибирь отправились ходоки. Обосновались они в деревне Рощиха, ныне Клепиково, да говорят, не поладили с местными жителями и отправились дальше. Остановились было у озера Горькое - места там и сейчас красоты удивительной, но вот вода... Горькое оно и есть горькое. Двинулись снова в путь. Добрались до деревни Дубынки (она и сейчас соседствует с Ново-Александровкой), поставили дома на берегу озера Артамонове, но сильные ветры, дующие с юга, вынудили их перебраться на другой берег. И только тогда, когда ходоки нашли, наконец, удобное для жизни место, вслед за ними двинулись односельчане.

Легенда о переселении, как и полагается, расходится в деталях. Во всяком случае, более десяти лет назад Надежда Проскурякова услышала такую версию. Снялись, мол, воронежцы с места всей деревней, разобрали даже избы - сложили в телеги. И встал тогда вопрос: как оставить в разорённой деревне церковь? Как бросить, сердешную? Покумекали мужики, почесали в затылках, да и раскатали её по брёвнышкам. Таким вот обозом - с семьями, с избами и с церковью двинулись в дальний путь на телегах, запряжённых волами. И добирались до места аж четыре года. Точнее, четыре лета, потому что ехали только по теплу. Рассказал эту историю Надежде Леонидовне некто Василий Сорокин по прозвищу Крынка. А он услышал от своего деда, тоже Крынки: тот прожил 115 лет, а приехал в Сибирь в том самом обозе. Другую версию мы услышали уже в нынешний приезд от Степана Николаевича Фомина, жителя Ново-Александровки, разменявшего девятый десяток. Если придерживаться её, то не всей деревней воронежцы снялись с места. Были, видно, и противники переезда. Потому что церковь «наши мужики» (именно так выразился Степан Николаевич: «наши») украли. Сперва увезли иконы, а потом её самоё». Как бы то ни было, но в 1850 году церковь перевезли из Рощи- хи в Ново-Александровку, и в 1852 году она уже стояла на берегу озера.

...А сломали её за один день.

В 1992 году храм уже стоял без колокольни и куполов. В нём собирались устроить баню, и ишимские музейщики, как могли, увещевали местных жителей не делать этого. С тех пор отсюда до Ишима не доходило никаких вестей, и именно это так волновало Надежду Леонидовну. Мы ожидали самого худшего. И всё же сообщение о том, что деревянный храм, простоявший только здесь, в Сибири, на берегу озера Артамоново сто пятьдесят лет, снесли, повергло в шок.

И вот мы стоим посреди деревни, у новенькой школы, и слушаем рассказ Анны Павловны Резинкиной об участи, постигшей маленькую церквушку: сначала забыли, как она называется, теперь забудут, какой она была. У старейшей жительницы села, несмотря на 84 года, с памятью всё хорошо, хотя она и машет рукой, смеясь и демонстрируя нам два жёлтых зуба, по какому-то недоразумению задержавшиеся во рту: «Кака уж память! Забыла всё давно...».

Церковь, как выяснилось, снесли год назад. Приехал отец Евгений из Ильинки, обошёл вокруг храма и благословил разрушителей. «И никто, - продолжает Анна Павловна, - не вышел, не вступился, не защитил». Да и сами работники не сразу взялись ломать: «торопь брала», - говорит Анна Павловна. Её дом - рядом, и лишь она попыталась остановить окончательное разрушение памятника. Не получилось. Раскатали и увезли в райцентр, в Казанку. А на этом месте построили «храм знаний» - школу.

(Как выяснилось впоследствии, брёвна, якобы из-за гнилости, собирались торжественно сжечь, а на пепелище поставить крест. Хотя можно было поставить часовенку в память об утраченной церкви-путешествен- нице. Увы, в октябре 2004 года начальное намерение отца Евгения было исполнено - раскатанный храм сожгли. Не оставив даже брёвнышка на памятный крест...)

Тут же выяснилось, что в Ново-Александровку мы приехали, сами того не подозревая, очень даже символично - в престольный праздник, в день святого «Ивана Буслова» - так адаптировали местные жители имя апостола и евангелиста Иоанна Богослова. Случайное ли совпадение? Впрочем, мы с Анной Павловной, похоже, были единственными, кто в этот закатный час вспомнил о небесном покровителе этого места. Деревенский люд в большинстве своём об этом празднике и не подозревал. А раньше...

«Эх, как мы гуляли, пили, веселились, бляха-муха! - баба Аня чуть в пляс не пустилась, - Пироги пекли с морковью, с капустой. Кулагу делали, мясо жарили, холодец варили... И блины. И кашу, и супы! Но раньше не пили. Самогонки выпьют грамм по сто - и всё! Не то, что сейчас».

Когда-то в Ново-Александровке стояло пятьсот домов. А сколько жите лей - рассказчица и сосчитать не берётся. Только их, Капустиных (это ее девичья фамилия), в семье было двадцать четыре ребёнка: восемь братевьёв, остальные - девки. Дом свой сосновый, вековой прадеды Капустины тоже привезли из-под Воронежа. И стоял он когда-то на краю села. Потом отдали дом в совхоз (отдали?), а сами перебрались в другой, поменьше. Интересный факт: «Прапрадеды не знали, как печи кладут, избы топили по-чёрному. А потом один сложил печь, и все к нему пошли учиться».

Сосновых, «воронежских», домов когда-то в деревне было много. Остался лишь один. До последнего времени в нём располагалась библиотека. Теперь библиотеку перевели в клуб. Дом опустел. А пустые дома, как известно, долго не живут, умирают.

Солнце давно село. Прохладный день незаметно для нас сменился холодным вечером. Мы подъезжаем к бывшей библиотеке. Из соседних ворот несмело выглядывает женщина в годах.

- Как вас зовут? — спрашиваю я.

- Ой, а вы меня не арястуете?! - почему-то пугается женщина,

Удивительное, совсем не сибирское «яканье» отличает ново-александровских жителей: «привязли», «арястуете»...

Выяснилось, что женщину зовут Евдокия Александровна Плотникова, а заинтересовавший нас дом принадлежал когда-то её матери, Плотниковой Наталье. Затем в нём разместилась школа, после - библиотека. За последние полтораста лет дом изменил свой первоначальный облик, но брёвна, из которых он сложен, «родные», сосновые, таких в деревне больше нет. И даже наличники на окнах сохранились с позапрошлого века: узор на них совсем не похож на сибирскую резьбу. У музейщиков к дому свой, «шкурный» интерес: они облизываются на эти наличники. Чувствую, дай им волю, - они дом по брёвнышку раскатают и в Ишим увезут. Но - нельзя, здание «совхозное». Так хоть наличник снять, - всё равно ведь пропадет, если с домом что случится. Плотниковы к нам всей семьёй вышли. Стоим и в наступающих сумерках вместе решаем: отрывать эту красоту от заколоченного окна или оставить. Откуда-то появляется лом. И мужчины, подбадриваемые Надеждой Проскуряковой, идут в палисадник с торца дома, - если там наличник снять, так хоть в глаза бросаться не будет. Через пару минут сияющая Надежда Леонидовна появляется на улице с огромным, чуть не с неё ростом наличником в руках и, довольная, грузит его в кузов «Газели». Теперь можно смело уезжать...

- Может, у вас ещё есть что своровать? - интересуюсь я у Плотниковых. Они смеются - кажется, селяне весьма довольны, что сумели нам помочь.

Быстро темнеет. Пора в обратный путь. Мы долго едем по замершей до утра деревенской улице, поворачиваем на Дубынку и проваливаемся в черноту полей. На сегодня всё. Много ли можно увидеть и узнать, если на поездку тебе отведён лишь день? Оказывается, не так уж и мало. Жаль только, что рассказы об истории родного края так же грустны, как старинные русские песни, которые вдруг, неожиданно для нас, затягивает в наступившей темноте наш неутомимый водитель, потомственный сибирский казак Коля Марков...


## ПРОГУЛКИ ПО БЕРЕЗОВО


Березовские жители избалованы журналистами всех мастей, как бедуины в пустыне Сахара - туристами. Сравнение грубое, но верное. И к тем, и к другим ездят за экзотикой. И те, и другие стремятся на этом заработать. Только если бедуины зарабатывают деньги, то березовчане стремятся извлекать другие дивиденды - социальные и политические. Бедуины воротят носы от бумажек ценностью в один фунт, а сибиряки придирчиво выбирают, кто для них предпочтительнее - телекомпания из Москвы или газетчики из Тюмени.

Первых селят в гостиницу, где есть горячая вода, и предоставляют им вертолет, вторые дышат пылью, на своих двоих пересекая поселок из конца в конец по нескольку раз на дню в поисках сюжетов.

Отправных точек в Березово две - городская администрация и краеведческий музей. И там, и там, как правило, называют одних и тех же героев. А дальше... дальше - дело журналиста, куда его заведет «пытливый посох странника».

А добраться в Березово, как и четверть века назад, можно только по воде.

Нет, конечно, есть и самолёт, но что можно увидеть сверху, кроме голубых полосок рек, небрежно, без всякого плана исчертивших зелёные квадраты лесов?

Нет, в Берёзово нужно добираться по воде - сначала по Иртышу до Ханты-Мансийска, потом по Оби. Согласна, долго, зато впечатлений...

Пейзаж, на первый взгляд, однообразен: Иртыш с завидным упрямством вгрызается в кручи, год за годом отщипывает кусок за куском слоёный, словно торт, берег, и ничего не может поделать человек с необузданным его нравом. И природа всё та же - дикая, первозданная. Над жёлтой водой возвышаются яры, поросшие лесом. Там, где много лет назад берег осыпался, образовались своеобразные ступени, на которых уже выросли новые деревья: нижний ярус приблизил лес к воде. Сосны и берёзы стоят на краю, словно солдаты перед атакой: так и умирают, стоя.

Лето было слишком жарким: Обь обмелела, обнажив чёрные террасы на речных откосах, уступив место белым плёсам, на которых гнездятся речные чайки-халеи. Посёлки, мимо которых проходит наш «Метеор» (одну из пристаней пришлось пропустить - чуть было не сели на мель), с воды все похожи один на другой. С горы спускаются деревянные лестницы: чем круче берег, тем больше ступеней. Вместо речного вокзала - ржавый дебаркадер. «Метеор» ловко подваливает к нему, нежно прижимается железным боком, очередной пассажир пробегает по деревянным сходням на борт, и катер пятится назад. Разворачивается и убегает, оставляя позади унылые серые домики, груды металлолома на берегу, рыбачьи лодки, похожие на спящих тюленей.

Облака роняют тени,
Будто клочья, на бегу.
Словно сытые тюлени,
Лодки спят на берегу.
Разомлев на солнце, плесы
Греют белые бока.
И - с ленцой - себя проносит
Мимо желтая река.

Березово стоит на реке Сосьве. С Обью она соединяется широкой протокой. Поселок виден издалека, и пассажиры высыпают на палубу, словно после долгого плавания, радуясь тому, что наконец-то добрались до родного поселка.

Он расположился на трех холмах, разделенных логами: через них протянулись деревянные мостики, придавая улицам сходство с корабельной палубой. На склонах холмов вытянулись, как мачты, высоченные кедры.

Приметы старины в Берёзово повсюду: старая водокачка, похоже ещё действующая - на выцветшей фанерной табличке время подачи воды, а под обрубком резинового шланга - не просыхающая даже в жару лужица; покосившиеся от старости почерневшие домики - их немного и они далеко от центра, если что-то может быть далеко в посёлке, где из конца в конец - 15 минут ходьбы; они прячутся за берёзами и рябинами на задах новых добротных домов» под сенью кедров, но именно в них прелесть этого посёлка, в них - его прошлое, его богатая событиями история.


## ЛЕГЕНДЫ О КНЯЗЕ МЕНШИКОВЕ


Маленькому северному посёлку с романтичным названием Берёзово навсегда суждено быть связанным с именем одной из самых известных и противоречивых фигур в истории России - с князем Александром Даниловичем Меншиковым. И в этом смысле Берёзово - символ того, как высоко может взлететь человек и как низко он может упасть. Ближайший сподвижник Великого Петра, без пяти минут тесть императора Петра II - и ссыльный, бесправный, всеми забытый старик, умирающий в глухом медвежьем углу. Вот уж воистину от сумы да от тюрьмы...

От князя Меншикова остались легенды, исторический сквер на высоком берегу Сосьвы, где, по преданию, и похоронен великий царедворец, а еще - церковь во имя Рождества Богородицы.

Когда-то церквушка была деревянной. Сам Александр Данилович участвовал в ее строительстве - тесал и рубил бревна, настилал полы, занимался отделкой. И средства в нее вложил немалые: пожертвовал дорогие иконы, украшенные жемчугом, священническую одежду и много другой утвари. А после освящения церкви Меншикова выбрали церковным старостой. В этом храме он был и звонарём, и певчим.

Кстати, знаменитая картина «Меншиков в Берёзово» хотя и будит в душе жалость к опальному генералиссимусу, но исторически недостоверна: уж если нашлись деньги на строительство храма, то и дом у семьи был приличествующий её положению, а никак не избушка с подслеповатыми окнами, где, по видению художника, ютились Меншиков и его дети. Известно, что граф привёз с собой в ссылку несколько килограммов золота.

Так вот, деревянная церковь, построенная Меншиковым, в 1778 году сгорела. И на её месте в конце того же XVIII века выстроили каменную. Имя ей дали прежнее - Рождества Богородицы, а в народе церковь до сих пор называют меншиковской.

В тридцатые годы, как водится, храм разорили, снесли купола и колокольню. Сначала она пустовала. Потом в ней селили ссыльных, в большом количестве прибывшим в Берёзово. По свидетельствам очевидцев, на полу храма в большом количестве валялись архивные рукописи, которые ссыльные и использовали для различных своих нужд, не имея другой бумаги. Часть церковной утвари увезли в Тобольск и Омск. Часть безвозмездно утрачена. В последние годы в здании церкви располагалась АТС. И вот теперь храм, наконец, решили восстановить.

Но вернёмся к Александру Меншикову, точнее, к легендам о нём. Наиболее известная и, тем не менее, по-прежнему противоречивая - легенда о могиле великого генералиссимуса.

По преданию, Меншиков, умерший через год после поселения в Берёзово, был похоронен на яру недалеко от своей церкви под сенью лиственниц, среди которых он любил гулять. Могилу его пытались найти неоднократно, но поиски успехом не увенчались. Говорят, что обвалившийся берег навсегда похоронил всемогущего сподвижника Петра, а быть может, прах его унесла разлившаяся река.

Ещё говорят, что из обрывистого берега долгое время торчала плита с именем князя, но потом и она исчезла, Может, упала в реку, а может, кто-то из местных жителей унёс её к себе во двор, вымостив дорожку у ворот. И попирает ногами имя, овеянное славой...

От лиственничной рощи тоже мало что осталось: берег осыпается, и деревья по весне падают в воды буйствующей Сосьвы, подтачивающие мыс Любви, - так называют в народе это место. А памятник Меншикову здесь стоит. Единственный памятник в России.

Позади бронзового бюста, в тенистом уголке сада не сразу видна ажурная решётка, ограждающая скромную серую могильную плиту. На ней надпись: «Мария Александровна Меншикова». Это символ ещё одной красивой легенды, которая до сих пор живёт в Берёзово, - легенды о тайной любви старшей дочери Меншикова и князя Фёдора Долгорукого. Вопреки воле семьи, а именно благодаря Долгоруким Меншиковы оказались в ссылке, молодой князь, влюблённый в Марию, последовал за ней, намереваясь спасти и возлюбленную, и её семью. По преданию, Мария и Фёдор встречались в беседке на мысу, недалеко от церкви, отсюда и пошло название - мыс Любви, и даже тайно обвенчались. Однако увезти Марию не удалось. И вот тут возникает вполне закономерный вопрос: почему? Судя по всему, князь Долгорукий провёл в Берёзово немало времени, если Мария (опять же по преданию) успела разродиться двойней и умереть. Но и после её смерти Фёдор Долгорукий не возвращается в Петербург. Он остаётся, чтобы умереть и быть похороненным рядом с любимой. Красивая история, не правда ли? Куда там Ромео и Джульетте! Но вот, что интересно: род князей Долгоруких, живших в то время, изучен до последнего человека. Фёдора Долгорукого среди законных и незаконных его представителей нет! Не находит своего подтверждения и история о рождении Марией двойни. В 1825 году во время поисков могилы Меншикова случайно наткнулись на захоронение, где на большой гроб были поставлены два маленьких гробика. Так и родилась легенда о несчастной любви, об умершей в родах Марии и её детях-двойняшках. Что было и как было, мы, наверное, никогда не узнаем. Могила Марии утрачена, и серое надгробье - лишь последний поклон дочери, невинно разделившей участь отца.

Но какие всё-таки сюжеты иногда подкидывает история - самый изощрённый фантаст не додумается! Спустя всего год после смерти Александра Меншикова императрица Анна Иоанновна ссылает в Берёзово семью Долгоруких. Обидчики сполна разделили участь своих жертв. Могила старшего князя Долгорукого где-то рядом с меншиковской церковью (кстати, не отсюда ли пошла легенда, что Фёдор Долгорукий похоронен рядом с Марией?)

Березовчане сочли крах семьи Долгоруковых карой Господней за ссылку и смерть Меншикова.

Вообще-то Берёзово везло на великих мира сего. Вот только, лишенные славы, чинов, почестей и наград, они приезжали сюда умирать. Бывшие властители России: Э.И. Бирон, граф Миних, граф А.И. Остерман. Последний за 10 лет пребывания у власти пережил пять правителей! А умер в одиночестве, и похоронен меж двух сосен в ста метрах от меншиковской церкви.

Кстати, графу Остерману «повезло» больше остальных: во-первых, точно известно место его захоронения (однажды - в 1848 году - его могилу случайно находили и восстанавливали), а во-вторых, в Германии живёт один из его потомков, готовый спонсировать поиск могилы и установление памятника великому предку.

Улицы Берёзово дышат историей. Затаскано, но верно. Но есть история пышная, помпезная, как в Москве, а есть - бытовая, житейская, как на узких улочках Питера, среди доходных домов. История маленького человека. Так и в Берёзово.

История Берёзово - история «ссыльной России»; посёлок делит с Тобольском и Ялуторовском славу пребывания на сибирской земле декабристов. Потом - революционеров, потом - контрреволюционеров всех мастей. Трагедий этот край видел немало. Историкам ещё суждено делать свои открытия на этой земле.


## КОЛЬЧУГА ДЛЯ ГУБЕРНАТОРА


Встреча с героем этого сюжета, наверное, была самой комичной в березовской эпопее. Вполне возможно, что закончилась бы она весьма печально, если бы не наша предусмотрительность и осторожность.

Леонид Рязанцев - местный умелец. Под словом «местный» отнюдь не подразумевается, что живет он в Березово. Просто здесь такие мерки и такие масштабы - даже если ты живешь в маленьком поселке в ста километрах от райцентра, то все равно - местный.

От Берёзово до маленького посёлка Теги, зацепившегося за берег Малой Оби, на моторной лодке - час ходу. В Березово, надо сказать, нет общественного транспорта. Очень мало машин - удивительно, как они вообще попали в этот край, окруженный лесами, реками и болотами. Главное средство передвижения - моторные лодки. Если выйти на пристань, то можно увидеть, без преувеличения, сотни лодок, прикованных к мосткам, каждая на своем месте, под определенным номером - совсем как автомобили на городской автостоянке.

Гордость местных рыбаков, а в Березово сто процентов мужчин - рыбаки и, соответственно, владельцы моторок, так вот, их гордость - импортные моторы, которые здесь называют «буржуями». Чтобы избавиться от «Черномырдина» - так на местном жаргоне называют российские моторы, от которых руки по локоть в мазуте, рыбаки отказываются от таких земных радостей как отпуск «на южном побережье Сосьвы или Вогулки». За «буржуя» ничего не жаль: лодка - это жизнь.

Но вернемся к умельцу Рязанцеву. Он появился в гостинице на третий день нашего пребывания в Березово. Я бы на его месте не слишком рвалась к общению заезжими журналистами. Судя по его же рассказам, причины, приведшие Рязанцева в эти Богом забытые края, имеют явно криминальный характер. Дело в том, что в Сибирь Леонид Сергеевич приехал из Бурятии, из города Селенги, где работал ювелиром. О том, что произошло, говорил намеками, но дело имел с золотом и драгоценными камнями. А в один прекрасный день все бросил, купил билет на самолет и прилетел в поселок Теги.

Люди здесь живут простой жизнью: ловят рыбу, сами пекут хлеб, в магазин ходят лишь за колбаской - говорят, она иногда появляется на прилавке, и за водкой - это товар постоянный. В Тегах всего-то сорок дворов. Радио здесь нет, телевизор «берёт» лишь два канала - Первый и «Россию». Всё остальное время, свободное от просмотра телепрограмм, остаётся любоваться природой.

Деревня лежит на яру, кругом лес, кедрач - красота неописуемая! Весной здесь бывают миражи, и тогда далёкие Уральские горы, скрытые за бескрайним зелёным морем, поднимаются над лесом и парят в небе. А осенью, едва ударит первый морозец, деревья, словно по команде, взрываются фейерверком разноцветных красок.

В таком краю должны жить художники и поэты. Здесь их мир. Оттого, наверное, 25 лет назад, сойдя с трапа самолета и ступив на эту древнюю землю, все таки художник в душе Леонид Рязанцев решил для себя: «Отсюда я никуда не уеду!»

В Тегах первый год Леонид Сергеевич работал рыбаком. Потом токарем. Потом при школе-интернате открыл мастерскую, стал обучать мальчишек «железному ремеслу». Рисовать, впрочем, не бросил. Первые рисунки, выполненные карандашом - откуда в маленьком посёлке краски? - не сохранились: дарил друзьям и знакомым.

А потом... потом школьная мастерская под руководством Леонида Рязанцева занялась изготовлением хантыйских национальных изделий: оберегов, металлических украшений, пуговиц, женских подвесок, украшений для охотничьих поясов и оленьей упряжи.

- Национальные изделия, - рассказывает Леонид Сергеевич, - традиционно изготавливают из бронзы и олова. Мы пошли по такому пути: берёшь старинное украшение, делаешь абрис на графите, вырезаешь, заливаешь оловом и смотришь, что получилось. Потом начинаешь «доводить»: подрезать, шлифовать. Наконец, «доведённую до отчаянья» форму заливаешь бронзой: я плавлю её в миниатюрной печке при температуре 650 - 800 градусов. Ну и получаешь новенькое украшение.

Кстати, в древности олово, необходимое для украшений, привозили... из Казахстана, а медь - с Урала. Олово и медь сплавляли и получали бронзу, только была она легкоплавкая по сравнению с нынешней. А технология была примерно такой же, какую использует в своей работе Леонид Рязанцев.

Печку он сделал сам. А бронзы в избытке осталось после того, как расформировали стоявшую неподалёку воинскую часть.

Изделия, изготовленные в маленькой школьной мастерской далёкого северного посёлка Теги, разошлись по всему свету: иностранные делегации увозили их в Америку, в Канаду, в Финляндию. Признали и местные знатоки национального колорита: большую партию купили жители посёлка Саранпауль. Часть оставили на память сами мастера. И хорошо, что так, потому что вскоре, как это часто бывает, мастерскую закрыли...

Три года назад губернатор округа предложил Рязанцеву переехать работать в Ханты-Мансийск. Но берёзовские поклонники Мастера не отпустили.

Как-то в руки Рязанцева попала книга «Угорское наследие», а в ней - графическое изображение югорского воина в кольчуге. Так родилась идея воссоздать древние боевые доспехи. Совместно с Березовским краеведческим музеем был разработан проект «Богатыри земли Югорской», получивший грант губернатора Ханты-Мансийского автономного округа А Филипенко.

Броня кольчатая, или кольчуга, известна с далёкой древности. Первоначально появившись в Ассирии или Иране, она была известна уже римлянам. В Европе приобрела популярность во времена крестовых походов. Попала кольчуга и в Западную Сибирь. По данным археологических исследований, кольчатая броня появилась в Сибири не позднее середины первого тысячелетия.

- Чей он, этот костюм? Откуда? Да мог прийти откуда угодно... Но стоил он больших денег, так что позволить себе кольчугу могли только владетельные князьки и воеводы.

На изготовление костюма ушёл год и два месяца. Сначала Рязанцев клепал колечки: их в кольчуге 26,5 тысячи от 6 до 13 мм в поперечнике. Затем из колечек собирал цепочки, из цепочек - полотно, из полотна - кольчугу. Ушло на неё 700 метров проволоки и весит она 16,5 кг! Так что не только деньги нужны были владельцу этой амуниции, но ещё и сила немаленькая, чтобы таскать на себе такую ношу.

В дополнение к кольчуге Леонид Сергеевич изготовил железный шлем с медными клёпками, лук, копьё, палаш (тяжелая сабля), кинжал и кожаный пояс с бронзовыми украшениями. В общем, полный боекомплект.

- У древних воинов натяжение лука доходило до 160-180 кг. Это было грознейшее оружие. Так что ерунда все, когда в исторических фильмах показывают, как из лука женщины стреляли. Это какую же силушку надо иметь! Тесаная стрела с железным наконечником пробивала любую броню. Тетива делалась из жил или сушёной крапивы. А сам лук обязательно был обёрнут тонкой берёзовой корой.

Костюм древнего воина теперь хранится в фондах Березовского музея.

А у Рязанцева уже совсем другие планы. Он собирается провести персональную выставку. Будет заниматься чеканкой и живописью. С мыслью о восстановлении хантыйских национальных ремёсел Леонид Сергеевич распростился.

- Зачем поднимать покойника? Он умер. Национальное искусство идёт не туда. Металл они исключили полностью, хотя традиционным в культуре ханты и манси было именно литьё. Ударились в бисер. А бисер на Север принесли русские. Национальное искусство идёт к украшательству. Но красиво убранный осёл всё равно будет хуже плохо убранного иноходца.

За двадцать лет Рязанцев стал настоящим сибиряком - радушным и хлебосольным. Ему непременно хотелось пригласить нас в Теги - благо, лодка под рукой, то бишь, у пристани. И погода стояла - как на заказ: ни дождей, ни, тем более, заморозков. Честно говоря, побывать в Тегах очень хотелось. И, быть может, поездка и состоялась бы, но...

В пять утра следующего дня Рязанцев вломился в гостиницу с 2-х литровой бутылью пива, а по его внешнему виду было совершенно ясно: наш друг по полной программе использовал свое свободное время. Купаться в водах Малой Оби не входило в мои планы, так что от путешествия пришлось отказаться. Впрочем, я на Рязанцева не в обиде, поскольку, сам не зная того, он сделал мне подарок - познакомил с Ириной Кучерян. Румынской графиней. Женщиной, о судьбе которой можно писать книги и снимать телесериалы. Как он уговорил ее рассказать нам о своей жизни? Я и сейчас этому удивляюсь. Она не только рассказала - все, без утайки, но и отдала фотографии - то последнее и самое дорогое, что связывало ее с прошлым. Ее история - это даже не рассказ. Это исповедь, слушать которую больно и страшно.


## ГРАФИНЯ ИЗ УСТРЕМА


В Берёзово, похоже, коренных жителей уже почти нет. Кого ни спроси - либо из ссыльных, либо из тех, кто приехал в семидесятые осваивать газовое месторождение да так и остался. Хотя, конечно, и те, и другие уже называют себя местными. Вот и тетя Ира говорит: «Я - хантыйка! Здесь моя родина!». На далёкой своей настоящей родине она не была более шестидесяти лет.

Расцветали яблони и груши

Ирина Кучеряну почти не помнит своего детства. Точнее, она не смогла бы рассказать о нем подробно и последовательно, так, как это делают писатели или большие начальники в своих мемуарах. В памяти у нее порой всплывали отдельные, не связанные друг с другом картинки, но она, скорее всего, не смогла бы даже сказать, в какое время происходили события, оставившие свой след в ее подсознании. Единственное, что знала точно: детство было праздником. Ежедневным, бесконечным, захватывающим - праздником, которому, казалось, не будет конца. Может, это потому, что все, что произошло тогда, когда детство уже закончилось, рисовалось ей исключительно в черных красках?

Первое воспоминание: родной город Черновцы, центр знаменитой Буковины - в далеком XII веке древние русичи заложили крепость на левом берегу реки Прут. Много раз менявший господ, после первой мировой войны город отошел к Румынии, и кто мог подумать тогда, что для тысяч жителей благословенного края этот исторический факт станет обвинительным приговором. И маленькой девочке тоже не было никакого дела до большой политики. Лето, цветущие яблони и груши, как в любимой песне советского народа - вот, что занимало ее мысли... Только на высокий берег Прута выходила не Катюша, а нарядно одетые черновецкие обыватели прогуливались в выходной день целыми семьями - с чадами и домочадцами, чинно раскланиваясь друг с другом. Дети под присмотром нянь и гувернанток катались на каруселях, родители сидели на лавочках и обменивались последними новостями. Красный леденцовый петушок на палочке, сияющие глаза и восторженный смех сестер, музыка духового оркестра, улетающие в небо качели - вот что такое детство!

Еще одно воспоминание: обычное утро обычного дня. Ирина - старшая, ей лет девять, Любе - семь, значит, Оле еще нет и пяти. Они наперегонки бегут по лестнице на второй этаж, чтобы пожелать маме доброго утра. В спальне уже раздвинуты шторы, но Виктория Андреевна еще лежит в постели. Рядом стоит горничная Олеся, в руках у нее серебряный поднос, на нем - чашка кофе, сахарница с тонкой серебряной же ложкой с витым черенком и нежный фарфоровый молочник. Каждое утро Олеся, маленькая, белокурая, пухленькая полячка лет девятнадцати с наивными голубыми глазами, похожая на куклу из магазина детских игрушек, подает хозяйке кофе в постель.

Мать сохранила эту барскую привычку на всю жизнь. Конечно, в Березово, когда они жили в бараке с земляным полом, промерзшим окном и картонными стенами, отделявшими одну комнатушку от другой, с самодельной печкой-буржуйкой, которую топили по черному, горничной Олеси уже не было, как, впрочем, не было и кофе, и свежих булочек, посыпанных белоснежной сахарной пудрой, которые приносил мальчишка-посыльный из пекарни пана Войтылы - самого лучшего булочника в Черновцах и его окрестностях. Но в конце пятидесятых Ирине выделили отдельную квартирку в деревянном двухэтажном доме почти в самом центре Березово - на две комнатки, с маленькой кухней, она смогла забрать к себе мать, и Виктория Андреевна, вспомнив прежние свои привычки, потребовала от дочери, чтобы та по утрам подавала ей в постель чай, а потом и кофе, когда напиток из прошлого появился в березовских магазинах.

Виктория Андреевна Кучеряну происхождение свое вела хоть и из угасшего, обедневшего к началу XX века, но все же графского рода. Она получила хорошее воспитание, говорила на трех языках - украинском, польском и румынском, играла, как и полагается девушке из благородной семьи, на фортепиано, имела красивый голос, была хороша собой и, благодаря всем этим несомненным достоинствам, смогла найти себе достойного мужа - Ефрема Кучеряну, дворянина, офицера румынской армии, героя последней войны. Они были красивой парой и очень подходили друг другу. Ефрема часто не бывало дома, поскольку дела службы требовали его присутствия в полку, но, когда глава семьи приезжал, дом наполнялся людьми, голосами, смехом, музыкой. Отец - черноволосый, кудрявый красавец со щегольскими усиками, с темными, смеющимися глазами и глубоким бархатным голосом создавал вокруг себя праздничный круговорот, в который были вовлечены все вокруг него, и в первую очередь - любимые дочки и жена, отличавшаяся от темпераментного, жизнерадостного мужа спокойствием и даже некоторой холодностью.

В сороковом году советские войска вошли в Западную Украину. Полковник румынской армии Ефрем Кучеряну покинул Черновцы - ночью, переодевшись в гражданскую одежду. Если бы он остался в Румынии, возможно, у него был бы шанс уцелеть, но полковник решил иначе: спустя неделю вернулся домой. Жене, встретившей его с немым вопросом в глазах, сказал: я не могу бросить вас на произвол судьбы. Будь, что будет! Если бы он остался в Румынии...

Удивительно, но тогда, в сороковом году, его даже не арестовали...

Так и остались они в родном городе и чужой теперь стране.

Сначала жители ничего не почувствовали. Просто поменялись флаги на магистрате, который теперь стал называться горисполкомом, и других официальных учреждениях. Румынскую полицию сменила советская милиция, по улицам стали ездить машины с мужчинами в чужой, незнакомой форме, но они никого не трогали, не убивали, не закрывали храмы и школы, не грабили магазины, и жители Черновцов решили, что смена

Ирина Кучеряну. Тобольск, 50-е годы

власти для них ровным счетом ничего не значит. Более того, Красная армия и советская власть с точки зрения мирных обывателей были гарантией того, что война, которая уже вовсю разгоралась в соседней Польше, обойдет их стороной.

В сорок первом советские власти вспомнили о «пятой колонне» в лице западных украинцев, еще не забывших, что такое капитализм, и, честно говоря, не очень-то привечавших «освободителей». Семью Кучеряну подняли в два часа ночи трое в кожаных куртках, дали время собраться - до шести утра. Что можно успеть собрать за такой срок? Напоследок шестнадцатилетняя Ирина выпустила со двора всю птицу - гусей, уток, кур, чтобы не достались голодранцам. А когда уже уходили со двора, вспомнила про голубей - их у неё было три десятка.

По лестнице, привычно прислушиваясь к легкому стуку каблуков по деревянным ступенькам, она поднялась на чердак, подошла к окну. Черновцы... Город-сад... Вишня еще только зацвела - бело-розовое пушистое облако колыхалось над парками и усадьбами, словно гигантская порция свежевзбитых сливок с кусочками фруктового зефира. Над домами плыл сладкий дурманящий запах. Неправдоподобно синее небо, на котором не было даже легкой дымки, обещало жаркий день. Картина могла бы быть сказочной, если бы не люди, тянувшиеся тонким, но непрерывным ручейком, словно муравьи - трудяги, в сторону железно дорожного вокзала. Ирина была еще слишком молода, чтобы осознать весь масштаб беды, обрушившейся на город, но в эту минуту ей стало страшно.

- Ирэн! - отец махал ей рукой и показывал на запястье, намекая на время.

И тогда она сделала то, зачем пришла: открыла голубятню и выпустила на волю птиц. Белые всполохи рассыпались по голубому полотну неба... Как это было красиво! В любой другой день Ирина завопила бы от восторга, но не сейчас. Сейчас ей хотелось кричать от злости и отчаяния. Почему?! Почему она должна уходить из дома, где родилась и выросла, где провела лучшие дни своей жизни?! Потому что война? Но какое ей дело до войны?!

Она шла по улице вслед за родителями и то и дело оборачивалась. А

птицы кружили и кружили над крышей родного дома. Так и осталось в памяти - белые голуби в рассветном небе.

На вокзале в Черновцах сотни изгнанных из своих домов людей провели сутки - ждали, пока подадут состав. А потом семьи разлучили: мужчин погрузили в один вагон, женщин и детей - в другой.

- В таких вагонах возят коров и лошадей. А нас там было человек сорок. Несколько дней не выпускали на улицу: ни поесть купить, ни воды принести. Для туалета была проделана дыра в полу в углу, отгороженном простынёй. Окошко заколочено досками, но я отодрала одну и просунула голову. Часовой, а на станции возле каждого вагона стоял солдат с оружием, пригрозил мне, но я ему сказала: «Я должна всё увидеть и всё записать. Любопытная была».

Жаль, но дневник, который Ирина вела в те годы, не сохранился. Бесценный был бы документ!

Булка хлеба ценой в бриллиант

До Омска, а везли их именно туда, ехали долго. В дороге многие умирали, не выдерживая голода и тягот пути. Семью Кучеряну спасло то, что Виктория Андреевна сумела сохранить свои драгоценности, когда на вокзале в Черновцах перетряхивали их чемоданы. На одной из станций она выменяла на кольцо с огромным бриллиантом булку хлеба и кипяток.

В Омске они прожили почти год - до весны сорок второго. Странно, но из этого периода жизни в памяти у тёти Иры мало что сохранилось: дни, как близнецы, и заполнены лишь одним - борьбой за выживание. В ту зиму от фамильных драгоценностей почти ничего не осталось. Едва дожили до весны. Когда, наконец, вскрылась река, на пароходе «Коммунист» (не правда ли, очень символичное название?) их повезли дальше на север.

- Калмыки, татары, молдаване, украинцы - всех погрузили в трюм. Но мать-то - барыня, пани! - разве будет сидеть в трюме! Сунет золото, и мы выходим наверх. Даже мылись. Русский выучили в дороге. Мать смотрела вокруг - на угрюмую тайгу, на желтую реку, подтачивающую берега, и говорила:«Вот здесь и похоронят!».

В Берёзово их разделили на партии. Кто-то остался в районном центре, кого-то отправили дальше. Семья Кучерян попала в Устрём, большой по тому времени посёлок, на рыбозавод. Поселили ссыльных в старом бараке, для тех, кому не хватило места, построили новые. Комнатки были маленькие, но «графиня» Кучеряну и здесь не пропала.

- Мама - генерал, разве стала бы она в одной комнате жить?! Одевалась хорошо даже в Устрёме: интеллигентка, туфельки на каблуках. На меня бы сейчас сказала: «Публика! Шо ты мене позоришь?»

У каждого барака стояла будка с милиционером. Здесь же, в посёлке, была комендатура, куда ссыльные раз в месяц ходили отмечаться.

- А я не стала ходить! Сказала: пусть сами приходят и отмечают.

Пайку во время войны получали скудную - 250 граммов хлеба. Так что работали все - и взрослые, и дети. Возле бараков разбивали огороды, сажали для себя овощи. Ирина на колхозной молочной ферме (была в Устрёме такая) доила коров. За работу иногда давали литр-два молока.

Она приносила его домой, и «графиня» варила кашу на всю семью. Сама Виктория Андреевна сначала работала на рыбозаводе - чистила рыбу, а потом - сторожем в Устрёме.

Любовь «рыбного генерала»

В том же сорок втором, в первый день своего пребывания в Устрёме, Ирина Кучерян встретила свою судьбу. Директор рыбозавода (он встречал партию новых рабочих) не мог не приметить на палубе парохода юную черноволосую, черноглазую румынку, плохо говорившую по-русски: «Видно, сразу я ему понравилась. Влюблён был в меня. Всё говорил: «Уедем на Чёрное море!».

Она была ссыльной. Он - «рыбный генерал». Женатый. Партийный. Он не мог жениться на ней, но и отпустить тоже не мог. Повторял: «Близок локоть, да не укусишь!»

Когда окончилась война и «рыбного генерала» перевели работать в Ханты-Мансийск, он взял с собой Ирину. Она жила в его семье, была домработницей: «Но чтобы глупости какие - этого не было». Потом - Тобольск: «рыбный генерал» устроил её работать поваром в столовую на рыбозаводе. В Тюмень вслед за ним она уже не поехала. Вернулась в Ус- трем, к матери, а потом перебралась в Берёзово. Бывая в посёлке, «рыбный генерал» обязательно заходил к ней в гости. Замуж Ирина так и не вышла - не за кого, говорит, ребёнка рожать не стала: «Что их плодить, безродных!»

Много лет спустя, когда «рыбный генерал» лежал на смертном одре, Ирина Ефремовна взяла билет на самолёт, прилетела в Тюмень, купила огромный букет цветов и пришла к нему в больницу - проститься. На последней его фотографии, сделанной за два года до смерти, её рукой написано: «Он ушол из жызни навсегда. 11. VI. 1991».

Сейчас Ирине Ефремовне уже за восемьдесят. Она называет себя хантыйкой, а суровый северный край - своей родиной. Её мать Виктория Андреевна Кучерян умерла, как и предвидела, в Берёзово, в 1981 году в возрасте восьмидесяти восьми лет. До конца жизни окружающие называли её «графиней». Ирина жила с матерью и до последнего дня подавала ей в постель чай и кофе. Младшие сестры Люба и Ольга до сих пор живут в Устрёме. Следы отца они разыскали только в девяностые: профессиональный военный, он работал разнорабочим на строительстве железной дороги и умер от дизентерии в 1943 году.


## БЕЛЫЙ БОГ С ГОЛУБЫМИ ГЛАЗАМИ


Люди в Берёзово живут разные. Впрочем, у нас в России они всегда делились на тех, кто сажал, и кого сажали, на тех, кто охранял и кого охраняли, а ещё на тех, кто стрелял и в кого стреляли...

Когда пора начинать думать о душе? В сорок лет, наверное, ещё рано. А в девяносто семь уже поздно. Хотя, говорят, покаяться никогда не поздно. Вот только кается человек, если признаёт, что грешил. А если ищет себе оправдание? Ищет и вроде находит. Но грехи спать всё равно не дают - приходят из прошлого бесплотными призраками, стоят у изголовья. Шестьдесят пять лет прошло, а он помнит их ещё живыми - кого в лицо, кого по имени, и слова их последние, обращенные к нему, тоже никак не может забыть.

В тридцатые годы ханты называли его «белый бог с голубыми глазами». Красив был участковый Иван Каренин. Власть вершил в Березовском районе, на территории - куда там иным европейским государствам!

- Да какая там власть! - машет он теперь рукой. -Тихо жили, спокойно. Краж не было, хулиганства никакого. Дел-то всего ничего, самые тяжелые - недостачи у продавцов в продмаге да ханты, бывало, вешались. С чего? Д а кто их разберёт...

Покоя не нарушали даже политические, которых пароходами высаживали в Берёзово и окрестных посёлках. Да что там - в чистом месте выгружали очередную партию, люди вгрызались в песчаный берег, получался посёлок, как, например, Андра. А сколько было таких. Но ссыльные жили тихо, не бузили, понимали, что выхода у них нет: кругом вода да тайга - куда убежишь?

И всё-таки есть, что вспомнить бывшему участковому Ивану Александровичу Каренину. Вот, к примеру, знаменитое Казымское восстание. Посёлок Казым от Берёзово по нашим меркам далековато, по местным - рукой подать, всего каких-то сто километров. На родовых угодьях ненцев, на святых местах раскинулось богатое рыбой озеро Нум-то. Но что советской власти до святых мест, когда нужно выполнять план по рыбе: на озеро отправилась бригада рыбаков. Шаманы не пустили чужих людей в свои угодья. Тогда для проведения воспитательной работы в Казым поехали партийные работники. О чём они говорили, как говорили - свидетелей не осталось, но только коммунистов ненцы взяли в заложники, а в Берёзово отправили петицию с требованием не трогать святое озеро. В ответ против мирного населения бросили войска...

Ненцы защищались, пока в их охотничьих ружьях не кончились патроны, потом сдались. Заложников, впрочем, это не спасло: восставшие привязали их к нартам и таскали по тундре. Тела погибших выдали властям только через пару месяцев. Коммунистов с почестями похоронили в центре Берёзово и назвали их именами улицы в посёлке.

Участковый Каренин непосредственно в этих событиях не участвовал, работал в то время в Саранлауле. Первый раз участников восстания видел лишь издали - зимой, на лошадях, со связанными за спиной руками арестованных везли в Ханты-Мансийск, проводить следствие. Но суд состоялся в Берёзово, и уже отсюда приговорённых к тюремному заключению участковый Каренин сопровождал в тобольскую тюрьму.

- Вёз их на пароходе, в трюме. Всего было человек пятьдесят, все пожилые, с бородками, молодых среди них не было. Сидели они тихо. А нас, сопровождающих, было четверо, все с револьверами, Прибыли в Тобольск рано утром, пришли в тюрьму, а их не принимают - что-то с документами не так. А мне их куда? Сидят себе на площади перед тюрьмой на корточках... Но потом всё же приняли. А мы в тот же день домой. Слышал, что кто-то из них вернулся...

Начальником конвоя, сопровождавшего заключённых, он потом будет не раз - позже, в 37-38-м годах, когда начнётся «настоящая работа». Партиями отправляли тогда в Ханты-Мансийск, Тобольск и Омск ссыльных, оптом записанных во враги народа. А враги-то - старики да старухи, кроме них, в посёлках оставались только женщины - рабочая сила да маленькие дети.

- Одна старуха, - вспоминает Каренин, - до Ханты-Мансийска не дошла, умерла в дороге. А ещё знакомого один раз уводил, из зырян, по прозвищу Тошвань,- так мне неудобно было ему в глаза смотреть.

Ещё бы! Знал ведь, не мог не знать, что ждёт в ханты-мансийской тюрьме всех, кого он сопровождал. Все они теперь в Книге расстрелянных, как, например, семидесятилетний ссыльный Иван Глоткин - скромный бухгалтер с берёзовского рыбозавода.

- За что их? - спрашиваю.

- Советскую власть ругали...

Но не эти в большинстве своём неизвестные Каренину ссыльные не дают ему спать душными летними ночами. В те годы волна расстрелов докатилась и до Берёзово. В центре посёлка, там, где сейчас красуется новая музыкальная школа, стояла конюховка (конюшня). В этой коню- ховке только за одну ночь без суда и следствия отправили на тот свет около ста местных жителей, в основном манси. Почти всех участковый знал по именам.

Приговорённые к смерти за несуществующие преступления ждали своей участи в здании местной милиции, которое находилось через дорогу от конюховки. К ним отнеслись гуманно - завели патефон, чтобы смертники не волновались и не сорвали «акцию». Что они слушали в последние минуты жизни? Классику? Или песни, прославляющие советскую родину? Догадывались ли о том, что их ждёт?

Выводили по одному. Сопровождал их от милиции до места казни участковый Каренин...

- Я не стрелял! Я только заводил в конюховку. Там их подхватывали под руки, уводили вглубь, ставили лицом к стене на колени и стреляли в затылок из «мелкашки». Многих я знал. Вёл их, а они просили: не стреляй!

Стрелял - не стрелял... Убить сто человек - это ж тяжелая работа! Трудно представить, что палачи трудились без отдыха, не сменяя друг друга. Как они не сошли с ума от такого количества трупов?! Нормальному человеку даже представить такое невозможно! За что? Объяснение одно:

- Они на своих праздниках всё говорили: надо советскую власть ломать! Как-то меня послали в горы шамана искать по фамилии Хозымов - он народ подбивал. Три дня я за ним ходил, наконец, нашёл, ночь с ним в одном чуме спал, приковав к себе наручниками, а потом в Берёзово привёз...

(Кстати, тогда и пошла легенда о боге с голубыми глазами, победившем шамана: «И открылась дверь чума, и вошёл бог...»)

- Знали ведь, что его ждёт?

- Знал... А что было делать? - время было такое: если бы я отказался, то и со мной так же поступили бы. А шаман, говорят, всё равно потом сбежал и на берегу повесился.

В шестидесятые в местной берёзовской газетке в интервью с Карениным эта история подавалась совсем по-другому: как геройский поступок, проявленный в борьбе с врагом советской власти. Вот вам и объяснение - и почему ханты вешались, и к вопросу о «стрелял - не стрелял»: порука- то была круговой и кровавой.

Расстрелянных в конюховке людей одуревшие от крови палачи перетащили в соседнюю хомутовку - до следующей ночи. Убитых Каренин и его помощник раздели, чтобы легче было на телеги грузить и легче закапывать. Они долго думали, как поступить с малицами и прочей одеждой. Хотели продать да побоялись: вещи-то все ручной работы, единичные, не фабричный ширпотреб, а вдруг кто из родных или знакомых опознает! Решили сжечь. Следующей ночью, когда Берёзово погрузилось в сон, убитых вывезли в лес, который начинался сразу за поселковой больницей, и закопали всех в одной большой яме. Яму, и сейчас вспоминает Каренин, усмехаясь, тяжело было копать: зима, земля застыла.

Спустя несколько лет, уже вернувшись с войны, которую он провел на Дальнем Востоке, охраняя заключенных, строивших железную дорогу, Каренин пытался найти эту братскую могилу, но так и не смог: примерное место, говорит, могу указать, а точно - нет. Но безвинно убиенных никто и не искал. Нет и на месте расстрела ни креста, ни другого памятного знака.

Я не поленилась - взяла «Книгу расстрелянных», изданную в Тюмени в 1999 году, и пробежалась по спискам смертников. И вот, что удалось выяснить: в период с 20 ноября по 20 декабря 1937 года в Березовском районе было арестовано 80 человек - жителей самых разных селений: Варьи, Саранпауля, Щекурьи и других. Тридцать четыре человека - едва ли не половина! - в один день: 5 декабря 1937 года. Только в Варье было арестовано шесть человек из рода Анемгуровых. В Щекурье - пять братьев Вакуевых: Андрей, Александр, Галактион, Исак и Федор Тимофеевичи. Шесть человек Сайнаховых из Щекурьи и Ясунты. Два брата Тихоновы из юрты Манья - Никита и Николай Филипповичи. Трое Филипповых из Саранпауля...

Все эти люди были простыми рыбаками и охотниками. Чем уж могли они так досадить Советской власти?.. Вопрос риторический. Все они были осуждены «тройкой» НКВД 3 января 1938 года и расстреляны тоже в один день - 21 января того же года. Это был самый массовый арест и самый массовый расстрел жителей Березовского района. Правда, местом казни числится Ханты-Мансийская тюрьма, но если верить рассказу участкового Каренина, а не верить ему нет оснований - глядя в лицо вечности, не лгут, да и зачем ему нужна ТАКАЯ ложь? Так вот - если верить ему, то останки несчастных покоятся в лесу на окраине Березово.

Кстати, и реабилитированы безвинно убиенные тоже были в один день - 7 марта 1959 года.

В юности Иван Александрович Каренин, а родом он хоть и из Берёзовска, но только Пермской области, жил бедно: семья - одиннадцать человек, семь душ детей. Мать, говорит, пекла хлеб с травой пополам. Оттого и в милицию пошёл служить, что муки шесть килограммов в месяц давали да кило сахару.

Пенсионер Каренин жизнью доволен: пенсия персональная - пять тысяч рублей, губернатор за возраст, как за выслугу лет, ещё восемь сотен подбрасывает. Скважину вот ему во дворе пробурили, крышу перекрыли - как не помочь ветерану. Три газеты бесплатно получает. А ещё, между прочим, выписывает вестник «Здоровый образ жизни». «Мне бы, - говорит, - сейчас жить да жить. Радоваться да жить!». Но сам признаётся: спать не могу! На столе у него - сборник «Известия ЦК КПСС» за 1956 год открытый на странице, где указано число расстрелянных в годы репрессий. Мешает она, эта цифра, спокойно проводить последние отпущенные Богом дни.

Иван Александрович Каренин прожил долгую жизнь. В январе 2006 года ему исполнилось сто лет. Но вот что интересно - вспомнить нечего. На закате дней своих он вспоминает лишь ту единственную ночь в конюховке и повторяет, как заклинание: я не стрелял!


## ПОСЛЕДНИЙ ХРАНИТЕЛЬ ХАНТЫЙСКИХ СВЯТЫНЬ


Писать о национальных обычаях и традициях, не будучи человеком, достаточно в них осведомлённым, дело бесперспективное. Легко запутаться и попасть впросак. Поэтому пишу не о них, а о человеке, который в последние годы по мере сил пытался эти обычаи сохранять, передавая знание о них окружающим.

В Берёзово Дмитрия Григорьевича Гындышева называют последним хранителем хантыйских святынь.

- Почему? - пытаюсь выведать я у него.

- А это уж вы у людей спросите! - хитро улыбается старик, щурясь на солнце.

Дмитрий Григорьевич по национальности ханты. Родился в деревне Войтеховка на Малой Оби, шестой из семи детей. «Мать, - рассказывает, - меня под лодкой родила: поехали на охоту в родовые угодья, да сроки не рассчитали».

Судьба нормального советского нацмена: начальная школа в посёлке, но, главное, - школа жизни: с шести лет - с ружьём на охоту. «Помню, - рассказывает, - ружьё выше меня было. Отец рогатину сделает, я ружьё на неё - и ничего, стреляю...».

В одиннадцать лет он - уже самостоятельный рыбак; семилетка - в Берёзово, десятилетка в Ленинграде, там же - Институт народов Севера. В 1958 году он вернулся в Берёзово, работал учителем, потом инструктором идеологического отдела в райкоме партии, позднее зав. отделом национальных культур в поселковой администрации. Ему бы, по долгу службы, бороться с национальными поверьями да с религиозными предрассудками, а он помнит все святые места своих предков, разорённые за годы Советской власти.

- В святые места, - вспоминает Дмитрий Григорьевич, - допускались только мужчины, женщины и близко не подходили. Там проводились моления, жертвоприношения. Добраться туда очень трудно, просто так не пройти, особенно не знающему дороги человеку. На святом месте делали лабазы, ставили сундуки, где хранили божественные образы - выструганные из дерева идолы и обереги. Возле лабазов делали самострелы, устанавливали металлические стрелы - от лихих людей.

Однажды от такой стрелы он сам чуть не погиб: полез вперёд отца открывать лабаз, стрела просвистела мимо уха и вонзилась в берёзу на глубину в несколько сантиметров.

Надо сказать, ханты проявляли особое уважение к духам. Они содержались в специально отведённых зонах жилища или определённых местах тайги, доступ к которым был невозможен без их хозяина - хранителя. Отношения между духами и людьми имели дачеобменный характер. Человек удовлетворял «потребности» духа, заключавшиеся в жертвоприношениях разного рода или поднесении подарков: одежды, тканей, денег. Но жертва или её обещание «обязывали» духа услышать обращение к нему и в свою очередь удовлетворить просьбу человека. Традиционная этика предписывала человеку быть сдержанным в своих просьбах: просили «немного рыбы, немного дичи». Если дух не выполнял свои обязательства, можно было пожаловаться на него высшему духу.

Боги были разные: Нуми-Торум - по его воле была создана земля. Его сын - Мир-Сусне-Хумт - управляющий жизнью людей. Семейные духи-покровители - пупыги. И, наконец, духи - покровители селения - пауля. И святые места тоже были разные: одни принадлежали лишь жителям какого-то селения, а другие - общие для всего округа. Такое святое место, к примеру, и сейчас есть на границе Октябрьского и Березовского районов.

- О жертвоприношении в святом месте, - рассказывает Дмитрий Григорьевич, - договаривались заранее: назначали время сбора, шаман определял необходимость принесения жертвы. В жертву обычно приносят корову или теленка. На шее у животного повязывают платок или тряпочку. Шаман молится и просит у духов помощи, обязательно упоминая при этом имя Торума - всевышнего Бога. Ханты стоят полукругом лицом к солнцу и молятся вместе с шаманом. Каждый рассказывает духу про свою боль.

- Вы верите в шаманов?

- Во время войны дядюшка и два его сына ушли в армию. И ни вестей, ни писем. Жена обратилась к шаману: живы или нет? Как сейчас помню: был жаркий день, шаман в белой рубашке... Стал шаманить: «Старший, - говорит, - живой, только много крови пролил. Отец в трудармии трудится. А младшего не могу найти, наверное, погиб». В сорок третьем на него, действительно, пришла похоронка, а старший вернулся после восьми ранений. Так что я верю в силу шамана.

Но вернёмся к жертвоприношениям. Жертву важно принести определённому богу, чтобы умилостивить его. Перед тем как отдать на заклание корову, ханты обращаются к своему духу: «Слышишь меня?!» - кричат они хором несколько раз. И обухом топора убивают жертву. Тушу разделывают. Часть мяса варят в котлах д ля ритуального обеда, часть - увозят домой для домочадцев. Старейшинам раздают самое вкусное: язык, глаза, мозги. Ритуал жертвоприношения длится весь день, после чего идолы занимают свои места в сундуках, лабазы закрываются, а ханты, умилостивившие богов, разъезжаются по своим селениям.

В годы Советской власти ханты старательно хранили верность этой традиции, только называли её не жертвоприношением, а национальным фестивалем.

- Нынешнее поколение, - сетует Гындышев, - стало забывать обычаи предков. Мы ещё хоть что-то помним, а вот среднее и младшее поколение уже не верит ни в бога, ни в чёрта, ни в кочергу.

Если бы не Советская власть, Дмитрий Григорьевич стал бы шаманом. В годы войны с ним случилось нечто, что, быть может, легко объяснимо с точки зрения современной медицины, но что было пугающе непостижимо для ханты, с трудом выбиравшихся из тьмы язычества. В четырнадцать лет он впал в кому, а может, в летаргический сон, и провёл в небытии 21 день. Его чуть не похоронили, потому что у него не было ни пульса, ни дыхания. Русский врач, чьего имени он не знает до сих пор, в буквальном смысле слова вытащил его из гроба: появился в доме Гындышевых, когда мальчика уже выносили, чтобы предать тело земле, и с большим трудом, но нашёл в нём признаки жизни. На двадцать первые сутки Дмитрий пришёл в себя - с абсолютно чистой, как у младенца, памятью. «На том свете не приняли его! - сказали родителям шаманы. - Рано!». Но по округе пошла молва о чудесно воскресшем мальчике, и в дом Гындышевых потянулись люди. «Если бы не Советская власть, - смеётся Дмитрий Григорьевич, - стал бы я шаманом!».

Он до сих пор помнит все святые места, на которых бывал с отцом. Как-то с директором Березовского музея сплавлялся по реке. В известных только ему местах выходил на берег, зажигал огонь и начинал молиться. Говорят, что право быть последним хранителем передаётся лишь достойным людям. Или последним в роду мужчинам.


## СПЯТ КУРГАНЫ ТЕМНЫЕ


В равнинной части Западной Сибири нередко можно встретить холмы, поросшие лесом и кустарником. Одни едва поднимаются над степью, другие гордо тянутся к солнцу. И не каждый странник, чью голову при виде величественных возвышений, невольно посещают мысли о вечности бытия - такими они кажутся древними и незыблемыми, догадывается, что зачастую эти, казалось бы, вполне естественные холмы или курганы - дело рук человеческих. И порой скрывают в глубинах земли настоящие тайны.

В Государственном Эрмитаже вот уже без малого триста лет хранится так называемая Сибирская коллекция Петра I - около 250 золотых и серебряных украшений весом более 30 кг. Историки до сих пор спорят о том, откуда эти вещи, к какой культуре они принадлежат и каким веком датируются.

Слухи о сибирских сокровищах дошли до Европы еще в середине 17 века. Хорватский книжник Юрай Крижанич, волею судьбы заброшенный в Сибирь в 1659 году, писал: «В Сибири есть неизвестные могилы древних скифов, на которых уже выросли кустарники и лес. ...Некоторые люди, ...найдя таковые могилы, иногда вырывают из них немного серебра...». В те же годы в России побывал голландский ученый и политический деятель Николай Витзен. В течение многих лет он собирал информацию о Сибири и в 1692 году опубликовал капитальный труд «Северная и Восточная Татария», в которой описал высокохудожественные, удивительно тонко выполненные украшения, найденные в сибирских курганах. Витзен рассказывал и о том, что в Сибири сложился целый промысел - «бугрование», т.е. раскопки курганов в поисках золота. По рассказам очевидцев, бугровщики находили иногда в могилах десятки золотых предметов. Так рождались легенды.

Есть версия, что первые десять украшений из сибирских курганов привез в Петербург известный уральский промышленник Никита Демидов - в подарок Екатерине I по случаю рождения царевича Петра Петровича. Однако документальных подтверждений этого не найдено. Зато достоверно известно, что в 1715 году сибирский губернатор Матвей Гагарин привез Петру I десять золотых предметов, найденных в «буграх».

Рассказывает доктор исторических наук, археолог Александр Матвеев:

- Мы знаем, как собиралась эта коллекция. Можем по шагам, опираясь на документы, проследить поступление в Эрмитаж украшений. Большую часть их можно идентифицировать абсолютно точно - сибирский губернатор, отсылая вещи в столицу, приказал каждую взвесить и тщательно описать.

Искусно выполненные древними мастерами изделия так понравились царю, что он отдал приказ «приискать старинных вещей».

Дня истории вообще и археологии в частности этот царский указ имел двойственное значение. С одной стороны, он позволил сохранить для потомков образцы художественного творчества и ювелирного искусства неизвестного древнего народа - украшения, которые и сегодня удивляют свой филигранностью, непревзойденной техникой исполнения, неповторимой художественностью.

С другой, Петр, по сути, дал «добро» на разграбление древних курганов. К середине XVIII века редкие из них остались не разрытыми.

В 1720-1727 годах по поручению Петра I в Сибири побывал доктор Мессершмидт. По его рассказам, русские, жившие по верхнему течению Оби, регулярно отправлялись на промысел - «за откапыванием золота и серебра, находимого в могилах. Найдя насыпи над могилами язычников, они копают и среди железных и медных вещей находят иногда много золотых и серебряных вещей, фунтов по пять, шесть и семь, состоящих из принадлежностей конской сбруи, панцирных украшений, идолов и других предметов».

Несмотря на строгое указание посылать «курьезные» вещи в Петербург и запрет под угрозой наказания переплавлять их, кладоискатели зачастую ломали найденные в раскопах старинные предметы, перепродавали их. Львиная доля найденных сокровищ попадала в руки местных властей. Тайная скупка могильного золота была организована не хуже, чем сам поиск. К примеру, у красноярского воеводы Д.Б.Зубова в 1724 году имелось в личной собственности могильного золота на несколько тысяч рублей. Немало скопил и генерал-губернатор Матвей Гагарин. Говорят, что, уезжая из Тобольска в Москву, он зарыл свои сокровища в древнем городище на правом берегу реки Пышмы. В конце XIX века кладоискатели срыли это городище до основания, но ничего не нашли.

Кто они, люди, оставившие после себя настоящие произведения искусства? Об этом до сих пор спорят ученые. Может быть, скифы - воинственный кочевой народ, в давние века населявший территорию России - от Западной Сибири до Азовского и Черного морей? На мысль об этом некоторых исследователей наводит тот факт, что все конные кочевники скифской эры, жившие как в Сибири, так и на морском побережье, во- первых, говорили на одном и том же иранском наречии, а, во-вторых, их искусство характеризуется одними и теми же элементами - в большинстве своем они выполнены в скифо-сибирском зверином стиле: сцены борьбы хищников или нападения хищников на копытных. Изображения звериных фигур украшали костюмы, оружие и конское снаряжение, предметы культа. Они имели магическое значение. Любая вещь, украшенная в зверином стиле, считалась амулетом или оберегом.

Но у Александра Матвеева своя точка зрения на происхождение сибирского золота.

- Мы связали эти изделия с саргатской культурой, распространенной на территории Тоболо-Иртышской провинции во II в. до н.э. - III вв. н.э. Ареал расселения саргатцев локализуется в лесостепи Зауралья и Западной Сибири от восточных предгорий Урала на западе до среднего течения реки Омь. На севере она частично захватывает юг лесной зоны по Иртышу и Тоболу до его устья. Такое утверждение нам позволили сделать находки подобных изделий в курганах саргатской культуры. Например, мы нашли очень специфические сережки: длинный стерженечек, на него напаян круглый щиток, ободочек, в ободочек вставлялся круглый камешек или бусинка, по краям - три шарика зерни, расположенные лучиком. К стерженьку прикреплена дужка, а к ней - кольцо, украшенное зернью. Кроме саргатов, их никто не делал и не носил - теперь мы это знаем точно. Именно такие серьги хранятся и в составе сибирской коллекции. Другие изделия так же близки по типу. Плюс архивные изыскания. Плюс данные о «бугровании». Все это указывает на Саргатскую культуру.

Есть, однако, авторы, которые склонны говорить о скифо-сибирском культурно-историческом единстве племен, населявших территорию Западной Сибири с V до II века до н.э. И в этом смысле саргатцы, чей расцвет, по словам А. Матвеева, пришелся на первый век нашей эры, могут выступать как преемники скифской культуры, д ля которой также характерны ювелирные украшения, выполненные из золота в зверином стиле, с применением техники зерни, тайну которой не смог разгадать даже великий Фаберже.

- В том, что саргатцы были людьми очень одаренными, я нисколько не сомневаюсь, - говорит Александр Матвеев. - Однажды мы нашли в одном из курганов роговую подпружную пряжку. На обратной ее стороне, которую никто не видит, был сделан, точнее, процарапан своеобразный набросок рисунка - олень, кошачий хищник - любимый образ скифо-саргатской культуры, еще какое-то животное. Так человек черкается на бумаге от нечего делать: один просто рисует каракули, а другой создает шедевры.

Происхождение самого золота тоже покрыто мраком тайны. Добывалось ли оно в Сибири, или его привозили издалека? Есть версия, что подобного рода ювелирные изделия по заказу скифов изготовляли мастера в Древней Греции и делали это не только для них. Недаром же подобного рода украшения встречаются при раскопках в Казахстане и других регионах. Правда, там их не так много, но все же...

Есть и еще одна тайна, связанная со скифо-саргатским золотом и Сибирской коллекцией Петра I. Дело в том, что подобного рода сокровищами, помимо русского императора, владел еще один человек - уже упоминавшийся Николай Витзен, голландский ученый и, между прочим, мэр Амстердама, в доме у которого жил Петр во время поездки в Голландию. Витзен не только упоминал о «бугровом» золоте в своей книге «Северная и Восточная Татария», но и в более позднем ее издании даже опубликовал гравюры, на которых были изображены некоторые вещи.

Здесь нужно сделать небольшое пояснение. Одним из самых распространенных украшений были так называемые поясные зеркальные бляхи. Представьте себе две бляхи обычного ремня, только отлитых из золота, весом до одного килограмма, и рисунок на одной из них в точности воспроизводит рисунок на другой, но только в зеркальном отражении. Так вот, в книге Витзена есть гравюра, на которой изображена бляха: кабан, обвитый змеей. Но точно такая же хранится и в Эрмитаже. Только одна - правая, а вторая - левая. Ясно, что один человек носил их когда-то на поясе. Да и в описи золотых вещей Матвея Гагарина значится: кабан, обвитый змеей, - две штуки.

Значит ли это, что Петр I делал такие дорогие подарки своему голландскому другу? Но золотые изделия хранились сначала в Кунсткамере, к тому же Петр очень ревностно относился к своей коллекции. Если бы он дарил Витзену украшения, наверняка, сохранилось бы хоть какое- то письменное тому подтверждение. Да и Витзену не имело смысла скрывать расположения российского императора к своей персоне.

А, между тем, в одном из писем, датированным 1716 годом, Витзен пишет, что получил две посылки из России, но не упоминает ни имени отправителя, ни содержания посылок.

- Между прочим, - рассказывает Александр Матвеев, - именно Витзен первым указал место, где были найдены скифские сокровища: шестидесятая параллель. Но если посмотреть на карту, то можно увидеть, что это район Ханты-Мансийска. Там и курганов-то нет. Что же это - обман или заблуждение? Тайна раскрывается просто. Голландец был хорошим картографом, он не просто составил карту Сибири, но еще и нанес на нее градусную сетку. Мы видели эти карты, держали их в руках... В то время шестидесятая параллель проходила по территории Притоболья и Приисетья! Значит, золото императорской коллекции, действительно, родом из наших краев!

После смерти Николая Витзена его коллекция таинственным образом исчезла. Сибирское золото растворилось без следа. Так же как много веков назад канули в вечность, растворились во времени и пространстве создатели неповторимого ювелирного искусства - непобедимые скифы. А сибирские курганы продолжают хранить свои тайны...


## ПРОКАТИ НАС, ПЕТРУША, НА ТРАКТОРЕ...


Удивительная штука - история. Порой она открывает нам свои тайны с такой стороны, о которой мы никогда бы не узнали, не смени история ход своих событий.

По дороге неровной, по тракту ли,
Все равно нам с тобой по пути!
Прокати нас, Петруша, на тракторе,
До околицы нас прокати!

Рождение мифа

Нынешней молодежи слова этой песни, так же, впрочем, как имя ее героя Петра Дьякова, ни о чем не говорят. А между тем на истории, отзвуком которой она стала, воспитывалось не одно поколение советских людей. Слова «огненный тракторист», так же, как «Павлик Морозов», стали нарицательными - они символизировали тяжелую, кровавую борьбу нарождающегося передового колхозного строя с косностью и враждебностью умирающего частнособственнического крестьянского хозяйства, олицетворением которого было так называемое кулачество.

...Обратиться к этой давней истории меня заставили случайно попавшие в мои руки воспоминания бывшей работницы комбината хлебопродуктов поселка Голышманово Тюменской области Евдокии Гавриловны Тюстиной: «Шофером у нас, - писала она, - был Дьяков Петр Егорович». Уж не тот ли «огненный тракторист»?!

Но... начнем сначала. В ночь на 2 июля 1929 года на 17- летнего комсомольца Петра Дьякова, работавшего в поле на тракторе, напали кулаки, жестоко избили, облили керосином и подожгли. Во всяком случае, такова первоначальная версия этого исторического события.

А известной она стала благодаря жительнице Усть-Ламенки Вере Соловьевой, которая в то время работала райорганизатором среди женщин и была членом бюро Усть-Ламенского райкома партии. Это она спустя неделю (!) после «кулацкого нападения» - 8 июля 1929 года - сообщила о нем в Ишимский окружком комсомола: «В ночь на 2 июля в Растегаевской коммуне «Новый путь» на комсомольца Дьякова Петра, работавшего на тракторе в поле, налетела шайка бандитов. Дьякова раздели, облили керосином и подожгли...».

Зачем сообщила? Вопрос риторический. С местным кулачеством давно нужно было расправиться, а тут такой повод...

Но запомните эту фамилию - Соловьева. Она еще не раз встретится нам впереди.

История попала на страницы местной газеты и была растиражирована центральными изданиями. Замечу: ни одна газета, включая уважаемую «Комсомолку», на страницах которой появилась первая заметка под названием «Огненный тракторист», не удосужилась направить в Сибирь корреспондента - не то, чтобы проверить, а хотя бы уточнить факты. Может, тогда миф о Петруше не родился бы на свет... А пока читатели всего Советского Союза рыдали вот над этими словами из газеты: «Нет, это не преувеличение. Тракторист Петр Дьяков в самом настоящем смысле слова был трактористом, который пылал на работе огнем энтузиазма и который мученически сгорел у своего трактора».

По всей стране прокатились возмущенные собрания молодежи! А поэт Иван Молчанов написал стихотворение, посвященное зверски убитому комсомольцу.

Тюменский писатель Борис Галязимов вспоминал: «В 1970-м году судьба свела меня с Иваном Молчановым, как раз с тем поэтом, которому принадлежали слова песни «Прокати нас, Петруша, на тракторе». Опираясь на массивную трость и попыхивая трубкой, он мне рассказывал: «Прочитав сообщение газеты, я искренне поверил, что Петр Дьяков погиб. Эта история так потрясла меня, что я даже всплакнул. Тут же сел за стол и на одном дыхании написал такие строчки:

Поле, поле, что ж ты замолчало?
Жарко, что ль, от страшного костра.
На заре на утренней не стало
Комсомольца Дьякова Петра.

Петр Дьяков, 1929 год

Кстати, первым, кто еще в рукописи читал стихи, был Владимир Маяковский. Спустя какое-то время я был вновь потрясен, узнав, что Петр Дьяков жив».

После того, как стихотворение услышал Сталин, новоявленный коммунистический мученик Петр Дьяков стал героем движения за торжество колхозного строя, а имя его оказалось начертанным на знаменах, под которыми партия повела наступление на крестьянство.

А был ли комсомолец?

Петр Егорович Дьяков родился 4 января 1912 года в селе Усть-Ламенском Голышмановского района Тюменской области - название этой маленькой сибирской деревеньки, благодаря песне и вездесущим журналистам, мгновенно стало известно всей стране.

(Кстати, небольшая затравка для будущих исследователей: в 2009 году директор Голышмановского краеведческого музея сделала запрос в ГАТО (Государственный архив Тюменской области) с тем, чтобы уточнить дату рождения Петра Егоровича Дьякова. И оказалось, что в период с 1910 по 1914 год ребенок с таким именем не был зарегистрирован в метрических книгах Косьмо-Дамиановской церкви села Усть-Ламенки. Как такое могло случиться?).

В общем, место жительства - это, пожалуй, вся правда. Остальное - ложь испуганного мальчишки, усилиями пропагандистской машины превращенная в практически неуничтожимый временем миф.

Давайте обратимся к воспоминаниям, которые оставил сам Петр Егорович Дьяков и которые сохранились в архиве Голышмановского районного краеведческого музея.

«Весной 1928 года усть-ламенская беднота решила организовать коммуну. В числе первых десяти семей, вступивших в нее, была и наша семья.

Коммуну решили основать на новом месте. Помню сход, на котором решался вопрос о выделении нам земли. Дать им самые плохие земли, все равно голодранцы загубят, - надрываясь, кричали кулаки. К радости коммунаров, было выделено 200 га самой лучшей земли, бывшей церковной. Первые дни коллективного труда с шутками, со смехом раскатывали мы свои дома в деревне, перевозили на новое место и ставили их там крепко и основательно. Сообща пахали, сеяли, заготовляли на зиму сено.

С утра до ночи, не зная усталости, работали мы на полях в посёлке, успевали готовить концерты, обучали стариков грамоте. Сами по вечерам учились в политшколе. Потом, когда коммуна пошла в гору, прибавилось ещё у нас обязанностей. Осенью мы собрали хороший урожай, коммуна окрепла, надежда кулаков на то, что она распадётся, провалилась, лопнула. От угроз

они перешли к действиям, приходилось нам по ночам брать в руки винтовки и охранять своё имущество.

В коммуну поверили, пошли к нам крестьяне других деревень. Крепла коммуна, росла злоба кулаков. Особенно усилилась она после того, как мы отобрали у них трактор...».

На этом остановимся и поговорим немного о тракторе. В 1981 году в газете «Тюменская правда» была опубликована большая статья А.Быкова «У этой песни строй особый», посвященная Петру Дьякову. В отличие от своих коллег, за полвека до того поверивших в историю «огненного тракториста», что называется «на слово», А.Быков в Голышманово съездил, благо, по нашим меркам, 300 километров - не расстояние, и с будущим героем своей статьи повидался. А это значит, что рассказ Петра Егоровича записан с его собственных слов и не является досужей выдумкой журналиста. Вот что вспоминал Дьяков:

«В соседней деревне Оськино кулаки захотели к новым порядкам «приспособиться» - организовали товарищество по обработке земли. Кулацкое, конечно, товарищество.... Кони, свиньи, овцы - весь скот породистый. Трактор «Фордзон» купили. А механика специально выписали, с Украины приехал. Избушку ему дали, землю: только работай на хозяев.

Нам тот трактор Совет решил передать. Еще больше обозлились кулаки, но некуда им деваться, надо отдавать. «Антихристы, кричали, не троньте «наше добро».

Ничего не цепляет? Получается странная картина: если коллективное хозяйство - или товарищество - создают бедняки, это хорошо. Если же - крепкие хозяева, кулаки, которым, чтобы уцелеть, нужно хоть как- то вписаться в новые условия, - все равно враги, и разговор с ними короткий: отнять и поделить.

Но продолжим цитировать воспоминания П. Дьякова.

«...Пятерых посылали за трактором. Гладков (тот самый механик, выписанный с Украины) его повел, а мы кто на подножке, кто на крыльях устроились. Когда приехали в коммуну, все высыпали на улицу железного коня смотреть. Подходят, щупают, что за железо. Гладков заведет мотор - разбегаются в разные стороны: шуму боялись».

За 20 лет до появления статьи тюменского журналиста - в 1962 году, в газете «Вечерний Ленинград» была озвучена совсем другая история появления трактора в коммуне. И, между прочим, тоже со слов Петра Егоровича Дьякова, который приехал в город на Неве вместе с поэтом Иваном Молчановым для участия в очередном съезде не то механизаторов, не то сельских комсомольцев: «Первым делом коммунары постановили отобрать трактор у местных кулаков. Но те разобрали его по частям и зарыли в землю, а комсомольцам сказали, что «Фордзон» свой продали. Дьяков сразу понял обман.

- Ройте лопатами, - сказал он товарищам. - Кто больше частей найдет, тому быть трактористом».

Ничего, кроме вполне понятной иронии, эта картина не вызывает и вызвать не может. Даже «Фордзон» - все-таки не детский конструктор, чтобы в условиях деревни разобрать его по частям... И потом - для того, чтобы копать, надо хотя бы приблизительно место знать... Кулаки сами его шустрым комсомольцам показали? И какой же дошлый оказался 17- летний комсомолец Петя! Взрослых мужиков перехитрил!

Но если бы несостыковка была только в этом. Разнятся подробности и самого ночного (или предутреннего?) нападения на тракториста.

Если вы помните, Вера Соловьева написала в Ишим: «Дьякова раздели, облили керосином и подожгли...».

В 1962 году Ю. Киселев в газете «Вечерний Ленинград» со слов П. Дьякова вновь пишет: «Озверелые бандиты стащили его с трактора, стали бить сапогами и железными прутьями.

- В голову его, насмерть! - кричал чей-то хриплый голос.

Затем кулаки облили Дьякова керосином и подожгли».

А вот голышмановская газета «Ленинец» середины 60-х, автор - от- ветсек газеты В.Васильев: «Дьякова сшибли с ног. Раздели, избили и подожгли. Ярким факелом пылал тракторист-комсомолец, освещая колосившиеся поля коммуны».

Представьте себе этот жуткий живой факел в ночи... На десятки километров вокруг - никого. Только бандиты - между прочим, односельчане, со злобным торжеством наблюдающие, как горит заживо семнадцатилетний мальчик...

И все-таки он выжил. Железный трактор, между прочим, сгорел, а он выжил... Трудно поверить, но даже если и так...

Ну, давайте же будем реалистами! Кулаки пришли (если пришли), чтобы убить. Глупо, сделав то, что они сделали, если верить всем выше процитированным источникам, оставлять в живых свою жертву. Это же расстрельная статья! Глупо не добить, не убедиться в том, что мальчишка мертв. Тем более, если прозвучали слова: насмерть! Это первое.

Второе. Не надо быть врачом, чтобы не понимать: если человек горит факелом, то шансов выжить у него нет!

А теперь представим: 29-й год. Сибирское бездорожье. В деревне - только фельдшерско-акушерский пункт. До райцентра, а, значит, до ближайшей больницы, - несколько десятков километров. Да и это не ожоговый центр. Ближайший город - Тюмень - в трехстах километрах... На телеге - как минимум, несколько дней, а то и недель пути. И давайте же смотреть правде в глаза: если даже предположить, что выживший в огне Петр Дьяков сумел добраться до родной деревни, - ну, кто бы повез его в Тюмень?..

Но все меняется, если предположить, что ожоги не были столь уж тяжелыми. Если они вообще были... Так же, как и избиение.

Вновь обратимся к воспоминаниям самого Петра Егоровича. В них он пытается объяснить, как же ему удалось выжить. И вот, что получается:

«Вскоре ночью, когда я поднимал пары, напали на меня кулаки, содрали они с меня одежду, подожгли ее и стали жечь меня факелом. В ту ночь, когда кулаки пытались меня убить, я действительно был на волоске от смерти. Обожженный, избитый, я потерял сознание (выделено мной - авт.) и очнулся только утром от холодной росы. Идти я не мог, полз домой по холодной и вязкой борозде».

Жечь факелом и пылать факелом - согласитесь, немного разные вещи. Это во-первых. А во-вторых: что значит - пытались убить? Почему же не убили? Препятствий к этому не было никаких. А вот оставлять в живых, повторюсь, никакого резона: так и так уголовная статья.

А вот теперь снова обратимся к запискам писателя Бориса Галязимо- ва, который в голышмановском музее не был и воспоминания Петра Дьякова в руках не держал: «Дьяков приходил в гости к пионерам и начинал рассказ о своем подвиге заученными словами:

- Вас, конечно, удивит то, что в стихах Ивана Молчанова я убит, а на самом деле я жив. В ту ночь, когда кулаки пытались меня убить, я был действительно на волосок от смерти. Обожженный и избитый, я потерял сознание...»

Обратите внимание на выделенные строчки. Такое впечатление, что однажды они были написаны, возможно, под чью-то диктовку, и выучены наизусть. Чтобы не путался. Чтобы никому не дал повода усомниться в правдоподобности мифа, который живет самостоятельной жизнью вот уже восемьдесят лет.

Все тайное становится явным

Но как же все обстояло в действительности? Неужели мы так никогда и не узнаем правды? Но вот тут Петру Дьякову не повезло. Есть в нашей стране рукописи, которые не горят. И хранятся они в таких надежных местах, что при всем желании уничтожить их невозможно.

Дело о нападении на тракториста и поджоге трактора дошло до суда. Но при всей нелюбви Советской власти к кулацким элементам благополучно развалилось. Вот, что пишет в статье «Огненный тракторист» (альманах «Коркина слобода», № 5,2003 год) бывший полковник ФСБ, а ныне писатель-краевед Александр Петрушин: «По уголовному законодательству РСФСР, принятому ВЦИК в 1926 году, злодеям должны были вменить статью 58-8 - совершение террористического акта. Дела такой категории хранятся в архивах КГБ вечно. Но тут произошла осечка...». Оказалось, что фамилии кулаков, напавших на Петра Дьякова, неизвестны. А на нет - и суда нет. То есть дела. Обратите внимание: нигде, ни разу, ни в одном интервью, ни даже в своих воспоминаниях, Петр Егорович не называет фамилии кулаков. Не видел? Не узнал? Забыл? Сомнительно... А, может, просто некого было называть?

И все-таки Александру Петрушину удалось выйти на след таинственных «преступников». По словам самого Дьякова, произнесенных им лишь однажды - во время одной из встреч с партийными руководителями (это подлинная информация, поскольку стенограмму встречи А. Петрушину удалось найти в архиве Тюменского обкома КПСС), «это были кулаки Герасимовы, Мельниковы, Родионовы». Дальнейший поиск был делом техники. Вот тут-то и выяснилось, что суд над мнимыми злодеями все-таки состоялся: «О покушении на тракториста Дьякова дело рассматривалось окрсудом г. Ишима и за недоказанностью прекращено, а подозреваемые находятся на свободе». Сохранились и показания одного из главных свидетелей по делу  - Григория Анисимовича Митрофанова, председателя усть-ламенской коммуны «Новый путь»: «Дело о покушении на жизнь тракториста коммуны «Новый путь» Дьякова Петра, по которому подозревались Герасимов Петр Егорович, Герасимов Алексей Иванович, Мельников Иван Семенович, Хамов Иван Михайлович, Родионов Павел Абрамович, Мельников Федор Алексеевич, прекращено за составом преступления, так как по ходу дела установлено, что Дьяков симулировал. Благодаря своей неопытности, при смотре керосина посредством освещения в резервуар спичкой, произошла вспышка, которая бросилась на его одежду с последствием ожога тела. Это выявилось на суде, где Дьяков в показаниях спутался и не смог подтвердить свои подозрения».

Вот так, в действительности, обстояло дело. 17-летний парнишка испугался, что его обвинят в умышленной порче коммунарского трактора, кстати, конфискованного у Мельниковых, и предпочел свалить свою вину на других.

Но Советской власти правда была не нужна. Ей нужны были мученики, прикрываясь которыми, как иконами, она могла бы продолжить борьбу с российским крестьянством.

Но возникает вполне закономерный вопрос: почему, зная, что обвинения с его псевдо-обидчиков давно сняты, Дьяков не побоялся всего однажды, но все же озвучить их имена? Все очень просто. Год спустя после описанных выше событий все эти люди проходили в числе тридцати шести обвиняемых по делу о подготовке к вооруженному восстанию против Советской власти... Кстати, одним из пунктов обвинения Герасимовых, Мельниковых и Родионова вновь стало мифическое избиение тракториста-комсомольца... За несуществующую вину одни были расстреляны, другие - отправлены в лагеря, третьи - сосланы и умерли далеко от родных краев. Некому было призвать к ответу «огненного тракториста».

Дьякову повезло больше. В 1931 году он уехал из родной деревни на Магнитку. О причинах этого отъезда или бегства, кому как больше

Петр Дьяков (справа)и поэт Иван Молчанов, к. 50-х г.

нравится, можно только догадываться. Есть люди, которые считают, что тракторист опасался мести со стороны родных тех самых крестьян, которых он подвел под расстрельную статью. Да и в глаза односельчанам стыдно было смотреть. А вот версия Петра Матвеевича Соловьева, жителя Усть-Лaменки и мужа той самой Веры Соловьевой, оповестившей мир о подвиге (хотя - какой там подвиг?) тракториста: «... А не каждый мог оставить тогда отца, мать, братьев, деревню и поехать в неведомую степь. Но страна позвала - и Дьяков поехал». Между прочим, Петр Матвеевич - старый боец за Советскую власть, в 20-е годы был командиром продотряда, ему врагов и обманщиков, вроде Дьякова, казалось бы, покрывать ему ни к чему.

Живее всех живых

А Петр Дьяков прошел Великую Отечественную - ушел, по его словам, добровольцем: «Где народ - там и я». Всю войну провел за баранкой «полуторки». Он и сам говорил - «Мне повезло».

Вернулся, работал в поселке Голышманово на комбинате хлебопродуктов, пережил еще две волны интереса к своей скромной персоне - в пятидесятые, в эпоху освоения целины, когда стране требовалось вспомнить о героях коллективизации, и в семидесятые, когда Л.И. Брежнев написал о нем в своей книге «Воспоминания. Жизнь по заводскому гудку».

Парадокс состоял в том, что никто не удивился внезапному воскрешению комсомольца, о гибели которого писали все газеты Советского Союза. Никто ни разу не задался вопросом: а как он выжил? И почему об этом «чуде» никто не знал в течение двух с лишним десятилетий? Но - что произошло, то произошло. «Огненный тракторист» воскрес, и снежный ком мифологизации покатился все дальше и дальше.

В 1962 году Петру Егоровичу Дьякову вручили орден Ленина за целинный хлеб, хотя на целине он не был... А в 1982-м - орден Октябрьской революции: «за проявленную самоотверженность в период коллективизации сельского хозяйства, трудовую и воинскую доблесть и в связи с семидесятилетием со дня рождения...». Герой, которого не было, спустя пятьдесят с лишним лет продолжал получать награды за подвиг, которого не совершал.

Скромному, ничем не приметному жителю Голышманово приходили тысячи писем, его приглашали на собрания и слеты, ему клялись быть такими же непримиримыми и стойкими, как он, в борьбе с врагами Советской власти... В начале 60-х все тот же поэт Иван Молчанов написал поэму о «Судьба тракториста». Имя его вошло в историю.

В Голышмановском краеведческом музее хранится интересный экспонат: телеграмма на имя Дьякова, отправленная из Москвы, из редакции журнала «Молодой колхозник», как в свое время письмо чеховского Ваньки Жукова - на деревню дедушке: в строке, где должен быть адрес, написано «Голышманово... Огненному трактористу Петру Дьякову...». И дошла ведь! Почтальоны знали, куда доставить телеграмму.

Есть в музейной папке с надписью «О Петре Дьякове» и письмо композитора Ильи Борисовича Горина, автора песни на стихи Ивана Молчанова, которую несколько десятилетий пела молодежь Советского Союза. Не могу удержаться и не привести его: «В Ишимском округе, во время ночной вспашки, кулаки напали на тракториста-комсомолъца Петра Дьякова, облили его керосином и сожгли.

Этой фразой заканчивалось предисловие к поэме Ивана Молчанова «Петр Дьяков», которую показывал эстрадный театр Ивановского пролеткульта в сезоне 1929-30 годов. Не менее полутораста раз я лично сыграл на рояле написанную мною музыку сопровождавшую всю поэму, в том числе и ставшую вскоре популярной по всей стране песню «Прокати нас, Петруша, на тракторе».

Эта песня была мне дорога своей задушевностью и, как бывает в таких случаях, я не думал об издании её. А когда товарищи напомнили мне, что песня до сих пор не напечатана - было уже поздно: МУЗГИЗ в 1934 году считал, что тема о борьбе с кулачеством уже вопрос прошлого. Так песня и гуляла по всему Союзу не напечатанной.

И вдруг читаем в «Комсомольской Правде» очерк А.И.Аджубея «Огненный тракторист».

Жив Дьяков! Не сгорел! Ну, потом и песню о нем вспомнили. Редакция журнала «Молодой колхозник» попросила у меня ноты и краткую историю о создании этой песни.

Вы понимаете, конечно, что мне, впервые в жизни, приходится писать письмо «сожженному» герою своей песни и посылать ему на память ноты песни о нем самом. Поэтому, может быть, нескладно я скажу, но от всего сердца. Живите долгие годы и оставайтесь молодым Петрушей! Не торопитесь стать Петром Егоровичем, хоть вы им и являетесь. Народ помнит и любит своего Петрушу Дьякова, а герои не стареют! Журнал этот, в котором впервые за 28 лет напечатана песня о трактористе-ком- сомольце Петре Дьякове, примите от меня на добрую память! Желаю многих лет счастливой и радостной жизни!

С приветом!

Композитор Илья Горин».

В августе 2004 года (!!!) газета «Тюменская область сегодня» писала: «Огненный тракторист из деревни Усть-Ламенка Голышмановского района для многих поколений молодежи был символом мужества, стойкости, патриотизма...».

По свидетельствам людей, близко знавших Петра Егоровича, он был скромным человеком и стойко нес бремя не принадлежавшей ему славы. А что ему оставалось делать? По слухам, Дьякова несколько раз вызывали в соответствующие органы и брали у него подписку о неразглашении...

«Скромный человек, мало разговорчивый, не выдающийся какими-то качествами, - вспоминал о нем бывший 1-й секретарь райкома Н.И. Ре- нев, - Отчество даже не знаю его. Петр Дьяков - и все. Орден Ленина, орден боевого Красного знамени. Трудяга, боевой человек. Жил в Голышманово, работал на мелькомбинате. Конечно, процентов на 50 из него создали легенду. Но эта легенда нужна была молодежи!».

Кому и зачем нужна была такая легенда - вопрос спорный.

- Мужики, которые работали вместе с Дьяковым на комбинате хлебопродуктов, возмущались, - рассказывает директор Голышмановского районного краеведческого музея Надежда Николаевна Скареднова. - Ему некогда было работать - все время то слеты, то совещания. Сделали из него свадебного генерала. Одевали с ног до головы, чтобы выглядел представительно, и возили по всему Союзу.

Мог ли он противостоять пропагандистской машине? Мог ли что-то сделать? Петр Дьяков сам стал жертвой своей лжи. Ошибка молодости стоила ему слишком дорого.

В начале 90-х в редакцию областной газеты (скорее всего, это была «Тюменская правда» - другой областной газеты тогда не было) пришло письмо от земляков «героя»: «Просим, снимите завесу с пресловутого героя-лжеца Петра Дьякова, так ловко оболванившего советский народ... Петра никто не избивал, тем более керосином не обливал и не жег... У него и на теле нет никаких шрамов - следов ожогов... У Петра бывали ходоки-сотоварищи, предлагали ему отказаться от лжи, но колесо пропаганды уже было запущено...».

Письмо в газету написал Николай Петрович Соловьев, сын Веры Михайловны Соловьевой и бывшего командира продотряда Петра Матвеевича Соловьева - тех самых, с чьей подачи началась и раскручивалась история про «огненного тракториста». Вряд ли его можно заподозрить в происках против истинного борца за Советскую власть и колхозный строй. Просто настало время для правды. Настало время определить истинных и мнимых героев.

Восемьдесят лет прошло с того июльского дня 1929-го года... Нужно ли ворошить прошлое? Нужно ли вспоминать? Может, стоит простить и забыть?

- Нельзя забывать! - уверен писатель Александр Петрушин. - По вине Дьякова погибли невинные люди...

Петр Егорович Дьяков ушел из жизни в 1990-м году в возрасте 78 лет. Умирают люди, а мифы остаются. Миф и сейчас живее всех живых.


## ГЛАВА 2. ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ


## РОЖДЕННЫЙ В НЕДРАХ НЕПОГОДЫ, В КРАЮ ТУМАНОВ И СНЕГОВ


«Конек-горбунок». По степени своей известности эта сказка может поспорить с пушкинским «Царем Салтаном» или «Русланом и Людмилой».

Книга великого сказочника издана на десятках языков мира: английский, немецкий, французский, японский. И даже - табасаранский.

И все же...

Петр Павлович Ершов. Одно из самых известных имен и в то же время - один из самых неизвестных русских поэтов.


## Часть 1. РОДИЛСЯ Я В СТАРОМ СКРИПУЧЕМ ДОМЕ


Однажды мне рассказали такую историю. Как-то учительница из деревни Безруковой Ишимского района побывала на экскурсии в Тобольском музее. Представляя экспозицию, посвященную Петру Павловичу Ершову, экскурсовод сказала, что родом великий сказочник из Тобольска. «Но он родился под Ишимом», - робко заметила учительница. Экскурсовод облила её холодным презрением...

Ошибка неудивительна. Тридцать три года, отданные автором «Конь- ка-Горбунка» Тобольску, отодвигают на второй план тот факт, что родился-то он в деревне Безруковой Ишимского округа. Увы! Даже земляки долгое время не вспоминали о «рожденном в недрах непогоды ...питомце северной природы», как писал о себе сам Пётр Ершов. Лишь с 1965 года родная деревня поэта носит его имя, а в школьном музее открыта большая экспозиция, посвященная великому произведению и его автору.

Мало кто знает, что Пётр Павлович Ершов не просто родился под Ишимом, все его корни - в этой суровой земле. Прадед поэта упоминается среди офицерского состава войск старой Ишимской укрепленной линии. В 1741-1754 годах она состояла из деревянных крепостей-острогов Царёва городища (Курган), Коркинской (Ишим), Абатской и тянулась до Чернолучья на Иртыше. Между крепостями располагались форпосты. Один из них был основан в деревне Безруковой, в 15 км от Ишима. В одном из документов упоминается, что командиром этого отряда одно время был Ершов.

Дед поэта - Алексей Ершов имел чин прапорщика и занимался обучением новобранцев в Сибирском драгунском полку крепости святого Петра (г. Петропавловск). Отец Павел Алексеевич тоже служил в войсках Петропавловской укрепленной линии. Затем был выдвинут на значительный по тем временам пост омского капитана-исправника, а через два года был переведен в Ишимский уезд главой Черемшанского комиссариата, центр которого находился в деревне Безруковой. Безрукова оставила заметный след в жизни Ершовых, - с ней не порывали ни прадед ни дед, ни отец. Сам Ершов часто вспоминал, что он родился в «старом скрипучем доме».

Связаны были Ершовы и с Ишимом: в госархиве Омской области есть сведения об ишимском доме Ершовых, причём связаны эти данные с одним происшествием. Вот, что сообщал ишимский исправник Каргополь- цев генерал-губернатору И.Б. Пестелю 11 мая 1818 года: «В полуночи в 5 часов мая 10 числа из калмык дворовый господина коллежского секретаря Павла Алексеевича Ершова человек Николай Самсонов поехал из дому господина своего в городе Ишиме на двух запряжённых в телегу с насыпанным в оную ячменным хлебом лошадях в село Безруковское Ишимской округи, и при выезде из города... оные (лошади) побежали обратно к дому и... смяли идущую дорогой... крестьянскую жёнку Ирину Колобову, которая тогда же и померла».

Мать Ершова - Ефимья Васильевна происходила из богатого купеческого рода Пиленковых. Прадед Семён Пиленков, «стоял у продажи казённой соли и вина» в Усть-Суерском остроге Ялуторовского дистрикта. Позднее был гильдейским старостой (то есть старостой купеческой гильдии), а когда Коркинскую слободу возвели в ранг города (Ишим), был избран ратманом.

Жизнь Петра Павловича Ершова драматична даже для русской литературы, где что ни имя, то трагедия. Беды и удары судьбы преследовали его на протяжении всей жизни. Из четырнадцати детей Павла и Ефимии Ершовых чудом выжили лишь двое - Пётр, появившийся на свет в 1815 году, и Николай, родившийся двумя годами раньше. Известно, что Петруша родился очень слабым и, боясь, что ребёнок умрёт некрещёным, родители поторопились окрестить его в ишимском Богоявленском соборе.

Петру было восемнадцать, когда в Петербурге от неизвестной болезни скончался его отец, спустя год - брат Николай.

В том 1834 году к нему уже пришла слава. Сказка «Конёк-Горбунок» получила признание Пушкина и Жуковского, он был обласкан литературной богемой, сблизился со многими видными в то время литераторами. Смерть единственного и любимого брата потрясла Ершова. Здоровье его пошатнулось, и мать, Ефимия Васильевна, настояла на их возвращении в Сибирь - в Тобольск. Для молодого, начинающего, но уже весьма известного автора, по существу, это означало конец литературной карьеры.

В апреле 1838 года уже в Тобольске умирает Ефимия Васильевна, последний близкий Ершову человек. «...Телесный состав мой год от году слабеет, - пишет он осенью, - а настоящее одиночество поможет докончить его расстройство. ...Один и опять один!».

Не был до конца счастлив Ершов и в семейной жизни. Он был женат трижды. Похоронил двух жён, а из пятнадцати или шестнадцати детей выжили только шестеро - какой-то злой рок висел над родом Ершовых...

...Имя Ершова вплетено не только в историю Тюменского края, в истории русской культуры, литературы и науки оно оказалось тесно связанным с именами других великих русских людей.

Только один пример. Пётр Ершов учился в Тобольской гимназии, где директорствовал И.П. Менделеев, позднее сам учил Митю Менделеева

- будущего великого химика. Падчерица Ершова Феозва - Физа стала женой Дмитрия Ивановича. Дочь Менделеева Любовь Дмитриевна, хотя и от второго брака, вышла замуж за Александра Блока. Вот так протянулась ниточка из века девятнадцатого в век двадцатый, от одного поэта к другому, от одной трагической судьбы - к другой.

Кстати, Феозва была хоть и не родной, но чуть ли не самой любимой дочерью Ершова. В музее Д.И. Менделеева в Москве хранятся неопубликованные ранее письма к падчерице. «Милая моя дочь» - так обращается к ней Ершов, «любимая моя дочь Феозва», «душевно любящий тебя Ершов».

Феозва отблагодарила человека, заменившего ей отца: её муж Дмитрий Иванович Менделеев принимал самое горячее участие в судьбе своего учителя и родственника. Он помог ему выхлопотать пенсию и получить деньги за одно из изданий «Конька-Горбунка». Несмотря на свою занятость, Менделеев стал доверенным лицом Ершова по всем делам, связанным с выпуском сказки.

Связан был Ершов и с декабристами. Именно Ершову мы должны быть благодарны за то, что свет увидел знаменитое стихотворение АС Пушкина, посвященное И. Пущину, - «Мой первый друг, мой друг бесценный...». Ершов отправил копию этого стихотворения в Петербург.

Удивительно, но людская неблагодарность, по всей видимости, не знает временных границ. «Бессмертной сказкой» называют «Конька-Горбунка», но при этом... Неудачи преследуют поэта и после смерти.

Начиная с 1911 года все попытки издать полное собрание сочинений Петра Ершова не увенчались успехом, архивы же, переходя из Тобольска в Санкт-Петербург', от одного человека к другому, исчезли, растворились во времени и пространстве.

Неизвестна и судьба большого количества писем Ершова, которые хранились у его биографа и однокурсника А.К. Ярославцова, поскольку архив последнего также утрачен. На протяжении последних тридцати лет никто не занимался изучением творчества поэта. В Тобольске, где поэт провёл большую часть своей жизни, в городе, который так гордится своим родством, иначе не скажешь, с автором «Конька-Горбунка», нет ни музея Петра Ершова, ни памятника - «благодарные потомки» уволокли с постамента бюст из кованой меди. Осталась лишь скромная гранитная пирамидка на Завальном кладбище, где похоронен поэт. А в деревне Ершово разрушили церковь. «Эка невидаль!» - скажет искушённый читатель. Так бы оно было так, если бы не одно малоизвестное широкой публике обстоятельство. Разрушена та самая церковь, которая была строена на месте дома, где родился Поэт, в память о нём и его отце, во имя Петра Столпника - святого, чьим именем был наречён Ершов, и по настоятельной просьбе крестьян деревни Безруковой.

Факт этот вообще-то был известен ещё в XIX веке и впервые упомянут в биографии Петра Ершова, написанной его другом и однокурсником Андреем Константиновичем Ярославцовым. Но вот беда! - за последние сто лет эта биография ни разу не переиздавалась, а советские авторы, естественно, о церкви памятнике не упоминали из известных соображений. А жаль! Может, тогда не свершилось бы это кощунство: безруковскую церковь, единственный памятник Петру Ершову, разрушили... в столетнюю годовщину смерти поэта! Написала слово «единственный» и задумалась: а не преувеличиваю ли я? Пожалуй, нет. Ни в Петропавловске, ни в Омске, ни в Берёзово, а именно в этих городах прошло детство Ершова, не сподобились увековечить его память. Лишь пять лет назад научный сотрудник Ишимского краеведческого музея Надежда Леонидовна Проскурякова добилась, чтобы на месте, где находился дом Ершовых, а позднее храм, поставили памятный деревянный крест. Наверное, этим бы всё и ограничилось, если бы...

Здесь нужно сделать маленькое отступление. До последнего времени считалось, что всё, что связано с именем Ершова, уже найдено, и вдруг...

Татьяна Павловна Савченкова, доцент Ишимского пединститута, работала в Фондах Тобольской духовной консистории. И совершенно случайно в описях второй половины XIX века обнаружила упоминание о строительстве храма в Безруковой. Название дела гласило: «О разрешении крестьянам деревень Безруковой и Завьяловой выстроить вновь церковь в деревне Безруковой».

Татьяна Павловна открыла папку и мгновенно поняла, что перед ней лежит прошение о строительстве храма, написанное рукой Петра Павловича Ершова! Всего в той папке она обнаружила шесть ранее неизвестных автографов поэта и проект церкви, разработанный известным тобольским архитектором Дмитрием Черненко (кстати, автором проекта тобольской тюрьмы).

Найденные документы подтвердили; строительство храма в Безруковой не только было, как бы сказали сегодня, народным волеизъявлением, но и делом последних лет жизни автора «Конька-Горбунка».

В «Биографии» А.К. Ярославцова приводится цитата из письма Петра Павловича Ершова жене Елене. 23 ноября 1858 года он пишет. «В 6 часов мы были в Безруковой, месте моего рождения, и пили чай. Тут явилось несколько крестьян с сельским головой, с просьбами оказать содействие - соорудить в Безруковой церковь. Они хотят составить приговор - в течение трёх лет вносить по одному рублю серебром с человека (большие по тем временам деньги!), что в три года составит до 2500 рублей серебром. Смотритель сказал, что церковь надобно соорудить во имя преподобного Петра, и крестьяне согласились. Место для церкви они сами выбрали то, где был комиссарский дом, то есть именно там, где я родился. Признаюсь, я целую ночь не спал, раздумывая о том, неужели Господь будет так милостив, что исполнится давнишнее моё желание и освятит- ся место моего рождения и восхвалится имя моего святого».

И вот - найденное в Тобольском архиве дело объёмом в 112 листов. На первом листе можно видеть прошение статского советника Петра Ершова его преосвященству Феогносту, епископу Тобольскому и Сибирскому: «... Я имею честь покорнейше просить Ваше Преосвященство о дозволении построить в деревне Безруковой церковь во имя преподобного отца Петра Столпника...»

Крестьяне же (вот вам настоящая демократия!) на общем собрании «вынесли суждение»: «... Жертвуем землю, потребную под сию церковь и под ограду её... жертвуем для священника... девяносто десятин земли и обязываемся выстроить дом для священника».

Первоначально предполагалось, что церковь будет деревянной. Но в 1861 году решили соорудить каменную. Как ни странно, это объяснялось сложностями в доставке леса и «дороговизною оного». Кирпич же для храма делали «лучшей доброты, прокалённый, потпятный». Церковь должна была стоять не один век...

Строительство было начато в 1862 году, закончилось - в 1876-м, уже после смерти Ершова, но из книги Ярославцова известно, что «заботы об устройстве церкви в селе Безруковой составляли для него одно из самых отрадных занятий до последних минут жизни». Известно даже, что, живя в крайней нужде, он заложил однажды золотую цепочку от часов, а деньги пожертвовал церкви.

...Безруковский храм, единственный в России храм во имя святого Петра Столпника и единственный памятник великому русскому поэту, поставленный благодарными земляками ещё при его жизни, был закрыт в 1919 году. Колокольню разобрали, купола срывали с помощью трактора. Крест при падении, говорят старожилы, ушёл глубоко в землю, его так и не нашли. Легенда, конечно.

Восьмидесятидвухлетняя жительница деревни Безруковой Наталья Фёдоровна Белова рассказывает: «В церкви был зерносклад. В алтаре - сушилки в три яруса. А в углу кучей сложены иконы. На рассвете в церкви слышалось пение, - страшенное пение: как будто молитва, но слова не разобрать». Пение нагоняло ужас на девчонок, работавших на сушке зерна, - они выбегали на улицу и на лавочке, дрожа от холода и страха, ждали, пока голоса затихнут. А потом иконы из церкви вывезли. И песнопения прекратились.

Наталья Фёдоровна подарила Ишимскому музею единственную сохранившуюся от безруковской церкви икону. Она нашла её в грязи еще тогда, в середине 30-х, вымыла в речке и принесла домой: мама, посмотри, какая икона! Мать только охнула, схватившись за сердце: на сохранившейся срединной части хоругви был изображён покровитель церкви - святой Пётр Столпник! Не символично ли?

Долгое время храм стоял заброшенным. Потом его стали растаскивать по кирпичикам, а в 1969 году кому-то пришло в голову окончательно избавиться от храма во имя Петра Столпника...

Но история продолжается. Найденные в Тобольской духовной консистории документы научные сотрудники Ишимского музея, и, в первую очередь, Надежда Проскурякова, а вместе с ней и Татьяна Павловна Савченкова, расценили как знак свыше: в 2015 году исполняется 200 лет со дня рождения Петра Ершова, и восстановление церкви в Безруково, а ныне в деревне Ершово, стало бы, с одной стороны, достойным подарком к юбилею поэта, а во-вторых, восстановлением исторической справедливости.

Давайте будем откровенны, разве есть на тюменской земле литературная звезда большей величины, чем Пётр Ершов? Не только российского, но и мирового масштаба? И разве не достоин поэт, писатель, педагог, просветитель, как пишут в официальных биографиях, возрождения памятника, поставленного ему еще современниками?!


## Часть 2. ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОРТРЕТА


Скромный директор уездных училищ хотя и в столичном, но все же глубоко провинциальном Тобольске середины 19 века вряд ли мог рассчитывать иметь собственную портретную галерею, если, конечно, в его окружении случайно не оказывался художник и, в особенности, если этот директор не сделал нечто, что могло бы заставить потомков рыться в архивах в поисках его портретов.

До последнего времени было известно несколько изображений Петра Павловича Ершова, сделанных рукой Михаила Знаменского, тобольского художника, близко знакомого с автором «Конька-Горбунка» и оставившего целую серию шаржей на поэта. Как утверждают ершововеды, даже самый известный портрет, тиражируемый в доброй сотне изданий сказки, а также во всех книгах и энциклопедиях - это всего лишь карикатура, хотя и облагороженная.

Когда в Ишиме решили создать Литературный музей П.П. Ершова, перед его основателями встала задача не только отыскать в музеях и архивах страны все ранее неизвестные факты биографии поэта, но и найти его портреты, а в том, что они должны существовать, сомнений почему- то не было.

Вспоминает директор Литературного музея Надежда Проскурякова:

- В 2004 году мы побывали в Москве, в Историческом музее, где нам показали рисунки М. Знаменского. Мы были в восторге: ах, как здорово! А нам говорят: своим фотоаппаратом сделать один снимок - тысячу шестьсот рублей. А нужно тридцать фотографий! Мы сразу поникли: у нас не было таких денег. Решили обратиться к директору Исторического музея. «Знаете, - сказала я ему, - Ершову сильно не повезло в жизни. Потому что родился он не на Севере Тюменской области, а на юге. А на юге денег нет!». И директор махнул рукой: ну, ладно! И подписал разрешение. Когда мы пришли в фонды, чтобы переснять рисунки, добрые люди, которые работают там, разрешили нам перефотографировать не только Знаменского, но и много чего ещё. Вдохновлённые первым успехом, в Петербурге мы сразу пришли во Всероссийский Пушкинский музей к директору Некрасову Александру Михайловичу и попросили нам помочь. И три дня не выходили из фондов музея. Взяли там по Ершову всё, что можно было взять.

Портрет П. П. Ершова работы Н. Маджи

Портрет П. II. Ершова работы М. Знаменского

До этого, помимо рисунков Михаила Знаменского, была известна лишь одна миниатюра художника Теребенева, на которой изображен молодой Ершов, - возможно, такой, каким он был в период написания «Конька- Горбунка». Миниатюра эта хранится в Пушкинском доме в Санкт-Петербурге, а копия заняла свое место в Литературном музее в Ишиме. Зимой 2004 года доцент Ишимского педагогического института Т.П. Савченко- ва работала в рукописном отделе Российской национальной библиотеки и, как она говорит, совершенно случайно наткнулась на упоминание о портрете Ершова, который хранился в одном из архивов. Найти его после этого было делом техники... Так мир увидел неизвестное ранее живописное изображение сказочника, принадлежащий кисти художника Н. Маджи, а ишимский литературный музей стал единственным законным обладателем его копии.

- Меня заинтересовал этот художник, - рассказывает Татьяна Павловна. - Сначала я думала, что он - знакомый Ершова по Петербургу, поскольку на портрете, на первый взгляд, изображен сравнительно молодой мужчина, но специалисты уверили меня, что это не так, и Ершову на картине не менее сорока лет. Следовательно, следы художника нужно было искать в Сибири. Я вспомнила, что в памятных книжках Тобольской губернии мне уже встречалась фамилия Маджи. Может быть, тобольский Маджи и автор портрета - один и тот же человек? Фамилия редкая, вряд ли их могло быть двое, да еще и в окружении поэта.

В Тобольске и Томске, где в 19 веке находилось управление образования, и где обитал главный инспектор всех училищ Западной Сибири, Татьяна Павловна работала со спецфондом - фондом образования Тобольской губернии и обнаружила немало документов, на которых стояло имя Петра Павловича Ершова, директора тобольских училищ. Именно в Томском архиве она и наткнулась на фамилию Маджи...

Николай Гаэтанович Маджи, австрийский подданный итальянского происхождения, учился в римско-католическом училище в Санкт-Петербурге, по окончании которого получил право преподавания рисования и изящных искусств. Министром просвещения в то время был Абрам Сергеевич Норин - писатель, педагог, крупный чиновник. Именно он и отправил итальянца Маджи из Санкт-Петербурга в холодную Сибирь. Возможно, что руку к этому назначению приложил сам Ершов, который по долгу службы должен был заботиться об учительских кадрах во вверенных ему школах и училищах.

Так или иначе, но Николай Гаэтанович Маджи, молодой учитель рисования, оказался в Тобольске и был распределен в город Березово, куда, однако, так и не попал. Кто знает, может, Ершов, от которого зависела судьба итальянца, пожалел его, вспомнив, как когда-то сам вернулся в Тобольск из Санкт-Петербурга, и как тяжело было заново привыкать к провинциальной тишине и скуке после шумной столичной жизни. Вместо Березово Николай Маджи оказался в Ишиме, родном городе Ершова, где и стал преподавать рисование и черчение в уездном училище. Несколько лет молодой учитель служил в Ишиме, затем его перевели в Ту- ринск, а спустя некоторое время - вернули обратно. Как сложилась его дальнейшая судьба - пока неизвестно.

Однако вернемся к портрету Ершова. Вероятнее всего, Маджи написал его в Ишиме. И тому есть несколько косвенных подтверждений. Дело в том, что в 1858 году Ершов впервые за долгие годы собирается ехать в столицу. Друзья в письмах просят его привезти портрет. На это Петр Павлович отвечает, что у него нет возможности «снять изображение в Тобольске». Фотография, по всей видимости, до Сибири в то время ещё не дошла, а с художниками было напряженно.

Но, тем не менее, в 1860-м году в Санкт-Петербурге выходит первое издание «Конька-Горбунка» с портретом автора. Россия впервые увидела, как выглядит Петр Ершов. И только сейчас стало ясно, что гравюра в книге создана на основе ранее неизвестного, явно парадного портрета, принадлежащего кисти Николая Маджи. Возможно, что и написан он был именно для этой цели - для книги. Как же картина из Ишима попала в Санкт-Петербург?

- Портрет отыскался в коллекции Картавовых, - рассказывает Т.П. Савченкова, - известных коллекционеров произведений искусства. Но один из Картавовых был издателем журнала «Весельчак», где публиковал свои юмористические произведения Петр Ершов. Возможно, именно ему поэт и отправил свой портрет. Хотя может быть и так, что картина попала в коллекцию уже после того, как была изготовлена гравюра дня книги.

Когда уже после смерти Ершова готовилось первое собрание его сочинений, родственники поэта просили: «Пожалуйста, возьмите портрет из дешевого издания «Конька-Горбунка». Там он наиболее похож на себя». Имелся в виду портрет работы Николая Маджи.


## Часть 3. ПОЭТ, ЗАГУБЛЕННЫЙ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ


Русская литература полна мифов. Миф о Петре Павловиче Ершове гласит: он был автором одного произведения.

«Он был славный, добрый малый, - вспоминал петербургский приятель поэта, композитор Юрий Карлович Арнольд, - сибиряк до последней косточки, и оттого не очень-то подвижен, несколько, как говорится, тюленеват. И только поэтому, кажется, он на поэтическом поприще, кроме действительно достопримечательного своего «Конька-горбунка», более ничего выдающегося, сколько мне помнится, не произвел».

Между тем в петербургский период своей жизни молодой Ершов активно печатался в столичных журналах. Он был принят во всех кружках и салонах петербургских литераторов 30-х годов XIX века: по средам и воскресеньям - у П.А. Плетнева, у которого встречались такие известные люди, как В. Даль, А.С Пушкин, П.Вяземский и другие; по воскресеньям же - у графа Ф.П. Толстого, который собирал у себя начинающих, подающих надежды поэтов и художников; по субботам - у князя В.Ф. Одоевского, где также появлялись Пушкин и его друзья.

И только отъезд в Тобольск в 1836 году прервал литературную карьеру молодого поэта. Друг Ершова, его первый биограф Андрей Ярослав- цов сожалел в своих воспоминаниях: останься Петр Павлович в столице, он мог бы стать «видным деятелем», а в провинции загубил свой поэтический талант.

Так кто он, автор знаменитой сказки - «гений одной книги» или замечательный поэт, загубленный обстоятельствами.

- Считалось, что Пётр Павлович был поэтом не очень талантливым, - говорит Татьяна Павловна Савченкова, - и отношение к его стихам было несколько снисходительным. Полагали, что стихи религиозного плана не нужны, - сказалось наследие атеистического прошлого. И дивная, глубокая православная лирика Ершова осталась в стороне. Она до сих пор не опубликована. Письма и воспоминания современников открывают новый взгляд на Ершова. Это была личность очень многогранная, во многом загадочная. Есть, к примеру, очень интересное письмо художника М. Знаменского к Ярославцову, первому биографу Ершова. В нём - новый взгляд на отношение Ершова к декабристам. Знаменский пишет, что поэт не разделял взгляды декабристов. Он был эстетом, своеобразно подходил к поэзии, к образу поэта, к его функции в обществе. Тот же Ярославцов писал, что Ершов был молчальником, отшельником, человеком самоуглублённым, задумчивым, скромным, не гнался за славой, не преследовал корыстных целей.

В Тобольском музее хранится, на первый взгляд, забавный, но все же очень показательный документ: копия донесения в Санкт-Петербург из тобольского губернского жандармского управления «Список лиц, заслуживающих внимания правительства». В нем - краткие характеристики тобольских чиновников, занимающих различные посты. Не всегда, надо сказать, положительные. Например, о надворном советнике Василии Михайловиче Зданевиче жандармский полковник Колин пишет, что он «строптивого характера и нетрезвой жизни», а титулярный советник Алимпий Корнеевич Зенец - «ленив, корыстолюбив и посредственный медик». Зато управляющий тобольской дирекцией училищ коллежский советник Петр Павлович Ершов - «умный, добрый и честный человек». Что называется - штрих к портрету...

Но и в тобольский период жизни Петр Павлович Ершов, уже обремененный семейными обязательствами, переживший смерть самых дорогих людей - матери, двух жен, десяти (!) детей, продолжает заниматься творчеством. Его произведения многообразны: это и песни, и баллады, и поэмы, и повести. Другое дело, что все они так и не были собраны воедино: ни при жизни поэта, ни после его смерти не было издано полного собрания его сочинений, и творчество Ершова так и не стало, как принято сейчас говорить, достоянием широкой читающей публики.

В январе 2007 года клуб редакторов ведущих СМИ Тюменской области, более известный, как «Клуб-7», назвал «Сенсацией года» «Русскую песню» Петра Ершова, найденную Татьяной Павловной Савченковой и не исполнявшуюся, как было принято считать, уже более века.

Стихотворение «Русская песня» было написано в 1835 году. Его автору в то время - всего 20 лет, но он - уже известный поэт. Его сказка «Конек- горбунок» получила восторженные отзывы петербургской читающей публики и - главное - тех, кто составляет цвет русской литературы. Среди них

- АС. Пушкин.

А в первых же строках «Русской песни» - странная для столь молодого и, казалось бы, столь избалованного вниманием юного поэта грусть: «Уж не цвесть цветку в пустыне, в клетке пташечке не петь, уж на горькой на полыни сладкой ягодке не зреть...».

Слава - не панацея от всех бед. В течение года один за другим умирают отец и старший брат Николай. Оставаться в Петербурге нет возможности - на попечении Петра Ершова старенькая мать, а средств к существованию никаких. Нужно возвращаться в Сибирь - и не столько за тем, чтобы, как мечталось когда-то, изучать быт сибирских народов, записывать песни и сказки, сколько за тем, чтобы обеспечить жизнь себе и матери. Не отсюда ли эти строки: «Не разбить мне люта горя, не разнесть тоски моей» - это финал стихотворения.

«Русская песня» была опубликована в столичном журнале «Библиотека для чтения» - в том самом, где всего год назад появилась сделавшая своего автора знаменитым на всю Россию лучшая, по признанию АС. Пушкина, русская сказака «Конек-горбунок». В случае с самим Ершовым превращение в прекрасного царевича не удалось. Уже в следующем году, окончив университет, он возвращается в Тобольск.

На музыку стихи своего учителя положил ученик тобольской гимназии Константин Широков. Произошло это в 1841 году. А в 1850-м, возможно, даже не зная о том, что песня уже завоевала любовь в Сибири, свою музыкальную версию пишет в Санкт-Петербурге Александр Вилламов, известный композитор, чьи произведения входили в типичный дня XIX века так называемый усадебный репертуар. Александр Вилламов писал музыку на стихи Дениса Давыдова, Ф.И. Тютчева, поэта Сенявина и чуть было не вошел в историю как автор оперы «Пиковой дамы» - именно ему первоначально заказал музыку на стихи А.С. Пушкина ПА Всеволожский, которому принадлежала идея создания оперы. Однако чуда не произошло, Александр Вилламов так и остался представителем салонной музыки.

Записи двух нотных вариантов песни на стихи П.Ершова чудом сохранились в Российском государственном архиве, где и были обнаружены доцентом ИГПИ Т.П. Савченковой в 2006 году.

Ноты Константина Широкова хранились в фонде Хрисанфа Мефодьеви- ча Лопарева, уроженца Тобольска, сотрудника Императорской публичной библиотеки, который в начале XX века решил издать полное собрание сочинений своего великого земляка. К сожалению, осуществить задуманное не удалось, и архивы Лопарева осели в хранилище архива.

Ноты Александра Вилламова также нашлись в рукописном отделе Российской национальной библиотеки.

Кстати говоря, упоминание о «Русской песне» Ершова автор этих строк совершенно случайно обнаружила в скромной районной газетке «Колхозный призыв» за март 1940 года В статье, посвященной 125-летию со дня рождения поэта, отмечалось: «Среди его стихов есть произведения высоко талантливые. «Руская песня» («Уж не цвесть цветку в пустыне»), например, до сих пор поется в сибирских деревнях. Тобольские стихи Ершова в большинстве своем полны тяжелых раздумий о неудавшейся жизни, жалоб на крушение юношеских планов и надежд»- Значит, все-таки пели... Значит, помнили...

Впервые в XXI веке широковский вариант вновь прозвучал 6 марта 2005 года на открытии экспозиции музея Ершова в городе Ишиме, в исполнении хора воскресной школы Богоявленского собора. А в августе 2006 года в студии Сергея Глухих в ишимском Доме культуры «Русская песня» была записана в исполнении ишимца, студента московской Академии имени Гнесиных Никодима Бурякова.

Впереди у Литературного музея П.П.Ершова - новые открытия. Уже обнаружен ещё один вариант «Русской песни», бытовавший в нашей области. 1 марта 2007 года ишимский Литературный музей приобрел копию рукописи нот Г.Г. Лобачева, хранящуюся в фондах РГАЛИ. На титульном листе рукописи зафиксировано, что песня «Уж не цвесть цветку в пустыне» была записана в селе Бронникове Тобольского района у учителя Павлова С.П. и Павловского Д.Н. в 1951 году. Автор обработки песни Г.Г. Лобачев указывает, что слова песни принадлежат П.П. Ершову, а сам напев он определяет как «старинную русскую песню». При первом же знакомстве с нотами обнаружился совершенно другой, отличный от музыки К. Широкова и А. Вилламова, вариант песни.

Ещё не потеряна надежда обнаружить записи других вариантов «Русской песни», написанных композиторами-любителями В. Сабуровой и В. Зуевым. А из своей последней исследовательской поездки в Санкт-Петербург Татьяна Павловна привезла нотный текст ещё одной песни на ершовские стихи - «Сибирский казак». Без указания авторства, как народная, она пелась казаками Пресно-Горьковской оборонительной линии на границе с казахской степью.

В тот же, петербургский период своей жизни юный Петр Ершов пишет либретто для оперы «Страшный меч». В основу сюжета положены события из жизни Руси эпохи великого князя Владимира. Музыку для оперы собирался написать композитор Осип Карлович Гунке, у которого сам Ершов брал уроки игры на флейте. Либретто, по отзывам современников, отличалось «живостью чувства и игрой фантазии».

Но в 1836 году состоялась премьера оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя» - «Иван Сусанин», занявшей, говоря современным языком, нишу русской героической оперы. Реализация творческого замысла Ершова сначала была отложена, а после отъезда его в Тобольск идея создания оперы умерла сама собой.

Зимой 2004 года сотрудники Ишимского Литературного музея П.П. Ершова побывали в Санкт-Петербурге. Поиск материалов, связанных с жизнью и творчеством сибирского сказочника привел их в музей театрального и музыкального искусства, где хранится архив эскизов к балету «Конёк-Горбунок», поставленным на сцене Императорского театра в 1864 и 1895 годах.

А дело было так. Будущий автор балета композитор Артур Сен-Леон как- то посетовал, что не может поставить сказочный спектакль, потому что плохо знаком с русской сказочной классикой. «А как же «Конек-горбунок»? - сказали ему. - Он так и просится на сцену». Так родился замысел балета.

П. Ершов, узнав о постановке спектакля, попросил своего друга написать ему подробности - хотел знать «всю подноготную о своем детище». Попросил он прислать ему и фотографический портрет балерины Новоселовой, исполнявшей роль Царь-девицы. «Если бы мне удалось побывать в Петербурге, - писал Петр Павлович, - я непременно был бы у этих чародейных ножек!». Получив портрет, отозвался о балерине: «Ах, как жаль, что чудодейные ножки спрятаны, а хотелось бы взглянуть и на них».

«Петра Павловича обошли по службе, - вспоминала в 1920 г. племянница поэта Ю. А. Девятова, - и он... огорчился, подал в отставку, заперся у себя в кабинете, никуда из него не выходил, не выезжал. И в затворе был утешен, когда прислали ему приветствие из Москвы, где поставлен был балет из «Конька-горбунка» в московском театре (тут племянница не точна - спектакль поставили в Санкт-Петербурге - авт.). Посланы были фотографии актрис в костюмах в ролях «Конька-горбунка». Он этой радостью поделился с прислугой, что «я еще не забыт».

Внучка поэта Надежда Владимировна Ершова

Но вернемся к редким рисункам. Они хранились в архивах музея театрального и музыкального искусства с 1919 года, и с тех пор ими никто не интересовался! Надо сказать спасибо заместителю директора Наталье Ивановне Метелице, она разрешила ишимцам их сфотографировать. Теперь эти маленькие шедевры смогут увидеть посетители Ишимского Литературного музея им. П. Ершова.

Исследователи творчества великого русского сказочника снова в поиске. Архивы Москвы и Санкт-Петербурга хранят еще немало тайн, связанных с жизнью и творчеством нашего земляка. Кто знает, быть может, настанет день и, закрыв последнюю архивную папку, мы сможем сказать: и это ВСЕ о нем! Впрочем, разве можно узнать о человеке все?!


## Часть 4. НЕТ, ВЕСЬ Я НЕ УМРУ


История поисков потомков Петра Павловича Ершова

Потомки Пушкина известны наперечет, отпрыски графа Толстого - вплоть до незаконнорожденных. В бывших родовых имениях и поместьях собираются ныне здравствующие носители фамилий или просто генов великих русских писателей и поэтов. Имена же тех, кого уже нет в этом мире, навсегда внесены в анналы истории русской литературы.

Печальное исключение - великий русский сказочник Петр Павлович Ершов. До последнего времени исследователям его творчества было известно лишь одно имя - Надежда Владимировна Ершова, внучка поэта. Все прочие многочисленные потомки растворились во времени и пространстве.

Поиск

Судьба Ершова - и литературная, и человеческая - весьма драматична. Начнем с того, что на протяжении 32-х лет своей семейной жизни Ершов похоронил двух жен и десять детей. До совершеннолетия дожили лишь шестеро: дочери Людмила и Юлия от второго брака, сыновья Владимир, Александр, Николай и дочь Надежда - от третьего.

Что касается литературного наследия, то долгую и счастливую жизнь прожила лишь одна сказка, как раз и сделавшая своего автора знаменитым, - «Конек-горбунок». Несмотря на то, что Ершов писал и стихи, и рассказы, и пьесы, и даже либретто для оперы, и что в большинстве своем все это было опубликовано в петербургских журналах, большой известности и признания литературное творчество зрелого писателя не получило. Богатый архив Ершова, а надо предполагать, что он был богатым, бесследно исчез. Рукописи, записные книжки, черновики неопубликованных произведений...

«У нас когда-то было много его черновиков, - писала в 1935 году уже упоминавшаяся внучка поэта Н. В. Ершова, - Все они переданы отцом некоему доктору Аристову, жившему в Ленинграде, но где он теперь - не знаю. Замышлялось издание всех его сочинений... Затем собирал сочинения дедушки какой-то сибирский писатель - не то Лопахин, не то Лопатин, я теперь не помню точно. Но и его намерения не были доведены до конца. Кажется, ему доктор Аристов передал все рукописи и документы, касающиеся П.П. (Петра Павловича).

...Дедушка всегда носился с мыслью - написать такую сказку, которая бы представляла собой целый сборник наиболее замечательных русских сказок. Были у отца его 4 записных книжечки (тоже у Аристова), которые я любила в детстве читать.

...Жаль, если не найдутся тетрадочки с его неизданными (отчасти и по цензурным соображениям) эпиграммами и стихами».

Если учесть, что писалось это семьдесят лет назад, то, как это не печально признавать, скорее всего, архивы П. П. Ершова утрачены. Хотя...

В коллекции Тобольского государственного музея (ТГИАМЗ) хранится один уникальный экспонат - знаменитая стихотворная тетрадь, в которую рукой поэта внесены практически все его поэтические произведения. У этой тетради интересная история. В 1911 году семьей Берниковых - потомками П.П. Ершова по линии его старшей дочери Людмилы Петровны в дар музею была преподнесена коллекция экспонатов, которые теперь составляют основу ершовской экспозиции. Коллекция состояла из семнадцати предметов, часть из которых можно увидеть в музее. Например, конторку из кабинета поэта, рисунки тобольского художника Михаила Знаменского, подаренные им Ершову...

Но основу коллекции, конечно же, составляют рукописи П.П. Ершова: два тома библии, переписанные его рукой, перевод книги Брентана «Тайная вечеря» (к слову сказать, долгое время считалось, что эта популярная в середине 19 века книга, как и библия, была лишь переписана Ершовым, однако ишимский исследователь творчества сибирского сказочника Т.П. Савченкова доказала, что «Тайная вечеря» - это оригинальный перевод, сделанный поэтом). В сохранившемся церковном календаре «Памятник веры» на листах для записей рукой Ершова оставлены заметки, касающиеся событий его семейной жизни.

Это своеобразная летопись отцовства. Ершов отмечает, когда у ребенка режется первый зубик, когда он делает первый шаг... Присутствуют там и трагические моменты - о смерти детей мы тоже узнаем с этих страниц.

Стихотворная тетрадь - из той самой коллекции Берниковых.

В начале 30-х годов в Советском Союзе задумывалось издание полного собрания сочинений П.П. Ершова. Рукопись из Тобольска была отправлена в Омск, в книжное издательство. По непонятным причинам книга так и не состоялась, а рукопись на долгое время «застряла» в Омске. Из издательства ее передали в областной музей, где она и хранилась без малого сорок лет. И только в семидесятые годы прошлого столетия после долгой переписки с различными инстанциями, с помощью министерства культуры и ершововедов, которые знали историю этой тетради, ее удалось вернуть в Тобольск. Сейчас рукопись находится на реставрации.

Напомним, что у поэта было шестеро детей. Возможно, какие-то вещи, принадлежавшие ему, до сих пор хранятся в семьях его пра-правнуков. Чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, нужно было отыскать правнуков. И только-то! Легко сказать...

Нет, конечно, какие-то попытки найти их все-таки предпринимались. Виктор Григорьевич Утков, исследователь жизни и творчества Ершова и автор многочисленных книг о нем, зная примерное направление поисков, не оставлял надежды, что однажды хоть кто-то заявит о своем родстве со сказочником. Но... увы!

А потом наступили времена, когда ни в Советском Союзе, ни позже - в России никто не вспоминал не то что о потомках поэта, но и о нем самом. Да и о «Коньке-горбунке» тоже. Время было такое - не располагающее к сказкам. На протяжении как минимум десяти лет «Конек-горбу- нок», когда-то победно проскакавший по всему миру, не издавался ни в Москве, ни на периферии.

Ситуация изменилась лишь в начале нынешнего века. Ишим и Тобольск - два города, связанные с Ершовым и его сказкой родственными, в полном смысле этого слова, узами - в первом родился автор самой известной русской сказки, а во втором прожил тридцать три года и обрел вечный покой - вспомнили о своем великом земляке. В год 190-летия со дня рождения Ершова Ишиме открылся Литературный музей П.П. Ершова, а в Тобольске - литературная гостиная его имени. Разумеется, встал вопрос о создании и расширении музейных фондов. Вот тогда и вспомнили о потерявшихся во времени и пространстве потомках.

Разумеется, искали, в первую очередь, тех, кто носит фамилию Ершовы. Сначала отозвался Калининград. На конференции, посвященной юбилею поэта, сотрудники Тобольского краеведческого музея, в стенах которого открылась Литературная гостиная, торжественно, а, скорее, торжествующе объявили о своей находке. Увы, родство не подтвердилось.

Потом до Ишима дошло известие, что следы правнуков Ершова, возможно, отыскались в Новосибирске, в Академгородке. И снова - разочарование...

Весной 2007 года лауреатом премии им. П.П. Ершова, учрежденной Союзом писателей России и администрацией Ишима, стал хабаровчанин Александр Лепетухин. Именно он стал своеобразным «рупором» ишимских ершововедов на Дальнем Востоке, обратившись в местные газеты с призывом к потомкам: отзовитесь!

Но помог, как это часто бывает, счастливый случай, предсказать и предвидеть который просто невозможно. В один прекрасный день весны 2007 года в Тобольском краеведческом музее раздался звонок. Из Калифорнии звонила некто Алла Геннадьевна Ранская, оказавшаяся ... праправнучкой П.П. Ершова!

Узнав об этом, сотрудники уже Ишимского литературного музея немедленно связались с Калифорнией.

Алла Ранская, действительно, оказалась прямым потомком поэта по линии его младшего сына Александра. По ее словам, однажды она уже пыталась связаться с Тобольском - лет 10 назад, но тогда ее семейная история никого не заинтересовала. Сообщила Алла Ранская и такой интересный факт: оказывается, в России до сих пор живут многочисленные пра- и праправнуки П.П. Ершова. Вот только большинство из них даже не подозревают о своем родстве с великим сказочником.

Дети

О дочерях Ершова сведений практически не осталось. Юлия Петровна вышла замуж за жителя Тобольска Александра Смолева. В семье падчерицы жила после смерти Ершова его вдова. У Юлии Петровны не было детей.

Людмила Петровна вышла замуж за ссыльного поляка Дамиана Ми- ляновского. Ее дочь Надежда - весьма популярное имя в роду Ершовых! - за Венедикта Берникова. Их сын Вадим жил в Омске, преподавал в сельхозинституте. У него, в свою очередь, было два сына, но разыскать их пока не удается.

Младшая дочь Ершова - Надежда училась в Санкт-Петербурге, в Смольном, куда отдала ее мать, кстати, против воли отца, предпочитавшего домашнее образование для своих дочерей. О ее дальнейшей судьбе ничего неизвестно.

Скорее всего, потомки Ершова по женской линии, утратив фамилию, даже не подозревают о том, к какой семье они принадлежат и какую роль в русской истории и литературе сыграл их пра-прадед, имя которого они давно забыли или никогда не знали.

Сыновья же Петра Павловича окончили санкт-петербургский университет.

Интересный факт: получить образование братьям Ершовым помог... «Конек-горбунок». Пасынок Ершова Николай Никитич Лещев (сын его первой жены) взял на себя все хлопоты по изданию «Конька-горбунка»; деньги же за продажу книг шли на образование Ершовых - младших.

Великое дело - гены. Сыновья поэта, служившего в Тобольске директором уездных училищ продолжили дело отца, посвятив себя сфере образования. Николай был талантливым математиком, жил и работал в

Невестка Ершова (в центре) и его внуки: Григорий, Варвара, Елена и Софья.                                                             Благовещенск, 20-е годы XX в.

Санкт-Петербурге, умер там же и похоронен на Больше-Охтинском кладбище. А вот Владимир и Александр волею судеб оказались на Дальнем Востоке.

Владимир Петрович окончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета и, как когда-то его отец, вернулся в Тобольск. Затем служил в Семипалатинске, Кургане. В 1885 году с женой и четырехлетней дочерью Надеждой он приезжает в Благовещенск. 20 лет Владимир Петрович преподавал математику в Благовещенской мужской гимназии. Александр, судя по всему, пошел по стопам старшего брата.

В конце XIX века идеи просвещения народных масс были сильны в среде интеллигенции. Как ни странно, на Дальнем Востоке, в этом, казалось бы, медвежьем углу в то время существовала хорошо развитая школьная сеть. Губернатор края - граф Муравьев едва ли не силой заставлял казаков -первопроходцев обучаться грамоте. Только в районах сел Игна- шина и Сбигнева было открыто восемь казацких школ. В одну из них и отправился преподавать точные дисциплины Александр Петрович Ершов. Он умер в 1911 году. Старший брат пережил его на шесть лет и скончался в Анапе в 1917 году.

И это все, что мы знаем о детях Петра Павловича Ершова.

Внуки

Теперь о его внуках.

Сведений о потомках Николая Петровича и Надежды Петровны нет. Что не удивительно - на долю Санкт-Петербурга в 20-м веке выпала нелегкая участь. Революция, чистки 30-х годов, блокада - перетасовали людские судьбы, как карты в колоде.

У Владимира Петровича осталось две дочери, продолжившие учительскую династию Ершовых. Надежда Владимировна, как уже упоминалось, самая известная внучка своего деда. Но отнюдь не потому, что она афишировала родство с автором великой сказки. Женщина уникальной судьбы, она была Учителем с большой буквы. О ней до сих пор хранят память выпускники благовещенской школы № 4, бывшей женской гимназии, в которой 40 лет преподавала Надежда Владимировна.

Она родилась в 1881 году в Семипалатинске. Спустя 18 лет блестяще окончила благовещенскую гимназию. Свободно владела несколькими языками, поэтому на семейном совете было принято решение: Наденька едет в Париж, в Сорбонну, лучший университет Европы.

Маленькое отступление: может ли сегодня скромный учитель математики из провинциального, да что там - и столичного города позволить себе учить двух дочерей в Париже (младшая дочь Ольга становится вольнослушательницей Сорбонны. Сам же Владимир Петрович четыре года лечился во Франции)?

Что Сорбонна! Англия, Германия, Шотландия, куда юная, романтично настроенная студентка отправилась, чтобы отыскать древний замок, в котором жили Лермонты - предки М.Ю. Лермонтова, Греция, за свободу которой погиб Байрон, любимый поэт... Перед ней был открыт весь мир!

И все же Надежда Ершова возвращается в Благовещенск, несмотря на то, что отец, которому противопоказан холодный климат, перебирается в Ялту. Вслед за ним уезжает Ольга: вернувшись в 1910 году из Парижа, она окончила физико-математический факультет Высших женских курсов в Киеве и уехала преподавать математику в сельскую школу. Забегая вперед, скажу, что на пенсию Ольга Владимировна вышла только в 1957 году. Остались ли у нее дети и внуки - еще предстоит выяснить исследователям жизни и творчества П.П. Ершова.

Итак, Надежда Владимировна осталась в Благовещенске одна. Мужа и детей у нее не было. Всю жизнь она посвятила школе и ученикам.

Кстати, Надежда Владимировна стала, как это принято сейчас говорить, гуманитарием, подобно своему знаменитому деду: всю жизнь она преподавала словесность - русский язык и литературу. Она пользовалась такой любовью, таким уважением учеников, коллег и окружающих, что ее, человека, объехавшего пол-Европы, знавшего несколько языков, имевшего свой взгляд и свое мнение о происходившем в стране и за ее пределами, высказывавшего «крамольные» мысли ученикам и коллегам, тем не менее, не коснулись ни наветы, ни запреты, ни репрессии. Более того, в 1945 году она была награждена орденом Трудового Красного Знамени, а годом позже - медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

Удивительные уроки литературы, на которых учительница рассказывала ученикам то, чего «в учебниках было не сыскать», литературный кружок, школьный театр - Надежда Владимировна была достойной внучкой своего великого деда. Она была непривлекательна - некрасивое лицо, большой рот, одевалась очень просто... Но когда говорила или читала наизусть, то преображалась.

Надежда Владимировна умерла в 1951 году, не дожив четырех месяцев до своего семидесятилетия. За сорок лет своей поистине подвижнической деятельности она не заработала себе даже квартиры, всю жизнь снимая комнату в частном доме на углу улиц Зейская и Максима Горького. По воспоминаниям учеников и коллег в этой большой полупустой комнате стояли кровать, стол и два больших сундука, окованных жестью. В сундуках - хранилось главное богатство - книги. Книги же занимали и высокие - до потолка - стеллажи.

После смерти Ершовой родственники, а таковые в Благовещенске жили, рассказ о них еще впереди, не побеспокоились о том, чтобы сохранить ее архив. Бумаги, скорее всего, были выброшены за ненужностью. Хотя, возможно, они и хранились, никем не востребованные, на чердаке старого дома. Пока жив был дом. Несколько лет назад его снесли. На этом месте сейчас стоит современный торговый центр «Небесный Хуафу».

Не могу удержаться от риторики. В Благовещенском краеведческом музее знали о том, что заслуженная учительница - внучка великого поэта, как знали об этом и в школе № 4, где есть свой - и замечательный - музей. Но никому и в голову не пришло побеспокоиться об ее архивах! Какие документы, какие фотографии, какие письма утрачены навсегда!

В начале июня 2007 года в Благовещенске побывал научный сотрудник Ишимского литературного музея П. П. Ершова Геннадий Крамор. Ему посчастливилось: в краеведческом музее он нашел фотографию Надежды Владимировны, а в школе, где она работала, - лист из педагогического журнала 1924 года, где все учителя должны были расписаться о своем прибытии на педсовет. Среди десятков фамилий - учительница словесности Ершова. Лист был найден на чердаке школы во время ремонта и, к счастью, не выброшен рабочими, а передан в музей. Теперь он, как и фотография, займет свое место в экспозиции Ишимского литературного музея.

И это пока все о потомках Владимира Петровича Ершова.

Его младший брат Александр оставил после себя четверых детей: Григория, Варвару, Елену и Софью. Григорий Александрович Ершов заведовал отделом народного образования в селе Яковлевка Приморского района. Он погиб в годы войны, защищая Ленинград. У него остались дети - Александр и Майя. Возможно, они тоже не подозревают о своем родстве с великим сказочником - некому было передать им это знание.

Софья Александровна Ершова, в замужестве Феликсова, также жила в Приморье, в городе Заветинске. У нее был сын Геннадий, к сожалению, ныне покойный. Неизвестно, остались ли после него дети и где они.

Елена Александровна вышла замуж за Ивана Райского. О потомках по ее линии - чуть позже.

И, наконец, Варвара Александровна, в замужестве Безрукова...

Если имя Н.В. Ершовой встречается в публикациях ершововедов, на ее письма ссылаются известный фольклорист, литературовед и библиограф М.К. Азадовский и биограф Ершова В.Г. Утков, то о других его потомках последние пятьдесят лет ничего не было известно. Найти их было заветной мечтой сотрудников Ишимского литературного музея. Можно представить, что они почувствовали, когда отыскали не одного, не двоих, а целый семейный клан Ершовых! Правда, уже под другими фамилиями.

Правнуки

Итак, еще раз. Весной 2007 года в Тюменскую область пришла весточка. .. из Калифорнии, от Аллы Геннадьевны Ранской, праправнучки поэта. В качестве подарка исследователям жизни и творчества Ершова она преподнесла известие о том, что в Благовещенске и Магадане живут прямые правнуки Ершова - Лев Алексеевич Безруков, сын Варвары Александровны Ершовой и Владимир Иванович Ранский, сын Елены Александровны.

До Магадана добраться пока получилось. Зато удалось созвониться. Владимир Иванович Ранский давно на пенсии. Недавно перенес инсульт, живет в Доме Ветеранов. О том, кем был его дед, знал всегда, - об этом говорили, встречаясь, Елена и Софья Александровны, мать и тетка. Обе - династия! - работали учительницами. К сожалению, в домашнем архиве Владимира Ивановича не сохранилось почти никаких документов. Что- то увезла с собой в Москву дочь Оксана, какие-то фотоальбомы пылятся в книжном шкафу у младшей дочери Анны, которая, как и отец живет в Магадане. Владимир Иванович вспоминает, что были у него письма, которые писала ему тетя Соня - «на деревню дедушке»: Магадан, В.И. Райскому. И он их получал! Но где теперь эти письма... Одна надежда на то, что сотрудникам Литературного музея удастся «склонить к сотрудничеству» магаданскую дочку Аню, и она попробует отыскать в семейном архиве представляющие научный интерес бумаги и фотографии.

А вот в Благовещенск, чтобы встретиться с правнуком поэта, из Ишима выехал Геннадий Крамор.

Лев Алексеевич по странному, почти мистическому совпадению носит фамилию Безруков. Дело в том, что Петр Павлович Ершов родился в деревне Безрукова Ишимского уезда (ныне Ершово). Бывший моряк Тихоокеанского флота, старшина первой статьи бодр и крепок телом и духом, несмотря на свои 82 года. Вот только ноги стали подводить - по дому Лев Алексеевич передвигается с палочкой и на улицу лишний раз старается не выходить. Исключение сделал 9-го мая - не только сходил на парад, но еще и принял законные «фронтовые» сто граммов.

О своем родстве с великим сказочником Лев Алексеевич знал, вот только не догадывался о его степени. Рассуждал так: если тетя Надя (Надежда Владимировна Ершова) - внучка, следовательно, он, самое большее, внучатый племянник. Но, если уж быть до конца откровенным, ему это было неинтересно. И не его в том вина. Дело в том, что в семье - интеллигентной, сплошь состоящей из учителей, - отчего-то совершенно не культивировался интерес к истории своего рода, своей фамилии. Время, что ли, было такое... Варвара Александровна, урожденная Ершова, никогда не рассказывала сыну о своих родителях и уж, тем более, о своем дедушке. А ведь Ершов, помимо того, что сам был знаменитым человеком, был связан родственными узами с семьей Менделеевых, дружил с декабристами, с русскими художниками и композиторами, вложил немало сил в развитие образован в Сибири, то есть прочно, всеми корнями своими врос в русскую культуру. И все же внуки вспоминали об этом лишь вскользь, никогда не акцентируя на этой теме внимания детей. Так что вправе ли мы сегодня укорять того же Льва Алексеевича за безразличие к истории своей семьи?

Он родился в 1925 году. Отец рано оставил семью, так что заботы о воспитании сына легли на плечи Варвары Александровны, скромной учительницы из интерната для глухонемых детей. Думается, ей было не до Ершова и его сказки. В 1943 году Льва Безрукова (кстати, они произносят эту фамилию с ударением на первый слог) призвали на флот. Два года войны, еще пять лет срочной службы в мирное время. Демобилизовался лишь осенью 1950-го года. И с этого времени жил самостоятельно. Так что было ему не до родства с поэтом, тем более, что единственный человек, который мог ему что-то рассказать, - тетя Надя - умерла в апреле 51-го. Что касается его взаимоотношений с матерью, то тема эта для Льва Алексеевича тяжелая. С Варварой Александровной они почти не общались. Все, что осталось у него от матери, это свидетельство о смерти, фотография пожилой женщины и еще один, поистине уникальный снимок - на нем изображены все потомки Ершова, жившие в Благовещенске в 20-е годы: Надежда Владимировна, ее сестра Ольга, Елена Архиповна, жена Александра Петровича Ершова и четверо ее детей. Эту фотографию Лев Алексеевич передал в дар Ишимскому литературному музею, как, впрочем, и еще один снимок: двоюродная сестра Зея Ивановна Ранская и ее дочь Алла.

О других родственниках он знает только понаслышке.

В общем, родственные узы семьи Ершовых разорвались довольно давно. И вины правнуков в этом нет. И все же как-то обидно. Я бы сказала: присутствует царапающее чувство досады. Тем более, что речь идет о Ершове, человеке, для которого семья всегда была высшей ценностью, который отказался от своего литературного предназначения ради семьи! «Известность известностью, - писал он своему другу В. Треборну, - а долг обеспечить тех людей, которых судьба поручила мне и которые для меня милы, также что-нибудь да значит».

Хотя... Чему удивляться. До революции в Благовещенске было восемь православных храмов - все они снесены до основания! Один из этих храмов - первый дом в Благовещенске, срубленный казаками в устье Амура и Зеи. Это не спасло его от разрушения «благодарными» потомками. Судьба города, судьба семьи, судьба страны... Они написаны под одну копирку.


## ЗАЧЕМ ТЫ СТРАННИКА УЗНАЛА


С Константином Валентиновичем Артюховым, режиссером-документа- листом студии «Леннаучфильм», страстным любителем генеалогии, одним из основателей Санкт-Петербургского родословного общества, я познакомилась сначала заочно. Произошло это так.

«Нелегкая»журналистская судьба занесла меня в город Ишим. На самом деле «заносит» меня туда довольно часто: исконный житель мегаполиса, я люблю этот городок за его уют, несуетность, за старину, сохраненную по большей части в нетронутом виде на ишимских улочках, даже тех, что расположены в историческом центре города.

Здесь живут удивительные люди, «городские сумасшедшие» - директор Литературного музея П.П. Ершова Надежда Леонидовна Проскурякова и доцент Ишимского пединститута, а по совместительству научный сотрудник того же музея Татьяна Павловна Савченкова. Если выражаться фигурально, то, подобно багдадскому сторожу, они ходят с дубинкой в руках по улицам родного города и всеми правдами и неправдами сохраняют его историю.

Эти двое и рассказали мне - очень кратко - о человеке, чье имя волею судьбы оказалось связано с именем сибирского сказочника, автора «Конь- ка-Горбунка» Петра Павловича Ершова.

Было это в январе. А в марте ишимцы отмечали 190-летие своего великого земляка (напомню, что П. Ершов родился в деревне Безрукове что под Ишимом, и был крещен в Богоявленском соборе - старейшем храме города). Во время этого мероприятия мне и посчастливилось встретиться с Константином Валентиновичем Артюховым.

Тайна старого альбома

Милый женский альбомчик со стихами, рисунками, посвящениями, - подобные альбомы были весьма распространены среди барышень 19 века, - достался Константину Валентиновичу в наследство от родного дяди - Николая Константиновича Ушакова. А вместе с ним - множество старинных писем, портреты - миниатюры и родословное древо, составленное отцом дяди Коли еще до революции.

Сказать, что любовь к генеалогии началась с этого наследства, было бы неверно: Константин Валентинович с детства занимался родословиями царских и королевских династий. Архив же дяди Коли пробудил у Артюхова интерес к прошлому своей семьи.

По линии матери - Екатерины Константиновны Ушаковой - Константин Валентинович принадлежит к древнему и славному роду, к которому предположительно принадлежал и знаменитый адмирал, - считается, что все Ушаковы произошли от одного предка.

Прапрапрадед Артюхова - Афанасий Петрович служил в Ширванс- ком пехотном полку, прошел всю Наполеоновскую кампанию, был ранен во время Бородинского сражения, но, оправившись от ран, успел повоевать еще и во Франции. Из рук императора получил орден Владимира IV степени с бантом. Так что без преувеличения его можно назвать героем войны 1812 года.

Сын его Яков Афанасьевич по молодости отца сильно огорчал. В 60-х годах 19 века он служил в Семеновском полку, но это была лишь видимая часть его жизни. Увлеченный модными в то время теориями хождения в народ , Яков Афанасьевич читал лекции рабочим в воскресных «рабочих» школах Санкт-Петербурга. Для офицера, видно, это было сравнимо с воинским преступлением. Его арестовали и, недолго думая, приговорили к смертной казни. Однако милостью своей Александр II заменил казнь каторгой и ссылкой в Сибирь.

Семья Ушаковых очень переживала. «Из переписки того времени, - рассказывает Константин Валентинович, - видно, что Афанасий Петрович не смог пережить позора и умер от огорчения».

Наказание Яков Афанасьевич отбывал в Иркутске, - сохранилась его записная книжка с заметками о сибирской ссылке. Спустя некоторое время наказание смягчили, и бывшему государственному преступнику позволили вернуться в Россию. Интересно, что много позже Яков Афанасьевич Ушаков стал членом Государственного совета, причем, забыв о своей революционной молодости, крайне правым по своим взглядам политиком.

Не умирает былая любовь

Среди миниатюр, сохранившихся в семейном архиве, внимание привлекает портрет очень красивой девушки с тонкими, нежными чертами лица и грустным взглядом. История сохранила ее имя: на портрете изображена Анна Петровна Жилина, владелица старого альбома, пра-пра-бабушка Константина Валентиновича Артюхова. Именно она стала той нитью Ариадны, которая и привела питерского кинорежиссера в Ишим на празднование 190-летия Петра Ершова.

Петр Дмитриевич Жиган, отец Анны Петровны, был не менее интересной личностью, чем Афанасий Петрович Ушаков. Вырос он в семье своего отчима - гражданского губернатора Тобольска Михаила Анатольевича Шишкова. В юности у него был роман с некой Марьей Александровной Павлуцкой. Окончился он ничем, барышня отказала Жилину. Молодой человек покинул Тобольск, уехал в Петербург, где и стал гусаром в Павлодарском полку.

Петр Дмитриевич прошел всю войну 1812 года, служил адъютантом у знаменитого генерала Платова и даже командовал отрядом башкир. Уйдя в отставку, женился. Семейная жизнь длилась недолго, - едва достигнув тридцати лет, его жена Анна Николаевна умерла от чахотки, оставив на руках у Жилина четверых детей. Тогда он и вспомнил о своей тобольской любви - Марье Александровне Павлуцкой.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. Как-то раз в одном из букинистических магазинов Константин Валентинович случайно купил книгу,

Анна Петровна Жилина

которая называлась «Семейная хроника и воспоминания». Каково же было его удивление, когда он нашел в ней переписку М. Д. Менделеевой, матери будущего великого химика, «об отношениях П.ДЖ с МАП.», то есть Петра Дмитриевича Жилина и Марьи Александровны Павлуцкой. Именно МД. Менделеева свела их, уговорив старую деву Павлуцкую, очень набожную и благочестивую, стать женой гусара. Петр Дмитриевич приехал в Тобольск, они поженились и прожили счастливо двадцать пять лет.

Какое отношение вся эта история имеет к Петру Павловичу Ершову? - спросите вы. Самое прямое. У Жилина было две дочери - Анна Петровна и Софья Петровна. Милые барышни, которых любил весь город. Были они близки и к семье Ершовых. А сам П.Д. Жилин был хотя и косвенно, но виновен в том, что Ершов после смерти матери остался в Тобольске, а не вернулся в Петербург. Именно Петр Дмитриевич уговорил Серафиму Александровну Лещеву, вдову, имевшую на руках четверых детей, к тому же старше Ершова на шесть лет, выйти замуж за молодого поэта, - письма, сохранившиеся с того времени, тому подтверждение. Как знать, если бы не большая семья, которую нужно было кормить, может быть, Ершов и вернулся бы в столицу. Как знать...

Душевно преданный вам...

До последнего времени были известны два стихотворения поэта, посвященные сестрам Жилиным: одно из них подарено Софье Петровне, второе написано на отъезд сестер из Тобольска. Оба опубликованы. В альбомчике Анны Петровны Жилиной, сохранившемся в семейном архиве К.В. Артюхова, найдено третье стихотворение.

«О нет, напрасны укоризны
на бедность чувств, на тягость жизни.
Безумной мыслию тот небо искушал,
Кто жизнь обрек лишь на мученье.
В себе самих мы носим утешенье.
Три перлы чудные Благой нам завещал.
Три перлы блещут светом рая,
На них небесная печать, -
Горит святая благодать

К. В. Артюхов

И с них течет незримо нить златая,
С землею небо сочетая. Счастливица!
В богатстве чувств своих,
В своей душе вы все найдете их.
Как часто вы в часы печали
Надеждой душу украшали.
Как часто в сладостных слезах
Вам вера ангелом являлась
И в ярких радужных цветах
На грани слез чудесно отражалась.
Придет пора - быстрей польется кровь.
Блажен, кто в сердце просияет.
И небо свыше увенчает
Святую чистую любовь».

П.Е. 30 сентября 1840 г

Стихи Ершова сестрам Жилиным оказались пророческими. Софье Петровне посулил долгую и счастливую жизнь. И она действительно вышла замуж за генерала Николая Ивановича Горского, командующего Сибирским корпусом, родила много детей и счастливо прожила свою жизнь.

Анна Петровна, «нервическая барышня», как называл ее декабрист, друг АС. Пушкина, Иван Иванович Пущин, вышла замуж за обрусевшего немца Ивана Христофоровича фон Вилькен, родила двоих детей и умерла от чахотки в тридцать лет.

Кстати говоря, Пущин был неравнодушен к Анне Петровне. Был ли у них роман или просто нежные отношения, но в старом альбомчике сохранилось вот такое стихотворение, датированное 4 января 1841 года:

«Зачем ты странника узнала?
Вся жизнь его загадка для тебя.
Ты с тайн его не скинешь покрывала,
Не встретишь с ним ты радостного дня».

Между прочим, сначала предполагалось, что замуж за Николая Ивановича Горского выйдет Анна Петровна, но «он такой толстый и противный, - писал И. Пущин, - что нельзя рисковать такой девушкой». А Софью Петровну ему, видимо, было не жалко. Стоит добавить, что к самому Пущину была неравнодушна Наталья Дмитриевна Фонвизина, жена декабриста М.И. Фонвизина. Она страшно ревновала Пущина к Анне Петровне, - все это в переписке, которая хранится в архиве у КВ. Артюхова. Вот такие страсти!

Получив в наследство от бабушки имение в Ярославской губернии, сестры Жилины уехали из Тобольска. Софья Петровна впоследствии вернулась. Анна Петровна Жилина, в замужестве фон Вилькен, прожила в селе Успенское-Озерки до конца своих дней. Туда приходили письма от Ершова. К сожалению, они утрачены. Сохранилось лишь одно - от 9 июля 1845 года, в котором Петр Павлович сообщает Анне Петровне о смерти своей супруги Серафимы Александровны Лещевой. Подписано оно так: «А вы всегда в памяти душевно преданного вам П. Ершова».

Поиск продолжается

Для наших читателей остается невыясненным один вопрос: как и где пересеклись линии судеб семьи Ушаковых, с которых мы начали этот рассказ, и Жилиных?

У Анны Петровны, как я уже сказала, осталось двое детей: сын Михаил и дочь Маша. Маша, Мария Ивановна фон Вилькен, вышла замуж за бывшего государственного преступника Якова Афанасьевича Ушакова. У них родился сын - Константин Яковлевич, а у того - сын Николай, тот самый дядя Коля, и дочь Екатерина, мать Константина Валентиновича Артюхова, названного в честь деда. На нем мужская линия Ушаковых - Жилиных обрывается. Дело в том, что, хотя у Софьи Петровны Жилиной было много детей, судьба их Артюхову пока неизвестна, - поиском родственников он как раз сейчас занимается. На всякий случай перечислим их: Надежда, Сергей, Анна и Константин Николаевичи Горские.

Была семья и у брата Анны Петровны Жилиной - Александра. О нем известно, что он дружил с поэтом Некрасовым. Маша фон Вилькен в юности даже бывала вместе с семьей дяди у Некрасова в Карабихе, - деревне, где он жил. Маша оставила свои воспоминания об этой поездке, - они тоже хранятся у Артюхова. Пишет она, к примеру, о том, как во время обеда кормили собак поэта: одна сидела за общим столом, а дня другой был накрыт отдельный столик. Некрасов даже подарил Марии Ивановне свою книжку. Томик со стихами долго хранился в семье, а потом дядя Коля преподнес его в дар музею в Карабихе, где ее благополучно потеряли.

Архив Константина Валентиновича разрастается, как и родословная, составленная первым летописцем рода - Константином Яковлевичем Ушаковым еще в начале XX века. Я держала в руках этот исторический документ, которому скоро исполнится сто лет. Среди миниатюр, сохранившихся в архиве, - портреты Натальи Дмитриевны Фонвизиной, Петра Дмитриевича Жилина, его первой жены Анны Николаевны, урожденной Степановой. Между прочим, дочь Артюхова Катя очень похожа на свою прародительницу. Эти миниатюры были в свое время спасены из имения Успенское-Озерки, где провела последние годы жизни Анна Петровна Жилина. Большие же семейные портреты погибли в огне революции и гражданской войны.

На брегу реки Фонтанки

Ну и напоследок немного о нашем герое - Константине Валентиновиче Артюхове. В Ишим он приехал не только и не столько для того, чтобы рассказать о своих предках, сколько для того, чтобы снять фильм о Петре Ершове, который и называется - «Сибирский сказочник». И начнется он с рассказа о старом бабушкином альбоме...

Фильмы о великих мира сего - дело жизни Константина Валентиновича. В дни нашего пребывания в Ишиме, а затем в Тобольске, пришло известие из Гатчины, где проходил Всероссийский фестиваль литературы и кино: фильм «На брегу реки Фонтанки» о жизни Гаврилы Державина, снятый Артюховым и его командой, получил «Гран-При». Фильм этот - своего рода летопись русской словесности и музея Державина, открытого в дни празднования 300-летия Санкт-Петербурга.

С чего начинается рождение фильма? Как сказал Константин Валентинович, «жизнь есть цепь случайностей и предопределенностей». К примеру, фильм о Ганнибале начался с того, что режиссер... купил дачу. Но купил он ее в Суиде, под Гатчиной, где было имение Ганнибала, - там он прожил вторую половину своей жизни, умер и похоронен.

Но, пожалуй, предоставлю слово самому Константину Валентиновичу.

«Поселившись по соседству с Ганнибалом, я заинтересовался пушкинской темой и стал сотрудничать с музеем АС. Пушкина. А потом из Франции в Питер приехал негритянский ученый Дьедоне Гнамманку, по-русски - Богдан. В свое время он женился на русской девушке, выучил русский язык и стал заниматься происхождением Ганнибала. Он опроверг эфиопскую версию происхождения арапа Петра Великого. В прошении к Елизавете Петровне о признании дворянского титула Ганнибал писал, что отец его был владетельным князем в африканском городе Лагоне, ему же принадлежат! еще два города. Дьедонне вспомнил, что на севере Камеруна есть место под названием Лагон, где по-прежнему сохранился султанат и правит та же династия, что и во времена Ганнибала. Так потянулась ниточка из России в Камерун.

В Африку мы попали благодаря Дьедоне и нашему другу Борису Владимировичу Голицыну, который живет под Парижем. Его дочь вышла замуж за своего однокурсника, который по счастливому стечению обстоятельств после окончания университета стал работать в министерстве культуры Камеруна.

- Почему бы вам не снять фильм о Ганнибале? - предложил Б.В. Голицын во время одной из встреч в Париже.

- Почему бы и нет? - полушутя согласились мы.

А через какое-то время пришло приглашение из правительства Камеруна... Вот такая цепь случайностей».

Фильм о Ершове из этой же серии. Будучи в Петербурге, Татьяна Павловна Савченкова, о которой речь шла в самом начале нашего рассказа, случайно попала на мероприятие, где прозвучало имя Ершова. Когда заходит речь об Ершове, Татьяна Павловна молчать не может. Так, случайно узнав, что она занимается творчеством сказочника, к ней подошел Константин Валентинович Артюхов, присутствовавший на этом самом мероприятии. Идею создания фильма он вынашивал уже давно. Но именно с этого момента его приезд в Ишим и Тобольск был предопределен. Как и наша с ним встреча, благодаря которой и состоялось это маленькое путешествие в прошлое.

## КРИК КУКАБАРРЫ

> Кукабарра - утренняя птица,

> будит австралийцев своим криком

> «И за то, что нас Россия выгнала,

> ты её по свету разнесли»

> Алексей Ачаир, харбинский поэт

Прасковье Фёдоровне Ефремовой девяносто семь. Очертания окружающего её мира уже нечётки, расплывчаты, туманны. Звонкая разноголосица дня не бередит душу, не будоражит кровь, как в молодые годы. Её старость тиха и покойна. И лишь в рассветные часы всё чаще в последнее время приходит, тревожа, один и тот же сон: бесконечно-белое заснеженное поле и золотые купола, увенчанные крестами, на фоне ослепительно синего неба. В жаркие австралийские ночи снятся русской женщине Прасковье белые снега потерянной Родины.


## Часть 1. БЕЛЫЕ СНЫ


Путешествие за два океана

Всё началось с тридцатисекундного телесюжета о приезде в Тюмень австралийской съёмочной группы. Я вообще редко смотрю тюменское телевидение, но тут словно подтолкнуло что-то переключить канал. И ручка оказалась под рукой, и я успела наскоро черкнуть на листе бумаги несколько слов, ставших ключевыми в этой истории: Шабалино, Ефремовы, Ишим.

Хотя, нет, конечно, всё началось ещё раньше. В 1912 году сибирский крестьянин Фёдор Ефремов из деревни Шабалино нынешнего Армизонского района, погрузил в деревню нехитрый скарб, детей - Прасковью и Константина, жену Матрёну и выехал за околицу. Путь держал неблизкий - к Тихому океану. Что стало причиной этого отъезда, - для его потомков сегодня уже загадка. Предполагалось, что он отправился осваивать плодородные дальневосточные земли. Но на краю русской земли заболел пятилетний Константин, и врачи, якобы, рекомендовали увезти его в тёплые края. Тогда семья Ефремовых и отправилась в жаркую Австралию через два океана, через Китай и Японию.

Русская Австралия

Однако русское пришествие на Австралийскую землю началось гораздо раньше - в эпоху великих географических открытий. Ещё в восемнадцатом веке океанские парусники, направленные Пётром Первым, впервые достигли берегов южного континента. Первым российским подданным, постоянно живущим в Австралии, судя по всему, стал Джон Потаскин (Иван Потоцкий?), который прибыл в Хобарт (Тасманию) 18 февраля 1804 года. Бывший офицер русской армии эпохи Екатерины Второй волею судьбы оказался среди каторжников, прибывших из Англии. Что его привело в их ряды, неизвестно, но история сохранила некоторые факты уже австралийской жизни Потаскина: освободившись, он женился и начал было заниматься сельским хозяйством, но украл овец и снова угодил в тюрьму. Так что и русская часть населения Австралии поначалу пополнялась за счёт «джентльменов удачи». Уроженцев Российской империи среди них до середины 19 века было не более полутора десятков: семь-восемь русских, один украинец один финн и несколько выходцев из Прибалтики.

Среди первых русских австралийцев оказались и моряки-дезертиры, бежавшие с русских кораблей, посещавших Австралию в первой трети 19 века, хотя официально зарегистрирован только один побег весной 1871 года - унтера и нескольких матросов с клипера «Гайдамак», стоявшего на якоре в Мельбурне.

Настоящая русско-австралийская эпопея началась в середине девятнадцатого века, когда наши соотечественники поодиночке и малыми группами стали прибиваться к северному берегу южного континента и селиться там. Так, город Брисбен в австралийской провинции Квинсленд приобрёл репутацию «русского». Здесь появились первые клубы, вышла первая русская газета, вырос первый православный храм. С 80-х годов 19 века количество россиян в Австралии постепенно возрастало, хотя на фоне общей миграции в 250 тысяч человек ежегодно эмиграция в Австралию выглядела незначительной. В 1890-м году на южный континент выехало лишь триста человек.

И, тем не менее, по переписи 1891 года число русских составило 2 881 человек (2350 мужчин и 531 женщина). Ко времени образования Австралийского Союза в 1901 году на пятом континенте проживало уже 3358 выходцев из России (2648 мужчин и 710 женщин). Большая часть российских иммигрантов была сосредоточена в юго-восточных штатах Австралии. Первые российские переселенцы добирались сюда через Англию, откуда шли пароходы в Сидней, Мельбурн и другие порты Австралии.

Строительство Транссибирской магистрали и КВЗВД позволило россиянам использовать дальневосточные порты, откуда шли пароходы в Австралию, - это было ближе и дешевле. Поражение России в войне с Японией послужило новым толчком: недовольные новой экономической и политической ситуацией стали уезжать в Австралию через Шанхай и Дальний.

Сыграли свою роль революция 1905-1907 годов и столыпинская реформа. В конце XIX - начале XX веков эмиграцию русских крестьян сдерживала сельская община. Революция подорвала принудительное прикрепление крестьян к наделам, а аграрная реформа содействовала продаже этих земель и окончательному уходу крестьян из родных деревень.

А в 1910 - 1912-м годах началось массовое переселение на далёкий континент. Кстати говоря, Австралия была заинтересована в белой рабочей силе, и в России, главным образом в Сибири, развернули свою деятельность многочисленные эмиграционные конторы. По данным статистического отдела Бюро Южно-Русской областной переселенческой организации, со второй половины 1912 года не было, кажется, ни одного органа русской периодической печати, в котором бы не сообщалось об эмиграции русского сельского населения в Америку или Австралию. Пресса расписывала «австралийский рай для рабочих» и публиковала информацию об условиях переезда и о правительственных льготах.

По переписи 1911 года число уроженцев Российской империи в Австралии достигло 4 456 человек, и, начиная со второго десятилетия XX века, количество приезжавших из России постоянно увеличивалось. По донесению генконсула Российской империи в Австралийской Федерации и Новой Зеландии из Мельбурна князя А. Абазы, в 1911-1917 годах в Австралию ежемесячно приезжали от 90 до 150 человек из Сибири и Дальнего Востока, 20-30 человек из европейской части России и примерно столько же из Канады и США. По разным данным накануне первой мировой войны в Австралии насчитывалось от девяти с половиной до одиннадцати тысяч выходцев из России. А по данным того же А. Абазы, в мае 1914 года во вверенном ему округе насчитывалось 12 тысяч выходцев из Российской империи.

Большинство из вновь прибывших были коренные русские, преимущественно сибиряки. Среди них - Ефремовы из деревни Шабалино.

Что заставило их оставить отчие края, родные могилы? Надежда на лучшую долю? Но русские эмигранты в Австралии занимались, как правило, малоквалифицированным тяжёлым трудом, их использовали как дешёвую рабочую силу на строительстве дорого и рубке леса, на медных рудниках и золотых приисках, грузчиками в порту или шахтёрами. Некоторые становились сельскохозяйственными рабочими на фермах и сахарных плантациях. Были и такие, кто с помощью ссуды пытались купить землю и обзавестись собственным хозяйством. И это была главная ошибка: незнание особенностей сельскохозяйственного производства в условиях жаркого австралийского климата приводило к разорению крестьян. Больше повезло тем, кто сначала проработал два-три года в чужих хозяйствах, а затем, приобретя опыт, начинал своё дело. Так что многие русские, прожив несколько лет в Австралии, мечтали вернуться обратно на Родину. И вернулись. С 1914 по 1917 год около одной тысячи россиян покинули Австралию. Ефремовых среди них не было.

Дома, в России, в соседней с Шабалино деревне Красноорлово их ждали бабушка Ирина и самый младший сын - Василий. Наверное, Фёдор Данилович надеялся, обосновавшись на новом месте, забрать мать и сына, но вмешалась госпожа История: две войны, революция и Советская власть.

Прасковья - единственная из Ефремовых, кто помнит Россию. Константин умер уже в Австралии, так и не оправившись от болезни. Пятеро детей Фёдора и его жены Матрёны, родившиеся на чужой для родителей земле, считают её своей Родиной. Даже исконно русская фамилия пишется не по-нашему: Effremoff - с ударением на последний слог. Но своих русских корней клан Ефремовых не забыл. Все эти долгие и тяжёлые

Эвелин и Стивен Эббот с авторот в Шабалинской церкви

для России годы они поддерживали связь с оставшимся в Шабалино Василием. Его письма, как величайшая ценность, в шкатулке под замком хранятся в семье у Прасковьи.

Василий Фёдорович умер в девяносто шестом. Связь прервалась. И тогда австралийские Ефремовы решили разыскать свою сибирскую родню. Так родилась идея приехать в Россию, встретиться с родственниками и снять фильм о неведомой загадочной Сибири, где нет ничего, кроме снега. Кстати, грант на поездку выделило федеральное правительство Австралии.

Крестьянская трагедия

История сибирского рода Ефремовых - это история России. Нет, не так. Трагедия крестьянской России. Сказать, что потомки зажиточного сибирского крестьянина живут бедно, - не сказать ничего. Маленький домик в три окна - в Тюмени, на улочке, разбитой в жидкую грязь, - сюда перебрался из деревни Василий Ефремов; пара комнатушек на четверых; повалившийся забор, заброшенный огород, неухоженный двор. На всём - печать бесхозности и запустения.

Австралийские Ефремовы - дочь Прасковьи Эвелин и её сын Стивен Эббот ещё успели застать сына покойного Василия - семидесятидвухлетнего Николая, сердечника, прикованного к постели. Ровесник своей кузины Эвелин, он умер спустя два месяца после встречи. Его дети - Валерий и Лариса не имеют ни постоянной работы, ни своих семей... Можно представить, как бедствует эта семья.

Как хотелось бы написать о другом настоящем русских Ефремовых, чтобы не чувствовали они себя униженными рядом с благополучными, излучающими жизнерадостность иностранцами. Кто виноват, что так случилось? Кто? Не нахожу ответа. Австралийский клан Ефремовых наивно полагает, что дедушка Фёдор Данилович, побоявшийся взять в дальнюю дорогу маленького Василия. Все эти девяносто лет они испытывали чувство вины перед оставшимся в России братом!

Я познакомилась с Эвелин и Стивом уже в Ишиме, - сопровождала их в поездке в Шабалино, в «родовое гнездо» Ефремовых.

Впрочем, от деревни, где когда-то насчитывалось сто шестьдесят восемь дворов, сейчас осталось только название на дорожном указателе, да четыре дома. Да ещё уникальный храм: от него когда-то начинались две улицы - «Сибирь» и «Россия»; на них и стояло село. Поклониться деревне и храму приехали Стив и Эвелин Эббот.

Эвелин Эббот совсем не походила на иностранку, жену профессора Сиднейского университета. Скорее, на интеллигентную русскую старушку из семьи среднего достатка: жёлто-зелёный пуховичок, купленный в Сиднее (зачем в Сиднее пуховики?), круглая красная вязаная шапочка, чёрные брюки, заправленные в сапоги. Странный головной убор, в котором щеголял её сын Стивен, вряд ли прельстил бы кого-нибудь из нашего телевизионного бомонда, а между тем он - популярный телеведущий. Да и вся остальная съёмочная группа, выйди вечером на тюменские улицы, не осталась бы без внимания милиции. Та ещё компания.

Им, впрочем, было всё равно. На поездку в далёкую Россию Эвелин благословила её мать - Прасковья Ефремова.

Импровизированное интервью состоялось прямо в машине. Мешая русские и английские слова, я выспрашивала у австралийцев их впечатления о России.

- Холодно! - смеялся Стив в ответ на мои вопросы, - мы не видели ничего, кроме снега.

Для Австралии, где, кстати, очень большая русская диаспора, где выходят русские газеты, а новости о нашей сегодняшней жизни они узнают из «Правды», - «Да, мы понимаем, что это пропаганда, - соглашается с моим недоумением Стив, - но других источников просто нет!» - Сибирь до сих пор остаётся белым пятном, неизведанной планетой.

«Наши знакомые приходили в ужас, - смеётся Стивен, - «Как, вы едете в Сибирь?! Вас там убьют, вас будут грабить через каждые пятнадцать минут!». Советовали взять с собой оружие. А получилось совсем наоборот: люди очень дружелюбные и всё время пытаются нас угостить».

Дорога к храму

Шабалинский храм виден издалека. На фоне облетевших октябрьских лесов и убранных полей, чуть присыпанных первым снегом, - это единственное яркое пятно. Ее историю мы уже рассказали в очерке «Я жил на улице Россия» - нет смысла повторять ее во второй раз.

Кстати, уже после отъезда гостей мы сделали маленькое открытие: Валерий Сергеевич Степанов, человек, восстановивший шабалинский храм, по матери - тоже Ефремов. А если учесть, что Ефремовых в деревне было только две семьи, то ясно, что они - родственники.

Для австралийских гостей шабалинская церковь - символ Родины: в семье Ефремовых из поколения в поколение передавалась легенда о том, что их предки принимали участие в её строительстве. Об этом вспоминала Прасковья, мать Эвелин.

Но мне пришлось разочаровать их, развенчав легенду о «родовом храме»: это не та церковь, которую строил их дед. Прасковья не может помнить эту церковь. Семья Ефремовых уехала из села в девятьсот двенадцатом. Троицкий храм строили между тринадцатым и шестнадцатым годом. «А где же та?» - спрашивает Эвелин. «Здесь рядом была другая...» - поясняю я. Скорее всего, семилетней Прасковье запомнилась небольшая деревянная церковь Рождества Христова, выстроенная ещё в 1892 году. От неё не осталось даже каменного фундамента...

Эвелин потрясена увиденным:

- Как тяжело... - шепчет она со слезами на глазах, - как страшно... Такая разруха... Это просто ужас!

- Вы должны быть благодарны своему деду, - говорю я, - за то, что он увёз отсюда вашу мать...

- Да! - соглашается со мной Эвелин.

В церкви зажигаем свечи, ставим... Не знаю как сказать по-английски «за упокой», говорю: в память о ваших предках. Я отхожу. Стивен обнимает мать за плечи, и тут нервы её не выдерживают: Эвелин плачет, закрыв лицо ладонями. Печально смотрят на неё скорбные глаза святых с новенького иконостаса. Как-то неожиданно грустно замирает Стивен, понурив голову.

А ведь они были готовы к худшему. Знали, что деревни нет, а церковь «дышит на ладан». Но всей картины представить, видимо, не могли. «У вас такая богатая страна, - поражается Эвелин, - у вас всё есть: и газ, и нефть, и золото, и лес... Вы могли бы быть самыми богатыми людьми в мире!»

...Мы расстались, когда уже стемнело, на Ишимском вокзале. Обнялись на прощание, обменялись визитками. Эвелин и Стивен ещё будут продолжать поиски родственников в России, теперь уже по линии Матрёны - жены Фёдора Ефремова.

Но это только казалось, что вторая серия фильма о Сибири ещё впереди. Прошло лишь несколько недель, и стало ясно, что впереди целый сериал - «сибирская австралиада».


## Часть 2. БАБУШКА ИЗ АВСТРАЛИИ


До пятнадцати лет у Татьяны Близнецовой не было бабушки. «Пропала без вести в войну», - говорила скупая на рассказы о прошлом мать. И не вспоминала ни о ней, ни о растворившейся в пространстве и времени сестре Любе. Мама Вера вообще была суровой женщиной: в далёкой, тогда ещё советской Белоруссии жили два брата, но и с ними она не хотела знаться, словно вычеркнув напрочь из памяти довоенную жизнь.

Поэтому, когда однажды на ишимскую улочку почтальон принёс письмо в длинном заграничном конверте, известие о бабушке, приезжающей из Австралии, повергло в шок небольшое семейство Близнецовых. Если Татьяна и её младшая сестра были потрясены этим воскресением из небытия, то родители, особенно мать, откровенно напуганы. Родственники за границей! - хороший повод чтобы испортить безупречную анкету, карьеру, и, быть может, жизнь.

Семейная тайна

Западная Белоруссия стала советской только в тридцать девятом году. Для скромной семьи из Белостока, где папа был простым муниципальным, как принято сейчас говорить, служащим, а мама - домохозяйкой, со сменой власти мало что изменилось. Они никогда не были не только зажиточными, но и просто обеспеченными; начавшиеся гонения на «националистическую буржуазию» и их «приспешников» обошли их стороной, но и даже оказались весьма полезными: семье, где росли четверо детей, достался реквизированный дом какого-то не то арестованного, не то успевшего бежать зажиточного поляка - с мебелью и всей домашней утварью.

Сёстры - и Вера, и Люба - вступили в комсомол. Вера, кроме того, ещё и занималась в аэроклубе. Именно он спас её от фашистской оккупации, когда началась война, и одновременно разлучил, казалось, навсегда, со всей семьёй. В июне сорок первого аэроклуб «снялся» с насиженного места и перебазировался на восток, - с ним уехала из Белостока и Вера.

Ей было, пожалуй, что скрывать от суровой Советской власти. Семья не просто осталась на оккупированной территории. Люба познакомилась, а вскоре близко сошлась с неким Иваном Вукеличем, югославом по происхождению, - его отец богатый винодел, поставлял вино в немецкую оккупационную армию. Вукелич-старший сумел всеми правдами и неправдами переправить сына с невестой и будущей тёщей из Белоруссии в Германию, оттуда в Швейцарию и, наконец в Лондон. В Лондоне они задержались ненадолго и, получив необходимые документы, перебрались в Австралию.

Муж бабы Иры и два сына остались в Белоруссии. Там и отыскала братьев (отец к тому времени умер) прошедшая войну Вера. Конечно, всю историю отъезда сестры и матери, всю географию их перемещений знать они не могли, но одного только факта, что Люба «спуталась» с врагом, да ещё и сбежала с ним, было достаточно, чтобы раз и навсегда забыть о её существовании, а вместе с ней и о матери. Неудивительно, что внезапное появление бабы Иры привело Веру в ужас: то, что она скрывала столько лет, чего боялась, вдруг вырвалось наружу, стало достоянием общественности, предметом нескончаемых разговоров вездесущих ишимских старушек.

Иностранка

Сейчас, спустя сорок пять лет после встречи на вокзале и тридцать пять лет со дня смерти бабушки, Татьяна жалеет, что не расспрашивала её о войне, о том, как она очутилась в Австралии. Это была запретная тема, - мать пресекала любые разговоры, запрещено было даже упоминать о том, откуда приехала бабушка Ирина. «Из Белоруссии», - объясняли любопытным соседям. Но шила в мешке не утаишь.

- Иностранка! - показывали на неё пальцем, кто с насмешкой, кто с завистью, кто - с откровенной злобой.

Ей было семьдесят пять лет, но она ходила в туфельках и сапожках на шпильках. И старушкам её возраста в плюшевых душегрейках, в цветастых платках, в калошах, одетых на шерстяной носок, или в ботиках «Прощай, молодость!», вечно перемалывающим косточки окружающим - вперемешку с семечками, - было о ком посплетничать, когда баба Ира в неизменном строгом английском костюме из тонкой шерсти и сумочкой из мягкой кожи в руке, обтянутой перчаткой, проходила мимо них.

Раз в неделю - до конца дней своих! - баба Ира навещала парикмахерскую. «Пойду наплоюсь!» - говорила она и возвращалась домой с укладкой и маникюром.

- Бесстыдница! - выносили свой приговор ишимские бабушки

- Срамница! - плевались они, когда - ох, это сарафанное радио! - узнавали, что баба Ира сделала педикюр. Раз в месяц - обязательно!

Она была чужой дня них и тогда, когда приехала, - не просто с другого конца света, из другого мира, - и десять лет спустя. Баба Ира, впрочем, и не нуждалась в их обществе, не стремилась завоевать ничью любовь и дружбу. Напротив, чуралась их компании, - бедно одетых, малограмотных, изношенных, как старые рабочие лошади, сибирских старух. Их существование, как, впрочем, вся советская действительность, было ей непонятно, чуждо и дико. Десять лет она прожила в Советском Союзе и всё это время сравнивала жизнь здесь и там, и эти две жизни не сливались в единое целое, как никогда не сольются чёрное и белое.

Предательница

Баба Ира в Советский Союз приехала не навсегда. По крайней мере, так она думала. Похоже, что вообще слабо себе представляла, куда ехала. До тридцать девятого года она жила в буржуазной Польше. Полтора года Советской власти вряд ли успели сформировать «социалистическое сознание» у взрослой женщины, далёкой от политики. Почти двадцать лет она прожила в Австралии: это был человек иного мира, иной формации. Она, словно инопланетянка, не понимала элементарных, на взгляд советского человека, вещей: почему личная жизнь находится под строгим партийным контролем; почему через пятнадцать лет после войны по спискам выдают хлеб, крупу, муку и макароны; почему нельзя купить машину; почему нельзя поехать за границу? И ещё много-много разных «почему».

Баба Ира не собиралась надолго оставаться в этой чужой ей стране. Она хотела лишь разыскать сыновей и дочь. Когда наступила хрущёвская «оттепель», баба Ира решила, что её время пришло.

Советская действительность вылила на неё ушат холодной воды. Пустые прилавки, скудное питание, убогая квартирка, в которой ютилась семья дочери, отсутствие элементарных удобств, холодная сибирская зима, весенняя мошка и грязь, знаменитая грязь, в которой утопал Ишим, - все эти «прелести жизни» отбили у австралийской бабушки желание задержаться в Советском Союзе чуть дольше. Она собрала вещи и, простившись с дочерью и внучками, отбыла в Москву.

Вера не успела перевести дух после её отъезда, - баба Ира вернулась. Её не выпустили из страны. «Вы что, изменница? Вы хотите предать свою Родину?» - сказали ей. Она не хотела предавать Родину. Но трагедия состояла в том, что ни одну страну мира бабушка Ира не могла назвать своей Родиной: ни Советский Союз, ни Австралию.

Всё это время в Сиднее они жили, не имея гражданства, в лагере доя перемещённых лиц, как сотни людей других национальностей, перебравшиеся в Австралию в годы войны или сразу после неё. И жили при этом полноценной жизнью: работали, учились. Один из таких лагерей - Боне- гилла - располагался в штате Виктория, недалеко от города Олбурн.

Иммиграционный центр Бонегилла - бывший военный лагерь, приспособленный для приёма и устройства на работу беженцев из Европы. По существу, это был городок с многотысячным населением. В нём было всё необходимое: госпиталь, столовые, магазин, баня и многое другое, и даже огромное здание театра.

Беженцев расселяли в бараки, солидно построенные, с деревянной крышей. Внутри они были пусты, без перегородок, и если в барак заселяли две-три семьи, они перегораживались военными серыми одеялами. Кормили в столовой: на столах - вазы с цветами, корзины свежего хлеба, блюдечки с маргарином, сахар и фрукты.

У них не было одного - австралийского паспорта. И, по существу, баба Ира до сих пор оставалась советской гражданкой, которой она стала в тридцать девятом году (не по своей, между прочим, воле: её же не спрашивали, хочет ли она жить в Советском Союзе). Вот это и объяснили в Москве рвущейся в Австралию старушке. Она заплакала и вернулась в Ишим.

Баба Ира очень скучала Не столько по жаркой стране, сколько по второй дочери и внукам. Стала попивать, - родные то и дело находили спрятанные от их глаз «четушечки». Ни с кем из соседей так и не подружилась, закрывшись в маленьком мирке двухкомнатной «хрущёвки». Закрылась, но не замкнулась, для своих близких оставаясь весёлой, доброй и очень домашней. Баба Ира умерла в Ишиме в семидесятом году, так и не увидев больше ни Австралию, ни дочь Любу, ни шестерых внуков, трое из которых родились уже без неё.


## Часть 3. ПИСЬМА ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА


Вырезку из газеты с рассказом о бабушке из Австралии Любовь Георгиевне Беспрозванных принесла родственница. «Возьми, - сказала, - почитай, да только обратно верни». Любовь Георгиевна развернула уже изрядно потрёпанную газетную страничку...

Любовь Георгиевна

Семья Ларионовых даже по деревенским, патриархальным меркам была не маленькая. У прадедушки Матвея Захаровича, жителя деревни Мало-Удалово, что неподалёку от Ишима, в двухэтажном доме жили с семьями четверо его сыновей - Пётр, Михаил, Кузьма и Ефим. Только у Петра было шестеро детей! Всех остальных Любовь Георгиевна и пересчитать не берётся, но всего в прадедовском доме насчитывалось двадцать три души.

Петру Матвеевичу Бог детей дал поровну, чтобы не обидно было: три сына, три дочери. Семья была зажиточной, крепкой: хозяйство немалое, два работника. Старшего, Константина, 1898 года рождения, самого, говорят, грамотного, подающего надежды, отец отправил учиться в Кадетский корпус, тем самым невольно предопределив его нелёгкую судьбу. Но сам об этом уже ничего не узнал, - умер рано.

После смерти Петра Матвеевича семья потихоньку стала распадаться. Дочери Евдокия и Августа повыходили замуж, причём за ровню, за богатых, и, когда началась коллективизация, от греха подальше, бросив хозяйство, уехали одна за другой в Обдорск (Салехард). Константин канул в водовороте Гражданской войны, - мать до смерти своей оплакивала сыночка, не зная, в каких краях сложил он голову; Николай Петрович перебрался на Урал, в Кушву; а младший - Михаил - пострадал по молодости за острый свой язык и, отсидев десять лет в лагерях под Печорой, так и остался жить в далёких северных лесах.

В родных краях задержалась лишь мать Любовь Георгиевны - Мария Петровна. Ей и передали в середине пятидесятых первую весточку от пропавшего в Гражданскую войну брата Константина и его сына Александра.

Собственно говоря, письмо пришло именно от Александра. То, что оно нашло адресата, было чудом: столько лет минуло и каких - революция, гражданская война, коллективизация, война отечественная! Их вообще могло никого не остаться в живых! Александр писал в полном смысле на деревню - на родину, в Мало-Удалово. По счастливому стечению обстоятельств письмо, адресованное Ларионовым, попало в руки двоюродной сестры Любовь Георгиевны.

- Такой переполох был! Столько страху! Что вы! Письмо из-за границы! А у неё муж партийный, так вот он запретил переписываться с иностранцами.

Так письмо оказалось у Любы, которая считалась самой грамотной в своей семье. Она жила тогда у дяди в посёлке Каджером, под Печорой.

- Начала переписываться, два раза вызывали в Печору в КГБ, один раз - в Инту. Что спрашивали? Спрашивали, как Александр попал в Австралию, когда. Я со слов матери всё и рассказала. Когда в шестьдесят втором вернулась в Ишим, меня и здесь в КГБ приглашали.

В шестьдесят пятом переписка прервалась...

Прошло двадцать пять лет, и Александр снова - на удачу - предпринял попытку разыскать сестру. И снова, как и в первый раз, написал в деревню, где, как он помнил, жила его тётка, Мария Петровна. Но в девяностом году никакой родни там уже не было... Всё так же чудом письмо попало в руки подруге детства Любовь Георгиевны, - она и переслала его в Ишим. Переписка с братом возобновилась спустя четверть века. И продолжалась десять лет. Те, прежние письма, к сожалению, утрачены, но эти она нумеровала и складывала в полиэтиленовый пакетик из-под молока: одно к другому. В них - история австралийской родни.

Константин Петрович

О Константине известно мало. Кое-что - со слов Марии Петровны, которая помнила брата совсем молодым: ему не было и двадцати, когда его мобилизовали в армию Колчака. Кое-что - уже из письма Александра.

«Папа, - пишет он, - рассказывал мне про свою жизнь очень мало. Знаю про двухэтажный дом, граммофон, огромную семью из двадцати человек и двух работников. Упоминал своего дядю - офицера царской армии. Обо всём этом он говорил маме, посвящая её в прошлую жизнь, а мне приходилось слышать урывками».

Гражданская война многотонным катком прокатилась по судьбе Константина, как и миллионов ему подобных, переломала и выбросила на чужбину, как ненужную вещь.

В мировой войне по молодости лет участвовать ему не довелось, а вот после революции хлебнул лиха: мобилизованный в армию Колчака, прошёл всю Сибирь. Сначала отступали до Омска, а потом под натиском красных - всё дальше и дальше, на Дальний Восток до Манчжурии. Из Омска отступило несколько сот тысяч военнослужащих и беженцев. Мороз, мгла, красное от зарева небо над городом, бесконечная лавина людей, обозов, эшелонов - таковы воспоминания тех, кто оставил этот город.

Вместе с остатками Белой армии Константин Ларионов оказался в Харбине.

Может, стоило вернуться домой, в родной Ишим? Во-первых, вряд ли дошёл бы: дважды едва не умер в госпиталях от тифа. Во-вторых, что могло ждать на Родине белогвардейского офицера? В лучшем случае дожил бы до тридцатых годов.

Наверное, он всё это понимал и, тем не менее, как пишет Александр, «лелеял надежды вернуться в родную Сибирь. Да вот паразитическая власть путём обмана крепко вцепилась в Русскую Землю».

Лишь по незнанию своему мы идеализируем заграницу: там, мол, манна небесная на головы сыплется. Русские и сегодня никому и нигде не нужны. А тогда волна беженцев и остатков разгромленной армии Колчака, подобно цунами, наводнила маленький Харбин...

Харбин - город хлебный

К 1917-му году Харбин представлял собой типичный русский провинциальный центр, построенный русскими же при строительстве КВЖД, - город находившийся за границей, на территории Китая, но с совершенно русским, дореволюционным, патриархальным укладом жизни. Численность русского населения составляла к началу 1-й мировой войны более сорока трёх тысяч человек, а в октябре 1917-го - уже около 200-220 тысяч.

В городе было более двадцати православных церквей. Вторыми по количеству после русских были поляки, объединившиеся вокруг своего общества Господа Польска» и двух костёлов. У татар была своя мечеть, у евреев - синагога.

Конец 1919 года ощутимо приблизил крушение Белого движения в Сибири. Красная армия стремительно развивала наступление на восток. В Маньчжурию и северно-Западный Китай хлынула первая, по - настоящему большая волна русских гражданских и военных беженцев. Вторая волна последовала в октябре 1920 года, третья - в конце 1922-го года, с окончанием Гражданской войны на Дальнем Востоке.

В эмиграции в Маньчжурии и в Китае оказался цвет русского населения Сибири и Дальнего Востока. Из Санкт-Петербурга, Москвы, Центральной России выехала интеллигенция - врачи, учителя, инженеры и техники, профессора и преподаватели высших учебных заведений, цвет русской армии. Эмигрировало и большое количество крупных сибирских предпринимателей и купцов, в том числе и тюменских, - таких, как Виктор Иванович Колокольников, Василий Лаврович Жернаков. Только некоторые из них смогли вывести малую часть своих капиталов.

Большинство беженцев смотрели на своё пребывание в Китае как на временное - на полгода, на год надеясь вскоре, когда «всё нормализуется», вернуться назад в Россию. Однако даже «временное устройство» было большой проблемой. Остро стоял вопрос с легализацией, то есть с получением от китайских властей временного вида на жительство, позволявшего остаться в Маньчжурии. Но подлинным бичом являлась на первых порах безработица

Без профессии, квалификации, особенно без знания языка было тяжело конкурировать с крайне дешёвым трудом местного населения.

Спасло, может быть, именно то, что каждый из них, будучи оторванным от семьи, от родины, всё-таки оказался не одинок в своей, ставшей общей, беде. Сибиряки в Харбине образовали «Сибирское землячество» и, как могли, стали помогать особо нуждающимся. Резко увеличилось и число благотворительных организаций, помогавших людям встать на ноги. Беженцам предоставлялся кров и питание в общежитиях, питательных пунктах и дешёвых столовых комитета, выдавались хлебные пайки, другие продукты питания, бесплатные обеды, денежные пособия, одежда и обувь, оказывалась бесплатная медицинская помощь.

Кстати, председателем Беженского комитета с 1923 по 1936 год был Виктор Иванович Колокольников - один из сыновей тюменского купца первой гильдии Ивана Петровича Колокольникова.

Лирическое отступление

У Ивана Петровича Колокольникова было семь детей. Виктор - пятый. У него было всё для спокойной, обеспеченной жизни - хорошее образование, деньги, положение в обществе. Но после окончания тюменского реального училища Виктор Колокольников поступает в брянский пехотный полк вольноопределяющимся. И это при том, что традиционно купеческие дети в армии не служили. В своей анкете он так объясняет причины своего поступка: «... Считал, что каждый гражданин России, независимо от сословной принадлежности, состояния и образования, обязан оружием защищать Отечество».

В годы русско-японской войны Брянский полк отправился на передовые позиции в Маньчжурию. При отражении одной из атак противника Колокольников был ранен разрывной пулей в ногу, но из боя не вышел, за что и был награждён офицерским орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени. Признанный после ранения негодным к нестроевой службе, Виктор Иванович уехал в Москву, где окончил два института - сельскохозяйственный и коммерческий, и в 1910 году вернулся в Тюмень.

Роль семьи Колокольниковых в жизни Тюмени неоценима. История их семьи - это история благотворительности. Имя Виктора Ивановича должно было быть занесено в анналы истории хотя бы уже потому, что на собственные средства семьи он создал коммерческое училище, ставшее образцовым учебным заведением во всей России. А проект здания для своего училища Колокольников приобрёл у столичного архитектора Олтаржевского, - на всемирной выставке в Париже этот проект получил золотую медаль наряду с Эйфелевой башней (сейчас в этом здании располагается главный корпус архитектурно-строительной академии).

Революция и последовавшая за ней гражданская война внесли свои коррективы в жизнь директора Тюменского коммерческого училища. Революционные матросы, захватившие Тюмень в феврале 1918 года, расстреляли его младшего брата - душевнобольного Ювеналия. Сам Виктор Иванович остался жив, лишь благодаря заступничеству преподавателей и учащихся училища.

Пережив короткий период большевистского правления, Виктор Иванович продолжал директорствовать при власти Сибирского правительства и адмирала Колчака. В 1919-м, не дожидаясь очередного прихода красных, Виктор Колокольников уехал во Владивосток и там создал первый «Беженский комитет». Кстати, классовые, имущественные, национальные и религиозные различия беженцев для него значения не имели. В 1923 году бывший тюменский купец возглавил «Беженский комитет» в Харбине. И лишь в 1934-м захватившие за два года до того Харбин японцы распустили «Комитет помощи русским беженцам».

... Директор 1-го русского реального училища и профессор Северо-Маньчжурского университета Виктор Иванович Колокольников скончался в 11 утра 2 апреля 1941 года в монастырской больнице после продолжительной и тяжёлой болезни. У него не было семьи. У Свято-Николаевского собора, где его отпевали, с непокрытой головой стоял весь русский Харбин.

Но вернёмся к истории семьи Ларионовых. В 1923 году Константин Ларионов познакомился с Анной Шиловой, уроженкой Вятской губернии. Анна, несмотря на молодость, была «старой» харбинкой, ещё дореволюционной закалки: она приехала в Манчжурию в 1916-м с семьёй банковского бухгалтера, где работала домработницей. Так что, в отличие от мужа, который брался за всё, а порой сидел и без занятия, имела постоянную работу.

«Она была много энергичнее отца и смекалистее, - пишет Александр, - несмотря на неграмотность. Многие наши знакомые называли папу «шляпой», а её «гвоздь». Зато характер отца был очень хороший, он мог ладить со многими... Наша жизнь протекала в очень неблагоприятных условиях. Голодом не сидели, но тянули от получки до получки. Иногда отец оставался без работы, и тогда впрягалась мать».

Забегая вперёд, скажу, что Константин Петрович и Анна Мироновна Ларионовы последние годы жизни провели в Австралии, где и похоронены на Русском кладбище в Сиднее.

Александр Константинович

Я читаю с разрешения Любови Георгиевны адресованные ей письма и понимаю, что вторгаюсь в чужую жизнь - жизнь одинокого, не очень здорового и не очень счастливого человека. Что Австралия, что Россия, - беды и радости у нас одни: семья, дети, здоровье, работа. Жизнь. Но если не прочитаешь эту своеобразную хронику, так и будешь оставаться в наивном заблуждении, что несчастны лишь мы здесь, а там, по ту сторону Экватора - рай.

Александру Петровичу тогда было семьдесят семь. За десять лет до того он похоронил жену и остался один в большом доме: дети, а их у него четверо, не вмешивались в жизнь отца, но и не впускали его в свою.

Я могла бы понять, почему старый и больной он стал писать родственникам в Россию: некому больше рассказать о том, что на душе. Не принято там, у них, как у нас, делиться своими бедами, да и радостями тоже. Но не надо забывать, что первое письмо пришло в Советский Союз уже в середине пятидесятых, - почти полвека назад! Ещё были живы родители, друзья, перебравшиеся вместе с ним из Харбина в Австралию, русская жена Нина.

Зачем ему, никогда не жившему в России, не дышавшему её воздухом, не знавшему никого из своих родных, понадобилось через столько лет разыскивать их в чужой стране?! Почему Россия для него - Родина? Что ему, родившемуся и живущему в другом, сытом и благополучном мире до нас и наших проблем? Откуда непреходящее чувство сопричастности? Или ностальгия - это наследственное? Русская душа - не пустой звук?

Рассказывая, хоть и коротко, о родителях, Александр Петрович почти ничего не говорит о себе. Родился в 25-м году в Харбине. Учился в русской школе - в Харбине было много русских гимназий, в основном частных, и несколько государственных бесплатных, в которых было десятилетнее образование, - потом в техническом училище на горном отделении: «Это было закрытое училище... Нас кормили, учили, давали форму да ещё и платили маленькую сумму денег. Отпуск по воскресеньям. Ездил к родителям в летние каникулы и на рождество. Они жили в 75 - 80 км от Благовещенска на китайской стороне. Какие там были богатые травы-луга! - нигде ни до, ни после такой растительности я не встречал».

Что было потом? Провал... Любовь Георгиевна вспоминает: в ранних письмах речь шла о каком-то взрыве или обвале на шахте, где работал брат, - виновным в нём посчитали русских. В результате Александр потерял работу. Сам он мельком упоминает о службе в армии в 44-45-м годах: «В Манчжурии ... вместе были в армии, за что он (друг) получил десять лет лагерей, а я был счастливчиком, - минула меня беда. Почти всех моих друзей арестовали. Многие погибли в лагерях. Вспоминать тошно!»

Это была японская армия Маньчжоу - Ди - Го; японцы создали её в тридцать девятом году после того, как захватили Харбин. Русские тогда оказались между двух жерновов: молодых людей, оставшихся в Харбине, под угрозой расправы призывали на службу; позже, после освобождения города от японцев, они пострадали за это от Советской власти.

Русская молодёжь призывного возраста всякими способами старалась уехать из Харбина, чтобы не воевать против соотечественников. В 39-м японцы потерпели поражение от советских войск и были злы на всех русских, в том числе и харбинцев, не доверяли им. Те, в свою очередь, не хотели быть для японцев «пушечным мясом».

Великий обман

Массовый отъезд русских из Харбина в СССР начался ещё в тридцать пятом году, после того как в тридцать втором Маньчжурия была оккупирована японцами. Была развёрнута широкая пропаганда по возвращению всех желающих на Родину. Репатрианты с энтузиазмом грузились в теплушки со всем своим имуществом, включая домашний скот. Они надеялись на достойную встречу на Родине. Но вышло всё совсем по-другому. Остаётся только удивляться: для чего понадобилось возвращать тысячи эмигрантов? Чтобы затем начать расправу над ними?

Большинство репатриированных было сразу же арестовано после пересечения границы, а имущество конфисковано. А затем был издан оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР» “00593 от 20 сентября 1937 года. Он гласил: «Органами НКВД учтено до 25 тысяч человек, так называемых «харбинцев», осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности      В большинстве они состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций... В большинстве они являются агентурой японской разведки... На железнодорожном транспорте и в промышленности за последний год репрессировано до 4500 харбинцев...

Приказываю: с 1 октября 1937 года приступить к широкой организации по ликвидации диверсионно-шпионских и террористических кадров харбинцев».

Этот приказ, по сути, означал развязывание рук по уничтожению всех вернувшихся на Родину репатриантов. Их арестовывали в две очереди: сначала тех, кто служил в самом НКВД, в Красной армии, на транспорте и во флоте, работал на заводах, бывших офицеров и просто военнослужащих царской и Белой армий; затем всех ОСТАЛЬНЫХ (так в приказе - авт.). Арестовывали тех, кто служил в иностранных фирмах. Доходило до абсурда: к таким иностранным фирмам, к примеру, была отнесена так называемая белогвардейская фирма Чурина. При этом совершенно не учитывалось, что это была торговая компания, имевшая сеть магазинов. Где же ещё было работать русским эмигрантам, как не в русских компаниях! Изобличённых в «шпионско-диверсионной деятельности» надлежало приговаривать к расстрелу, всех остальных - к восьми - десяти годам лагерей и тюрем.

Согласно этому приказу практически каждый харбинец, вернувшийся на Родину до войны, был репрессирован. Погибло очень много молодёжи, уехавшей учиться в различные советские вузы.

Но и в 1945 году после освобождения Харбина от японцев Советской армией были произведены массовые аресты русских жителей города. Многих вывезли в Советский Союз и осудили на разные сроки; значительная их часть погибла в лагерях. Аресту подверглись даже учителя: так, преподавателей Лицея Св. Николая в Харбине - среднего учебного заведения для сирот и малоимущих русских детей в буквальном смысле слова выкрали китайские коммунисты и затем передали Советским властям. Все они получили значительные сроки - от десяти до двадцати пяти лет лагерей, многие так и не дождались освобождения.

Неудивительно, что когда в конце сороковых в Харбин приехали советские эмиссары, - агитировали бывших соотечественников ехать в Казахстан, осваивать целину, - памятуя о доле, постигшей друзей и земляков, Александр выбрал другой путь: в 2001 году исполнилось пятьдесят лет, как нога внука сибирского крестьянина ступила на чужой берег далёкой Австралии.

Мечтаю побывать на Родине

Письма Александра Ларионова - своеобразная и, главное, очень достоверная иллюстрация неизвестной нам жизни русских эмигрантов.

«В каждом крупном городе Австралии много русских, прибывших сюда в 50-е годы, - бывших граждан СССР, не пожелавших вернуться на родину и избежавших насильственной репатриации... Местами встречи являются церкви и клубы. Ряды старшего возраста редеют, а более молодое поколение от всего русского, включая и язык, отходит и постепенно сливается с главенствующей частью англо-саксов. При каждой церкви существует школа для детей, где проходится русская литература и преподаётся русский язык до десятого класса, но после нескольких лет окончившие школу всё забывают без практики».

Кстати, в одном из писем Александр Петрович сетует, что собственные дети не понимают, когда он пробует говорить с ними по-русски: «Как и большинство молодёжи, выросшей в Австралии, мои дети почти не имеют контакта с русскими, а потому без практики в русском языке. Говорить могут, но ломаным языком и запас слов ограниченный. О чтении и писании не вспоминают. В общении мне приходится употреблять оба языка. Иначе смысл может не дойти до них». Дня Александра Петровича общение с далёкими родственниками - единственная отдушина: «Корреспонденция моя увеличивается. Это хорошо, так как вечерами сидеть и глядеть в коробочку (телевизор) надоедает, гораздо приятнее поговорить с вами на бумаге».

Письма как письма: о родных, о делах, о болезнях, жалобы на детей, рассказы о поездках и встречах. И практически в каждом - беспокойство за судьбу России.

22 мая 1990 года.

«Как ты, Люба, относишься, да и другие, к переменам, происходящим в стране с приходом М.С Горбачёва? Народ не привык к самостоятельным решениям, всё ждёт указа сверху, равносильно больному, пролежавшему долгое время и разучившемуся ходить, а тут вдруг ему говорят: «Беги!»

22 июля 1991г.

«По телевизору смотрел фильм о путешествии на экспрессе «Россия» по Транссибирской железной дороге от Москвы до Владивостока. Проехал мысленно ваши края...

К сожалению, у вас всё ещё чувствуется торжество власти над законом; когда же будет наоборот, тогда и наступит справедливость и порядок».

29 августа 1991г.

«Много мы тут за ваши судьбы и будущее России переживаем в эти грозные дни с 19-го августа. И так страна и народ в большой беде, а тут вновь пробуют свои «чёрные силы» захватить власть и закабалить на многие годы! Спасибо Б. Ельцину и его сподвижникам. Таким сибиряком надо гордиться!

...Вот и компартия разлетелась, как черепки... и национальный русский флаг над Москвой. Ещё будет много изменено к величавому прошлому России... Бог вам всем поможет!»

15 июня 1993г.

Мечта о посещении России всегда будет жить во мне!

4 декабря 1993г.

Что-то малоприятное следует ожидать в результате выборов 12-го декабря. Народ заблудился и, малоподготовленный, идёт ложной тропой.

20 сентября 1998г.

Опять смена в верхах... Когда же настанет приемлемая сторона существования? Кто-то тратит, нахапав загодя обманным путём сотни тысяч долларов за границей, а народ стоит с протянутой рукой...»

Десять лет переписки, двадцать четыре конверта, немного фотографий. Чем дальше, тем более печальным становится содержание писем: одного за другим он хоронит русских друзей или получает известия о смерти близких. Чем более сужается круг, тем ценнее тоненькая ниточка, связывающая его с далёкой Родиной. Но всё призрачней, всё туманней надежда побывать в России, ступить на родную землю и поклониться ей.

В последнем своём письме к сестре, долгожданная встреча с которой так и не состоялась, Александр Петрович пишет с горькой иронией, проступающей между строк: «Береги сердце! Я своё пытаюсь тоже сохранить, да, наверное, поздно спохватился. Остаётся пересыпать нафталином и обложить камфорой, - в таком виде дольше сохранится. Оставайтесь с Богом!»


## У БОГА СЛУЧАЙНОСТЕЙ НЕ БЫВАЕТ

> Когда-нибудь, очнувшись, Россия

> воздвигнет ему памятник,

> достойный его святой любви к родине.

> Александр Куприн.


Вам приходилось когда-либо замечать, с какой пугающей неотвратимостью притягивает к себе вода? Нет, не река и не море в солнечный радостный день, когда хочется прыгнуть с разбега в глубину, подняв вокруг себя фонтан хрустально сверкающих брызг, и погрузиться в ласкающую голубую прохладу. Загляните в темный, гулкий колодец, где далеко внизу, в десятке метров от поверхности, тихо дрожит черной слюдой масляная поверхность воды, в которой отражается нечаянно соскользнувший по темным бревнам колодезного сруба солнечный луч, а там, под ней, еще глубже - мрачная бездна... И ты вглядываешься в нее и чувствуешь щекотливый холодок в груди, и первобытный страх бежит зябкими мурашками по коже, и ты невольно думаешь: а если прыгнуть? Что - там? Пустота? Забвение? Или вечность, в которой ничто не теряет- ся и ничто не исчезает бесследно...

Адмиралу - адмиралово...

Раннее утро было светлым - полнолуние! - и морозным, таким, каким и полагается быть утру в феврале. С реки дул пронизывающий, пробирающий насквозь, безжалостный ветер. Караульный взвод мерз в тонких шинелишках в ожидании недолгой уже развязки: сейчас они выполнят ставшую привычной работу и вернутся в вязкое, умиротворяющее тепло натопленной тюремной караулки. Двоих расстрелять - дело нехитрое...

Приговоренные в сопровождении палачей неторопливо, безоглядно спустились с высокого обрывистого берега по узкой, накануне вечером протоптанной тропинке, то и дело оступаясь и проваливаясь по колено в снег. Первый - в расстегнутой, несмотря на ветер, длинной шинели, подбитой мехом, в высоких хромовых офицерских сапогах. Жесткое, словно из гранита высеченное, шершавое лицо, резко очерченные скулы, сухие, поджатые губы, глаза - колючие, пронзительные. Второй - в гражданском, с мягким безвольным лицом, круглым подбородком, пухлыми, трагически скривившимися губами, беспокойными, ищущими ответного взгляда глазами.

Их подвели к самому берегу. Чуть поодаль - всего в нескольких метрах -темнела прорубь. Она не успела затянуться ледяной пленкой, и черная вода вздрагивала хищно и страшно под порывами налетавшего ветра, и манила, манила в глубину - туда, где было тихо и безмятежно, где кончались все тревоги, и начинался вечный покой.

Им дали последнее слово - как будто в зале суда, где сидят за длинным столом строгие и беспристрастные судьи в черных мантиях и напудренных париках, и как будто это последнее слово что-то может значить и что-то сможет изменить в Книге их судеб, где вот-вот будет поставлена решающая точка.

- Я прошу сообщить моей жене... - голос приговоренного, того, что в шинели, был спокоен, фразы рассыпались в морозном воздухе на звуки, словно горсть воды на капли, замерзавшие на лету, - что я благословляю своего сына.

Наклонился и положил на снег серебряный портсигар - единственную ценную вещь, которую он мог оставить в наследство.

Второй, тот, что в гражданском, упал на колени, пополз по притоптанному снегу к расстрелыцикам, умоляя о пощаде.

- Встаньте, - строго и даже резко одернул его офицер. - Разве вы не видите, с кем имеете дело? Примите смерть достойно.

... Вернувшись в тюрьму, один из палачей написал на оборотной стороне приговора «Постановление Военно-революционного комитета от 6 февраля 1920 г. за № 27 приведено в исполнение 7 февраля в 5 часов утра в присутствии председателя Чрезвычайной следственной комиссии, коменданта города Иркутска и коменданта Иркутской губернской тюрьмы, что и свидетельствуется нижеподписавшимися. Председатель Чрезвычайной следственной комиссии С.Чудновский Комендант города Иркутска И. Бурсак»

Тела казненных - Верховного правителя России Александра Васильевича Колчака и председателя Совета Министров Всероссийского правительства Виктора Николаевича Пепеляева спустили в прорубь. Река Ушаковка приняла их. Адмиралу - адмиралово...

Он хотел найти Землю Санникова

Однажды такая же черная, такая же холодная, коварная в своей видимой неподвижности вода уже подстерегала его, уже принимала в свои обжигающе ледяные объятия...

1900-й год Мечтатель и романтик, лейтенант Александр Колчак грезит полярными странами, мечтает найти путь к таинственному Южному полюсу. Пока он еще молод ему только 26 лет, и у него две страсти - наука и морские путешествия. Позже он так напишет о своем увлечении: «Еще будучи в корпусе и во время плавания на Восток я интересовался океанографическими исследованиями в полярной области. Моим всегдашним желанием было снарядить экспедицию для продолжения работ в Южном Ледовитом океане, начатых нашими знаменитыми исследователями - адмиралами Беллинсгаузеном и Лазаревым».

Но полярная одиссея Колчака началась не с Южного полюса, а с Арктики, точнее, с поисков Земли Санникова. В начале XIX века охотник- промысловик Яков Санников увидел в Ледовитом океане, далеко-далеко, у самого горизонта, контуры земли. На протяжении следующих ста лет четыре поколения полярных исследователей искали Землю Санникова. В1899 году Императорское русское географическое общество организовало две полярные экспедиции. Одну из них - на ледоколе «Ермак» возглавил адмирал С.О. Макаров, другую - на шхуне «Заря» - известный полярный исследователь Э. В. Толль.

А. В. Колчак. Рис. Л. Шротченко. ГАРФ.

Лейтенант Александр Колчак приложил все усилия, чтобы попасть на «Ермак», но ему не хватило времени на оформление бумаг. Ледокол ушел в плавание без него. Он расценил это как неудачу, но в действительности это было Провидение. Стань он членом команды «Ермака» - и жизнь могла бы повернуться совсем иначе.

Колчак не оставляет попыток стать участником следующей полярной экспедиции, встречается с бароном Толлем, почти не надеясь на успех, и... «Наш гидрограф Колчак, - напишет позже Толль в своем дневнике, - прекрасный специалист, преданный интересам экспедиции...».

Толль поручил энергичному лейтенанту проводить топографические, гидрологические и магнитные исследования. Он отправляет его на стажировку в Норвегию, в Христианию (Осло), где Александр Васильевич встречается с Фритьофом Нансеном. Знаменитый полярник сказал тогда фразу, которую Колчак вспоминал потом не раз: «Потерять в Арктике жизнь легче, чем выронить монету из дырявого кармана».

Полярная экспедиция барона Толля не просто искала загадочную Землю Санникова. Ее участники проводили и большую научно-исследовательскую работу. С 1 августа по 15 сентября 1900 года только гидрографом Александром Колчаком проведены наблюдения на 32 гидрологических станциях. Им собрано около 100 образцов воды и грунта, проведено 65 объемных анализов по определению содержанта хлора. Через каждые 4 часа измерялись температура воды и удельный вес поверхностного слоя, один раз в сутки, когда шхуна останавливалась и ложилась в дрейф, проводились глубоководные исследования. Кроме того, Колчак производил отбор проб воды для последующего их изучения на берегу. Записи, заметки, карты и схемы складывались до поры до времени в отдельную папку.

Первая зимовка экспедиции прошла на Таймырском полуострове. Полярники время даром не теряли. Э.В. Толль наметил провести санную поездку вдоль берегов - топографическую съемку Таймырского полуострова с тем, чтобы уточнить карту, полученную А. В. Колчаком от Нансена, а заодно и очертания берегов.

В этих трех строчках, написанных так легко и просто, сконцентрирован путь двух человек - самого Толля и гидрографа экспедиции лейтенанта Колчака, путь длиной в 500 км и в сорок один день. В этих строчках сконцентрирована не увеселительная прогулка по морскому побережью, а ежедневная, ежечасная борьба с природой и с человеческой слабостью - борьба за выживание.

«...Температура упала до -33 градусов по Цельсию, - пишет Толль в своем дневнике. - Попытка отапливаться взятыми с собой дровами оказалась неудачной, т.к. они сырые. ... Собаки устали и проголодались... Некоторые из них падали, и вся упряжка превращалась в живую глыбу измученных животных...».

К тому же путешественники вскоре остались почти без продовольствия: склад, который они устроили еще в начале пути, ушел под снег, и раскопать его не удалось. Потом целую неделю бушевал шторм, и по утрам приходилось откапывать нарты, палатку и полуживых собак, чьи хвосты вмерзали в лед.

«Сегодня съели последний сухарь, - пишет Э. Толль на 38-й день пути, - осталось немного крошек, которые бережем в качестве приправы к супу... Мы оба обессилили... Чувствую себя особенно плохо... Гидрограф бодрее и сохранил достаточно энергии, чтобы дойти сюда».

Двух собак пришлось застрелить. Еще несколько погибли от голода. Двоих, самых любимых, положили на нарты, привязав ремнями, чтобы не свалились на ходу, после чего люди впряглись в лямки, чтобы помочь тащить нарты собакам, которые уже не способны были тянуть их вперед.

Судьба на этот раз оказалась благосклонна к ним обоим, причем к Колчаку в большей степени. Ему была суждена другая жизнь и другая смерть.

Желая увековечить заслуги лейтенанта Колчака, Э.Толль назвал его именем мыс на полуострове Таймыр и один из вновь открытых островов у его берегов. Ныне это остров Расторгуева, Таймырский залив, Карское море.

Остров для жены героя

...К результатам своих исследований, их обобщению, написанию научной работы на основании данных, полученных в ходе этой экспедиции, Колчак приступит только спустя 4 года, осенью 1905 года. К этому времени он станет героем Порт-Артура, будет награжден золотой саблей за храбрость, двумя боевыми орденами - Св. Анны 4-й степени и Св. Станислава 2-й степени с мечами, получит орден Св. Владимира 4-й степени за работу в полярной экспедиции...

Все это будет потом, а сейчас Эдуард Толль должен «отработать» огромные деньги, данные ему в своеобразный кредит под открытие Земли Санникова. Именно она была главной целью экспедиции. Но непроходимые льды сделали Землю, если она, действительно, существовала, недоступной для шхуны «Заря». И тогда Толль принимает трагическое решение: оставить судно, высадиться на берег и идти на остров Беннета, чтобы хоть на шаг приблизиться к заветной цели. Больше его никто не видел.

«Предприятие было чрезвычайно рискованным, - писал А.В.Колчак спустя два десятилетия, в иркутской тюрьме. - Шансов было очень мало, но барон Толль был человеком, верившим в свою звезду...»

Верил в свою звезду и Александр Колчак, руководствуясь девизом «Чем больше думаешь о себе сам, тем больше думают о тебе другие». Вернувшись в Санкт-Петербург из Первой полярной экспедиции, Колчак прилагает все усилия для организации второй - спасательной, для поисков пропавшего Э. Толя и его команды. Он предлагает совершенно сумасшедшую с точки зрения разумного человека идею - отправиться в плавание по Северному Ледовитому океану ... на шлюпках!

«Предприятие это было такого же порядка, как и предприятие барона Толля, но другого выхода не было, по моему убеждению» - писал он позже.

Вера Колчака в успех была так велика, что Академия наук соглашается на эту невероятную, по мнению многих, авантюру, выделяет необходимые средства и назначает 28-летнего лейтенанта начальником Спасательной экспедиции.

Как и любое дело, она могла иметь два исхода - трагический и вполне удачный. Для Колчака первый едва не стал реальностью.

Вместе с двумя спутниками - матросом Иньковым и боцманом Бегичевым он обследовал южное побережье острова Беннета, пытаясь отыскать стоянку барона Толля.

«Я шел передом, - вспоминал Никифор Бегичев, - увидел впереди трещину, с разбега перепрыгнул ее. Колчак тоже разбежался и прыгнул, но попал прямо в середину трещины и скрылся под водой. Я бросился к нему, но его было не видно, потом показалась его ветряная рубашка. Я схватил его за нее и вытащил на лед. Но под ним опять подломился лед, и он совершенно погрузился в воду и стал тонуть. Я быстро схватил его за голову... вытащил еле живого и осторожно перенес... к берегу. Мы сняли с Колчака сапоги и всю одежду, потом я снял с себя егерское белье и стал одевать на Колчака. Оказалось, он еще живой. Я зажурил трубку и дал ему. Он пришел в себя... Он совершенно согрелся и благодарил меня, сказав, что в жизни никогда этого случая не забудет...».

Смерть, поиграв, отступила и на этот раз. Черная вода отдала его миру живых. Рано еще было умирать, рано. Впереди ждали слава, признание, любовь женщин, тяжкий воинский подвиг во имя России и - в благодарность - смерть, проклятие и долгое забвение.

Судьба экспедиции под началом А.В. Колчака оказалась все же более успешной, чем у тех, кого они искали. Спасатели совершили беспримерный и никем не повторенный 90-дневный санно-шлюпочный переход и благополучно, без потерь вернулись домой.

Петербург чествовал Колчака, как героя. На острове Беннета появился мыс Софии, названный Колчаком в честь своей невесты Сонечки Амировой, а в 1906 году Императорское русское географическое общество (ИРГО) подарило Софье Федоровне Колчак островок в Карском море, открытый Русской Полярной экспедицией, а, точнее, самим А.В. Колчаком.

30 января 1906 года Совет ИРГО под председательством П.П. Семенова - Тян-Шанского единодушно присудило лейтенанту АВ Колчаку «за участие в экспедиции барона Э.В.Толля и за путешествие на остров Беннета, составившее важный географический подвиг» высшую награду - Большую золотую Константиновскую медаль. Он стал четвертым полярником-лауреатом ИРГО. На этом же заседании его избрали действительным членом Императорского географического общества. Его стали называть Колчак-Полярный.

Если бы после этого Александр Васильевич Колчак умер или не сделал больше ничего значительного в своей жизни, то и в этом случае уже свершенного было достаточно для того, чтобы войти в историю России и остаться в ней навсегда. Но Судьбе было этого мало. Она вела его вперед, она возносила его на все более и более значимые высоты. При участии Колчака в 1906 году был создан Морской Генеральный штаб, где он возглавил Первую оперативную часть, ведавшую Балтийским флотом, - между прочим, все еще лейтенант! Капитан-лейтенантом он станет в мае 1907 года, после почти десятилетнего пребывания в чине лейтенанта. И после этого его карьера начнет развиваться стремительно. В том же году он выступает с программным докладом «Какой флот нужен России» - сначала на заседании Военно-Морского кружка, а потом и в Государственной Думе, после чего становится главным составителем государственной кораблестроительной программы. Апрель 1908 года - он уже капитан 2-го ранга и все это время занимается строительством двух военных судов ледокольного класса: он - Колчак-Полярный и мечтает о новых экспедициях.

В 1906 году отделение физико-математических наук Императорской Академии Наук постановило издать труд А.В. Колчака «Лед Карского и Сибирского морей», и в 1909 году монография увидела свет. (И почти восемьдесят лет была под запретом - имя Колчака вычеркнули из российской науки!).

В 1913 году за отличие по службе Колчака производят в капитаны 1-го ранга. И с этого времени он больше уже не принадлежит науке: флот, его боеспособность, подготовка к будущей войне с Германией - вот, что отныне занимает его мысли и сердце. А впереди ждут золотые адмиральские погоны.

Черные дни расплаты с судьбой

В апреле 1916 года Колчак становится контр-адмиралом, а спустя 2,5 месяца - вице-адмиралом и командующим Черноморским флотом. Самый молодой адмирал и самый молодой командующий в России...

Шла Первая мировая война, и роль Колчака в защите южных морских границ неоценима. Умелыми постановками минных заграждений и созданием противолодочной обороны он сумел переломить ситуацию в пользу русского флота - германские крейсеры перестали выходить в Черном море и отказались от использования своих подводных лодок.

Но Судьба в третий раз сыграла с ним в свою жестокую игру... В третий раз смерть поманила, усмехнулась и отступила, словно давая понять, что Миссия, которая у каждого - своя, миссия, о которой большинство живущих на земле даже не подозревает, проводя свои дни в праздности и лености, растрачивая силы по мелочам, прячась, словно моллюски в раковины, в своих домах, которые в самый ответственный момент вдруг оказываются с краю, - так вот, давая понять, что Миссия Колчака-Полярного еще не исполнена, и она, смерть, подождет, когда придет ее черед.

20 октября 1916 года при загадочных обстоятельствах на рейде погиб флагманский линкор «Императрица Мария», на борту которого находился вице-адмирал Колчак.

Генерал-лейтенант академик А.Н. Крылов так описывает трагедию: «Вскоре после утренней побудки нижние чины, находившиеся вблизи первой носовой башни, услышали подозрительное шипение и заметили вырывавшийся из люков и вентиляторов дым, а местами и пламя.

Через две минуты после начала пожара внезапно произошел сильный взрыв, причем столб пламени и дыма взметнулся на высоту до 150 сажень (320 м). Этим взрывом вырвало участок палубы позади первой башни, снесло переднюю трубу, носовую рубку и мачту. Большое количество нижних чинов, находившихся в носовой части корабля, погибло...

Командующий флотом Колчак находился на корабле и руководил спасательными работами. Значительно более мощный взрыв раздался в 7 ч. 02 мин., после этого взрыва корабль стал быстро садиться носом и крениться на правый борт. Корабль, утратив остойчивость, стал медленно опрокидываться и, перевернувшись вверх килем, затонул на глубине 10 сажень (21м)... Катастрофа привела к гибели более 225 нижних чинов, двух кондукторов и нескольких офицеров.

Вскоре Колчак отправил письмо Морскому министру И.К Григоровичу.

«Глубокоуважаемый Иван Константинович!

Мое личное горе по поводу гибели лучшего корабля Черноморского флота так велико, что временами я сомневаюсь в возможности с ним справиться. Я всегда думал о возможности потери корабля в военное время в море и готов к этому. Но обстановка гибели корабля на рейде и в таком окончательном виде действительно ужасна...».

Он расценил гибель флагманского линкора как расплату с судьбой за то, что вознесла его так высоко.

Слишком хрупок для героя истории

Адмирал Колчак вновь уцелел. Ему суждено еще было жить недолгих три года - для того, чтобы попытаться осуществить, быть может, главную свою миссию - стать Верховным правителем России и спасти страну от большевиков. Но, удачливый на море, он не был так же удачлив на суше. Там, в первой жизни, он был окружен преданными делу, флоту, стране и ему людьми, здесь - всем его начинаниям сопутствовали предательство, малодушие, стремление к личной выгоде. Там - он отдавал команды и знал, что их выполнят беспрекословно, потому что от этого зависело, вернется ли корабль домой, и встретят ли моряков ожидающие их на берегу родные и друзья. Здесь - наводил порядок железной рукой, убежденный, что только так можно вернуть страну на путь истинный, но она, его страна, которой он посвятил всю свою жизнь, не хотела возвращаться, а шла по пути хаоса, безумия и саморазрушения. Там - он был знатоком своего дела, жестким, хладнокровным, умным и решительным. Здесь - наивным, хотя и искренним, мечтателем, увлеченным идеей восстановления великой и единой России, непоколебимо убежденным в том, что ему или тому, кто его заменит, удастся вернуть России величие и славу.

«Омск. 19 апреля (Великая Суббота)... Торжественная служба в присутствии Верховного правителя, министров ... Стал напротив этих особ, совсем недалеко от Адмирала. Всматривался, как и все, в его лицо. Физиономия не совсем русского человека. Интересные черты. Худой, сухой какой-то, быстрые черные глаза, черные брови, облик, напоминающий собою хищную птицу... Если вдаваться в фантазию, можно, пожалуй, сказать, что чувствуется на этом лице некая печать рока, обреченности... - так писал о Колчаке Н.В. Устрялов, публицист, российский политический деятель, член партии кадетов, эмигрировавший в Харбин в 1920- м, вернувшийся в Советский Союз в 1935-м и расстрелянный в 1938-м. - .. .Я всматривался в него, вслушивался в каждое его слово... Трезвый, нервный ум, чуткий, усложненный. Благородство, величайшая простота, отсутствие всякой позы, фразы, аффектированности. Думается, нет в нем тех отрицательных для обыкновенного человека, но простительных для гения свойств, которыми был богат Наполеон. Видимо, лозунг «Цель оправдывает средства» ему слишком чужд, органически неприемлем, хотя умом, быть может, он и сознает все его значение... Но не скрою - не столь историческим величием, сколько дыханием исключительной нравственной чистоты веяло от слов Верховного правителя и всей его личности. Конечно, трудно судить современникам. Исторических людей создают не только их собственные характеры, но и окружающие обстоятельства. Но я боюсь - слишком честен, слишком тонок, слишком «хрупок» адмирал Колчак для «героя» истории...».

Таким он был - адмирал Колчак-Полярный. Таким он оставался до последнего дня, до последней минуты - 7 февраля 1920 года на берегу реки Ушаковка, на краю черной проруби... Он шел к ней 20 лет, с того самого момента, когда молодым лейтенантом, полным благородных желаний и мечтаний о славе - своей и России, шагнул на борт шхуны «Заря».

У Бога случайностей не бывает...


P.S. В апреле 1918 г. Церковь избрала 7 февраля днем “ежегодного молитвенного поминовения всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников”. Случайность?..


## ВЕСЬ БОЖИЙ МИР ДЛЯ ВСТРЕЧИ

> “Я была арестована в поезде адмирала Колчака

> и вместе с ним. Мне было тогда 26 лет, я

> любила его, и была с ним близка, и не могла

> оставить этого человека в последние дни его

> жизни. Вот, в сущности, и все”.

Я не говорил вам, что люблю вас

1914 год. Осенний день - мокрый и тоскливый, с низким, серым, словно затянутым пороховом дымом, небом. На перроне Финляндского вокзала шумно и суетно - дали отправление поезду на Гельсингфорс, и все пришло в движение. Отъезжающие заторопились к своим вагонам. Провожающие растерянно размахивали руками и кричали прощальные слова, громко плакал ребенок на руках у молодой женщины - ее целовал сам готовый вот-вот расплакаться безусый еще мальчик в форме лейтенанта флота.

- Поберегись! - носильщик, обвешенный чемоданами, бежал по перрону, за ним едва успевало семейство, состоящее из благообразного круглолицего мужа, испуганной маленькой женщины и двух детишек, которых она почти волоком тащила за собой.

- Анечка, осторожно... - Сергей Николаевич взял жену под руку, отвел ее в сторону. - Ну, что ж, давай прощаться!

Флаг-капитан Сергей Николаевич Тимирев получил назначение в Гельсингфорс, в штаб командующего флотом. Он должен был уехать, но семья -жена Анна Васильевна и сын Володя, родившийся в октябре, пока оставались в Петрограде - в унылом, подавленном городе, в котором, казалось, не было ни одного дома, где зеркала не были бы занавешены черными покрывалами - первые же месяцы войны выкосили всю гвардию. Почти все мальчики, с которыми Анна Тимирева встречалась в ранней юности, погибли. В каждой семье кто-нибудь был на фронте, кто-нибудь ранен, от кого-нибудь не было вестей. И все это камнем лежало у нее на сердце.

Мимо них быстрым, стремительным, летящим шагом, не глядя по сторонам, прошел невысокий широкоплечий офицер - она успела только заметить орлиный нос и словно из камня высеченный профиль.

- Знаешь, кто это? - с почтительным уважением в голосе спросил ее муж. - Колчак - Полярный.

Ей ничего не сказало это имя.

Пять лет спустя на допросе в иркутской тюрьме председатель Чрезвычайной комиссии Чудновский спросит, буровя ее колючим взглядом черных глаз: «Вы настаиваете, гражданка Тимирева, что являетесь гражданской женой адмирала Колчака?»

- Да! - твердо ответит она.

- Он отказался это подтвердить, - и усмехнется презрительно сухими узкими губами.

Анна вернется в холодную сырую камеру ошеломленная, растерянная, подавленная. Отказался? От нее? Как такое может быть? Неужели она настолько безразлична ему, что он не хочет даже позволить ей умереть рядом с ним?

- А что же вы хотели, голубушка, - успокоит ее умудренная жизненным опытом сокамерница, - чтобы дворянин, русский офицер потянул вас за собой на виселицу?!

Они познакомятся в Гельсингфорсе, куда ранней, стылой весной 1915- го года приедет к мужу Анна Васильевна Тимирева. После сумрачного, скорбного Петрограда Гельсингфорс станет для нее городом-праздником

- легким, светлым, воздушным. Война на море не похожа на ту, что ведется на земле: моряки или гибнут вместе с кораблем, или возвращаются из похода к женам и детям. И тогда начинается праздник.

Центром его - и не для нее одной - был Александр Васильевич Колчак. Его любили: женщины - за то, что умел красиво ухаживать, мужчины - за то, что давно уже стал легендой. К тому времени Колчак побывал в водах четырех океанов и двадцати морей, обошел вокруг Земли, участвовал в прославивших его полярных экспедициях, выпустил две книги, выступал с докладами в Русском географическом обществе, заслужил ряд русских и иностранных орденов.

Они встречались едва ли не каждый вечер - то в одном доме, то в другом, и каждый раз почему-то оказывались рядом, и проводили часы в долгих разговорах, в прогулках по саду, почти не замечая окружающих. ”Не надо, знаете ли, расходиться, - говорил он, - кто знает, будет ли еще когда-нибудь так хорошо, как сегодня”. Он был старше на 19 лет: ей - двадцать один, ему - сорок, но этой разницы в возрасте словно не существовало.

Впрочем, за ней, не боясь вызвать ревности мужа, ухаживали и молодые офицеры, и разве могло это не нравиться ей - веселой, красивой, слегка легкомысленной, насколько может быть легкомысленной в ее возрасте замужняя женщина, получившая хорошее воспитание. И поведение Колчака не давало ей повода думать, что его отношение к ней иное, чем у других.

Как-то вечером Анна Васильевна возвращалась домой одна. Сыпал с неба мелкий холодный дождь, в лужах отражались огни синих, словно больничных лампочек, фонарей - шла война, и в Гельсингфорсе, как в каждом прифронтовом городе, действовало затемнение. Она шла и думала о том, как тяжело действует на них на всех война, как страшно каждый день ожидать беды, черных вестей, страшно за маленького сына ... Она не сразу заметила Колчака, шедшего ей навстречу. Они остановились, поговорили минуты две, не больше, договорились увидеться в компании друзей и разошлись... И вдруг она подумала - отчетливо и ясно: а вот с ним я бы ничего не боялась! И тут же: какие глупости могут прийти в голову!

Это были странные отношения. У него - жена Софья Федоровна, красивая, умная, самоотверженная, сын Славушка. У нее - муж, флаг-капитан штаба Балтфлота, герой Порт-Артура, вдвое старше ее, и тоже сын - единственный и горячо любимый. Но разбуди ее среди ночи, спроси, чего она хочет - и она бы ответила: увидеть Александра Васильевича!

И он рвался в Гельсингфорс из очередного похода и считал его лучшим городом в мире, потому что там жила Анна Васильевна - женщина его мечты. И был счастлив от одной лишь мысли, что снова увидит ее.

Они оба молчали, скрывая друг от друга то, что от самих себя скрыть уже не могли - наверное, им обоим так было легче. Она была дружна с его женой, и вот что странно: Софья Федоровна не могла не видеть симпатии мужа к молодой красивой женщине, но от чего-то не предпринимала ничего, чтобы остановить его. А как-то раз сказала своей подруге, жене адмирала Развозова: «Вот увидите, Александр Васильевич разведется со мной и женится на Анне Васильевне...».

В июле 1916-го Колчак был назначен командующим Черноморского флота. Его провожали в Морском собрании в Катринентале - в парке, посаженном в окрестностях Ревеля Петром Великим в честь жены Екатерины. Стояли чудные белые ночи, наполненные тишиной и запахами цветущих растений. Казалось, что война осталась где-то далеко, да и была ли она, в самом деле. Может, это лишь выдумки досужих писак, зарабатывающих гонорары на рассказах о крови и смертях? Здесь, в каштановых аллеях Катриненталя, в залах Морского собрания гуляли нарядно одетые женщины, морские офицеры, вернувшиеся из похода, смеялись, отбросив воспоминания о том, через какой ад пришлось им пройти, чтобы вернуться в этот тихий приморский город, и пили вино, и были счастливы, что остались живы.

Анна Васильевна и Александр Васильевич бродили по парку рука об руку, говорили о вещах отвлеченных - о том, как коротко на Балтике лето, о новом его назначении, о детях - Славике и Володе... «Как хорошо, - думала она, - как хорошо идти с ним, слушать его голос, смотреть в его глаза, ловить его улыбку... И ничего не надо больше - просто быть рядом! И как горько оттого, что завтра все закончится...»

Он уезжал, шла война, и могло так случиться, что они больше никогда не встретятся. Никогда... Думать об этом было невыносимо.

- Я люблю вас... - сказала она ему - романтическая барышня, вдруг возомнившая себя Татьяной Лариной.

Колчак растерялся - настолько неожиданным было это признание. Остановился, посмотрел на нее пронзительно - Анна Васильевна выдержала этот взгляд. Она ничего просила, ничего не хотела от него. Разве только, чтобы он вспоминал о ней - ну, хотя бы иногда.

- Я не говорил вам, что люблю вас, - помедлив, ответил адмирал.

- Нет, это я говорю: я всегда хочу вас видеть, всегда о вас думаю, для меня такая радость видеть вас, вот и выходит, что я люблю вас.

Он взял ее руку, поднес к губам.

- Я вас больше, чем люблю.

Расставаясь, он просил у нее разрешения писать ей. Она разрешила...

Глубокоуважаемая Анна Васильевна...

Первое письмо от Колчака пришло спустя две недели. Она все еще жила на даче на острове Бренде под Гельсингфорсом - с сыном и друзьями. Они сидели на ступеньках террасы, любуясь закатом, когда к дому вдруг подошел огромного роста матрос Черноморского флота в сопровождении маленькой горничной Софьи Федоровны Колчак. В руках у него было письмо. Матрос передал его Анне Васильевне и сказал, что адмирал просит ответа. Повисла эффектная пауза. Евгения Ивановна Крашенинникова, подруга, отвернулась, пряча улыбку. Она, одна из немногих, была посвящена в сердечные тайны хозяйки дома. Ее муж застыл в недоумении.

- Анечка, душа моя! - смущенно косясь на гостей дома, окликнул жену Сергей Николаевич Тимирев. - Налей нам, пожалуйста, чаю.

Она отложила письмо - муж, приехавший навестить семью на один лишь день, возвращался на корабль, и нужно было проводить его... Но скрыть радость было невозможно.

Вечером Анна Васильевна распечатала конверт. Письмо начиналось со слов: “Глубокоуважаемая Анна Васильевна” и заканчивалось так: “Да хранит Вас Бог. Ваш А.В. Колчак”. Он писал его несколько дней - в Ставке у царя, потом в море, куда вышел сразу по приезде в Севастополь. Он писал о задачах, которые поставлены перед ним, о том, как он мечтает когда-нибудь снова увидеть ее. Тон был очень сдержанный, но, тем не менее, от письма исходила удивительная сила его чувства к ней, чувства, которого она от него никак не ожидала.

Так началась их переписка, так их любовь вошла в Историю.

А.В. Колчак:

.. .Прошло два месяца, как я уехал от Вас, моя бесконечно дорогая, и так жива передо мной картина нашей встречи,... без Вас моя жизнь не имеет ни того смысла, ни той цели, ни той радости. Вы были дня меня в жизни больше, чем сама жизнь, и продолжать ее без Вас мне невозможно. Все мое лучшее я нес к Вашим ногам, как бы божеству моему, все свои силы я отдал Вам».

А.В. Тимирева. 8 августа 1916 года.

... Несмотря на тысячи верст, лежащие между нами и X времени перед возможной встречей, мне кажется, что у меня нет более дорогого и близкого мне друга, чем вы, Александр Васильевич.

А.В. Колчак. 26 марта 1917 года

В Вас, в Ваших письмах, в словах Ваших заключается для меня все лучшее, светлое и дорогое; Но я никогда не думаю о Вас так много и с такой силой воспоминаний, как в трудное и тяжелое время, находя в этом себе облегчение и помощь.

А.В. Тимирева. 19 августа 1916 года.

Почти в каждом вашем письме вы пишете о том счастье, которое я даю вам. Не могу передать Вам того странного чувства, с которым я читаю эти слова - я совсем не заслужила их, не ценю себя настолько, чтобы думать, что действительно мое отношение к вам может называться счастьем, и испытываю чувство неоплаченного долга по отношению к вам.

Анна Васильевна Тимирёва

Он писал ей о трудностях флотской службы, об успехах и поражениях, о своих соображениях, касающихся военных и политических событий, сотрясающих Россию. Она в ответ сообщала новости о людях, которых оба знали и любили, о том, чем живет и дышит уставший от войны революционный Петроград.

И в каждом письме - «Дорогой Александр Васильевич...», «Глубокоуважаемая Анна Васильевна...».

Она вышла замуж совсем еще девочкой - в восемнадцать лет, за своего троюродного брата, бравого морского офицера, героя русско-японской кампании. Он вскружил ей голову - она влюбилась и приняла предложение руки и сердца. И, наверное, была бы счастлива...

Но рядом с Колчаком меркла позолота на любых погонах. Она любила не адмирала, не командующего флотом, не удачливого офицера - прошло лишь несколько месяцев, и удача отвернулась от него, как оказалось, - навсегда. Она любила мужчину - сильного и слабого одновременно, жесткого и нежного, целеустремленного и раздираемого противоречивыми чувствами. Она прощала ему ошибки, каких сам себе он простить не мог - и давала надежду на удачу. И ничего не просила для себя.

Она была избрана судьбой - в тяжелый дни для России и для Колчака, от России себя не отделявшего, стать его ангелом-хранителем. Понимала ли она это тогда?

В октябре 1916 года в Черном море взорвался флагманский корабль - «Императрица Мария», на котором ходил Колчак. Для командующего флотом гибель корабля стала жестоким ударом.

«Мое личное горе так велико, - сухо писал он морскому министру И.К Григоровичу, - что временами я сомневаюсь в возможности с ним справиться».

Но Анна Васильевна получила совсем другие строчки: «Помогите мне! - взывал к ней Колчак, - Мне так тяжело!». Но тяжело было еще и по другой причине: Александр Васильевич был абсолютно убежден, что его несчастье должно возбуждать у любимой женщины лишь презренье. Неудачливый, потерпевший поражение, он не достоин даже ее снисхождения. Любить можно лишь победителя...

Позже, уже в 1917-м, он сформулирует в письме свое кредо: «...Ка- кое-то чувство, похожее на стыд, чувство боязни вызвать у Вас презрительное сожаление или что-то похожее на это - вот что я ощущаю, когда я думаю о Вас в связи с войной... Вы знаете мое credo: виноват тот, с кем случается несчастье, если даже он юридически и морально ни в чем не виноват. Война признает только победу, счастье, успех, удачу; она презирает и издевается над несчастьем, страданием, горем».

Но тогда, в октябре 16-го, Анна Васильевна отвечает на крик его души:

«.. .Вы пишете о том, что Ваше несчастье должно возбуждать что-то вроде презрения, почему, я не понимаю. Кроме самого нежного участия, самого глубокого сострадания, я ничего не нахожу в своем сердце. Какую же вину передо мной Вы можете чувствовать?... Милый Александр Васильевич; неужели же Вы считаете меня настолько бессердечной, чтобы я была в состоянии отвернуться от самого дорогого моего друга только потому, что на его долю выпало большое несчастье? Оттого что Вы страдаете, Вы не стали ни на йоту меньше дороги дня меня, Александр Васильевич,- напротив, может быть...»

Они не виделись девять месяцев - «ужасные дни», пишет Тимирева. В Петрограде - Февральская революция, фронт разваливается, солдаты сот- нями бросают окопы. На Балтике власть берут революционные матросы - и каждый день гибнут офицеры, цвет русского флота.

На Черноморском флоте первый месяц после революции еще сохраняется порядок: «Мне говорили, что офицеры, команды, рабочие и население города доверяют мне безусловно, и это доверие определило полное сохранение власти моей как командующего, спокойствие и отсутствие каких-либо эксцессов», - пишет А.В. Колчак 11 марта.

Но обстановка ухудшается с каждым днем. В апреле командующий Черноморским флотом был вызван в Петроград для доклада правительству о положении дел. В Севастополь адмирал вернулся с глубоким убеждением, что российская армия совершенно потеряла боеспособность, а Временное правительство не имеет никакой власти.

Колчак в отчаянии: «Позорно проигранная война, ... и в личной жизни - нет Вас, нет Анны Васильевны, нет того, что было для меня светом в самые мрачные дни, что было счастьем и радостью в самые тяжелые минуты ... Только Вы могли мне помочь... Я понял в Петрограде, что Вы мне не верите,.. .что Вы отстраняетесь от меня,.. .и я понял это без слов, намеков или объяснений.... Что я пережил за это время!..».

Колчак готов порвать все, что связывало их, - по одной лишь простой причине: он проиграл - она вправе отвернуться от проигравшего: «.. .Я не мог допустить мысли, чтобы я оказался вас недостойным...»

Анна Васильевна в полном недоумении от его писем: «Какие бы перемены не происходили в вашей жизни, чтобы не случилось с Вами - для меня Вы все тот же, что всегда, лучший, единственный и любимый друг... Я люблю Вас больше, чем надо, может быть».

Это письмо шло к нему слишком долго - десять дней! Десять дней отчаяния и почти физической боли от одной только мысли, что он потерял ее навсегда. Ее письмо вернуло ему надежду.

«Только о Вас, Анна Васильевна, мое божество, мое счастье, моя бесконечно дорогая и любимая, я хочу думать о Вас... Я буду, пока существую, думать о моей звезде, о луче света и тепла - о Вас, Анна Васильевна».

И носило меня, как осенний листок

Революционные страсти в Севастополе накалялись. 6 июня 1917 года собрание матросов Черноморского флота постановило отобрать оружие у офицеров. Члены судового комитета флагманского судна «Георгий Победоносец» пришли к адмиралу Колчаку.

- Даже в японскому плену мне оставили георгиевское оружие! - попытался в последний раз убедить своих мятежных подчиненных Колчак. - А теперь вы, русские по крови и по духу, отнимаете у меня символ чести офицера русского флота...

Он вышел на палубу и демонстративно, на виду у всей команды выбросил в море золотую шпагу, полученную им за проявленную храбрость. Через час в Петроград ушла радиограмма Временному правительству об отставке: «Оставаться на посту командующего флотом считаю вредным и с полным спокойствием ожидаю решения правительства».

Временное правительство вызвало Колчака в Петроград. Во время проводов на вокзале офицеры устроили ему овацию...

Больше на флот Александр Васильевич не вернулся. С этого момента начался его долгий и мучительный путь на Голгофу - с именем Анны на устах.

Лондон, Глазго, Атлантика, Вашингтон, Токио, Пекин, Харбин... Он хотел одного: продолжить войну с противником, пусть не адмиралом - обыкновенным солдатом, пусть не русской - чужой армии, но сражаться с Германией: «Я желаю служить Его Величеству Королю Великобритании, так как его задача, победа над Германией - единственный путь к благу не только его страны, но и моей Родины». Но куда бы не бросала его судьба - отовсюду летели письма в Петроград, к ней - его божеству, его мечте, обожаемой Анне Васильевне. Через океаны, чужие страны, охваченную революцией и гражданской войной Россию. И где бы он ни был, весточка с Родины от той, с кем он связывал свое представление о счастье, находила его.

«Милый Александр Васильевич, - писала она ему, - далекая любовь моя!.. Я так часто и сильно скучаю без Вас, без Ваших писем, без ласки Ваших слов, без улыбки... У меня тревога на душе за Вас, Вашу жизнь и судьбу - но видеть Вас сейчас, при том, что делается, я не хочу. Я не хочу Вас видеть в городе, занятом немецкими солдатами, в положении полу- военно-пленного, только не это, слишком больно...».

В феврале 17-го умер ее отец - ректор Московской консерватории Василий Ильич Сафонов, раздавлена горем мать, на руках маленький ребенок, каждый утро начинается с ожидания страшных вестей о муже, оставшемся на своем корабле с командой мятежных матросов. Рвутся связи, ломаются судьбы - одни погибли на войне, другие убиты из-за угла подлыми выстрелами в спину, третьи - арестованы и ожидают своей участи в «Крестах»... И неизвестно еще кому тяжелее - ему, вдалеке от России, или ей, оказавшейся в самом центре событий.

В апреле 1918 года вместе с мужем Анна Васильевна выезжает из Ревеля во Владивосток - Сергей Николаевич Тимирев вышел в отставку и был командирован Советской властью на Дальний Восток для ликвидации военного имущества флота. В Благовещенске на вокзале она встретила лейтенанта, служившего когда-то под началом ее мужа.

- Хочу перебраться в Харбин, - сказал он. - Там сейчас Колчак.

Анна переменилась в лице... Это была судьба Первое, что она сделала приехав во Владивосток, - написала ему, что может приехать в Харбин. Через несколько дней ей передали закатанное в папиросу написанное мелким почерком письмо от Колчака «Что это - сон или од но из тех странных явлений, которыми дарила меня судьба Ведь это ответ на мои фантастические мечтания о Вас...»

- Ты вернешься? - спросил ее муж.

- Вернусь, - ответила она.

Она ехала как во сне. Стояла весна, сопки цвели черемухой и вишней - белые склоны, сияющие белые облака. Чтобы встретиться, они с двух сторон объехали весь земной шар, и нашли друг друга.

Муж писал ей письма, требуя вернуться, маленький сын жил в Кисловодске у бабушки - и за него болела душа. Она разрывалась между долгом и любовью. «Останьтесь со мной, - сказал ей Колчак, - я буду Вашим рабом, буду чистить Ваши ботинки, Вы увидите, какой это удобный институт», - а она все никак не могла решиться порвать со своей прошлой жизнью.

Однажды Александр Васильевич пришел к ней в гостиницу - измученный, уставший. Они сидели поодаль друг от друга и разговаривали. Анна протянула руку и коснулась его лица - и в то же мгновение адмирал заснул. А она все сидела, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его. И в эту минуту поняла, что никогда не уедет от него, что, кроме этого человека, нет у нее ничего, и ее место - рядом с ним.

До свиданья, друг мой, до свиданья...

В октябре 1918 года Александр Васильевич Колчак, а с ним и Анна Васильевна Тимирева возвращаются в Россию - в Омск. Начинается последний акт трагедии. В Сибири и на Урале к власти пришли Сибирское правительство и Директория. Омское правительство Сибири указом от 4 ноября назначает Колчака военным и морским министром. Уже через две недели власть меняется - члены Директории арестованы, Совет министров, предпринявший попытку военного переворота, передает адмиралу Колчаку безграничную власть и титул Верховного правителя России - он, человек с громким именем и сильной волей, должен повести за собой тех, кто готов умереть за Отечество. Вот только Отечество к тому времени у всех было разное. Адмирал Колчак не сумел этого понять.

Катастрофа была неизбежна. После первых, вселявших надежду побед над Красной армией, началось отступление. Армия разваливалась. В командном составе царили уныние и разброд. Попытки удержаться любой ценой привели к страшным репрессиям против мирного населения. Не отдав ни одного приказа от расстреле, Александр Васильевич Колчак взял на себя всю ответственность за зверства своих подчиненных. В этом состояла его высшая офицерская честь и личная трагедия.

15 января 1920 года адмирал Колчак был арестован белочехами, вопреки тому, что находился «под высоким покровительством союзных держав», и передан иркутским властям. 21 января власть в Иркутске взяли большевики.

Анне Васильевне Тимиревой, находившейся в вагоне теперь уже бывшего Верховного Правителя России, было предложено покинуть поезд. Она отказалась, решив разделить участь любимого человека.

Они сидели в разных камерах. Виделись только на прогулках в тюремном дворе - раз в день, и это было счастьем - ее и его последним счастьем. В одну из последних таких прогулок он взял ее руки в свои:

- Я думаю - за что я плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за Вас - я ничего не сделал, чтобы заслужить это счастье. Ничто не дается даром.

За несколько часов до расстрела Колчак написал ей записку, так до нее и не дошедшую. Десятки лет листок кочевал по папкам следственных дел.

«Дорогая голубка моя, я получил твою записку, спасибо за твою ласку и заботы обо мне... Не беспокойся обо мне... Я думаю только о тебе и твоей участи... О себе не беспокоюсь - все известно заранее... Я молюсь за тебя и преклоняюсь перед твоим самопожертвованием. Милая, обожаемая моя, не беспокойся за меня и сохрани себя... До свидания, целую твои руки».

Свидания больше не было. Его расстреляли утром 7 февраля 1920 года на берегу реки Ушаковки. Тело бросили в прорубь...

Его Голгофа на этом закончилась. Ее - только начиналась. За свою любовь к великому русскому полярному исследователю, талантливому ученому, адмиралу, человеку, который превыше всего ставил служение Родине, она заплатила тремя десятилетиями тюрем, лагерей, ссылок... Она заплатила высшей ценой - жизнью единственного сына Володи, расстрелянного в 1938 году за «родство» с адмиралом Колчаком.

В 1968 году ей принесли копии чудом сохранившихся в советских архивах писем, которые писал ей этот удивительный человек. Что она почувствовала, прикоснувшись к пожелтевшим листкам бумаги?

« Они на машинке, обезличенные, читанные и перечитанные чужими, - единственная документация его отношения ко мне. Даже в этом виде я слышу в них знакомые мне интонации. Это очень трудно - столько лет, столько горя, все войны и бури прошли надо мной, и вдруг опять почувствовать себя молодой, так безоглядно любимой и любящей. На все готовой. Какая была жизнь, какие чувства!..»

Полвека не тогу принять,
Ничем нельзя помочь,
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь...
Но если я еще жива,
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе.

В 1975 году во время похорон Анны Васильевны Сафоновой-Тимиревой друг семьи поэт Александр Величанский скажет: «Она прожила счастливую жизнь...».

## ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ЕРМАКА: ТАЙНЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ СИБИРСКОГО АТАМАНА


В Вагай я собиралась ехать на электричке. Уже отправилась на вокзал за билетом, но в последний момент бог надоумил меня позвонить вагайским друзьям, которые, собственно, и подкинули мне идею этой поездки. Убедившись в очередной раз в скудости своих историко-географических познаний, направила свои стопы в сторону автовокзала. Поясняю для таких же умных, как я: если вы хотите побывать в местах, где сложил свою буйную головушку атаман Ермак Тимофеевич, то ехать нужно в северный Вагай - районный центр в 50 км от Тобольска.

Село это появилось на карте Сибири в первое десятилетие 17 века, а если уж быть совсем точным, то в 1612 году, когда плодородные земли, раскинувшиеся по берегам сразу двух рек - Иртыша и Вагая, царским указом передали в собственность первого в Тобольске Успенского монастыря. Вновь образованное селение так и назвали - Монастырский двор. Позже, когда вокруг одна за другой стали расти деревеньки, переименовали в Богословский погост - по имени сельского храма Иоанна Богослова, разрушенного, как водится в безбожные советские времена, потом в село Вагайское, а в 1935 году - в Вагай. Так или иначе, но в 2012 году райцентр смело может отмечать свое 400-летие.

Вагаю, в отличие от других муниципальных образований юга Тюменской области, крупно повезло. Соседи еще только пыжатся и напрягают мозги, придумывая, чем бы завлечь туристов всех мастей из всех областей, а у вагайцев в руках - готовый бренд: атаман Ермак Тимофеевич, великий покоритель Сибири, приведший ее народы под власть московского царя. Он принял последний бой именно здесь, всего в нескольких километрах от райцентра, на берегу Иртыша, у переколи, которая, в память о том событии, и сейчас зовется Ермакова перекопь.

За время своих поездок по городам и весям я уже не раз убеждалась в том, что память народная зачастую хранит такие подробности о «делах давно минувших дней», над поиском которых долгие годы бьется в пыльных архивах историческая наука. Вот так и с гибелью Ермака.

Летописные источники не сохранили точного указания места последнего пристанища атамана, что неудивительно: казаки из отряда Ермака карт не рисовали, путевых заметок не вели. Сомневаюсь, что среди них был хоть кто-то, знавший грамоту. Лишь много лет спустя, уже в 17 веке, летописцы со слов уцелевших в том бою и доживших до преклонных лет казаков записали: возвращаясь из трудного плавания по Иртышу, ермаковцы «доидоша близь Вагайского устья и за ночевали на Перекопи». Тобольские разрядные записи подтверждали, что казаки «на Вагайской перекопа стали начевать на острову». Где же располагалась эта «перекопь»?

В поисках следов Ермака первый чертеж местности составил известный сибирский историк, картограф Семен Ремезов. Он обнаружил, что недалеко от устья Вагая Иртыш образует излучину. Вычертив ее на своей карте, Ремезов записал название «Вагайская лука».

Холм Ермака в окрестностях Вагая

От одного основания излучины Иртыша до другого тянулась тонкая цепочка проток, которая во времена Ермака представляла собой довольно-таки глубокий и полноводный естественный канал. Назывался он «Перекопь Ермака»... Ремезов так и записал на своей карте. (Написала «естественный» и задумалась: и Ремезов, и некоторые другие исследователи были уверены, что канал этот - дело рук ермаковских казаков, которые решили сократить долгий путь по шестиверстовой излучине. С трудом, правда, представляю, сколько времени могло уйти у них на это... Уж, во всяком случае, не меньше, чем путь по руслу Иртыша...).

В 2006 году тюменские археологи под руководством Александра Матвеева, директора института Гуманитарных исследований, решили попробовать отыскать место гибели Ермака.

- Ермак для нас - фигура знаковая, - так пояснил свой интерес Александр Васильевич. - Им обычно историки интересуются, но дело в том, что все исторические источники уже обнаружены. А вот археологические изыскания, связанные с именем Ермака, еще никто не проводил. И, кроме нас, тюменцев, этим никто заниматься не будет. Конечно, шансов найти следы последнего боя - ноль целых, ноль десятых, но если есть хоть одна тысячная, то не использовать ее было бы неправильно.

Интересно, как археологи определяли место своих будущих раскопок. Напомню, что точного указания не существует. Карта Ремезова на момент начала поисков ученым была неизвестна. Но! Зато сохранились так называемые «Портфели Миллера» - путевые заметки российского историографа немецкого происхождения, академика петербургской Академии наук, первого ректора петербургского университета Герхарда Фридриха Миллера.

- Не представляю, как работали люди, подобные Миллеру! - удивляется профессор Матвеев. - Такое впечатление, что он перо из рук не выпускал... Читаешь и - как будто сам по этим местам едешь: вот тут бугорочек, вот тут озерко, а вот там лесочек. И вдруг: Ермакова перекопь... Вычислить ее местонахождение по описанию окрестностей, составленному Миллером, не представляет труда. Кроме того, про излучину Иртыша и Ремезов писал. В общем, если летописи не врут, и Миллер ничего не перепутал, то место гибели Ермака мы нашли!

Миллер ничего не перепутал. «Доехавши до устья Вагая, - писал он в «Сибирской истории» о путешествии Ермака, - где река Иртыш течет к востоку и поворачивается к западу великою кривизною, которая кривизна называется Вагайскою лукою...». И далее о переколи: «...как у русских, так и у татар еще в памяти находится, и называется и поныне Ермаковой перекопью, а по татарски - Тескерь. Она длиною на версту, и кончается в дальнем разстоянии от устья реки Вагая».

Кстати, одним из ориентиров, благодаря которому и сейчас можно определить место последней стоянки Ермака, является некий холм, расположенный в нескольких километрах от реки: «На полуденной стороне перекопи, на дальнем разстоянии есть на равнинном лугу бугор, который без всякого сомнения не натурою зделан, но наносной землей насыпан. Он весьма крут и в высоту простирается на десять сажень, а на верху есть плоское место попереч на тридцать сажень. Сей бугор тамошние русские называют Царевым городищем...». А у татар есть предание, что этот бугор «зделан девками, которые землю наносили в своих подолах. Того ради оной и называют Кысым тура, т.е. Девичий городок».

Этот холм и сегодня возвышается посреди равнины. Только теперь его называю Ермаковым холмом: на склоне и на вершине бугра в разное время установлены три памятных знака - крест, каменная, почти языческая, пирамидка, и насыпной могильный холм с памятной доской. У подножия бугра регулярно проходят казачьи слеты и фестивали. Всех гостей Вагайского района непременно привозят на древнее городище, сюда же - и я тому свидетель! - приходят и местные жители: сами, по велению сердца. Оставляют у креста и каменной пирамидки букетики обычных полевых цветов... С вершины холма в хорошую погоду видно то самое место, где четыре с лишним века назад погиб атаман Ермак.

Забегая вперед, скажу: уже после возвращения из экспедиции, Александр Матвеев, наконец увидел опубликованную карту Семена Ремезова. А на ней... Ермакову перекопь - ту самую, откуда они только что вернулись. Все сошлось.

А теперь вернемся к моей поездке, состоявшейся примерно за месяц до беседы с археологом. Точнее, к вопросу о памяти народной... Мне повезло: лето выдалось сухим, и дорога, пересекающая заливные луга, когда-то принадлежавшие монастырю, оказалась вполне проходимой для

Последняя битва Ермака. Рис. С. Ремезова

легковушки. Полчаса езды - и мы на берегу Иртыша. Мы - это местный краевед Петр Васильевич Кутафин и автор этих строк. Отсюда хорошо видно место, где когда-то в Иртыш впадала протока, напрямую соединявшая берега излучины. Та самая Ермакова перекопь... Это место хорошо известно вагайским жителям. Память о нем передавалась из поколения в поколение. А карты и летописи - лишь подтверждение народного знания.

- Вот здесь и принял свой последний бой Ермак Тимофеевич, - говорит Петр Васильевич. - На перекопи, на острове, ниже устья реки Вагай. Конечно, за четыре столетия Иртыш изменил свое русло, отвоевал у суши несколько десятков метров, так что если и искать следы той ночной битвы, то либо под водой, либо на противоположном берегу...

Согласен с этим и Александр Матвеев:

- Река «гуляет», смещается как раз в сторону бывшей протоки. Из космоса следы водотоков хорошо видны. Сравнительно небольшая излучина, смещаясь и изгибаясь, постепенно увеличивалась. И то, самое удобное место для лагеря, где мог остановиться на ночлег отряд Ермака, подмывалось и уходило под воду. Река «съела» несколько метров суши - это как пить дать.

Археологи прошли лощину, которая когда-то была отделена от основной суши протокой, соединявшей две стороны излучины Иртыша, вдоль и поперек - с лопатами и миноискателями... К сожалению, ничего не нашли. Надежды на тысячную долю шанса пока не оправдались. Но это только пока...

Тайны атамана Ермака Тимофеевича на этом не заканчиваются. Его история - вся сплошная загадка. Ну, например, кто может точно сказать, когда именно начался поход Ермака? 1579-й год? 80-й? или 81-й? Разные летописи и, соответственно, разные историки придерживаются разных точек зрения. К примеру, тот же Миллер со ссылкой на разных сибирских, как он их называет летописцев, но, опираясь в основном на Тобольский («Историю Сибири» Семена Ремезова) летописец, фиксирует в своей «Сибирской истории»: первый поход учинился летом 7087 года (или в 1578 году). Второй, закончившийся гибелью атамана, начался 12-13 июня 1579 года. Но большинство историков придерживаются хронологии, приведенной в Строгановской летописи, согласно которой Ермак отправился в поход 1 сентября 1581 года. И, может быть, было бы нам все равно, если бы не упоминание Миллером того факта, что, согласно Тобольскому летописцу, «августа 1 дня 1580 года пришел Ермак к татарскому городу Цимги или Тюменю и овладел оным без всякого сопротивления».

И вот тут начинаются временные несостыковки, о которых еще в то время Миллер писал: «Сей спор решить я еще не дерзаю»: если Ермак остался в Тюмени, не рискнув на зиму глядя двигаться дальше вверх по Туре, тогда знаменитое взятие Сибири, ознаменовавшее победу над ханом Кучумом и установление власти московского царя, произошло в 1581 году: «учинилось октября 26 дня на память святого великомученика Димитрия Селунского». Если же, взяв мимоходом татарский городок Цимги, Ермак двинулся дальше, значит, знаменитый бой на Иртыше произошел в том же, 1580-м году. А по другим данным, взятие Сибири состоялось в 1582 году...

Оставим историкам историково, поскольку запутаться в датах проще простого - со времен Миллера и Ремезова исследователи не могут придти к единому мнению, и вернемся к другим тайнам атамана, которые, возможно, никогда уже не будут разгаданы.

Много веков исследователей интересует, сколько казаков осталось лежать на берегу Иртыша в ночь на 6 августа 1584 (по другим сведениям -1585) года.

«Августа 1 дня 7092 года (1584), - пишет Миллер, - Ермак отправился в последний путь с 50 человеками, хотя в числе может быть описка». Архиепископ Киприан, составитель Синодика, в котором перечислены погибшие во время сибирского похода казаки дружины Ермака, записал: «...в четвертый год (по взятии Сибири), 6 августа 1583 года, Ермаку Тимофееву с тремястами человеками, (погибшими), - вечная память, возглас больший». Триста! Согласно этой версии, “токмо един казак утече” - кто-то же должен был принести скорбную весть о гибели Ермака и его отряда.

По мнению же историка Руслана Скрынникова, в последнем походе с Ермаком была сотня казаков. Из похода вернулось девяносто. Дело в том, что первоначальный текст древнего Синодика, позднее переработанного архиепископом Киприаном, содержал совершенно иные сведения! Он был составлен в то время, когда тобольские ветераны прилежно записали свои “речи” - воспоминания: «И подсмотреша нечестивый (воины Кучума) и нападоша на станы их (казаков) нощшо, и (казаки) ужаснуишся от нечестивых и в бегство приложиишся, а иным (суждено было остаться) на станах побитым и (так) кровь свою пролиша Яков, Роман, Петра два, Михаил, Иван, Иван и Ермак».

Спорить с пеной у рта, сколько, в действительности, погибло казаков - дело бесперспективное. Давайте посмотрим на ситуацию с точки зрения элементарной логики.

Итак, версия первая. В последнем бою на острове у перекопи погибло триста человек. Первое «но»: сколько же было татар, если они смогли бесшумно (!), не лязгнув ни мечом, ни кольчугой, перебраться через протоку и порубить несколько сотен человек так тихо, что проснулся лишь Ермак и еще один казак?! Если учесть, что речь идет о местности, где нет ни единого деревца, то трудно себе представить, что татары смогли подобраться к спящим казакам незаметно. Кстати, в связи с этим, непонятно и другое: почему Ермак выбрал для ночлега практически голое место?

Версия вторая. На острове погибло пятьдесят человек и, опять же, “токмо един казак утече”. Предположить такое, конечно, можно. Но, в таком случае, мог ли этот самый казак видеть гибель своего атамана? Затаился под кустиком и смотрел, чем дело кончится? Или кинулся в реку и плыл безоглядно, думая лишь о спасении? В Иртыш? В бурю и дождь?.. И выплыл? Мало вероятно...

И потом - а куда же подевались казацкие струги, если весь отряд перебили? Их, наверняка, должно было быть не менее десятка. Но нигде, ни в одной летописи не говорится о том, что татары захватили русские суда. А уж о такой победе и о такой добыче вряд ли умолчали бы татарские сказители и хранители легенд.

Но если предположить, что пробудившиеся ото сна казаки, отбиваясь от вероломно напавшего противника, отступили к берегу Иртыша и погрузились на струги, потому что не было у них иного пути для спасения, то тогда все становится на свои места. Прикрывавшие отход своих «Яков, Роман, Петра два, Михаил, Иван, Иван» остались лежать на берегу. А вот Ермаку не повезло: «...видя гибель своих и не ожидая помощи ниоткуда для своего спасения, бежал в струг свой, но не мог (на него) вскочить: облачен был в два царских панциря. Струг же отошел от берега, и (Ермак), не доплыв, утонул в день 6 августа...». Так описывает гибель атамана Ремезовская летопись, составленная, и в этом нет сомнений, на основании рассказов очевидцев, видевших, как все произошло на самом деле!

Но не надо забывать, что в том бою было две стороны, и нельзя пренебрегать свидетельствами, оставленными участниками сражения с татарской стороны. Им-то ни к чему было лукавить и искажать историческую правду.

Воспоминания воинов Кучума о последних минутах жизни Ермака записал тобольский летописец а строгановский придворный историограф переписал эту «сказку» из ранней летописи в неизменном виде: «Впоследствии же некие от язык (местных татар) глаголют о том, яко воспрянул тут храбрый ваш воин Ермак от сна и увидел дружину свою, от нас (татар) побиваему... и побежал в струг и не мог добраться до своих, понеже те были уже в дальнем расстоянии, и тут ввергся в реку и утопе»...

Памятник С. У. Ремезову в Тобольске

- Есть вопросы,  на которые,  мы никогда не узнаем ответы, - считает археолог Александр Матвеев. - С равным успехом можно отмечать годовщину гибели Ермака в этом году или в следующем. Все источники переписаны, все версии уже выдвинуты. Мы можем соглашаться с ними или не соглашаться. Конечно, если бы мы нашли на перекопи захоронение сотен тел времен Ермака, это был бы весомый аргумент в пользу одной из версий. А пока...

А пока на месте, где принял свой последний бой человек, в немалой степени способствовавший присоединению Сибири к России,    нет даже памятного знака. Туда не возят туристов и лишь редкие настырные одиночки, вроде автора этих строк, смогли побывать на знаменитой Ермаковой перекопи, прислушаться к дыханию ветра и трав и прикоснуться - хотя бы мысленно! - к Великой Истории.


## ЗАГАДКИ КУНГУРСКОЙ ЛЕТОПИСИ


Все началось с события, на первый взгляд, мало связанного с изучением тайн древних рукописей, - с поездки в Вагай, по местам «боевой славы» атамана Ермака Тимофеевича. Привычка не ограничиваться поверхностными сведениями о том или ином событии заставила меня забраться в интернет в поисках дополнительных знаний.

В зоне особого внимания

Там я и наткнулась на программу «Искатели», посвященную великому покорителю Сибири. Не останавливаясь подробно на многочисленных несуразицах, которыми буквально напичкан сюжет, скажу, что меня зацепила фраза его автора Андрея И, изображающего из себя серьезного исследователя: «Как нам стало известно, существует какая-то Ремезовская летопись... Мы дали задание своим историкам найти ее в архивах...». Надеюсь, не я одна смеялась, услышав эти слова. Смеялась, понимая, что, если Андрей И, действительно, серьезно изучал материалы о походе Ер-

Страница из Кунгурской летописи

мака, готовясь к съемкам, и действительно побывал в Тобольске и Вагае, то он не мог не знать о Ремезовской летописи и не держать ее в руках: в то время, когда создавалась программа, факсимильное издание книги было осуществлено тобольским меценатом Аркадием Елфимовым и доступно для всех желающих. Я уж не говорю о том, что любой уважающий себя историк знает об этом историческом документе.

Спустя несколько месяцев, при подготовке статьи о последней битве Ермака, упоминание о Ремезовской летописи вновь появилось в зоне моего внимания. Ничего странного или мистического: именно в ней содержатся не только ценные сведения о сибирском походе казаков, но еще и уникальные иллюстрации к тексту, что само по себе необычно для летописного источника.

Прошло еще некоторое время, и в недрах областной научной библиотеки, а если быть более точной - на пятом этаже, где расположено книгохранилище, на дне обычной картонной коробки, в какой, должно быть, когда-то были упакованы хозяйственные товары, обнаружилась «Краткая Сибирская летопись (Кунгурская) со 154 рисунками», изданная в Санкт-Петербурге в 1880 году. Та самая, о которой так небрежно отозвался автор программы «Искатель». На твердой обложке салатного цвета и титульном листе синими чернилами запечатлена фамилия человека, которому принадлежала когда-то книга: Менделеевъ.

Можно с уверенностью сказать, что «Кунгурская летопись» - один из самых загадочных исторических документов, о происхождении которого, без малейшей надежды узнать истину, вот уже два с лишним века спорят историки.

Российским исследователем летопись стала известна благодаря академику Г.Ф. Миллеру, который предположительно в 1834 году, во время своего путешествия по Сибири, нашел ее в Тобольске. На внутренней стороне переплета сохранилась хорошо читаемая надпись: «1744 г. принята отъ профессора Миллера, привезена изъ Сибири. А господинъ про- фессоръ Миллеръ достал сию книгу въ Тоболске отъ коллежскаго ассесора и провинцiи Енисейской воеводы Петра Федорова сына Мировича, и оную книгу подписать 1759 году, августа 20 числа, будучи в библиотеке и спрося об оной у содержателей библiотеки».

Миллер оставил следующую запись: «Будучи я в Тобольске, достал старой письменной на русском языке летописец с плохими картинками». В примечании автор дает пояснение: «Сия книга сочинена Тобольским дворянином Ремезовым. Я её для отмены от других летописцов буду называть Тобольским летописцом. Она от меня отдана в Императорскую библиотеку».

Однако есть и другая версия приобретения книги, записанная все тем же Миллером и датированная 1741 годом: «Понеже я нашел у Тобольского посадского человека Федора Пименова книгу рукописную Летописец о Сибирской истории с картинками...».

Но нигде Миллер не упоминает точной даты приобретения рукописи. Так кто же, в действительности, владел ею и почему? Во время пребывания академика в Тобольске еще были живы дети и внуки Ремезова. Как могло случиться, что рукопись ушла из семьи? Была ли она продана Петру Мировичу или передана ему на других условиях? Скажем, для того, чтобы тот, используя свое высокое положение в обществе, мог издать ее. Здесь нужно пояснить, что Петр Мирович и его брат Яков - сыновья сподвижника гетмана Мазепы Федора Мировича. Первый был секретарем графа Потоцкого, а второй - секретарем цесаревны Елизаветы Петровны. Братья были хорошо знакомы с Г.Ф. Миллером, поскольку учились вместе с ним в академической гимназии.

Скорее всего, получив рукопись от Мировича, академик не рискнул упомянуть опального дворянина, и потому в ходе переписки с Петербургом, договариваясь о приобретении документа, назвал другого человека в качестве его владельца. А когда летопись уже была куплена, скрывать правду не имело смысла.

Так или иначе, но ценность рукописи для истории, по мнению Миллера, не подлежит сомнению. Именно поэтому он пишет: «Я был так счастлив, что достал в Тобольске старинную летопись с изображениями, которая разъясняет все недоумения и против которой невозможно возражать...».

Автором «Истории Сибирской» Г.Ф. Миллер считает Семена Ремезова: «Сия книга сочинена Тобольским дворянином Ремезовым...».

Но...

И вот здесь на сцену выходит та самая загадка, над решением которой до сих пор ломают головы историки.

Рукопись Ремезова уникальна не только собранными в ней историческими сведениями, но еще и своими иллюстрациями. С полным основанием ее можно назвать первым иллюстрированным учебным пособием по российской истории. Она состоит из 154-х глав и - соответственно - из 154 рисунков, запечатлевших бытовые сцены из жизни народов, населяющих Сибирские земли, сибирскую архитектуру, географические и этнографические данные. Изучая «Историю...», исследователи обнаружили, что она содержит, как бы сейчас сказали, вкладыш, отличный от основного текста и по своему содержанию, и по оформлению. Ремезов назвал его «История Сибирская краткая Кунгурская». Что же это за летопись? Как она появилась? Кто ее автор? Действительно ли это старинная рукопись или творчески переработанные Ремезовым сказания и легенды? У историков нет единого мнения на этот счет.

А была ли летопись?

Достоверно известно, что Ремезов с сыном Леонтием побывали в Кунгуре в 1703 году, уже после завершения работы над «Историей Сибири». Может быть, именно там они нашли неизвестный ранее летописец и, будучи ограниченными во времени, на скорую руку переписали его, сделав небрежные наброски иллюстраций, которые впоследствии Миллер назвал «плохими картинками»? Может быть... Во всяком случае, новосибирские исследователи ремезовской рукописи Е.И. Дергачева- Скоп и В.Н.Алексеев считают, что рукопись написана двумя основными вариантами почерка С.У. Ремезова: чертежным почерком с элементами книжной скорописи - «История Сибири», деловой скорописью, которую он использует в «служебных записях» - «Кунгурская летопись». В пользу того, что «Кунгурская летопись» - это всего лишь черновой набросок, говорит и тот факт - и это тоже установили исследователи, - что написан он на старой, ранее использовавшейся бумаге, датируемой серединой 70-х - концом 80-х годов XVII века. На странице 25 под рисунком хорошо видна запись: «На дрова к торговой бане и банному водоливу Кондрашке Данилову 4 рубли».

В нехарактерной для «Истории Сибири» манере выполнены и рисунки к летописи, хотя установлено, что сделаны они все же рукой Семена Ремезова.

Но если «Кунгурская летопись» обнаружена только в 1703 году, задается вопросом историк Руслан Скрынников, то чем можно объяснить, что в знаменитой своей «Чертежной книге», работа над которой была завершена уже к 1701-му году, Ремезов упоминает названия урочищ, речек и озер, которые позже встречаются в Кунгурском летописце? Скрынников отбрасывает (неизвестно - почему?) версию о том, что совпадающие названия взяты Ремезовым из других источников, или о том, что карты составлены на основе летописца, - потому что тот, якобы, был обнаружен позднее. Значит, делает вывод Скрынников, Ремезов сам сочинил летопись, назвав ее краткой, и для правдоподобности включил в нее уже известные ему географические названия. Сочинил на основе известных ему ранее преданий, легенд и сказаний, поскольку «тщательно собирал притчи о подвигах казаков, их постах и молитвах». По мнению Р. Скрынникова, «Кунгурский летописец» - это не список с древней рукописи, а художественный сплав, объединивший яркие и правдоподобные подробности с поздними недостоверными преданиями и вымыслом. Но если признать версию Скрынникова, то непонятно, почему Ремезов не написал эти главы раньше - тогда же, когда писал основной текст «Истории Сибири»?

Кстати, Ремезов, составляя описание своей «Чертежной книги» отмечает, что из двадцати четырех листов его атласа только семь он написал сам, а остальные семнадцать переснял «с прежних образцов... чертежей, с привозных и снятых в Москве». Может быть, для того он и назвал «вкладыш» Кунгурским, чтобы ни у кого не было сомнений - он не является автором этого отрывка?

Можно, предположить и другой вариант: Кунгурский летописец попал к Ремезову не в 1703 году, а намного раньше, когда, будучи в Москве, он изучал хранившиеся в Сибирском приказе многочисленные документы и чертежи, связанные с освоением Сибири. Вот, что пишет по этому поводу историк В.И. Сергеев: «А.А. Виниус (глава Сибирского приказа), свыше 50 лет собиравший рукописи и печатные книги, уже с 1664 года знал о содержании «Кунгурского летописца», а ко времени приезда в 1698 году Ремезовых в Москву владел если не оригиналом, то списком этого сочинения, с которым и познакомил «сибирян».

Скопировав его на скорую руку, Ремезов использовал встречающиеся в нем географические названия в «Чертежной книге», а вот саму летопись по какой-то причине первоначально не включил в «Историю Сибири». Почему? А если допустить самый простой вариант: Ремезов просто забыл об имеющемся у него списке! Или считал его утерянным. Или не существенным...

Кстати, возникает вполне закономерный вопрос: а где все черновые варианты «Чертежной книги» и «Истории Сибири», рабочие материалы и наброски? Их же не могло не быть! Скорее всего, список «Кунгурской летописи» хранился именно среди черновиков. И, вполне возможно, был заново обнаружен не самим Ремезовым, а кем-то из его сыновей уже после смерти Семена Ульяновича. Тогда становится понятным, почему летопись написана деловой скорописью, а не чертежным почерком, и почему иллюстрации к ней носят лишь характер небрежных набросков. Только этим можно объяснить тот факт, что Ремезов не довел «Кунгурскую летопись» до ума, хотя имел для этого время - он скончался в Тобольске после 1720 года. У него было 20 лет для того, чтобы внести поправки в свою «Историю Сибири»! В конце концов, переписать ее заново...

Кстати, в пользу предположения о том, что Кунгурский «вкладыш» был сделан не самим автором, говорит еще и тот факт, что Ремезовская летопись имеет две нумерации: первоначальную - собственно «Истории Сибири», выполненную почерком Ремезова, и единую (или сплошную), включающую в себя и Кунгурскую летопись. И выполнена она не почерком Ремезова и совершенно другими чернилами!

Есть и другие доказательства того, что Кунгурская летопись, действительно, является списком с более древней рукописи. Уже упоминавшиеся новосибирские исследователи Е.И. Дергачева-Скоп и В.Н. Алексеев считают, что Юрий Крижанич, хорватский богослов, философ, историк, экономист, в своем «Повествовании о Сибири», изданном в 1680 году, использовал целый ряд фактов из Куигурского летописца, а это значит, что он мог ознакомиться с ним в Тобольске - во время своей ссылки, между 1661 и 1675 годом.

О самостоятельном характере рукописи говорит и академик Дмитрий Лихачев в «Повести о покорении Сибири»: «... поражает обилие дат... Причем ни в датах, ни в описании самих событий не видно зависимости ее от других сибирских летописей. Все это заставляет предполагать о каком-то своеобразном и, во всяком случае, очень древнем источнике Кунгурской летописи».

Есть загадки, на которые мы никогда уже не найдем ответы. Вполне возможно, что в самых старых архивах, в пыльных папках среди сотен бумаг однажды найдется полный текст так называемой Кунгурской летописи. И это открытие станет величайшим событием в изучении «Сибирского взятия». А пока «История Сибири» Семена Ремезова продолжает будоражить умы исследователей древних книг.


## ПРАСКОВЬЯ. МАША. ГЕРДА. ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ИШИМА В ИСТОРИЮ


Судьба русской девушки Прасковьи Луполовой добрую сотню лет занимала умы её современников и их потомков. О ней писали книги, сочиняли оперы, ставили спектакли; она стала прообразом многих литературных героев. Над могилой Прасковьи установлена плита с памятной надписью. В начале двадцатого века её хотели причислить к лику святых. И только революция помешала канонизации.

Прасковья родилась в 1784 году в Елисаветграде (ныне Екатеринос- лав) в семье дворянина. Её отец Григорий Луполов был доблестным воином, участвовал в русско-турецкой войне, однако в 1798 году по неизвестной причине был разжалован из прапорщиков, лишён всех прав, состояния и сослан в Сибирь. Его семья - жена и дочь, предваряя судьбу декабристок, последовала вслед за ним. Если бы не это обстоятельство, может, и не было бы истории, которая потрясла всю Европу.

В Сибири Луполовы поселились в деревне Жиляковка, в двух верстах от Ишима. Глава семейства служил в Ишимской канцелярии земского суда. О его дочери Прасковье достоверно известно, что она была очень религиозной, чему, видимо, способствовала и царская воля, лишившая её благополучного будущего. Параша часто посещала Богоявленский собор - старейший в городе, сохранившийся до наших времён. Может, во время молитвы и пришла в голову смиренной девушке дерзкая по своему замыслу мысль: дойти до Петербурга, попасть к милосердному государю, испросить у него прощения для отца и удалиться в монастырь.

Сегодня, быть может, это уже не вызывает ни удивления, ни восхищения. Но в начале XIX века восемнадцатилетней девушке отправиться из Сибири в Петербург!

Сломив сопротивление родителей, которые, конечно, боялись отпускать в дальний путь единственную дочь, осенью 1803 года Прасковья покинула Ишим, имея лишь одну серебряную монету да иконку, подаренную ей матерью.

Памятник Прасковье Луполовой

работы В. Клыкова г. Ишим

А дальше... дальше начинается сказка. Прасковья была уверена, что путь в Санкт-Петербург лежит через Киев, поэтому и дорогу она спрашивала до Киева. Ночевала в деревнях у добрых людей. Однажды попала к разбойникам: не поверив в её историю, они хотели убить ее, но, увидев, как смиренно она молилась всю ночь, пожалели и не только отпустили, но ещё и дали денег на дорогу.

Как-то раз Прасковья упросила ямщиков подвезти её от одной деревни до другой: у нее не было теплой одежды, и она замерзала. Ямщики по очереди надевали на      неё свои шубы и, чтобы согреться, бежали рядом с санями. Это не выдумка, это исторический факт.

Так Параша добралась до Екатеринбурга. Там она познакомилась с некой госпожой Миловой. Кто была эта добрая женщина, ещё предстоит выяснить историкам - у неё Параша провела несколько зимних месяцев, выучилась грамоте, после чего госпожа Милова проводила её, снабдив деньгами и сопроводительным письмом, к своим знакомым. Теперь девушка шла - пешком до Вятки, потом до Казани, оттуда в столицу - к конкретным людям, которые могли оказать ей помощь и поддержку.

5 августа 1804 года, спустя год после начала своего путешествия. Прасковья вошла в Петербург. Во время странствий она повторяла одну только фразу «Бог не оставляет несчастных». Придворные дамы, к которым она обратилась с письмом от госпожи Миловой. были потрясены историей Параши. Участие в её судьбе приняли фрейлины императрицы - графиня Самарина. Татьяна Васильевна Юсупова, Дарья Александровна Трубецкая, княгиня Авдотья Ивановна Голицына. Они помогли ей сначала попасть к царице Марии Федоровне, а затем путешественницу принял Александр I. Оказался отец Прасковьи невиновным или нет, но император помиловал его, разрешив жить, где тот пожелает, а Параше за её поступок подарил две тысячи рублей серебром - огромные по тем временам деньги. Не лишним будет сказать, что вместе с Григорием Лупо- ловым император помиловал ещё двух ссыльных, за которых просила Прасковья.

Девушка была принята в высшем свете, обласкана, стала богата и ни в чём не нуждалась. Придворные дамы и дальше были готовы опекать покорившую их юную сибирячку, Но, преодолев дорогу, опасности, голод и царскую немилость. Параша смогла преодолеть искушение богатством и благополучием: верная данному обету, она решила уйти в монастырь. Александр I позволил ей удалиться от мира в один из монастырей Нижнего Новгорода. Прожив там несколько лет, послушница Прасковья заболела чахоткой и перебралась в Десятинный монастырь в Великом Новгороде, где и умерла в 1809 году.

Прижизненная слава сибирячки Параши после ее смерти выплеснулась за пределы Российской империи. Первой ласточкой стал роман модной французской писательницы Мари Софи Коттен по мотивам, если можно так сказать, путешествия Параши «Елизавета, или Ссыльные в Сибири». В России он был переведён с французского и издан еще в 1807 году. Это была история молодой девушки, отправившейся в трудный путь, чтобы добиться милости для своего возлюбленного.

В 1815 году Ксавье де Метра написал книгу, которая в русском переводе называлась «Юная сибирячка» или «Параша Луполова»: исторически достоверная, или, как бы мы сегодня сказали, документальная повесть. Ксавье де Метра хотя и был французом, но жил в России, был женат на фрейлине Софье Загряжской - тётке Натальи Николаевны Пушкиной, а потому вхож в лучшие дома Петербурга. Занимался литературой, писал миниатюрные портреты. Был хорошо знаком с родителями А.С Пушкина, написал два портрета матери поэта - Надежды Осиповны. Так что сам Александр Сергеевич наверняка знал историю Прасковьи Луполовой, причём из достоверных источников. Литературоведы не без оснований отмечают, что в основу образа Маши Мироновой, героини «Капитанской дочки» А.С. Пушкина, положены реальные черты Параши Луполовой.

В первой половине XIX века биография Параши Луполовой вошла в русскую историографию. С.Н. Глинка в своём хронографе «Русская история» отмечает в числе самых знаменательных событий европейской жизни 1804 года «подвиг бедной и неизвестной россиянки по имени Прасковья Григорьевна Луполова». Её краткую биографию можно прочитать в «Энциклопедическом словаре» Д. Бантыш-Каменского, которым пользовался в своей работе Пушкин.

Книга Ксавье де Метра переиздавалась на протяжении всего XIX века в Париже, Лондоне, Брюсселе, Амстердаме, в России - в оригинале, в переводах, в многочисленных лубочных изданиях для народа. В 2001 году в очередной раз она была переиздана в Париже.

Уже в тридцатые годы XIX века писатель Н. А. Полевой написал пьесу «Параша-сибирячка»: её премьера состоялась в 1840 году в Александрийском театре в Москве; главную роль сыграла знаменитая В. Асенкова, разделившая впоследствии судьбу своей героини, - как и Параша, она умерла от чахотки.

На сюжет пьесы Полевого было написано либретто оперы Д. Струйского, а роман Мари Коттен лёг в основу либретто музыкальной драмы итальянского композитора Доницетти.

Не берусь утверждать категорически, но приключения Герды из сказки Андерсена «Снежная королева» один в один списаны с приключений, с которыми в реальности пришлось столкнуться ишимской страннице. Припомните хотя бы добрую старушку, у которой провела Герда всю зиму, или разбойников, которые отпустили девочку, дав в дорогу денег. Ну и, наконец, царский дворец, где девочка встретила добрых принца, принцессу и короля. Чем не история Параши-сибирячки?

В 1864 году в Лондоне была опубликована «Книга золотых дел» Шарлотты М. Янг. В главе «Просители помилования: 1720 - 1805 гг.» автор рассказывает лишь о двух девушках совершивших подобный подвиг самопожертвования, - шотландке Элен Уокер и Прасковье Луполовой. В начале XVIII века Элен Уокер отправилась пешком из Эдинбурга в Лондон, чтобы просить помилования для своей сестры, приговорённой к смертной казни, по сравнению с путешествием русской девушки её поход похож больше на загородную прогулку. Но... Элен Уокер стала прообразом героини романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» Джини Дине. Английский писатель поставил памятник Элен в той деревне, где она жила.

А что же Параша? На сценах театров ставились пьесы, люди читали романы, и никто не вспоминал о том, что главная героиня покоится в под- церковье Рождественского собора в Десятинном женском монастыре Великого Новгорода. Только в середине XIX века краеведы обратили внимание на этот факт. А в начале XX века стараниями игуменьи монастыря Людмилы удалось установить плиту на могиле. Она же пыталась добиться канонизации Прасковьи. Помешала революция...

В 1930 году Рождественский собор был закрыт. В монастырских постройках размещался НКВД. О Параше Сибирячке никто не вспоминал. В годы войны Рождественский собор был разрушен, сейчас на его месте руины. Но могила Параши, как ни странно, сохранилась.


## ТАЙНА СТАРЦА ГРИГОРИЯ


Деревня Покровка лежит чуть в стороне от Тобольского тракта. Дорога к ней еще совсем недавно производила привычно-удручающее впечатление - говорят, однажды заезжий иностранец едва не утонул в ядреной сибирской грязи. И потому стоило в селе появиться губернатору, теперь уже бывшему, Сергею Собянину, да не одному, а с полпредом президента П. Латышевым, как местные жители, кивая на заграницу, попросили провести в деревню «аппендикс» от тракта. Иными словами, проложить в Цокровку асфальт, которого так и не дождались за годы Советской власти.

Покровчане, как истинные сибиряки, - люди сдержанные, чувства свои напоказ выставлять не привыкли, но, думается, втайне гордятся своим земляком Григорием Распутиным, одной из самых загадочных фигур в российской истории. Без малого сто лет прошло, а сюда, в сибирскую глубинку, едут и едут со всех концов страны, из разных стран мира, чтобы прикоснуться к легенде, попытаться разгадать тайну старца Григория.

Мне хотелось ущипнуть себя за руку

Музей Распутина в деревне Покровка Ярковского района Тюменской области - первый частный музей в Советском Союзе (открыт супругами Мариной и Владимиром Смирновыми в 1990 году) и единственный подобный музей в мире. Что весьма странно, потому что Распутин, уверена Марина Юрьевна, самый знаменитый русский.

- Во всех европейский странах непременно существуют заведения под названием «Распутин». Заведений с названием «Гагарин» я не встречала, как, впрочем, и Ленин. Англичане выпускают чай «Распутин», немцы - одноименную водку. У французов есть шампанское «Распутин», а у голландцев - пылесос. Есть даже боксерские перчатки «Распутин»! Это уже бренд! И, к сожалению, им не пользуются только те, кому он принадлежит по праву, - русские.

Для самой Марины Смирновой знакомство с великим земляком, а она уроженка Покровки, началось с песни «Воnу М». Помните знаменитый хит? - «Ra-ra-rasputin! Russian crazy love machine...». Спустя много лет ансамбль в полном составе приехал в Покровку - в домашнем архиве Смирновых есть и фотографии, и видеосъемка, зафиксировавшие эту знаменательную встречу. Как признается Марина, ей хотелось ущипнуть себя за руку, когда она стояла рядом с Лиз Митчелл у ворот деревенского дома.

- А когда они спели акапельно «Rasputin», сбежалась вся деревня! В школе сорвали родительское собрание. Иностранцев приезжает много, но тут - негры!

Но это будет потом. А сначала детское любопытство, неудовлетворенное репликой отца, мол, Распутин - авантюрист, живший во времена последнего государя, переросло в устойчивый интерес. А когда вышла замуж за историка Владимира Смирнова, тут уж дилетантское собирательство

Григорий Распутин. 1915 г.                     Двойник великого старца.

с. Покровское

исторических сведений и фактов биографии переросло в дело всей жизни.

Музей, которого, впрочем, тогда еще и в проекте не было, начался с опроса старожилов Покровки, помнивших живого Распутина и членов его семьи, и с нескольких уникальных фотографий. О том, как они попали к Смирновым, - разговор отдельный.

- В ДК Железнодорожников по выходным собираются коллекционеры. Я была чужим человеком в их среде. Зато муж чувствовал себя достаточно комфортно. Вот коллекционеры и стали подсказывать - кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал. Не всегда было понятно, правда это или легенда Но я начала писать. Ездить к люд ям, о которых мне говорили. И таким образом доехала до Томска

«Граммофон и пианину - в школу»

В Томске ее ждали две удачи. Во-первых, неизвестная фотография самого Распутина с личной подписью - он подарил ее профессору Томского медицинского института С.В. Мясоедову. В 37-м году того расстреляли. Снимок старца был подшит к делу - думается, он сыграл немалую роль в судьбе профессора. После реабилитации фотографию вернули семье, и сын Мясоедова передал ее в музей.

«Зеръкало» из дота Распутиных

Там же, в Томске, Марина Юрьевна познакомилась с некой Лидией Михайловной Барановой - уроженкой Покровки. Врач, участница Великой Отечественной войны, почти слепая и практически одинокая женщина, она написала письмо на родину - в сельсовет, «на деревню дедушке». А в письме спрашивала о том, нет ли каких-нибудь  новых сведений о Распутине. Всю жизнь она гордилась тем, что была его землянкой! Письмо передали Смирновым, которые к тому времени уже замучили односельчан расспросами...

От Лидии Михайловны музей получил в подарок фотографию дочерей Распутина - Матрены и Варвары, подписанную рукой Матрены: «Незабвенной подруге от Матреши и Вари».

Экспонаты дня музея, открытого 16 лет назад, собирали путем «подворного обхода». Дело в том, что в архивах сохранилось письмо бедняков деревни Покровки, сочувствующих коммунистической партии, в котором они просят конфисковать у Распутиных вещи в пользу односельчан: «.. .граммофон и пианину - в школу, зерькало - соседям».

Иными словами, милые земляки, при жизни Григория Ефимовича вдоволь попользовавшиеся его добротой и благорасположением, с семьей его решили не цацкаться: пожировали - и будет! И организовали вполне законный грабеж Было это в 1919-м. Через год вдову Распутина Параскеву Федоровну, сына Дмитрия и его молодую жену Варвару из родного дома выселили, а спустя тринадцать лет и вовсе сослали, как кулацкий элемент. В 33-м в Салехарде друг за другом они покинули этот неблагодарный мир. Последним 16 декабря 1933 года, день в день с отцом, убитым в ночь на 17 декабря 1916 года, от дизентерии в возрасте 38 лет умер спецпереселенец Дмитрий Григорьевич Распутин. Адрес умершего: комбинат спецпоселка, барак № 14.

Но вернемся к музею и его экспонатам.

Имея список конфискованных вещей, Смирновы отправились по деревне. Кому предлагали водку, кому - дрожжи и сахар. Так в экспозиции появились тарелка с вензелем императрицы Кузнецовского фарфорового завода, икона Симеона Верхотурского, знаменитый венский стул, о котором речь пойдет чуть ниже, собственноручные записки Распутина.

Отдельная история вышла с «зерькалом». Бабушка - соседка ни за что не хотела с ним расставаться, хотя к тому времени осталась от него лишь половина, да и то вся потемневшая и потрескавшаяся, так что зеркало вряд ли годилось для того, чтобы перед ним вертелись модницы. Но бабушка стояла на своем и семейную реликвию Распутиных продавать не собиралась. Пришлось пустить в ход «тяжелую артиллерию» в лице отца Тихона, священника из тюменского Знаменского собора.

- Отдай для людей, на благое дело, - сказал он.

Бабушка сняла «зерькало» со стены и с поклоном протянула его Марине Смирновой.

Дому, в котором размещается музей, исполнилось 130 лет. В этом небольшом двухэтажном деревянном особнячке с крутой скрипучей лестницей и небольшими, но светлыми комнатами жил родственник Распутина - Илья Арсенов. Деревянные рассохшиеся половицы помнят, как по ним ходил старец Григорий, комнаты хранят эхо его голоса. Вот только для музея здание не слишком приспособлено: старая печь не может согреть обветшавшие стены, зимой здесь - словно в холодильнике, поэтому приезжали сюда Смирновы редко.

Надежды на то, что когда-нибудь удастся реконструировать этот дом, у них не было никакой. В чудеса они, выросшие в эпоху развитого социализма, не верили. И все же приезд внучки Распутина Лоране Ио-Соловьефф стал настоящим чудом. После этого о них заговорили не только журналисты, краеведы и просто любители истории, но и власть имущие. Сергей Собянин, бывший в то время губернатором Тюменской области отметил интерес людей к музею, побывал в нем сам и привез полпреда президента в УрФО.

Оптимизм, конечно, дело хорошее, но не прав тот, кто думает, что его можно вместо мяса в борщ положить. И Марина, и Владимир - оба работают. А музей - это что-то вроде дачи, куда летом они приезжают на выходные.

Но экскурсии, официальные делегации, просто любопытствующие все же едут, хотя нет ни рекламы в СМИ, ни указателя на Тобольском тракте. Адрес музея и телефон его владельцев передаются, как подпольная литература, - из рук в руки, от знакомых к знакомым.

«Образа жизни ведет трезвый...»

Супруги Смирновы за последние годы стали признанными распутиноведами. Академик Баханов, столичный ученый, опубликовавший уже несколько книг, посвященных «сибирскому старцу», в своих научных трудах делает ссылки на тюменских исследователей. Это приятно. Хотя... тот же господин Радзинский на письмо, в котором Смирновы сообщали ему новые данные о Распутине, ответить не счел нужным даже из вежливости.

Предмет особой гордости Смирновых - обнаруженная ими дата рождения Григория Ефимовича. К примеру, в Советском Энциклопедическом словаре годом рождения Распутина обозначен 1872-й, а, скажем, на бутылке водки «Распутин», произведенной в Германии, - 1865-й. Даже Эдвард Радзинский в своей книге дату рождения указывает лишь приблизительно, опираясь на посемейные списки.

Смирновы же, обойдя все архивы в округе, в Ярковском районном ЗАГСе обнаружили метрические книги Богородической церкви деревни Покровки, где рукой священника было написано: 9 января 1869 года у Анны и Ефима Распутиных родился сын Григорий.

- Мы послали письмо в Германию на завод - производитель водки «Распутин», - рассказывает Марина Юрьевна, - и попросили исправить дату. Нам пришел очень забавный ответ. Сначала шли «реверансы» в наш адрес, а потом было сказано, что дата на бутылке - из Большой Советской Энциклопедии. Я проверяла. Там действительно стоит 1865 год.

Кстати, «старцу» Григорию на момент смерти было 47 лет!

Советское распутиноведение, по мнению Марины Смирновой, вообще соткано из мифов.

Например, миф о том, что Распутин, как утверждает Радзинский, был единственным ребенком в семье: «...как в семье Гитлера и Сталина, природа предостерегала от рождения младенцев». Однако, как установили Смирновы, у Григория Ефимовича была сестра - Феодосия Ефимовна, в замужестве Орлова. Более того, она была крестной матерью своих племянников. В музее есть фотография, где она рядом с братом.

Еще один миф: Распутин был пьяница, безбожник и распутник. От того, мол, и фамилия у него такая.

Однако унтер-офицер Прилин, бывший участковым в Покровке, пишет докладную своему начальнику Калмыкову: «Распутин Григорий Ефимович, от роду имеет около сорока лет, крестьянин села Покровского, занимается хлебопашеством... Образа жизни ведет трезвый». Копия этого доклада - в экспозиции музея.

«Безбожник» Гришка построил в Покровском школу и придел храма, за что получил благодарность от епархиальных властей. А деньги на строительство попросил у Николая II, убедив его в том, что в этом безбожном краю должна стоять церковь. Кстати, сегодня, в Покровке нет даже молитвенного дома. Храм же разрушили в 1953 году.

И еще по поводу «безбожника». Впервые попав в Санкт-Петербург, Григорий Распутин идет не в кабак и, прошу прощен™, не в публичный дом - неграмотный крестьянин из сибирской глубинки, отстояв службу в храме, пришел на аудиенцию к ректору духовной семинарии. Вместо обычных 10 -15 минут отец Сергий, который, кстати, после революции возглавил Русскую православную церковь, проговорил с ним более двух часов.

Что касается фамилии. Все до банального просто: люди, жившие на распутье - на развилке или перекрестке дорог, получали прозвище «рос- путы». Предком Григория Ефимовича, а это Смирновы выяснили совершенно точно, составив родословное древо семьи Распутиных, был некто Насон по прозвищу Роспута.

Кстати, когда в 1979 году в Покровку привезли фильм «Агония» с Петренко в главной роли, старожилы в возмущении покидали клуб. Они - то хорошо помнили своего земляка и не могли смириться с тем образом, какой был создан сначала в романе Валентина Пикуля, а затем на экране.

И давайте будем откровенны: если вы считаете себя глубоко верующим, порядочным человеком, любящим своих детей, а именно такими были и Николай Второй, и императрица Александра Федоровна, станете ли вы общаться с человеком сомнительной, мягко говоря, репутации? И, более того, позволите ему приблизиться к своим детям, в первую очередь, к девочкам?

Вы побываете на моей родине...

И все-таки мистики в «деле», с позволения сказать, Распутина предостаточно.

Ну, например, его явные экстрасенсорные способности, которые признавали даже придворные врачи, лечившие наследника Алексея - их можно было бы обвинить в предвзятости, с какой они относились к Распутину, но трудно уличить в сговоре с «шарлатаном».

Или пророчества «старца». В октябре 1916 года за три месяца до своей кончины он скажет: «Еще до конца этого года я умру...». И умрет - в ночь на 17-е декабря 1916 года.

А еще он напишет Николаю II: «Смерть моя будет мучительной, впрочем, как и ваша».

И еще: «Если меня убьют люди моего круга, тебе не стоит опасаться за монархию, если же меня убьют люди твоего круга - монархия падет».

После его смерти монархия продержалась три месяца...

Слишком много совпадений.

«Вы побываете на моей родине, но уже без меня», - сказал Распутин императрице. По дороге из Тобольска в Екатеринбург семью Романовых везли через Покровку. Возница остановил лошадей на перепряжку прямо у дома «незабвенного Григория».

- Я вдруг подумала, - говорит Марина Юрьевна, - он умер в цокольном этаже дома Юсуповых в Петербурге в ночь с 16 на 17 декабря, они - спустя всего полтора года в цокольном этаже дома Ипатьева в ночь с 17 на 18 июля. За ним приедет грузовик, по Выборгскому шоссе отправится в сторону Пискаревки, но не то заглохнет, не то застрянет, принесут сухих дров и его сожгут. Могилы нет, лишь надпись на березе на немецком языке: «Здесь распылили собаку».

Спустя полтора года в ночь с 17 на 18-е июля грузовик с телами расстрелянных из Ипатьевского дома отправится по дороге на Коптяки. Машина не то заглохнет, не то застрянет, и их сожгут. Могилы нет. Лишь фраза на немецком языке в подвале Ипатьевского дома: «Здесь холопы Валтасара расправились со своим господином».

Если это не совпадение, тогда - что?!

Страшная история...

Были истории и менее кровавые, хотя все равно мистические - уже в наши дни. В музей дважды забирались воры. Не столько украли, сколько нагадили. В течение полугода оба, будучи людьми далеко не старыми, умерли. Об этом написали в газете. Больше в музей никто не лазил, хотя охраны в нем нет.

Была и другая ситуация. Один из коллекционеров запросил со Смирновых за фотографию сумму несколько большую, чем та, на которую они рассчитывали.

- Недостающие деньги решили занять, - вспоминает Марина Юрьевна, - едем на машине к моей маме. Муж у меня вообще-то человек спокойный, но тут вдруг так резко затормозил, что я испугалась. Выскочил - и под машину. Под левым колесом лежало ... несколько сотенных бумажек. Ровно столько, сколько не хватало, чтобы заплатить за фотографию. Теперь, когда я ворчу, муж говорит: не ворчи, дядя Гриша накажет. Он может и плохое сделать, и хорошее.

Ну, а свидетелем, то есть участником последнего эпизода, стала я сама. О трагической смерти Распутина Марина Юрьевна рассказывала, стоя под стендом с фотографией убиенного Григория Ефимовича. Зрелище, надо сказать, не для слабонервных. Чтобы сохранить его для истории, то бишь для будущей статьи, я раз двадцать нажала на затвор цифрового фотоаппарата. Одно за другим получались совершенно не резкие изображения.

Ну, и напоследок, чтобы немного отвлечь читателя от мрачных мыслей, - легенда о чудодейственном венском стуле.

В Покровке гуляли свадьбу. Замуж выходила Евдокия Печоркина, жившая в услужении у Распутиных. В самый разгар свадьбы «наехал» (так говорили старожилы) Распутин. Приезд его всегда был событием! Дело в том, что односельчан Григорий Ефимович баловал: писал записки в лавку, например, «Отпусти ему четверть водки» или «Отпусти ей кожи на чирки (на ботинки)». По этим запискам потом сам рассчитывался.

Так вот, на свадьбу Распутин пришел с шикарным по тем временам подарком - венским стулом. Но шик подарка заключался не столько в его стоимости, сколько в тех словах, которые якобы Григорий Ефимович сказал на ухо жениху, отозвав его из-за стола: «Сегодня ты молод и силен, впереди у тебя брачная ночь и еще целая жизнь. И мой стул послужит тебе только сиденьем. Но пройдут годы, и потихоньку мужская сила будет тебе изменять. И вот тогда достаточно будет тебе присесть на этот стул, и ты снова почувствуешь себя так, как сегодня, когда у тебя впереди брачная ночь и еще целая жизнь». Сказал и стул отдал.

... За годы существования музея еще не было ни одного мужика, кто бы не присел. Садятся и на полном серьезе спрашивают: «А сколько сидеть?» Мужики верят. И дай Бог! С нами случается то, во что мы верим и чего мы боимся.


## РУССКИЙ АПОСТОЛ НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ


Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, откуда пошли слова «паломник» или «паломничество». Оказывается, в основе его лежит латинское «palma» - пальма. Когда-то у верующих, совершавших странствие к святым местам, был такой обычай - привозить из Палестины пальмовую ветвь. Помните, у Михаила Лермонтова:

.. .Заботой тайною хранима,
Перед иконой золотой,
Стоишь ты, ветвь Иерусалима,
Святыни верный часовой!

Еще полтора десятилетия назад Россия практически не знала, что такое паломничество, но сегодня все изменилось, и православные христиане, так же как верующие из других государств, могут предпринять поездку в Иерусалим, чтобы поклониться христианским святыням.

Но мало кто из них догадывается, что этой возможностью они в немалой степени обязаны нашему земляку, уроженцу деревни Батурино Шадринского уезда Тобольской губернии Андрею Ивановичу Капустину - архимандриту Антонину.

О его подвижнической деятельности на благо России и православия в скором будущем расскажет фильм, который снимает режиссер ГТРК «Регион-Тюмень» Людмила Борисова.

- Два года назад по приглашению Тобольско - Тюменской епархии мы получили возможность побывать на Святой земле, - рассказывает Людмила Петровна. - Итогом этой поездки стала передача «Паломничество во Святую землю». Но интерес к этой теме появился еще раньше, когда вместе с оператором Юрием Сапчуком мы сняли фильм «В миру Андрей Капустин» - про нашего великого, не побоюсь этого слова, земляка.

В Иерусалиме мы еще раз убедились, что это имя звучит повсюду - в Горненском ли монастыре, на горе Елеон или в Гефсиманских садах. Везде с теплотой вспоминают отца Антонина.

Он родился в 1817 году в семье причетника (позднее - священника) Ивана Леонтьевича Капустина. Дед его, прадед и прапрадед тоже были священнослужителями; из семьи местного священника происходила и его мать - Мария Григорьевна Варлакова. В деревне, где сейчас никто уже не помнит семью Капустиных, до сих пор стоит храм, построенный стараниями отца будущего архимандрита.

- В 1991 году, - вспоминает Людмила Борисова, - когда мы только начали снимать фильм об отце Антонине, батуринский храм стоял разоренным. Интересно побывать там сейчас, посмотреть, возродилась ли святыня.

Этот фильм мы делали вместе с Татьяной Топорковой (ныне - зав. отделением журналистики ТГУ). В архиве поинтересовались, часто ли спрашивают документы, связанные с именем Андрея Капустина. Оказалось, что мы - первые. Зато в Далматово нашли краеведа, который рассказал нам много интересного.

Отец Антонин

Грамоте его учил отец по Псалтири, а в 1826 году Андрей ушел учиться в Далматовское  Духовное училище, которое находилось в Далматовской обители - первом монастыре, построенном на реке Исети аж в 1644 году. Несмотря на побои и зубрежку ненавистной латыни, архимандрит Антонин вспоминал об обители почти с нежностью и на смертном одре отписал ей, по духовному завещанию, кабинетный крест с алмазами на память о воспитаннике и в благодарность за преподанные азы наук.

Проучившись пять лет в Далматовском Духовном училище, Андрей поступил в Пермскую Духовную семинарию для продолжения образования.

А в 1836 году перешел в Екатеринославскую Духовную семинарию, где ректором был его дядя Иона (магистр Московской Духовной академии, впоследствии епископ Екатеринбургский). Именно в Екатеринославле раскрылись его таланты, среди которых особенно выделялось знание греческого языка и любовь ко всему греческому. Недаром впоследствии отец Антонин признавался, что часто ловил себя на том, что думал по-гречески.

В 1839 году он получает назначение в Киевскую Духовную Академию и в 1843 году заканчивает ее вторым по разрядному списку студентов.

Можно много рассказывать о деятельности отца Антонина на благо православной церкви и русской науки - никому неизвестный священник очень скоро стал персоной весьма заметной среди русских и греческих византологов. Четыре научных общества почли за честь избрать его действительным членом, его книга о древних афинских надписях произвела в Петербурге подлинную сенсацию, его статьи по эпиграфике переводились на европейские языки. Антонину принадлежит систематический научный каталог 1348 греческих и славянских рукописей монастыря св. Великомученицы Екатерины на Синае. Его сочинения, регулярно выходившие в российской печати, монографии, дневники, его библиотека и музей говорят о неординарном человеке, достойном представителе русского богословия и русской науки. Но главным делом жизни архимандрита Антонина стало служение России на посту начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме - он стал им в 1869 году.

Святая Земля переживала тогда мощное вторжение западного миссионерства. Десятки католических «падре» и протестантских пасторов неустанно трудились над «уловлением» арабских душ и не забывали попутно скупать земельные участки - сначала в Иерусалиме и окрестностях, а потом и по всей Палестине... В то же время паломники из России не имели никаких условий для совершения странствий по святым местам. Поэтому главной своей целью архимандрит Антонин считал не только приобщение местных жителей к православию, но и в заботу о посещавших Святую землю русских богомольцах.

Мамврийский Дуб - первое приобретение отца Антонина. Дерево это, возле которого Святая Троица явилась Аврааму в виде Трех Странников, находился в мусульманском городе Хевроне. Среди местного населения бытовало поверье, что ислам погибнет, как только в Хевроне зазвучит колокольный звон, поэтому возможность купить Дуб от лица Миссии была полностью исключена. После долгих и томительных переговоров, владелец участка, где рос дуб, продал его драгоману (переводчику) русской Миссии Якобу Халеби, верному помощнику отца Антонина. ‘Торжеству и радости не было конца”, - пишет отец Антонин в своем дневнике.

Кстати, большинство приобретений Русской Духовной Миссии было сделано на имя Якова Халеби, поскольку практически до конца 19 века приобретение земли иностранцами в Иерусалиме было запрещено.

Драгоман Халеби был правой рукой, ближайшим поверенным и лучшим другом начальника РДМ на протяжении почти 30 лет. Забавную парочку - архимандрита Антонина в старенькой рясе, в черной камилавочке,

Маврийский дуб

передвигавшегося на маленьком сивом ослике, а чуть поодаль от него гарцевавшего на гнедом жеребце драгомана нередко можно было встретить в различных уголках Палестины. Они напоминали Дон Кихота и Санчо Пансо, только поменявшихся средствами передвижения. «Яков Егорович украсил всю мою жизнь», - сказал о нем отец Антонин.

В 1872 году состоялось важное событие: был освящен Троицкий собор, ставший главным храмом Русской Духовной Миссии. Собор построен по проекту русского архитектора Мартина Эпингера, иконостас изготовлен в Санкт-Петербурге, а золоченые Царские врата - вклад председателя Палестинского комитета Великого князя Константина Николаевича.

«Русская свеча»     ,

Палестинскии комитет был учрежден еще в 1858 году императором Александром П. После паломничества на Святую землю Великих князей Сергея Александровича и Павла Александровича в 1881 году комитет был преобразован в Императорское Православное Палестинское Общество.

В период с 1868 по 1889 годы отец Антонин приобрел - здесь несколько больших земельных участков на горе Елеон, неподалеку от места Вознесения Господня. Участки сначала были обнесены каменной оградой и засажены масличными деревьями, а позже усилиями архимандрита был сооружен Спасо-Вознесенский храм и 64-х метровая, самая высокая во всей Палестине колокольня с большим русским колоколом. Существует легенда о том, как строилась эта колокольня: в памяти отца Антонина сохранилось воспоминание о том, как на далекой родине своей, на Урале, в одном из его уездных городков - в Верхотурье он с восхищением и с замиранием сердца взирал на уходящую в небо колокольню при соборе святой Троицы. Иерусалимский вариант уральской колокольни воплотили в жизнь итальянские архитекторы и строители. И сегодня величественное строение, получившее название «Русская свеча», господствует над окрестностями Иерусалима. Тем, кто отважится подняться на самый верх по винтовой лестнице в триста ступней, откроется великолепный вид на Иерусалим и всю Иудейскую пустыню с ее горами и синевой Мертвого моря вдали.

Кстати, еще при жизни отец Антонин пожелал быть похороненным в Спасо-Вознесенском храме. Его могила, обнесенная ажурной решеткой цвета золотистой охры, возвышается в северо-восточной части храма.

Архимандрит мечтал о создании на Елеоне мужского монастыря, но почему-то монахи здесь не приживались - они приходили и уходили, и постоянно при храме жили лишь иеромонах Парфений и схиеромонах Памво. Так продолжалось, пока на Елеоне не поселилась русская женщина Марш Миловидова, принявшая монашеский постриг с именем Евпраксии и получившая возможность собирать вокруг себя сестер-едино- мышленниц. И 12 августа 1906 года в годовщину рождения архимандрита Антонина при Спасо-Вознесенском храме открылась женская монашеская община, которая существует до сей поры, несмотря на войны и бедствия, сотрясавшие Святую землю.

В 1871 году, когда еще строился храм на Елеоне, архимандрит Антонин уже купил в местечке Эйн-Карем - в евангельской Горней - оливковую плантацию, где возникла женская община монастырского типа, а затем и женский Горненский монастырь - ныне одно из самых посещаемых русскими паломниками мест. Всего за десять с небольшим лет здесь был построен и в 1883 году освящен храм во имя иконы Казанской Божьей Матери.

- Архиереи называют нас русской лампадой, горящей на Святой земле, - говорит монахиня Иустиния, насельница Горненского монастыря. - И все это благодаря архимандриту Антонину. Русский апостол - я бы так его назвала.

- В Горненский монастырь мы попали 6 мая, - рассказывает режиссер Людмила Борисова, - в день святого Георгия Победоносца. Это день тезоименитства настоятельницы монатыря матушки Георгии. Было очень много народу. Примечательно, что служба проходила в Казанском соборе - он начал строиться еще в XIX веке, строительство приостановилось в первую мировую войну, и долгое время храм стоял недостроенным. И вот в этом году паломники, наконец, смогли увидеть его красоту.

Архимандритом Антонином было куплено и законно оформлено 13 участков, площадью около 425 ООО кв. метров, стоимостью до миллиона рублей золотом. Всего же насчитывалось около 40 приобретений.

- Он стяжал здесь в далекой от России земле богатства духовные и материальные, - говорит нынешний начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме архимандрит Тихон, - чтобы благодарные потомки воздыхали в молитвах об этом человеке.

## ТАКИХ НЕ БЕРУТ В КОСМОНАВТЫ


На сайте «Энциклопедия космонавтики» его судьба укладывается в десять строк, а вместо фотографии - черный квадрат.

Журавль колодезный, такой неожиданный, непривычный для глухой сибирской деревни стоит у околицы на одной ноге, словно вечный часовой. Что стережет? Восемь дворов, что остались в деревне Малиновка, где хозяева - один старше другого? От кого? Чужие здесь не ходят, и свои-то по разбитой дороге не сразу доберутся - летом на машине, тихоходом, минуя на малой скорости ухабы да рытвины, а зимой - только пешком, протаптывая тропинку по обочине, рискуя сорваться в колею и застрять в ней надолго, пока не хватятся, не выйдут на подмогу. Малиновка ( с ударением на «о») умирает - вот уйдет последний старик, и вместе с ним окончит свой век деревня, основанная ссыльными поляками ещё в конце XIX века.

Здесь, в деревне Малиновка Ишимского района, 21 января 1930 года родился Валентин Игнатьевич Филатьев. Широкой публике ничего не говорит это имя. О нем не писали в газетах, Левитан не сообщал о нем в сводках новостей. Ему не рукоплескали многотысячные толпы советских людей и не лобызали, вручая награды, вожди. Не познав славы, он в полной мере познал забвение...

Тема № 6

В начале 1959 года в кабинете академика Келдыша, теоретика космонавтики, в обстановке совершенной секретности состоялось совещание, на котором присутствовали всего несколько человек Одним из них был генеральный конструктор Сергей Павлович Королев. Единственный вопрос, который обсуждался на этой встрече, касался будущего полета человека в космос.

Кто должен сесть в кресло управляемого космического аппарата? Летчик? Инженер? Сергей Павлович предложи остановиться на летчике-истребителе. По его мнению, это тот универсал, которого требует полет в космос: он летает в стратосфере на одноместном скоростном самолете и потому не может не совмещать специальности пилота, штурмана, связиста и бортинженера.

Критерии отбора в отряд были очень жесткими: возраст - около тридцати лет, рост - не более 1710 см и вес - до 70 кг. Сверхсекретную работу по поиску отвечающих всем требованиям летчиков назвали «Тема № б». Медики, принимавшие в ней участие, получили данные на три тысячи человек! После отсева остались лишь несколько сотен, подходивших по всем параметрам. С каждым из потенциальных кандидатов беседовали индивидуально. О космосе с ними не говорили. Речь шла о «новой испытательной работе», о «полетах на принципиально новой технике». Отказывался каждый третий, даже не подозревая, от чего в действительности он отказывается.

Уже к лету 1959 года в списке осталось около двухсот человек. Теперь они должны были пройти жесточайший медицинский отбор. Представьте. Каким он был, если медкомиссию не проходили молодые, абсолютно, стопроцентно здоровые летчики! Малейшее отклонение даже не от нормы, а от заданных строжайших параметров, и кандидат уезжал обратно в часть. Возможно, были обиды. Возможно, врачам было кого-то жаль. Но все понимали, что вслед за отбором начнутся тренировки, нагрузки увеличатся кратно, и выдержит их далеко не каждый.

Из двухсот человек в конце концов осталось двадцать - тех, кого позже Герман Титов назовет «отрядом Мечты»: Юрий Гагарин, Павел Попович, Валерий Бычковский... В первой «космической двадцатке» был и наш земляк Валентин Игнатьевич Филатьев. 25 марта 1960 года Валентин Игнатьев, военный летчик первого класса, был зачислен приказом Главкома ВВС № 363 на должность слушателя космонавта ЦПК ВВС. 9 мая 1960 года ему присвоили звание капитана, а 16 декабря 1961 года перевели на должность космонавта ЦПК ВВС. Впереди его ждал полет в космос, мировая слава и место в истории человечества.

Из гармонистов - в летчики

Он родился в семье переселенцев, бежавших в конце двадцатых в зажиточную Сибирь из голодной центральной России. Разумеется, в детстве ничем не отличался от других мальчишек, выросших с ним на улице. Разве что на вечерках играл, а гармонист, как известно, - первый парень на деревне. Мечтал выучиться на киномеханика.

Нина Игнатьевна Долганова, в девичестве Филатьева, старшая сестра, - она и сейчас живет в Малиновке, - не может вспомнить ничего примечательного из детства брата. Учился нормально, хулиганом не был, тихий такой. Скромный, на всех сохранившихся фотографиях - в последнем ряду. В войну работал, как все, в колхозе - на лошадях, на сенокосе: отец и два старших брата воевали. В соседней деревне Шаблыкино Валентин закончил 7 классов. Отец и один из братьев так и не вернулись с войны, и два года - с 45-го по 47-й год младший сын помогал матери по хозяйству. А потом уехал в Ишим и поступил в педагогическое училище.

Получив диплом учителя начальных классов, Валентин не стал работать по специальности: «Характер, - сказал, - не позволяет!» И в 1951 году поступил в Сталинградское высшее авиационное училище. В последний раз сестра видела его в 1956 году - Валентин, тогда еще лейтенант, приехал проведать больную мать. До начала 63-го года весточки о нем лишь с оказией долетали до родной деревни. Знали, что служит. Знали, что переведен в Москву. Старшему брату он писал: «Я не буду говорить, где нахожусь. Это секретно. Потом узнаете из газет».

Они ничего не узнали из газет, впрочем, как и от него самого: Валентин исчез из их жизни.

- Мы решили, что он погиб, - говорит Нина Игнатьевна, - и не удивлялись, - он же был летчиком, летал на реактивных самолетах.

Падение на взлете

Что же произошло? Почему молчали газеты, и радио ничего не передавало о капитане Филатьеве? Ответ прост: 17 апреля 1963 года «за нарушение воинской дисциплины и режима космонавтов» приказом Главкома ВВС № 89 Валентин Филатьев был отчислен из отряда космонавтов. Такова официальная формулировка. А за ней - человеческая трагедия.

Одна из версий причин отчисления гласит следующее. 27 марта 1963 года члены отряда космонавтов Иван Аникеев и Валентин Филатьев, одетые в военную форму, сидели в буфете на станции Чкаловская и пили пиво. К ним присоединился Григорий Нелюбов. Перед закрытием буфета летчиков стали выгонять на улицу. Возникшая перепалка (кто стал её инициатором, так и не удалось установить) переросла в скандал. Вызвали военный патруль, летчикам пришлось объясняться в комендатуре. По другой версии, у Нелюбова был день рождения. Он угостил друзей шампанским, а на платформе космонавтов остановил военный патруль. Не буду ничего утверждать, но в ряде источников говорится, что именно Нелюбов, возмутившись, бросил фразу «Да мы же космонавты!». Этот инцидент и стал причиной отчисления всех троих из отряда.

Но вот, что интересно. По мнению руководителя Центра подготовки космонавтов, легендарного летчика Н.П. Каманина, Иван Аникеев и Валентин Филатьев не представляли никакой ценности «из-за пьянок (?!), слабоволия и низких успехов в учебе». Так сообщил мне информированный источник: мол, не жалейте, выгнали - и было за что.

Однако эти слова никак не вяжутся с основными вехами жизни Валентина Филатьева. Судите сами: парень из глухой сибирской деревни окончил авиационное училище, был летчиком 1-го класса, капитаном, имел на счету 250 прыжков с парашютом! И это слабовольный человек?! Он прошел жесточайший медицинский отбор, попал в число двадцати избранных, находившихся под неусыпным медицинским контролем, каждый день выдерживал колоссальные медицинские нагрузки. И этот человек злоупотреблял спиртным? И ещё одно: в 1961 году Валентин Филатьев был награжден медалью «За трудовое отличие» - «За успешное выполнение задания правительства по подготовке и осуществлению первого в мире полета человека в космическом пространстве». И у этого человека были низкие успехи в учебе?!

Так почему же Валентин Филатьев, несмотря на заступничество некоторых товарищей, в основном тех, кто уже побывал в космосе и для кого не был конкурентом, был отчислен из отряда космонавтов?

Ответ прост и сложен одновременно. Их было двадцать. Полетел первым только один. Остальным предстояло жить в тени его славы - кому- то, как Титову, всю жизнь мучиться комплексом «второго», кому-то на годы застрять в дублерах. Естественный отбор должен был произойти, и он происходил - одни сгорали в барокамерах, другие - калечились, третьи - ломались психологически и сходили с дистанции. В конце концов, они были просто люди - со своими слабостями и страстями, а не автоматы для космических полетов, какими их хотели сделать.

Кроме того, провинившихся, а они своей вины и не отрицали, следовало примерно наказать - в назидание всем остальным, чтобы не думали, будто они неприкасаемые. Чтобы не считали себя элитой. Чтобы знали свое место. А наказать так, чтобы запомнилось, и другим неповадно было, можно было только одним: вычеркнуть из списка космонавтов. А те, кто оставался, прекрасно понимали: чем меньше их, тем больше у каждого шансов полететь в космос. И они молчали. Молчали, несмотря на то, что шестерка побывавших на околоземной орбите космонавтов хлопотала за отверженных. Но путь в космос для Филатьева, Аникеева и Нелюбова был закрыт навсегда.

Что же происходило с Валентином Филатьевым дальше? А ничего. Семья распалась, - говорят, после отчисления из отряда он, действительно, стал выпивать. Правда, потом женился во второй раз и пить бросил. Служил в различных частях ВВС. И неплохо служил: был награжден медалями «За безупречную службу» трех степеней (Это к вопросу о слабоволии и низких успехах!). При этом семь лет ждал очередного звания - стал майором только в 1967 году. Не любят у нас оступившихся. В 1969 году ушел в отставку.

Нина Игнатьевна услышала о брате только в 1988 году, спустя четверть века после того, как семья зачислила его в погибшие: «Я жив, надо встретиться!» - прислал он письмо. К тому времени Валентин Игнатьевич уже был на пенсии, болел и, по всей видимости, хотел в последний раз увидеться с родными, с которыми не решался встретиться в течение 25 лет после отчисления из отряда космонавтов. Как же у него болела эта рана, если столько лет он не мог о ней говорить! По словам брата, в Орел, где он жил в последние годы, приезжали друзья по «отряду Мечты», жалели о том, как несправедливо обошлось с ним начальство.

17 сентября 1990 года Валентина Игнатьевича Филатьева не стало. Он умер от рака горла и похоронен в Орле на городском кладбище. Жена, тоже Валентина, рассказывала, что перед смертью ему все мерещилось, будто его приехал навестить Герман Титов.


## ГЛАВА 3. МЫ, КРЕСТЬЯНЕ ВЕЛИКОЙ СИБИРИ


ЛОБНОЕ МЕСТО НА РЕЧНОМ БЕРЕГУ

В названии деревни Черная Вагайского района нет никакой мистики - просто речушка, на берегу которой в давние времена поселились люди, носит имя Черненькая.

Два века назад на левом, высоком, берегу Черненькой местные жители построили церковь - золотые купола видны были издали, а праздничный колокольный перезвон слышен на всю округу.

Глухой зимой 1921 года святое место у храма стало лобным: здесь были убиты десятки крестьян-повстанцев, участников крестьянского мятежа, вошедшего в историю под названием западно-сибирского восстания.

- Старики говорили, - рассказывает мне местный краевед, главный врач чернаковской больницы Анатолий Никитич Копотилов, - что повстанцев и просто зажиточных крестьян приводили сюда со всех деревень. Пули на них жалели - рубили головы, сбрасывали с высокого берега вниз, они катились, как капустные кочаны, по склону, а весной, когда сошел лед, по реке плыли страшные свидетельства тех расправ, вселяя ужас в души и сердца жителей деревни.

Я могла бы ему не поверить - слишком уж неправдоподобно, с точки зрения нормального человека, звучат такие истории, но к тому времени знала уже достаточно о событиях тех давних дней. И не такое знала...

В двадцатые годы церковь закрыли, в тридцатые - разрушили, а когда семьдесят лет спустя решили восстановить и стали копать котлован под новый фундамент - на месте прежнего к тому времени стояла часовня, на глубине не более полуметра нашли множество человеческих останков.

Убитых повстанцев закапывали - слово «хоронили» в данном случае никак не уместно - здесь же, у храма, на скорую руку. Мерзлая земля поддавалась с трудом, так что красноармейцы не дали себе труда выкопать глубокие могилы. Тела скинули в ямы, присыпали сверху землей в полной уверенности - никто не будет их искать, никто не будет задавать лишних вопросов.

- Найденные останки мы сложили в мешок, - рассказывает Анатолий Никитич, - увезли на кладбище и похоронили. Но я знаю, что у храма, где ни копни, обязательно наткнешься на человеческие кости. Здесь одна большая могила.

Спрашиваю: а что же никакого памятного знака жертвам той безсудной расправы не установили? Копотилов в ответ пожимает плечами.

Кстати, напротив церкви, через дорогу, стоит высокая белая пирамидка. Надпись на ней гласит, что здесь похоронены красноармейцы - жертвы все того же мятежа, который официальные идеологи советской власти десятки лет называли кулацко-эсеровским. Вот так: кому-то - памятник, а кому-то - безвестная могила. Впрочем, стоит ли удивляться: вечная память красным «героям» и вечное забвение «бандитам» - явление повсеместное. О событиях кровавого 21-го хотели забыть все - и коммунисты, и сами селяне. Первые - потому что тогда пришлось бы вслух говорить об истинных причинах, приведших к геноциду сибирских крестьян. Вторые - потому что мятеж расколол сибирскую вольницу надвое: каждое село, каждую семью. Брат убивал брата, свояк - свояка, отец - сына, сосед - соседа... И как можно было жить дальше, если не постараться обо всем забыть? - о правых и виноватых, о тех, кто убивал, и кто был убит. Можно ли жить во зле, в ненависти, думая о мести? Или нужно отречься от памяти - ради спасения своих детей, ради продолжения жизни. Странное, искусственное, вынужденное беспамятство.

Старики из глухих деревень, по которым прокатилась волна восстания, те, кто помнит о событиях 21-года уже только по рассказам своих отцов и матерей, отводят глаза, когда задаешь им неудобные вопросы: к чему ворошить прошлое? Надо все забыть. Так легче.

Есть, наверное, и другая причина. Помнят о победах, поражения предпочитают забывать.

БУДЬТЕ ЖЕСТОКИ И БЕСПОЩАДНЫ

Гражданская война прокатилась по югу Западной Сибири в 18-м - 19-м годах и ушла дальше, на восток. В Ишимском уезде, как и по всей Тюменской губернии, наступил зыбкий, как отражение месяца в озёрной воде, мир. А в конце января победоносного для Советской власти 1921 года вспыхнуло восстание крестьян. С ним не могли сравниться ни Кронштадтский мятеж, который поддержали двадцать семь тысяч солдат и матросов, ни Тамбовское восстание, в котором приняли участие около пятидесяти тысяч человек. В Сибири, по самым скромным подсчетам историков, за оружие взялись не менее ста тысяч крестьян. Лозунгом повстанцев стали слова «Победа или смерть!» Судьба даровала им второе. По приблизительным данным, в течение нескольких месяцев 1921 года погибло более 50 тысяч человек - участников восстания.

Ни в одном учебнике истории вы не найдете ни строчки об этой страшной, кровавой эпопее, которую официальные идеологи Советской власти называли кулацко-эсеровским мятежом, старательно избегая разговора и о причинах, которые его вызвали, и о последствиях.

Первая мировая война и последовавшие за ней революции принесли свои печальные плоды: летом 1920-го года в России, опустошенной, разоренной, обезмужиченной, разразился голод. К 1920-му году по сравнению с предвоенным уровнем на 1/3 сократилось производство продукции сельского хозяйства, 30% крестьянских хозяйств не имели посевов; еще 1/3 собирала урожай, недостаточный, чтобы прокормиться. Кадры старой хроники сохранили для нас изможденные лица детей, их тонкие, костлявые пальчики с зажатыми в них хлебными пайками. Война и голод - две силы, способные выбить трон из-под любой власти. Уж если трехсотлетняя монархия не удержалась, что говорить о власти большевиков, которая не от метила еще и третьей годовщины. Положение нужно было спасать, а для этого накормить Россию. Хлеб в стране был - далеко, за Уральскими горами. И его нужно было изъять - любой ценой. Данные о том, сколько, в действительности, хлеба было в Сибири, приводит в своем очерке «21-й» тюменский писатель К Лагунов: в приказе тюменского губисполкома и губпродкома от 10 сентября 1920 года за № 43 отмечается, что «в Ишимском и Ялуторовском уездах насчитывается до 2-х млн. пудов хлеба, собранного в прошлые годы и лежащего в необмолоченном виде».

И 20 июля 1920 года Ленин подписал декрет «Об изъятии хлебных излишков в Сибири»: «Совет народных комиссаров во имя доведения до победного конца тяжкой борьбы трудящихся с их вековыми эксплуататорами и угнетателями постановляет в порядке боевого (выделено мной - авт.) приказа:

1. Обязать крестьянство Сибири немедленно приступить к обмолоту и сдаче всех свободных излишков прошлых лет (заметим: речь первоначально шла о свободных излишках! - авт.).

2. Виноватых в уклонении ... граждан карать конфискацией имущества и заключением в концентрационные лагеря как изменников делу рабоче-крестьянской революции.

Кроме хлеба, продразверстка распространялась на картофель и овощи, домашнюю птицу, табак, мясо, шерсть, овчину, кожи, сено. На плечи крестьянина ложились лесозаготовка, гужевые и иные повинности. И все это ради того, чтобы спасти революцию, которая, по словам самого Ленина, «сибирскому крестьянину никакого улучшения не дала».

К 1920-му году по всей азиатской России (Сибирь и Дальний Восток) скопилось 396,3 млн. пудов зерна. Но прежде, чем называть их излишками, стоит вспомнить, что хранились они не в одном месте, а в миллионах крестьянских хозяйств. К тому же руководителей молодого Советского государства мало интересовал тот факт, что переменчивый сибирский климат сыграл с крестьянами злую шутку: засуха, длившаяся три месяца, не пощадила посевы. К началу продразверстки количество хлебных запасов уже сократилось на треть. Призрак голода бродил по сибирским деревням. Кроме того, с марта 1920 года в Тюменской губернии действовали многочисленные заградительные и продовольственные отряды, изымавшие хлеб. Недовольных государственной политикой крестьян арестовывали, отправляли в тюрьмы и концентрационные лагеря. Но и этого показалось мало. С августа 1920 по январь 1921 года были введены 34 вида развёрстки. Только хлеба и зернофуража нужно было сдать 3,3 и 4,9 миллионов пудов! Две трети задания пало на Ишимский уезд.

Сделать это было невозможно - у крестьян не было такого количества зерна. И все же в конце октября 1920 года Тюменский губисполком издал директиву: выполнить 60 процентов разверстки к 1 декабря 1920 года. «Будьте жестоки и беспощадны ко всем, кто способствует невыполнению продразвёрсток. Уничтожайте целиком хозяйства тех лиц, кои будут потворствовать невыполнению развёрстки. Уничтожайте железной рукой...».

Насчет «железной руки» - это не для красного словца: широкое распространение получила практика захвата заложников. Жизни крестьян в сибирском селе, где сильны были общинные устои, где существовала круговая порука в хорошем смысле этого слова, где сосед всегда мог рассчитывать на помощь соседа, меняли на зерно.

В начале декабря 1920 года член коллегии Тюменского губпродкома Я.З. Маерс писал своему непосредственному начальнику губернскому продовольственному комиссару Г.С. Инденбауму: «... Посылаю тебе копию приказа относительно заложников. Вчера взял 20 кулаков из Боровской волости. Это дает большой моральный эффект. ... Это вызвало некоторый ропот. Но, положительно, кулаки поспешили к вывозу хлеба».

29 декабря 1920 года в губернской газете «Известия Тюменско-Тобольского губкома РКП (Б), губисполкома советов и горсовета» был опубликован приказ, подписанный зам. заведующего политбюро Ишимского уезда ИВ. Недорезова и все тем же Я.З. Маерсом: «... Политбюро приказывает немедленно арестовать всех без исключения кулаков следующих волостей: Локтинской; Теплодубровской: Ларихинской; Казанской; Аромашевской; Ражевской; Усовской; Больше-Сорокинской;

При аресте широко объявить населению, что они берутся заложниками впредь до выполнения продразверстки целиком...».

«В Ражевской волости взято заложниками 14 человек из кулацкого и противодействующего элемента... - сообщал из Голышмановского района уполномоченный В.Г. Стахнов. - Почти каждому гражданину оставлена голодная норма. Все силы и внимание сосредоточены на то лишь, как бы выполнить данные нам боевые (выделено мной - авт.) задания. Взято, что называется, все».

Выполнение разверстки любой ценой! - такова была установка советской власти. Не считаясь ни с какими моральными устоями, ни даже с законами. Методы, которые при этом использовались, порой вызывали недоумение даже у простых сельских коммунистов - таких же крестьян, как и те, кто подвергался разверстке и связанными с ней репрессиями. 8 декабря 1920 года Бердюжская волостная ячейка РКП (б) Ишимского уезда обсуждала вопрос о возможности применения карательных мер к тем, кто отказывается выполнять приказ о выдаче продовольствия: «...на заданный вопрос, допустимо ли садить граждан в холодные амбары, (Инденбаум) заявил, хотя это с точки зрения коммунизма недопустимо, но зато дает возможность выполнить разверстку. ... На вопрос, нужно ли оставлять норму хлебных продуктов 13,5 пудов в год на едока, Инденбаум ответил, что ни о каких нормах говорить не приходится, а необходимо выполнить разверстку...».

Советская власть ставит себя над законами. Попытка судебных органов создать хоть какое-то правовое, как бы мы сейчас сказали, поле вокруг ситуации с изъятием продовольствия, поставить продорганы в разумные рамки и ограничить правовой беспредел встречает открытое сопротивление: «...президиум губисполкома считает, что продорганы имеют право непосредственно применять реквизиции и конфискации с последующим рассмотрением этих дел судебными органами». (Выписка из протокола № 1 заседания президиума Тюменского губернского исполкома советов от 22 декабря 1920 г.)

Иными словами - сначала мы придем и ограбим, а потом уж вы решайте, судиться с нами или нет.

10 декабря губпродкомиссар Г.С. Инденбаум издает приказ: «...Немедленно перестать церемониться с волостями и ударить так, чтобы звуки отдались по всему району. Время не терпит».

И 31 декабря 1920 года Чрезвычайная тройка обязывает крестьян Ишимского уезда к исходу суток выполнить вся продразверстку (хотя по декрету Совнаркома это требовалось сделать к 1 марта).

Началось невиданное массовое ограбление крестьян. Сибиряки молчали, когда забирали «едоцкое зерно». А потом непрошенные гости пришли и за семенным...

Приказ № 3 Ишимского Упосевкома 27 января 1921 года: «... в недельный срок взять весь семенной материал, находящийся в отдельных хозяйствах лиц, проживающих в городе Ишиме. ...За несвоевременную или неполную сдачу семенного хлеба в общественные амбары и употребление такового на продовольствие у виновных будут конфискованы все семена, живой и мертвый инвентарь».

Член губернской продовольственной коллегии Я.З. Маерс сообщал: в Ишимском уезде, «был и весь хлеб забран, не осталось даже для обсеменения одной десятины».

В конце января 1921 г. Спиринское сельское собрание Челноковской волости в своем решении записало, что для подготовленных к посеву 426 десятин нужно 4280 пудов семян, а имеется лишь 1250; на 646 едоков «до нови» надо 6400 пудов, а есть только 700 пудов зерна.

Но Советская власть продолжала закручивать гайки. Директива члена губпродколлегии Лауриса гласила: «.. .Необходимо сделать решительный удар... Больше церемониться нечего, надо быть чрезвычайно твердыми и жестокими и изъять хлеб... Разверстка должна быть выполнена, не считаясь с последствиями, вплоть до конфискации всего хлеба деревни, оставляя производителя на голодную норму».

Ишимский уездный исполком угрожал крестьянам, что «во всех случаях обнаружения скрытого хлеба у одного гражданина конфискуется таковой у всего общества, не считаясь ни с какими мерами».

Председатель Березовского уисполкома 10 февраля сообщал губисполкому, что работники Кондинской продконторы в январе отдали приказ о немедленном забое крупного рогатого скота в счет мясной разверстки. Крестьяне просили повременить, так как коровы стельные, а мясо все равно до начала навигации не вывезешь из Березова, и оно будет лежать в ледниках. Продработники настояли на своем. Было забито 85% стельных коров.

Можно ли было избежать большой беды и не допустить кровопролития? Несомненно! Политика, направленная на ограбление крестьян, вызывала возмущение даже у тех, кто по долгу службы, а, может, даже и по велению сердца стоял на страже интересов советской власти. С мест доносились голоса, в который звучало недоумение, непонимание и одновременно - надежда на то, что еще можно остановить уже запущенный механизм самоуничтожения. Милиционеры, коммунисты, советские работники сообщали о произволе продработников, о самоуправстве и бесчинстве красноармейцев, но голоса их не были услышаны.

Замначальника милиции 5-го района Ишимского уезда Мелихов писал в конце декабря 1920 года: «Творится что-то невероятное, чуть ли не хуже того, что делал Колчак и опричники Ивана Грозного. ... В зимнее время стригут овец, забирают последние валенки, рукавицы, обстригают шубы, конфискуют скот крестьянина, разувают детей-школьников... Зачем же мы, коммунисты, говорили, что мы защитники трудящихся? ... Жены красноармейцев плачут от непосильной разверстки, детям не в чем ходить в школу: их одежду отдали в разверстку. Что скажут дорогие товарищи красноармейцы, которые бьются за наше светлое будущее, когда они услышат от своих родных, что у них забрали, конфисковали лошадей, коров, и все прочее, оставили его семейство без хлеба и пытают холодом?»

Ему вторил начальник милиции 3-го района Жуков: «.. .Уполномоченные продорганов приказали вывезти весь хлеб, как семенной 21-го года, так и продовольственный. Граждан страшно волнуют такие приказы ввиду голода. Настроение района очень резкое. Хлеб вывозится до зерна.... Последствия будут очень серьезные, предвещая возможные восстания... Серьезное восстание неизбежно... 27 декабря 1920 г.».

Дело дошло до того, что уполномоченный губчека Кузнецов - человек, судя по всему, честный и совестливый, собрал материалы, неопровержимо подтверждающие жестокость работников продорганов по отношению к крестьянам. Председатель контрольно-инспекционной комиссии А.Крестьянников и член комиссии Лаурис жалуются на ретивого чекиста: «По его заключению, наши поступки хуже колчаковщины. У него имеется материал, что комиссия дерет крестьян плетьми. Уполномоченный Ишимского политбюро тов. Жуков М.И. обозвал отряд колчаковской бандой».

Как прореагировало на эту жалобу тюменское начальство? Предгубчека П.И. Студитов заявил, что его уполномоченный тов. Кузнецов превысил свои полномочия, подорвал авторитет продотрядовцев и тем самым ослабил ссыпку хлеба: «За это Кузнецов понесет наказание». Более того, председатель губисполкома Новоселов назвал деятельность чекиста преступной и пригрозил «призвать его к порядку».

В рапорте Г.С. Инденбауму губпродтройка, занимавшаяся вывозом зерна в Больше-Сорокинском районе, деревне Пинигино, сообщала: «Крестьяне страшно озлоблены и чувствуют себя вполне сильными для оказания сопротивления...». В политической сводке Караульноярского волисполкома Советов, отправленной в Тюменский уездный военкомат, говорилось:

«...Недовольство крестьян советской властью увеличивается. И даже слышится осторожный ропот: «При старом режиме в каторге арестанты так не мучались, как теперь советская власть нас мучает...». Сегодня, с высоты того, что мы знаем о нашей истории, так и хочется воскликнуть: это еще только цветочки! Ягодки еще все впереди...

И такие тревожные сводки поступают отовсюду:

- Шадринский уезд: «.. .Население в уезде враждебное в связи с хлебной продразверсткой».

- Ялуторовск: «...Политическое настроение по всему уезду враждебное...».

- Юргинская волость: «Подолжение беспрестанных, необоснованных репрессий вызовет страшное недовольство или даже восстание...».

Однако советская власть не реагирует на предупреждения о возможных выступлениях, которые могут обернуться большой кровью. Напротив, давление на крестьян усиливается. Безнаказанность порождает все больший произвол. 1 января 1921 года уполномоченный ишимского уездного продкомитета А Братков издает приказ: «Срок последний даю до б часов вечера 3 января... У граждан, не исполнивших сего приказа, будет забран хлеб до единого зерна и все имущество, как движимое, так и не движимое, будет конфисковано. Если в каком-либо обществе будет восстание делать кто-либо, вся деревня будет спалена». Спустя два дня появляется новый приказ за подписью того же Браткова: «... Если общество не исполнит сего приказа..., я с вооруженной силой в 200 человек пехоты, 40 человек конницы и 4 пулемета - заберу весь хлеб до единого зерна, не оставлю ни на прокорм живым душам, ни на прокорм скотине, ни на посев.... У тех граждан, которые будут агитировать против сдачи и вывоза хлеба, мною с вооруженной силой будет забрано все имущество, дом будет спален, а гражданин, который будет замечен в вышеуказанных преступлениях, будет расстрелян».

Вот так вот - не больше, не меньше. И никакого тебе суда и приговора. Судьба человека решалась истеричными садистами и убийцами. И это в Сибири, где никогда не было крепостного права, где жили сильные, свободолюбивые, мужественные люди, потому что слабые здесь выжить просто не могли. Триста лет они осваивали эту суровую, но оказавшуюся такой благодарной землю. Для чего? Для того, что пришла кучка проходимцев с оружием в руках и отняла у них все, что они создали и построили? Как же надо было не уважать себя, чтобы стерпеть такое!

Информационная сводка Тюменской губернской ЧК за январь 1921 года

«Настроение населения губернии за истекший период изменилось в худшую сторону.... Крестьяне по-прежнему остаются темны, им по-прежнему чужды и непонятны идеи коммунистов, а партия, в этом отношении делая все, что от нее зависит, не может бросить в деревни агитаторов за неимением таковых.... Повод к различным явлениям дает и неумелый подход к государственной разверстке. ... Крестьяне не так возмущались первой разверстке, как проведением второй, семенной и вывозом семенного хлеба на ссыппункты... Особое волнение заметно в Ишимском и Ялуторовском уездах. ... К коммунистической партии крестьяне относятся враждебно...»

31 января представительство ВЧК по Сибири направило всем подчиненным ему сибирским ЧК телеграмму, в которой говорилось: «Имеются признаки, что в Сибири мы подходим к полосе массовых крестьянских восстаний».

ПЕРВАЯ КРОВЬ

В обзоре повстанческого движения в Тюменской губернии, составленном председателем тюменской губчека П.И. Студитовым 5 апреля 1921 года, говорилось: «... при начале проведения посевразверстки, как только был получен приказ Челноковской волостью о наряде 700 подвод для вывозки ссыпанного хлеба, население села Челноковского всколыхнулось и, подталкиваемое кулачеством, шли к райпродкомиссару с просьбой: «Дайте нам хлеба, а потом увозите». Во время переговоров произошло столкновение, при котором двое крестьян было убито, про- дработникам пришлось бежать, а население Челноковской волости объединилось и к нему быстро примкнули остальные соседние волости».

В деревне Викулово комвзвода Зайцев был избит толпой разъяренных крестьян, сопротивлявшихся вывозу семенного хлеба. Продармейцы открыли огонь по безоружным людям и уже не для острастки. Результат - еще двое убитых.

Но пока в телеграммах и записках, которыми обмениваются советские и партийные руководители, неорганизованные выступления крестьян еще называют «брожением». Брожение в Чертаново, брожение в Абатске... Для усмирения недовольных из Ишима и Тюмени направляются части регулярной Красной Армии.

А тем временем взбунтовавшиеся крестьяне уже создают повстанческие исполкомы и берут власть в свои руки. 2 февраля 1921 года зам. председателя Викуловской волости Ишимского уезда пишет в Покровский сельсовет (между прочим, родное село Григория Распутина): «Викуловский волисполком предлагает немедленно явиться в Викулово всем (гражданам) вашего селения для восстановления порядка, ибо власть советов свергнута».

А дальше... Дальше пошла цепная реакция, остановить которую уже не представлялось возможным. 3 февраля создаются повстанческие штабы, между которыми устанавливается тесная связь: начальник повстанческого штаба Викуловской волости В.А. Ключенко телеграфирует в Готопутовскую волость: «Старайтесь шире раскинуть сеть восстания. Боевая задача - взять Ишим и ... на станции железной дороги разобрать путь».

В этот же день была объявлена мобилизация граждан от 18 до 35 лет и унтер-офицеров до 45 лет.

Повстанцы подходят к военному делу основательно и со всей серьезностью - каждый понимает, что сражаться придется с закаленными в боях с колчаковцами войсками, и одним испугом их не взять. «Удивительна осведомленность и согласованность действий отдельных отрядов, сельских советов» - отмечалось в оперативной сводке штаба 61-й стрелковой бригады войск ВНУС. В тюменский губчека из Ишимского уезда приходит сообщение о том, что неорганизованное крестьянское движение принимает форму восстания.

Противостояние народа и власти принимает характер военных действий. Если первые дни дело ограничивалось редкими стычками с красноармейцами, сопровождавшими продотряды, то уже 5 февраля начинаются бои с регулярными частями Красной Армии.

С первых же дней советское руководство в Сибири осознало опасность вспыхнувшего крестьянского сопротивления - для всей России. Мятежники рвались к железной дороге, стремясь остановить вывоз хлеба. «Принять самые решительные меры к очищению железной дороги, - телеграфирует из Омска в Сибирь помглавкома по Сибири В.И. Шорин, - ...требую, чтобы движение не прекращалось ни в коем случае». Еще бы! Оборвись поток хлебных эшелонов в Россию - и ее захлестнет волна голода, а вместе с ней - новых бунтов и восстаний.

Василий Иванович Шорин - из тех бывших офицеров, кто пошел за большевиками, руководствуясь убеждениями, а не подчиняясь силе. Будучи полковником царской армии, в Красную Армию вступил ещё в 1918 году. За бои против Колчака был награжден орденом Красного Знамени и почетным революционным оружием. Занимая должность помощника главкома по Сибири, по сути, возглавлял советские вооруженные силы на огромной территории. Благодарные большевики расстреляли его в 1938 году...

Но это будет много позже. А сейчас советская власть озадачена сложившейся ситуацией и лихорадочно ищет пути выхода из нее.

8 февраля 1921 года состоялся разговор по прямому проводу между двумя руководителями губчека: тюменского, который возглавлял П.И. Студитов, и екатеринбургского - во главе с А.Г. Тунгусковым. По словам Студитова, к 7-му февраля восстанием были охвачены Ишимский уезд, часть Тобольского и двенадцать волостей Ялуторовского уезда. Интересна, хотя и не удивительна, реакция главного екатеринбургского чекиста. В его словах нет ни намека на осуждение действий советской власти. Зато он дважды повторяет одну и ту же фразу: «Советую в репрессиях не стесняться!». И добавляет: «Если потребуется, наши войска уже соответствующие опыты проделывали».

«В отношении репрессий прошу не беспокоиться», - отвечает ему Студитов.

15 февраля командующий вооруженными силами участка Омск - Тюмень Н.Н. Рахманов отдает приказ: «Оставшиеся в рядах повстанцы будут рассматриваться как добровольно восставшие и вместе с руководителями восстаний расстреливаться на месте». По сути, этот приказ развязывал руки всем, принимавшим участие в боевых действия против мятежных крестьян: пленных теперь можно было не брать...

А восстание тем временем нарастает. Повстанцы угрожают Ишиму, Ялуторовску, осаждают и захватывают Тобольск, приближаются к Тюмени... «Целый ряд боев показал нашим частям, что с повстанцами нужно считаться, как с силой, - пишет Н.Н. Рахманов в докладе В.И. Шорину. - Особенно отважно, отчаянно бандиты вели оборону селений, обнаруживая при этом высокие качества выдержанности, инициативы, дисциплинированности, полной согласованности в действиях своих отрядов и нередко проявления высокой доблести и самопожертвования».

Ничего удивительного в этом не было: крестьяне воевали за свои дома, за свою землю, своих жен и детей. «Бежать некуда. Остается только умереть... Дайте возможность не только умереть, но и победить», - в этих словах крестьянина В. Тоскаева из деревни Песьяное, чудом сохранившихся в архиве, та главная, сокровенная идея, заставлявшая сибирских мужиков вгрызаться в землю под артиллерийским и пулеметным огнем, захлебываться кровью, умирать на земле, свободу которой они готовы были отстаивать ценой собственной жизни.

ЗНАК БЕДЫ

У нас было две причины, чтобы отказаться от запланированной поездки по местам, где бушевало крестьянское восстание: плохая погода и ... куриный грипп. И если первая вызывала лишь привычную досаду, то вторая внушала вполне понятные опасения. Зловредный вирус дал о себе знать в деревне Новотравное Ишимского района, первом пункте нашего путешествия. Посомневавшись для приличия, всё же решили ехать.

На первый взгляд, в Новотравном ничего не говорило о куриной напасти. Разве только милицейский «уазик» на въезде в село да пропитанный дезинфицирующим раствором опил поперёк дороги, по которому должен пройти каждый покидающий этот населённый пункт. Но уже через пять минут после появления в деревне наша маленькая экспедиция оказалась в ситуации, сравнимой разве что с фильмом об инопланетных пришельцах.

Возле дома, куда мы направлялись, стоял трактор с ковшом бульдозера, в котором были сложены белые, неизвестно, чем наполненные пластиковые пакеты, а со двора, навстречу нам молча выходили люди в синих спецкостюмах и таких же синих шапочках, надвинутых по самые брови, в бахилах, резиновых перчатках и белых масках, закрывающих лица до самых глаз. Один из них нёс белый пластиковый мешок...

Сеял мелкий отвратительный дождь. Под бахилами чавкала грязь. Люди в масках шли мимо нас, словно тени, выросшие из ниоткуда и уходящие в никуда. В них было что-то сюрреалистическое и одновременно скорбно-угрожающее.

Эта встреча была настолько неожиданной, что я не успела достать фотоаппарат...

Из опустевшего курятника навстречу нам вышел хозяин - растерянный, расстроенный. Куры - вот всё, что осталось у него от когда-то большого хозяйства. Теперь уничтожили и их.

Надо сказать, что мы сделали ещё одну попытку сфотографировать куриную «зондеркоманду». И неожиданно для себя оказались в окружении неласковых и, прямо скажем, агрессивно настроенных мужчин. Для начала они потребовали предъявить им разрешение на фотосъёмку. Потом попытались изъять плёнку из фотоаппарата, которой, кстати, там и не было. Мои робкие ссылки на закон о средствах массовой информации и на свободу слова, а также встречные требования предъявить запрещение на фотосъёмку не возымели ровным счётом никакого действия. Мужчин в масках было много. Откуда ни возьмись, появилась милиция. Мы предпочли не ждать, пока нам, словно курам, свернут шеи, и быстренько ретировались.

На выезде из деревни, посреди воронки неизвестного происхождения, торчал кол. На нём - мёртвая ворона. Словно знак беды. У ворот одного из домов остановился трактор с ковшом бульдозера, и у соседнего палисадника тут же образовалась кучка женщин. О чём они говорили, можно только догадываться. Но со стороны всё это напоминало похороны.

БАБИЙ БУНТ

Новотравное (а в начале XX века на месте одной деревни стояло три, позже слившихся в одну - Ново-Травная, Старо-Травная и Большая Травная) - село в истории 21-го года примечательное. По сути дела крестьянское восстание начиналось именно здесь. А зачинщиками его стали женщины, которые, кстати, играли весьма активную роль в событиях конца 20-го - начала 21-го года.

К примеру, еще 31 декабря 1920 года Чашинская сельская ячейка РКП (б) отправила в Курганский уездный исполком экстренное донесение: «Возникло восстание против вывоза хлеба, которое вылилось в форме организованных женских выступлений, активных протестов, препятствующих выполнению разверстки. В других селениях движение выливается в форме женских собраний, которые предъявляют требование о прекращении выполнения разверстки, разгружают с возов хлеб в амбары. Движение носит довольно организованный характер и имеет связь с другими волостями».

В селе Пеганово женщины и вовсе попытались взять власть в свои руки. Арестовав (да еще и избив при этом!) волостной исполком, продработника, отряд (по всей видимости - красноармейцев) численностью девять человек и двух милиционеров, они отобрали у них оружие, выбрали свой совет и выставили посты. На помощь арестованным пришел начальник милиции, которому удалось убедить женщин сдаться и отпустить горе-вояк.

Воевать с красноармейцами деревенские бабы не собирались. Но и смотреть на то, как отбирали последнее, обрекая на голод стариков и детей, тоже не могли. Мужики жен поддерживали и даже подзуживали, пока еще занимая выжидательную позицию, не решаясь открыто выступить против власти и до последнего надеясь, что в женщин солдаты стрелять не будут. Не тут-то было!

Известный новосибирский историк В.И. Шишкин обнаружил в недрах Российского государственного военного архива интереснейший документ - доклад военкома 182-го стрелкового полка Ф. Алексеева от 10 января 1921 года. Вот, что в нем было написано: «В село Большая Травная... прибыл отряд 185-го батальона числом в 27 штыков, который... хотел сделать собрание. Выбрав дом, красноармейцы вошли в него, оставив на церковной площади двух часовых. В это же время толпа женщин и детей, подстрекаемая сзади мужчинами, набросилась на двух часовых. Один из часовых предупредил толпу, что будет стрелять. Предупреждение не подействовало. Одна из женщин, поймав за штык часового, пыталась вырвать винтовку, который вынужден был выстрелить в нее, убив выстрелом одну крестьянку и одну ранив. Толпа на миг остановилась. Смущенный убийством часовой отступил по направлению к отраду, который, видя толпу крестьянок и детей, сразу же на подводах стал отступать. Из толпы наступавших крестьян выстрелом из винтовки была убита одна лошадь. Вытеснив отряд, толпа сразу же принялась за разграбление ссыппункта, в котором было до 3000 пудов хлеба. Прибывший отряд 182-го полка ночью этого же дня без выстрела восстановил порядок, и в наказание Больше-Травнинскому обществу было забрано до 35000 пудов хлеба».

Обратите внимание на два момента: во-первых, наводить порядок от ряд красноармейцев пришел ночью, когда крестьяне мирно спали и не думали о сопротивлении. Представляю, какой поднялся крик и переполох, когда вооруженные солдаты стали врываться в дома, поднимая с постелей их жителей и заставляя - в наказание, чтобы впредь неповадно было! - отдавать последнее, что у них еще оставалось. И, во-вторых: взамен «разграбленных» крестьянами трех тысяч пудов зерна у них изъяли ... 35000! Почти в двенадцать раз больше!

Тот самый бабий бунт в деревне Травное возглавила Татьяна Ивановна Григорова, попросту - Игнашиха.

«Чего она сделала? - вспоминая те дни, говорил нам житель села Ново- Травное девяностодвухлетний Михаил Мефодьевич Агарков. - Бегала по домам, народ поднимала: «Айдате все на площадь!». Сколько людей погубила...».

А вот еще одна версия событий в Травном, запечатленная в информационной сводке тюменского губчека за январь 1921 года: «29 декабря 1920 года, когда крестьяне стали выполнять возложенную на них разверстку, секретарь сельсовета Кривопалов собирает всех женщин и предлагает им отобрать ключи от амбаров, где хранится хлеб, ссыпанный по разверстке. Когда были отобраны ключи, тот же Кривопалов предлагает разобрать хлеб, разделить его между тех, кто ссыпал. Предложение женщины моментально привели в исполнение. После этого секретарь Кривопалов организует женский сельсовет, на котором было постановлено: когда придет отряд, то его обезоружить и арестовать, поставить часовых, чтобы смотреть, когда он появится, и бить в колокола.

Когда приехал отряд и, видя, что без жертв не обойтись, дал вверх залп, вернулся обратно. Видя нерешительность продотряда, женщины приободрились, и, когда явился второй отряд , вступили с ним в схватку. И так получилось, что одна жена красноармейца убита (кулацкого происхождения), другая - ранена...».

По свидетельствам очевидцев, которых нам, по счастью, еще удалось застать, в центре села, там, где сейчас клуб и школа, до революции стояла церковь, а рядом - большая площадь. Именно здесь находились «ан- бары», куда свозили реквизированное у крестьян зерно. Сюда, к «анбарам» с криком «Берите вилы!» кинулись бабы в отчаянной попытке вернуть изъятое. У них не было другого выхода - в закромах не оставалось ни зёрнышка, весной нечего было сеять, а, значит, впереди ожидали голод и смерть.

Красноармейцы, охранявшие хлеб, открыли беспорядочную стрельбу. Одна из женщин была убита. И тогда поднялись мужики, до этого тихо роптавшие, но всё-таки мирившиеся с властью...

Забегая вперёд, скажу, что Игнашиха, зачинательница бабьего бунта, умерла в 1980 году в возрасте 88 лет. В деревне и сейчас живёт её внучка - Валентина Степановна Алексеева. «Бабка была среднего роста, худенькая, - вспоминает она, - но вредная, харАктерная. Ходила с клюкой и до конца жизни курила «козью ножку» - самокрутку, сворачивая её из газеты и набивая табаком-самосадом».

Наверное, в Новотравном было много тех, кто прошёл фронты I мировой и гражданской войн. Во всяком случае, обороняли село по всем правилам боевого искусства. В роще за деревней был оборудован наблюдательный пост - следы от окопов видны были и спустя несколько десятилетий. Проулки, по которым неприятель мог ворваться в деревню, перекрывались ощетинившимися с двух сторон боронами - такими своеобразными предшественниками противотанковых ежей. Регулярные части Красной Армии трижды пытались взять Новотравное, но им это не удавалось. Крестьяне даже разработали хитрую тактику заманивания противника в ловушку: завидев отряд, наблюдатели сообщали в село о его приближении. Жители прятались в погреба и подполы. Убирали бороны и пропускали красноармейцев в деревню. Как только враг доходил до центра села, крестьяне открывали перекрёстный огонь, разумеется, перед этим перекрыв пути к отступлению.

Надо ли говорить о том, что Новотравное было бельмом на глазу у армейского командования.

Ожесточенные бои с регулярными частями Красной армии шли во всех концах Тюменской губернии, но травнинская операция выделялась настолько, что подробное ее описание вошло в аналитический доклад командира 85-й стрелковой бригады Н.Н. Рахманова помглавкому по Сибири В.И. Шорину «Операция по подавлению повстанческого движения в Тюменской губернии за время с 10 февраля по 24 марта 1921 года», составленный 14 апреля 1921 года.

«17 февраля... В деревне Травное бандиты оборонялись, будучи окруженными нашей пехотой и кавалерией. Приходилось с боем брать, бомбами и поджогами, каждый дом. После нескольких часов боя помкомполка

Лушников был убит, наши части понесли сильные потери убитыми и ранеными до 120 человек, был выбит почти весь комсостав, много красноармейцев обморозилась. В результате части не выдержали и отошли. При отходе конница бандитов отрезала путь отступления двум ротам 256-го полка...

(Добавлю, что помкомполка Лушников был личностью почти героической - неделей раньше он спас от повстанцев Ишим, когда туда ворвались войска Народной армии: его конница порубила и рассеяла повстанцев - авт.)

21 февраля при наступлении на Новотравное повторяется прежняя картина: вошедшие в деревню части обстреливаются буквально из каждого дома, сарая, крыш. Наши части бомбами выбивали бандитов из каждого дома, поджигали дома, артиллерией разбивали каменные постройки, но сломить сопротивление не удалось, и наши части пробывшие в цепях целый день и понесшие потери обмороженными, отошли в исходное положение».

Телеграмма Помглавкома по Сибири В.И. Шорина

командиру 85-й стрелковой бригады

г. Омск 22 февраля 21г.

Во избежание излишнего кровопролития при взятии деревни Травное приказываю:

1. Установить имеющиеся у вас орудия на близких дистанциях и прямой наводкой метким огнём разрушать каменные строения, где засели бандиты.

2. Из числа охотников, наиболее отважных, организовать команды, которым поручить производить взрывы домов при помощи ручных гранат;

3. Организовать команды, которым поручить при помощи горючего материала производить поджоги домов.

По выполнении тщательной предварительной подготовки решительно атаковать деревню, стремясь окружить её со всех сторон.

Помглавком Шорин, начштасиб Афанасьев.

«Наступление 24 февраля, - пишет Рахманов, - под командой комбата-2 253-го полка т. Аболина на д. Травное также закончилось неудачно. Артиллерия стреляла с близких дистанций. Банды не допустили наших цепей до села и встретили сильнейшим ружейным и пулеметным огнем. Наши орудия и пулеметы испортились. Мороз был так силен, что цепи стали редеть за выбытием обмороженных. И снова были отведены в исходное положение».

Михаилу Мефодьевичу Агаркову в 1921 году было семь лет. Он запомнил последний бой за деревню, после которого крестьянский бастион пал. Произошло это 2 марта 1921 года, после того, как красные подтянули артиллерию. Били прямо по домам, нимало не думая о том, что там прячутся женщины и дети. Когда в деревню ворвалась кавалерия, какой-то отчаянный смельчак, забравшись на церковную колокольню, ударил в набат.

Не выдержав натиска, мужики дрогнули и побежали. Они бежали тем самым проулком, где стоял разбитый снарядом дом Агарковых. Семью спасло лишь то, что незадолго до решающего штурма они спрятались в доме родственника, служившего в Красной Армии. Когда ослеплённые кровью солдаты ворвались в дом, мать маленького Миши, словно иконой, прикрывала детей фотографией зятя-красноармейца. Кстати, старший брат Михаила Мефодьевича был комсомольцем. Когда началось восстание, он взял коня и ушел из дома. Больше его никто не видел.

«Много народу погибло на перевулку, - вспоминает Михаил Мефодьевич, - кругом лежали мёртвые. Как их красные гнали, так они и лежали...».

Оставшихся в живых травнинских мужиков, тех, кто не успел скрыться, собрали в колонну и в сопровождении отряда красноармейцев отправили в Ишим. До города, впрочем, они не дошли. В Синицынском бору, в семи километрах от уездного центра, на высоком берегу маленькой речушки со смешным названием Дятель, установили пулеметы. Крестьян, а по свидетельствам очевидцев, их было больше ста человек - построили на противоположном берегу...

Снег пропитался кровью настолько, что по весне, рассказывали свидетели, когда речушка вышла из берегов и залила низкий берег, вода в ней была красной...

Долгое время было неизвестно, где похоронены расстрелянные повстанцы из деревни Травное. Вера Даниловна Коровина, которой в 1921 году было восемь лет, запомнила, как тела, погруженные на сани, везли через деревню Симаново в Синицынский бор. Она и показала место захоронения. Ее слова подтвердила жительница деревни Синицыно Евдокия Яковлевна Смагина, знавшая о могиле от непосредственного участника тех событий.

По архивным данным, в бою за село Травное погибло более 200 красноармейцев. .. Но за двадцать пять дней февраля в Ишимском уезде погибли 3 тысячи повстанцев. И не удивительно: красноармейские отряды, по сути, превратились в отряды карательные.

(...Осенью 2007 года съемочная группа ГТРК «Регион-Тюмень» снимала фильм «Генерал мужицкой рати», посвященный событиям 21-го года. По сценарию, написанному автором этих строк, научный сотрудник Ишимского музея Надежда Проскурякова должна была рассказывать о расстреле на речке Дятель. Речка уже почти полностью была скована льдом, лишь посередине узкая полоска воды еще не поддавалась наступающей зиме. Стоя на маленьком мостике, Надежда Проскурякова начала печальный рассказ. Она лишь произнесла слово «расстрел», как вдруг откуда-то сверху, оттуда, где берет свое начало Дятель, скорбно затрещал лед, и этот звук покатился вниз, по всему течению. Такое впечатление, что спустя десятилетия мы услышали отзвуки пулеметных выстрелов. На видеозаписи хорошо слышен этот треск и видно, как в недоумении споткнулась на слове «расстрел» рассказчица, бросила в недоумении взгляд на режиссера, стоявшего напротив. Жаль, этот почти мистический кадр так и не вошел в фильм).

ИЛИ СМЕРТЬ, ИЛИ ПОБЕДА

Крестьяне пытались решить вопрос мирным путем. Пытались достучаться до сердца и разума власть имущих.

Готопутовское волостное собрание сельских советов 2 февраля 1921 года вынесло постановление: «...Несмотря на наши ходатайства об удовлетворении нас продовольствием, как голодающих, получили категорический отказ, ввиду чего ясно обрисовалась картина голодной смерти в недалеком будущем, что и вынуждает нас оградить себя от упомянутой смерти. И потому решили произвести между собой сплоченную организацию для защиты своих человеческих прав и весь имеющийся хлеб в общественных амбарах сдать вновь избранным повстанческим органам».

В ответ на обращения отчаявшихся крестьян губернский продовольственный комиссар Гирш Самуилович Инденбаум в своих приказах объявлял беспредел нормой жизни. Еще 18 декабря 1920 года в телеграмме № 4009 он писал: «... При посещении села ... должна быть самая беспощадная расправа вплоть до объявления всего наличия хлеба деревни конфискованным...».

Гирш Инденбаум - фигура для крестьянского восстания знаковая. Я бы даже сказала - одиозная. Его фамилия высечена в камне - на памятнике Борцам революции в Тюмени, и уже одно это говорит о том, насколько верно он служил коммунистической власти. Можно по - разному относиться к тем, кто лежит под той могильной плитой - в конце концов, все они приняли мученическую смерть, но то, что именно эти люди развязали на территории Тюменской губернии жесточайший красный террор, не подлежит сомнению.

В одном из воззваний повстанцев есть такие строчки: «Всем известная ЧК, ни с чем не сообразная разверстка ... все это нашу жизнь обратило в ад, превратило нас в рабов случайных выскочек - мальчишек с сомнительным прошлым и настоящим. Вот и губернский продкомиссар Гирш Инденбаум - из числа таких «мальчишек». Главному продразверстчику Тюменской губернии в 21-м году не исполнилось еще и двадцати шести лет. Откуда в нем такая уверенность в своей безумной правоте? Откуда в нем такая безудержная жестокость?..

А постарался Инденбаум на славу. Именно он отвечал за выполнение продразверстки. Именно ему принадлежат самые бесчеловечные приказы по усмирению восставшего крестьянства.

Например, в селе Окунево Уктузской волости уполномоченный губпродкома (читай - подчиненный Инденбаума) Абабков приказал дать три залпа в толпу женщин и детей - хорошо, что поверх голов, но страху-то натерпелись! Людей били прикладами, многих арестовали. Среди зимы отняли у них теплую одежду. Бесчинства эти привели к тому, что народ взбунтовался, взялся за вилы, так что продотряд предпочел отступить из села.

Начальник милиции 4-го района докладывал в политбюро Ишимского уезда: «... 49 человек из Уктузской, Пегановской, Дубынской, Бердюжской волостей - арестованные избиты и видны следы побоев... Лично сам видел, как Абабков бил граждан, также били другие уполномоченные и красноармейцы; били прикладами, пинали ногами, ударяли кулаками...».

Спустя несколько дней по распоряжению Инденбаума в волость направили две карательные роты - это против мирного-то населения, а затем еще 70 штыков «для окончательного водворения порядка».

Приказ № 9 Ишимского уисполкома от 9 февраля 1921 года гласил:

«...За произведение убийства коммунистов и советских работников в тех обществах, где таковые произойдут, за каждого одного расстреливать 10 человек местных крестьян.

...Всякое противодействие будет подавляться безо всякой пощады, вплоть до уничтожения целых деревень с применением пулеметов и орудийного огня».

Ему вторил приказ № 10: «... Деревни, которые примут участие в восстании против Советской власти или хотя бы будут поддерживать бунтовщиков, в чем бы эта поддержка не выражалась, понесут тягчайшую ответственность... вплоть до поголовного уничтожения деревень, а взятые заложники и пленные будут расстреляны».

6 января 1921 года Инденбаум телеграфировал в Москву об успешном выполнении разверстки в Тюменской губернии - было собрано 6,6 млн. пудов хлеба, 102% от запланированного количества. Отличившихся про- дработников наградили костюмами, а красноармейцев - бельем и красными знаменами. Такие же знамена получили волости, сдавшие хлеб без сопротивления.

На этом все могло бы закончиться, и тогда удалось бы избежать тысяч и тысяч жертв, но в середине января в губернии была объявлена семенная разверстка.

В Тюмени был создан губернский комитет посевной площади (разумеется, в него входил Г.С. Инденбаум), который издал приказ: «В целях увеличения посевных площадей, чтобы победить голод, и для обеспечения всех семенным материалом, чтобы сохранить семенной материал, весь семенной материал, находящийся в отдельных хозяйствах, подлежит изъятию и ссыпке-складке в общественные хлебохранилища, для чего производится разверстка по уездам, волостям, селам и отдельным хозяйствам.

Весь причитающийся по разверстке семенной хлеб граждане обязаны сдать в течение трех дней в общественные амбары.

За несвоевременно или не полностью сданный семенной хлеб в общественные амбары или употребление такового на продовольствие, а также за полную сохранность хлеба отвечает круговой порукой все общество; у виновных будут конфискованы все семена, живой и мертвый инвентарь, а засеянные поля поступают в пользу государства.

Вся разверстка по изъятию семенного хлеба должна начаться с 25 января и окончиться не позднее 10 февраля».

Кстати, Тюменская губерния относилась к числу территорий, где Совнарком рекомендовал использовать метод бронирования семян, т.е. оставления у крестьян под расписку. Но губком пошел по другому пути, чем резко осложнил политическую обстановку. Уж очень товарищу Инденбауму хотелось выслужиться перед властью. 26 января он телеграфирует в Москву лично председателю Совнаркома тов. Ленину: «Ваше боевое задание по погрузке хлеба в количестве пятнадцати продмаршрутов в Екатеринбург выполнено. Приступил к погрузке второго боевого задания хлеба в 250 ООО пудов в Москву... Погрузку мяса в счет восьми продмаршрутов заканчиваю...

Возмездие настигло неугомонного губпродкомиссара. О том, как он погиб, достоверно неизвестно. Рассказывали, что повстанцы, в чьи руки попал главный продразверстчик губернии, вспороли ему живот и заполнили его зерном - чтобы досыта наелся сибирского хлебушка. Но тело Инденбаума не было найдено, могила его неизвестна, и обстоятельства гибели долго оставались лишь домыслами. Известный тюменский краевед Александр Петрушин пишет в очерке «Хлебное место. Чекистские истории»: «В одну из поездок по губернии губпродкомиссара Инденбаума остановили на Тобольском тракте. Кучера Конева застрелили, а солидного пассажира раздели и закололи штыком. Расследования убийства Инденбаума не проводилось. А про то, как «повстанцы глумились над губпродкомиссаром: распороли живот и набили его зерном, резали со спины ремни...», сочинили к 40-летию Октябрьской революции. Тогда же, в 1957-м, по рисунку тюменского скульптора Герасимова из крашеного гипса отлили скульптурную группу - вооруженных рабочего и крестьянина под красным знаменем - и поставили на площади, названной площадью Борцов революции. На постаменте этого памятника, отлитого уже в 1967-м из чугуна, есть надпись: 1921 год. Зверски замучен кулаками губпродкомиссар Инденбаум». В письме Михаила Яковлевича Курбатова, чей брат был убит в деревне Ильинке, озвучена другая версия: «Губернский продкомиссар, имени не знаю, в феврале 10-го числа 21года был приведен на реку Ишим, завязаны были сзади руки, пропущен под руки шест и на веревке его опускали в прорубь при 20-градусной температуре. Он обледенел. После этого его распилили поперечной пилой и частями бросили в прорубь. Течением его унесло неизвестно куда. Это мне рассказывала моя мама Евдокия Георгиевна Курбатова и другие, а также сестра моя, Александра Яковлевна, бывшая воспитателем детского сада в 1920-21 году».

У тюменского искусствоведа Александра Валова в архиве сохранились дневники художника Вениамина Барашева. В 1921 году он работал телеграфистом на тюменском почтамте, а потому имел непосредственный доступ к информации разного рода. Вот, что писал Барашев 13 февраля 1921 года: «Тюменский губернский продовольственный комиссар Инденбаум, который даже с измоткой выполнил хлебно-мясную и прочие разверстки и грозивший в каждом почти своем распоряжении арестом, судом подчиненным своим и крестьянам, не желающим подчиниться, убит около Покровского. По одной версии мужики его обмолотили цепями, другие утверждают, что его пороли плетьми и потом, как сноп сена, на вилы вздернули, причем бабы поминали ему и шерсть, и мясо, и зерно, и все то добро, которого лишились благодаря разверстке. Два дня лежал Инденбаум в больнице в Покровском и на третьи сутки выпустил душу из тела».

Семья Инденбаума после его гибели срочно покинула Тюмень, вполне справедливо опасаясь мести со стороны тех, кто пострадал от ретивости продкомиссара, перебралась в Екатеринбург и даже поменяла фамилию. По крайней мере, есть такая легенда...

ДОРОГА ЖИЗНИ

В центре привокзальной площади станции Голышманово, что в трех часах езды от Тюмени, высится небольшая пирамидка под звездой, выкрашенная в традиционный для русских кладбищ голубой цвет. Здесь покоятся останки тридцати восьми коммунистов и краноармейцев, погибших в яростные февральские дни 1921 года.

Станция Голышманово играла особую роль в событиях 21-го года. Железная дорога - вот единственная ниточка, связывавшая голодающую Россию с сытой Сибирью. И сохранение этой ниточки, в полном смысле слова, стало вопросом жизни и смерти для Советского государства. Понимали это большевики, но понимали и повстанцы.

Восстание в Голышмановской волости вспыхнуло 6 февраля и, без сомнения, было явлением отнюдь не стихийным. Об этом говорит хотя бы тот факт, что события в разных деревнях разворачивались по одному сценарию: в Евсино, в Усть-Ламенке, в деревне Голышманово в восемнадцати верстах от железной дороги в тот вечер самодеятельные артисты давали спектакли - начинался поход за организацию культурного досуга трудящихся. Поход, окончившийся кровью... В разгар действа раздались выстрелы, погас свет, началась паника... В ту же ночь была арестована и расстреляна большая часть коммунистов. В Усть-Ламенке из двенадцати членов партии чудом уцелели только пятеро.

6 февраля штаб Голышмановской народной повстанческой армии выпустил приказ № 1: «Способные носить оружие ... для свержения власти, не отвечающей потребности народа... явиться с оружием на общий сборный пункт в с. Голышманово. Все прибывшие на сборный пункт будут скомплектованы в отдельные команды и направлены к линии железной дороги». Не дать вывезти зерно - в этом состояла одна из стратегических задач мятежников.

7 февраля повстанцы заняли станцию Голышманово. В момент, когда вооруженная кольями и берданками толпа растекалась по улицам поселка, от станции ушел последний поезд Тюмень - Омск...

Голышмановская продконтора была организована еще в начале 1920 года. Под нее было выделено здание на ул. Центральной (бывшее здание райвоенкомата на ул. Ленина). Для хранения зерна и его отгрузки были созданы специальные склады в оградах домов и на железной дороге. Хранился хлеб и в железнодорожном пакгаузе. Теперь все это богатство попало в руки восставших.

Позже, подводя черту под кровавыми событиями февраля - марта 21- го, советская власть подсчитает убытки: «разграблено минимум 800 ООО пудов хлеба». Насчет разграбления - очередная пропагандистская ложь. Даже председатель губчека Студитов признавал: «... Ссыпные пункты охранялись исправно, на складах овес и сено выдавались по ордерам воинским частям повстанцев». Поэтому переиначим фразу: именно такое количество изъятого у крестьян зерна вернулось к законным владельцам. Чтобы через некоторое время вновь стать изъятым. В еще больших количествах.

Но повстанцы не только захватывали ссыпные пункты и раздавали хлеб. Они разбирали железнодорожные пути, увозили рельсы, рубили телеграфные столбы и рвали провода. И небезуспешно.

В первые же дни восстания блокирована дорога в районе ст. Голышманово - Вагай, взорван путь между некоторыми другими станциями, захвачен участок дороги на Омск.


Сводка штаба повстанческой армии Ражевского района

Ишимского уезда. 14 февраля 1921 г.

Омутинское направление: занят разъезд № 31. Желдорожные пути разобраны в двух местах.

Пастуховское направление: желдорожные пути ... разрушены. Захвачен поезд с командой коммунистов - 12 человек. Взята станция Мам- лютка. Захвачено пленных 150 человек с винтовками».

В Москву на имя В.И. Ленина уходит телеграмма: «... Производятся нападения на желдорогу и спиливаются телеграфные столбы... Отдан приказ, возлагающий ответственность за целость жд. пути на население в 10-вер- стовой полосе... Берутся заложники, которые отвечают за целостность дороги. Председатель Сибревкома Смирнов». Своих подчиненных Смирнов «подстегивает» другими телеграммами: «Всякий день перерыва желдорожного сообщения обостряет положение в Москве и Петрограде, окрыляет белогвардейцев по всей Сибири и вносит смуту в широкие слои населения».

15 февраля выходит приказ Н.Н. Рахманова, начальника вооруженных сил участка Тюмень - Омск: «Взять из каждой деревни заложников из кулаков и предупредить местное население деревни, что в случае повторения порчи желдорожного полотна и телеграфа заложники будут без суда расстреляны...».

Гражданская власть не отстает в своей жестокости. Ишимский уездный исполком издает свой приказ: «К 12 часам дня 10 февраля ... предоставить ... заложников по наиболее зажиточной части крестьянства, каковые в случае дальнейшей порчи пути будут расстреляны. За непредоставление заложников к указанному сроку деревни, прилегающие к линии желдороги, будут обстреляны орудийным огнем. За произведение убийства коммунистов и совработников за каждого одного расстреливать десять человек местных крестьян».

Несмотря на жестокие расправы, повстанцам на протяжении 3-х недель удавалось удерживать контроль за железной дорогой. Москва и Петербург не дополучили 2600 вагонов политого кровью отборного сибирского зерна.

Неудивительно, что перед руководителями советских вооруженных сил ставилась задача скорейшего очищения железной дороги от повстанцев. Н.Н. Рахманов докладывал в Омск: «С самого начала Голышмановский район был особо активен. Руководство приняли бывшие офицеры... (которые) направили усилия на перерыв желдорожного движения, захвата станции. Наши части впервые встретили в районе дер. Голышманово окопы, телефоны на заставах бандитов, всевозможные укрепления. Численность действующих банд исчислялась до 4000 человек. ...Бандитами в нескольких местах был разобран путь на ст. Голышманово». Обратите внимание на эту цифру - четыре тысячи человек! Она уже говорит о степени недовольства народом властью, о том, что речь шла об истинно народном восстании. И это только в одной волости!

10 февраля из Ишима выдвинулся отряд в составе двух рот полка, полуэскадрона, одной бронеплощадки и двух орудий. Перед отрядом стояла задача: пробить Голышмановскую «пробку» и установить железнодорожное сообщение в сторону Тюмени. Впереди отряда шел бронепоезд «Красный сибиряк» с десантом и двумя пулеметами. Выдержав четырнадцать боев и столкновений с повстанцами, 11 февраля отряд прибыл на станцию Голышманово. Спустя еще неделю, после кровопролитных боев, красные войска ворвались в село Голышманово. При взятии села и примыкающих к нему деревень все трудоспособное мужское население ушло с повстанцами...

26 февраля 1921 года начальник штаба сибирских восстановительных отрядов В.М. Бажанов доложил в Москву председателю совнаркома В. И. Ленину о том, что путь Омск - Тюмень очищен от мятежников.

КОММУНИСТЫ - ЧЕСТНЫЕ, НО НАИВНЫЕ РЕБЯТА

Историограф крестьянского восстания В.И. Шишкин дает следующую оценку событий мятежного февраля: «В обоих лагерях были свои герои и трусы, сердобольные и садисты, идеалисты и негодяи, люди, предпочитавшие смерти в бою дезертирство или сдачу в плен. Жестокость также проявляли обе стороны. Однако пальму первенства в этом вопросе все же нужно отдать коммунистам. Об этом, прежде всего, говорят цифры потерь повстанцев и их соотношение с потерями советских войск. По авторитетному свидетельству председателя Сибревкома И.Н.Смирнова, относящемуся к середине марта 1921 г., к тому времени в Петропавловском уезде было убито около 15 тысяч, а в Ишимском - около 7 тысяч крестьян. Соотношение потерь красноармейцев и повстанцев составляло 1 к 15... Если со стороны мятежников террор и насилие носили преимущественно “выборочный” характер - например, против коммунистов, продработников, чекистов, - то совершенно иначе вел себя противник. Приказы советского командования содержали требования расстреливать на месте без суда всех, захваченных с оружием в руках, брать и расстреливать заложников за разрушение железнодорожной линии и телеграфной связи, за оказание помощи повстанцам, сжигать и уничтожать артиллерийским огнем целые деревни, поддерживавшие мятежников или оказывавшие упорное сопротивление. Кроме того, широкое распространение в советских и особенно в коммунистических частях получили без- судные расстрелы мирных жителей. Отсюда такие колоссальные потери среди местного населения».

В протоколе № 6 секретного заседания Сиббюро ЦК РКП (б), состоявшегося в Омске 11 февраля 1921 года, то есть в дни, когда огонь восстание полыхал по всей территории Тюменской губернии, есть такие строчки: «... Действиями продкомиссаров в декабре и январе хозяйства разорены конфискациями. Крестьян садят в холодные амбары. При 30-гра- дусном морозе обливали водой, ставили к стенке якобы для расстрела. Много фактов пыток, издевательств и расстрелов. Творились безобразия. ..». Но даже это вынужденное, хотя и позднее признание очевидного не остановило их преступного рвения во что бы то ни стало выполнить задание Москвы: до выполнения 75% разверстки никакое ослабление продовольственной политики и нажима допущено быть не может.

И все же 26 февраля председатель Тюменской губчека П.И. Студитов вынужден был призвать командующего вооруженными силами на территории губернии «прекратить массовые расстрелы и бесшабашные расправы над крестьянами в местностях, уже очищенных от повстанцев».

Вспоминает Василий Степанович Бабушкин, 1911 года рождения, житель деревни Лукина Вагайского района. В то время ему было десять лет. Страшные события навсегда врезались в его память.

- Крестьянам худо жилось - брали зерно, мясо, масло. Народ недоволен был, вот и подняли восстание.

Возглавил его житель Карагая Ахмет Каримов. Когда в Карагай пришел отряд красноармейцев из Омска, на арестованного возмутителя спокойствия пожалели даже пулю. Его привязали за ноги к своевольному жеребцу и пустили того вскачь...

Председатель волисполкома Созонов, по рассказам того же Василия Степановича, самолично, без суда и следствия, приговорил к расстрелу повстанца. Его вывели из родного дома и убили ломом тут же во дворе, в трех метрах от крыльца. На помощь отцу кинулась семилетняя девочка. Удар лома оборвал и ее жизнь. Созонов же дожил до глубокой старости и умер в окружении родных уважаемым человеком.

Красноармейцы по части преступлений во многом переплюнули своих противников. Особенно распространено было мародерство. В район восстания из центральной части России перебросили несколько регулярных частей Красной Армии, их нужно было кормить и одевать. Но запасов продовольствия в Тюменской губернии не было. В результате бойцы просили направить их куда-нибудь в сельскую местность, где можно было добывать хороший продовольственный паек - иными словами, грабить крестьян.

«Начальнику Ишимской уездной милиции. Доношу, что по донесениям Уктузского вол милиционера Воробьевского сельсовета стоящим в Уктузской волости продотрядом отбирается у граждан последний хлеб, даже были случаи выгреба муки из сельниц. 14 февраля 1922 года».

«Секретно. Начальнику Ишимской милиции. ... Чистоозерский милиционер донес, что находящийся там продотряд потребовал продуктов с граждан 175 пудов пшеницы, 160 пудов овса, 18 пудов 20 фунтов мяса и S пуда 27 фунтов масла. Граждане Чистоозерной волости не имеют излишнего хлеба... Продотряд приказывает отдать полностью им урожай... Начальник милиции Афонов. 8 февраля 1922 года».

В политическом отчете Ишимского укома РКП (б) за ноябрь 1921 года (когда восстание уже было подавлено) говорилось: «Чуть ли не в каждом селении красноармейцы 85-й бригады ВНУС берут у населения скот, фураж и даже последнее ничтожное количество хлеба, приготовленное для своего семейства».

Коммунистические добровольческие формирования не отставали: коммунистический отряд Герасима Пищика - жителя пос. Голышманово наряду с самочинными расстрелами задержанных мятежников производил массовые конфискации у населения продовольствия и имущества.

Возбужденные против участников убийств и грабежей уголовные дела, как правило, до суда не доходили. В редких случаях виновные отделывались испугом. Например, члены Шадринского укома РКП (б) оправдывали обвиняемых по делу об убийств трех пленных повстанцев: «Все арестованные повстанцы были отъявленные негодяи, а коммунисты - честные, но наивные ребята...».

Те же участники расстрелов, конфискаций, реквизиций и изнасилований, чьи дела все же дошли до суда, получили за свои преступления условное наказание или вообще оказались оправданными.

28 февраля, когда военные действия еще были в самом разгаре, в Ишиме состоялось заседание революционного военного трибунала Сибири. В открытом судебном заседании были рассмотрены дела 93-х крестьян, обвиняемых в выступлениях против Советской власти, и шести (всего-то!) работников продорганов - за превышение должностных полномочий и незаконных действиях, подорвавших доверие к советской власти. Трибунал признал обвинение доказанным в отношении 85-ти крестьян, почти половина из них - сорок человек! - были приговорены к расстрелу. Приговор привели в исполнение. Из шести продработников к высшей мере наказания приговорили четверых, в том числе члена чрезвычайно контрольно-ревизионной тройки М.А. Лауриса. Но уже на следующий день после вынесения приговора, 1 марта 1921 года, председатель Сибревкома Н.И. Смирнов обратился к председателю ВЦИК М.И. Калинину с просьбой заменить им расстрел лишением свободы с применением принудительных работ. М.И. Калинин приостановил исполнение расстрельного приговора и затребовал дела в Москву. 6 июля 1921 года Президиум ВЦИК постановил заменить расстрел пятью (!) годами заключения, а спустя еще 20 дней один из приговоренных был освобожден под поручительство Тюменского губисполкома советов. Такие сведения приводит в своей книге «Сибирская Вандея» новосибирский историк В.И. Шишкин. Не хочется быть обвиненной в кровожадности, но почему никто не попытался добиться помилования для крестьян?.. Вопрос риторический...

В.И. Ленин, выступая на X съезде РКП (б) с докладом о замене продразверстки продналогом, заявил, что «ряд тюменских продовольственных работников были расстреляны за порки, пытки, изнасилования и другие уголовные преступления». На самом деле расстреляли только М А Лауриса - видно, помиловать его уж точно было никак нельзя. Остальные отделались легким испугом.

Безнаказанность развязывала руки коммунистам и красноармейцам. В начале сентября 1921 года деревня Буньково Ялуторовского уезда была сожжена до основания в отместку за гибель в бою неподалеку от деревни красных командиров Шаурова и Волкова. А в ночь на 15 ноября на улицах и в домах деревни Сизиково красноармейцы зарубили и расстреляли тринадцать местных жителей.

Произвол и насилие были настолько вопиющими, что даже политработники Красной Армии и сотрудники реввоентрибуналов, занимавшиеся выяснением причин восстания зачастую были убеждены в том, что это дело рук пробравшихся в местные партийно-советские органы контрреволюционеров, а никак не коммунистов. Иными словами, провокация чистейшей воды.

А председатель реввоентрибунала Сибири В.Е. Опарин сообщал в реввоентрибунал республики: «...Значительная доля вины в возникновении антисоветского настроения, вылившегося в открытое восстание, падает на неумелую, нетактичную, временами преступиую деятельность продработннков, работавших среди населения Ишимского уезда».

Даже П.И. Студитов, главный тюменский чекист, в аналитическом докладе помглавкому по Сибири, рассматривая причины восстания, не скрывает своего отношения к истинным виновникам происшедшего: «преступная политика продорганов» - вот, что, по его мнению, подтолкнуло крестьян к мятежу.

Но это будет много позже, а пока...

31 января - 1 февраля восстание охватило Чуртанскую и Челноковскую волости Ишимского уезда, 3 февраля - Ингалинскую и Емуртлинскую волости Ялуторовского уезда, 3-4 февраля - Тобольский, 5 февраля - Туринский, 8 февраля - Тюменский уезды.

Голышмановский штаб народной армии в середине февраля 1921 года выпустил воззвание: «... Мы, крестьяне Великой Сибири, восстали с надеждой победить. И если же нам придется умирать, то помните, братья, что лучше смерть в бою с насильниками, угнетателями, чем умереть от голода с позорным жидовским ярмом на шее. Лучше быть убитым, чем дать глумиться над собой, над достоинством свободного человека... Нам обещали все, но не дали ничего, кроме пули в грудь и тюрьмы. Так помните же, братья, что в этой великой борьбе за освобождение от позорного ига коммунистов и жидов не может быть ни малейшего колебания. Или смерть, или победа».

КРОВАВАЯ ЗАРЯ

Я не буду вдаваться в фарисейские рассуждения о том, кто прав, а кто виноват. Для меня однозначно есть разница между теми, кто пришел, чтобы ограбить и убить, потому что это требовала их подлая, лицемерная сущность, и теми, кто взялся за оружие, потому что у них не было другого выбора. Если на улице вас встретит бандит и потребует не только кошелек, но еще и ключ от квартиры, а заодно и всю семью в качестве заложников, и при всем этом не даст никакой гарантии вашей собственной безопасности и безопасности ваших родных, прикрываясь демагогическими фразами типа «В Африке дети голодают», разве у вас будет выбор, кроме одного: сопротивляться всеми способами и средствами, не думая о допустимых пределах самообороны. Если, конечно, у вас хватит смелости сопротивляться...

Ярость восставших, сражавшихся против продразверстки и Красной Армии, перекинулась на тех, кто, по мнению мятежников, «продался коммунистам»: на коммунаров, советских работников, активистов сельсоветов, милиционеров, на членов их семей. Только Ишимская организация РКП (б) на 20 апреля 1921 года потеряла 406 человек убитыми и пропавшими без вести. Члены РКП(б) Прытков и Смирнихин сообщали о том, что одиннадцать арестованных локтинских коммунистов доставили в штаб Народной армии, раздели донага, кололи пиками, а в ночь с 12 на 13 января посадили на подводы и увезли. При этом сопровождавшие коммунистов мятежники кричали: «Будете или нет Бога признавать?!».

Пегановский волостной милиционер, член РКП (б) Ф. Соколов был арестован мятежниками. По дороге в штаб конвоиры избивали его пикой, били наганом по голове и лицу, приговаривая: «Записались в коммуну, хотели наше имущество разделить и на нашей шее поехать. Врете, сейчас вы отпраздновали! Власть коммунистов пала, и мы вас всех с корнем выведем, и будем хозяева сами, и будем жить по-старому: у нас все будет - сало, масло и хлеба с остатками».

Вернуться к прежней, спокойной и сытой жизни - вот вся идеология восставшего крестьянства.

Жительница деревни Усть-Ламенская Анна Павловна Терещенко вспоминает: «Был такой Бёрдов в деревне Евсино. Он деревянным стежком убивал. Ему привезут коммунистов, а он убивает. Убийцей был. Может, тыщу убил, может, две, может, три. Потом коммунисты его убили». И проговаривается: «Сначала белые - коммунистов, потом коммунисты - белых, а потом коммунисты - коммунистов». И жутко смеется над своими собственными словами...

О Бердове в деревнях ходили легенды. «Многих арестованных отправляли к палачу М. Бердову, который хладнокровно, с методичностью зверя убивал их палкой, - вспоминал десятилетия спустя Н.Т. Гаврилов, участник подавления крестьянского восстания. - В братской могиле покоятся более 20 замученных людей».

В том же Евсино командование мятежников выпустило приказ № 2 от 9 февраля 1921 года: «С получением сего предлагается вам в течение 3-х часов организовать отряд, арестовать всех коммунистов и истребить».

В аналитическом докладе командира 85-й бригады ВНУС Н.Н. Рахманова отмечалось: «В Омутинском районе повстанцы подвешивали взрослых и детей, у беременных женщин разрезали животы, и все это затем, чтобы в корне истребить семя коммуны».

В докладе помглавкому по Сибири В.И. Шорину сообщалось: «200 трупов крестьян были найдены в селе Ильинском... которые там валялись повсюду ... в искалеченном виде, причем было видно, что погибшие были даже не расстреляны, а убиты палками и вилами, и среди них даже были мальчики и девочки до 15-летнего возраста».

В Ильинском краеведческом музее сохранились фотографии погибших. В их числе Петр Яковлевич Курбатов, секретарь Ильинского волостного комитета партии, чьим именем теперь названа улица, где и стоит музей. Его убили одним из первых. Курбатов пытался спрятаться, но повстанцы нашли его.

- Об издевательствах над ним рассказывали много и красочно, - говорит директор музея Галина Копотилова. - Слишком обозлились, пока искали. Выкололи ему глаза, перебили руки и ноги, в конце концов, убили, бросили в яму у кирпичного завода на западной окраине села.

В витрине, рядом с фотографией, выцветший листок бумаги. Это письмо Михаил Курбатова, брата замученного повстанцами партийного секретаря. Оно было написано им еще в 60-е годы пионерам-краеведам, ученикам 5-го класса Ильинской школы.

«Мне очень тяжело вновь вспоминать трагическую историю брата Петра Яковлевича, члена РКП)б)с 1918 года, секретаря 11 райкома Ишимского уезда в селе Ильинка. Он был участником империалистической войны, в 1915 получил в Карпатах тяжелое ранение. 2 года лежал в госпитале, откуда вышел инвалидом на костылях.

9 февраля 21-го года в Ильинском восстали против советской власти. С хоругвиями и колокольным звоном поп Увар кропил святой водой повстанцев на святое дело - на убийство. Районная милиция Ильинки с десятком винтовок, конечно, не могла оказать сопротивления повстанцам. И последние начали уничтожать коммунаров и членов их семей, включая младенцев. Брату топором разрубили голову, голени рук и ног, тычками выкололи глаза, изуродовали все лицо и бросили в яму у кирпичного завода. Имущество семьи было разграблено полностью, отец и мать были арестованы, и брошены в каменный дом на площади в Ильинке под замок. Воды и пищи не давалось, при низкой температуре без тепла и света, за железными дверями и под охраной бандитов. Был организован штаб по разбору дел коммунистов. Начальник штаба Сытов. Решение штаба: убить немедленно. За порогом приводилось в исполнение тычками. Было убито зверски 105 человек в Ильинке. Трупы несколько дней валялись на улице и позднее сброшены в яму у кирпичных сараев.

В Ильинке ни один повстанец не пострадал от рук коммунистов - брат приказал все винтовки оставить в помещении милиции, а самим разойтись по домам. Лозунгом повстанцев было: не оставлять хвостов. Если отец, сын или брат находились на советской или военной службе в Красной армии, все его родственники уничтожались. Арестованных освободили войска из сформированных отрядов коммунистов».

В селе Ильинском и сегодня стоит памятник погибшим односельчанам, но вот, что интересно: в семидесятых годах, когда в селе асфальтировали центральную улицу, она прошла прямо по могиле, где похоронены жертвы восстания... Могилу закатали под асфальт, а памятник поставили в стороне...

Еще более страшная трагедия разыгралась в селе Дубынка, где зимой 1920 года была организована первая на территории Казанского района коммуна «Заря».

Для того, чтобы понять, в чем причины этой трагедии, остановимся на некоторых моментах. Во-первых, под коммуну было выделено 767 десятин плодороднейшей земли, в том числе 367 десятин пашни и 130 десятин сенокосов. Земля же в Сибири, как и по России в целом, находилась в общинном пользовании. Только община могла распоряжаться ею, только она могла решать, кому и где выделять наделы. Нарушив вековые устои, коммунары не могли не вызвать недовольства односельчан.

Во-вторых, коммунары отреклись от веры, которая сильна была в сибирских деревнях. В церковные праздники они устраивали гулянки, играли на гармошке, всячески подчеркивая свое пренебрежение сельскими

Диорама «Расправа повстанцев с коммунарами».

Дубынский краеведческий музей

обычаями и традициями. Осенью сыграли свадьбу - свою, коммунарскую, без благословения родителей и венчания в церкви. Все это не могло не вызвать недовольство в соседних деревнях.

В-третьих, коммунаров не касалось положение о продразверстке. Собрав - на общинных землях! - неплохой урожай, часть они засыпали под следующую посевную, часть оставили себе на пропитание, остальное же - 60 подвод - отправили в Ишим. И это в то время, когда у всех остальных зерно выгребали под чистую - и «едоцкое», и семенное, обрекая на голод тысячи семей.

Чрезвычайный уполномоченный Тюменского губпродкома Н.Абабков во второй половине декабря 1920 года издал приказ Дубынскому волисполкому советов: «Предписанием на основании распоряжения Центра выполнить государственную разверстку полностью, не соблюдая никакой нормы, оставляя на первое время на каждого едока по 1 пуду 20 фунтов, а также соблюдая классовый принцип, то есть тяжесть разверсток ложится на зажиточный класс».

На тексте документа имеется чья-то приписка: «Этот документ вызвал восстание»...

9 февраля 1921 года стало черным днем в истории коммуны «Заря». Повстанцы пришли со стороны соседней деревни Грачи. Поначалу никто не обратил на них внимания - коммунары были заняты обычными делами. Когда спохватились, нападавшие уже бесчинствовали в домах и на улицах. Имущество, а его в коммуне было немало, разграбили, увели скот. Коммунаров выгнали на площадь. Не дали даже одеться - кто в чем был,

в том и стоял на снегу в 20-градусный мороз. Ревущих детей покидали в короба - телеги с бортами. Взрослых построили в шеренгу по два и повели в Дубынку.

Тут надо добавить следующее. Всего в коммуне насчитывалось 300 человек - 92 мужчины, 78 женщин, остальные - дети и старики. Но в коммуне на момент мятежа жили только 33 семьи, около 150 человек. Другие коммунары зимовали в старых домах в родных деревнях. Если кто и уцелел, так это те, кто успел скрыться. Остальных схватили и привели в Дубынку.

Жительница соседнего села Ново-Александровка Анна Павловна Резинкина - в 1921 году ей едва исполнилось три года! - помнит, как вели зимой по улице женщин - босых, простоволосых, в одном нижнем белье. Женщины плакали, крестились и кланялись тем, кто смотрел на них в полу-замерзшие окна: «Простите, люди добрые, Христа ради...». Она не знает, кто были эти женщины. Нам понятно: коммунарки. Вспоминает она и то, как мать спрятала их, детей, в подпол - они сидели там, пока повстанцы обыскивали дома в поисках членов коммунарских семей.

В Дубынке пленников закрыли отдельно: детей и женщин - в Нардоме, бывшем доме купца Александрова, мужчин и стариков - в избе крестьянина Орлова Душеньку повстанцы потешили вволю.

Учительница - коммунарка Лидия Томащук, чудом уцелевшая в те дни, вспоминала: «В селе творилось что-то невероятное. Со всех сторон неслись вопли, стоны, рыдания, ругань. На снегу уже валялись мертвые и раненные. Окровавленных людей куда-то тащили, издевались над ними».

Судьбу коммунаров повстанцы решали три дня. Коммунистов вызывали на допросы, избивали, издевались. Изнасиловали и убили несколько женщин. Марию Заполеву, коммунарку, вышедшую замуж без венчания и родительского благословения, заколол вилами родной отец, не простивший дочери своего позора.

Вчерашние мирные крестьяне, ограбленные, униженные, обозленные, сегодня стали палачами. Все то зло, которое принесла с собой Советская власть, для них воплотилось в коммунарах и коммунистах. Уничтожить их - означало уничтожить зло, уничтожить Советскую власть, вернуться к прежней спокойной, сытой жизни. Это была единственная цель восставших. Ничего другого они не хотели.

И все же это не была просто расправа. Повстанческий суд заседал целую ночь и вынес свое решение: убить! Детей младше четырнадцати лет отдали родственникам. Надеялись, что вырастут и забудут? Или что поймут и простят? В некоторых деревнях до сих пор потомки коммунаров и повстанцев смотрят друг на друга, как на врагов.

Утром 13 февраля измученных холодом, голодом и пытками людей вывели на площадь. Сюда же согнали жителей Дубынки - казнь должна была стать показательной. Вызывали по одному: «Коммунист Тимофей Швецов, коммунист Харлампий Швецов, коммунист Николай Швецов...».

Информация к размышлению: повстанцами, устроившими бойню, командовал сотенный ... Федор Швецов.

Смерть коммунаров была мучительной. Одна показательная деталь: у восставших не было оружия. Приговоренных поднимали на пики или тычки - деревянные шесты с привязанными к ним зубьями от бороны. И с этими пиками повстанцы воевали позже против регулярных частей Красной Армии...

На площади села Дубынка под торжествующий благовест церковного колокола были убиты 144 человека. Тела погрузили в короба, привезли в коммуну, сложили в бане на берегу Коммунарского озера и сожгли... Возможно, кого-то заживо...

Спустя месяц в деревне побывал уполномоченный тюменского губкома РКП (б) С.В. Дударин: «Здесь только были трупы истерзанных коммунистов и их семей. Да и к этому прибавлялись плач и стон оставшегося населения.

На другой день утром эта злосчастная Дубынка снова была взята бандитами, и мы оказались отрезанными, приступили к самосохранению и похоронам искалеченных товарищей. В этот день еще успели погрузить 400 подвод с хлебом, но уже при отправке 35 были захвачены бандитами, после чего нам пришлось тикать в сторону расположения наших войск. ...А потом опять бандиты, опять похороны и так далее...».

Много лет в память о гибели земляков в Дубынке проводится факельное шествие. Были, что скрывать, в эпоху очередной русской смуты попытки пересмотреть историю, забыть о безвинно пролитой крови. Сегодня мы понимаем, что та расправа была лишь жестом отчаяния обманутых и ограбленных сибирских крестьян. Они все - жертвы: и те, кто был убит, и те, кто убивал.

В Дубынском краеведческом музее есть целый зал, посвященный трагическим дням февраля 21-го года. Фотографии погибших коммунаров, картина, запечатлевшая момент расправы, диорама, воссоздающая ком- мунарский быт. На стене - короткий рассказ с иллюстрациями о том, как жила и как погибла коммуна «Заря». Запомнилась одна картинка: всклокоченный дьякон «посылает проклятия» в адрес красноармейца - продразверстчика. Удар шашкой обрывает жизнь дьякона. Так кто же уронил семена зла в плодородную сибирскую землю?..

ТОБОЛЬСКАЯ ЭПОПЕЯ

Когда я приезжаю в Тобольск - в старый Тобольск, у меня возникает стойкое ощущение, что это город, который, подобно Риму, подвергся нападению варваров - жестокому, беспощадному, разрушительному. Как будто дикое племя, равнодушное к чужим святыням, прошло по узким улочкам города, сметая все, что веками стояло на этой земле. Как будто мстили ему - за горделивую и несгибаемую под натиском времени и врага стать, за то, что купола и колокольни храмов и церквей, обезображенные, но не утратившие своего величия, по-прежнему тянутся к небу, касаясь тяжелых северных облаков верхушками надломленных, но не поверженных крестов.

Тобольская эпопея - это еще одна малоизвестная страница в истории крестьянского восстания 1921 года. Одна из самых позорных страниц существования советской власти в Сибири. История трусости, лицемерия и предательства.

Тобольск - второй по значению город в Тюменской губернии, первая, духовная, как еще ее называют, столица Сибири, город русской славы, навсегда связанный с именем Ермака и присоединением Сибири к России. Волею судьбы он стал первым городом, который был взят повстанцами. Хотя... Слово «взят» не самое удачное. Тобольск был сдан - без единого выстрела.

Чтобы понять, как такое могло случиться, нужно немного представлять себе географическое расположение города. Транссибирская железнодорожная магистраль, соединившая в начале XX века между собой все крупнейшие сибирские города, такие, как Тюмень, Омск, Ново-Николаевск (Новосибирск) и другие, обошла Тобольск, который лежит гораздо севернее. До поры до времени, а, точнее, до 1969 года, когда было открыто железнодорожное сообщение Тюмень - Тобольск, добраться до него можно было двумя путями: по воде (Тура - Тобол - Иртыш - и вот она, деревянная пристань в подгорной части города, с которой открывается замечательный вид на Тобольский кремль. Она и сейчас, на мой взгляд, мало, чем отличается от той, что стояла здесь сто лет назад, - такая же древняя, как и сам город). И еще один путь - по Тобольскому тракту, тому самому, по которому везли до Екатеринбурга Николая II и его супругу. Именно эту дорогу и перерезали в феврале 1921 года отряды повстанцев, осадив Тобольск так, что пробиться к нему со стороны Тюмени не было никакой возможности. Да, скорее всего, не хватало сил: бои в Ишимском и Ялуторовском уездах требовали присутствия на этих участках значительного количества войск.

Отрезанные от основных частей отряды Тобольского боевого участка оказались под угрозой уничтожения. Начальник участка Мурин и военком Семаков, член президиума Тюменского губкома РКП (б) шлют в центр одну радиограмму за другой. И в каждой - SOS! SOS! SOS!

18 февраля. «Тобольский уезд объят восстанием... Небольшие отряды красноармейцев гибнут, как мухи... Отбиться у нас мало шансов.. .Помощи ждать неоткуда...».

Помглавкома по Сибири В.И.Шорин, которому адресована радиограмма, молчит.

20 февраля. «... Положение час от часу становится катастрофичнее... Нам нужно бы держаться да нечем... Наши отряды почти окружены. 500 коммунистов погибнут ни за грош. Во имя спасения советской власти в губернии и на всем севере необходимо дать помощь. Расстрел всех неизбежен».

Омск молчит. А Тюмень ничем не может помочь...

Советские и партийные руководители в Тобольске не собираются оборонять город. Во-первых, некем. Гарнизон города насчитывает чуть больше ста человек. Правда, на казарменное положение переводят коммунистов, а это еще 560 человек, но что сможет сделать такая горстка людей против пятитысячной армии повстанцев. Во - вторых, нечем - в городе нет такого количества оружия, с которым можно было бы рассчитывать продержаться достаточно долго. А повстанцы способны вести многочасовые бои - как регулярная армия.

Более того, в первые дни восстания в Тобольске был создан секретный штаб для борьбы с мятежниками, но губернские власти распустили его, поручив организацию обороны города военкому Тобольского уезда Хрусталеву. Он не сделал для этого ровным счетом ничего, предпочитая следить за развитием событий из-за городских стен. Зато в Омск ушел рапорт: «Принимаем самые энергичные меры к охране Тобольска». Какие меры? 19 февраля город со стороны Тюмени был окончательно блокирован. Рабочие тобольских предприятий собрались у стен уездного исполкома, требуя раздать им имеющееся в гарнизоне оружие - они готовы были защищаться. Но руководство решило сдать столицу без единого выстрела. К рабочим никто не вышел.

Забегая вперед, скажу, что, покидая город, его руководители «забыли» сообщить об этом восьмидесяти бойцам гарнизона, охранявшим наиболее важные объекты! Их просто бросили на произвол судьбы, а, точнее, оставили на верную гибель.

Да, можно было бы рассуждать о целесообразности сопротивления, точнее, нецелесообразности, о том, что любая попытка дать бой превосходящим силам противника была заранее обречена на провал, что это было бы самоубийством... Все так, но... В это время на Тобольском фронте, который проходил всего лишь в нескольких десятках километрах от города, стараясь удержать продвижение повстанцев и понимая тщетность своих усилий и безнадежность своего положения, потому что помощи ждать неоткуда, каждый день гибнут красноармейцы. За правое дело сражались они или нет, - не в этом суть. Они до конца выполнили свой воинский долг. И в это же самое время крестьяне тоже бились до последнего - за свои села, за свои дома, за свою землю, за свою - крестьянскую! - правду. И также умирали, до конца выполнив долг перед собственной совестью. А горстка коммунистов и партработников, взявшая на себя в 1917 году ответственность за судьбу народа, сейчас от этой самой ответственности отказалась - добровольно! - и позорно бежала, оставив врагу беззащитный город.

В небольшой книжечке «Тобольск» написанной в 1975 году доктором исторических наук Д.И. Копыловым и кандидатом исторических наук Ю.П. Прибыльским написано буквально следующее: «... партийные и советские работники 21 февраля в боевом порядке отступили на Тару». Отступали так «организовано» и в таком «боевом порядке», что руководители уездно-городского комитета РКП (б), по словам новосибирского историка В.И.Шишкина, оставили все списки членов партии, а политбюро - анкеты сотрудников и следственные дела. А заодно городскую казну, в которой было 80 млн. рублей. Если бы партийные документы попали в руки повстанцев, за жизнь коммунистов никто не дал бы и ломаного гроша. Но волею случая, а, может быть, судьбы, списки и анкеты нашел и спрятал Алексей Евгеньевич Коряков, человек, взявший на себя бремя ответственности за город и, по сути, спасший его от разграбления, а многие десятки и даже сотни его жителей от гибели.

А события в Тобольске тем временем разворачивались следующим образом. 20 февраля председатель тобольского уездного исполкома Демьянов вызвал к себе руководителя тобольского бюро профсоюзов - А.Е. Корякова, члена партии эсеров с 1903 года. Он поставил его в известность о том, что советская власть покидает город, и передал ему все полномочия по организации городского управления. Для защиты от повстанцев выдал ... четыре дробовика и к ним восемь патронов. Хватило бы разве только для того, чтобы застрелиться...

Для Корякова свалившаяся на него ответственность стала большой неожиданностью. Но надо отдать ему должное: в отличие от своих политических оппонентов Алексей Евгеньевич не растерялся. Собрав руководителей профсоюзных организаций, он оповестил их о создавшемся положении и распределил между ними городские объекты, подлежащие охране, в том числе продовольственные склады.

Выписка из протокола объединенного

собрания профсоюзных организаций Тобольска.

21 февраля 1921 года.

«Принимая во внимание, что за оставлением Тобольска исполкомом и парткомом город фактически остался без власти, объединенное собрание единогласно решило всю полноту власти передать профсоюзам...».

Заметим: не партии социал-революционеров, к которой по-прежнему принадлежал Коряков, а организациям, представлявшим интересы трудящихся города. По сути, это был орган народного самоуправления.

О том, чтобы оказать сопротивление повстанцам, нечего было и думать - с четырьмя-то дробовиками! Нужно было озадачиться тем, чтобы сохранить порядок и не допустить напрасных жертв. И эта цель, кстати, была достигнута: во время пребывания в Тобольске повстанцев не было бесчинств, грабежей и расстрелов, а все имущество и материальные ценности

Александр Семаков, 1920 г. Фото из фонда

Голышманского районного краеведческого музея

красные, по возвращении в город, получили в целости и сохранности. А их было немало...

22 февраля, то есть спустя сутки после поспешного бегства партийных и советских работников, в Тобольск вошла повстанческая армия под командованием Василия Желтовского.

Тюменский писатель К. Логунов в книге «Двадцать первый» приводит свидетельства очевидцев взятия Тобольска: «В город ворвалась огромная топа крестьян, вооруженных вилами, пиками и просто палками. Вместо пулеметов использовали трещотки. Палили в воздух из дробовиков и орали...».

Василию Максимовичу Желтовскому не исполнилось еще и двадцати шести. Он родился в селе Желтовском Кугаевской волости Тобольского уезда. Участник I мировой войны, дослужился до фельдфебеля. После демобилизации служил делопроизводителем военкомата Кугаевской волости. По некоторым данным также принадлежал к партии и эсеров. Может быть и так. Может быть, потому Корякову и удалось найти с командующим, а теперь начальником Тобольского гарнизона общий язык.

А неподалеку от Тобольска, в Вагайской волости, в районе деревень Черное -Тукуз - Уват из последних сил бьется с повстанцами попавший в окружение отряд красноармейцев Тобольского боевого участка под командованием Мурина и военкома Семакова: «Банды усиливаются и усиливаются... В бою участвовало 400 человек, вооруженных трехлинейками и пулеметом. Раньше мы и сами не придавали движению серьезного движения. Категорически настаиваем дать наивозможно скорейшую помощь, иначе мы погибли...».

Такая телеграмма ушла в Омск помглавкому по Сибири В.И Шорину, копии - в Сиббюро РКП (б), Тюменскому губкому партии и командующему войсками Приуральского военного округа С.В. Мрачковскому. Но помощи по-прежнему нет.

Поневоле вспоминается сказка Аркадия Гайдара: «День проходит, два проходит... Нет, не видать еще Красной Армии. Залезет Мальчиш на крышу... Нет, не видать... «Эй, вставайте! - крикнул всадник. - Было полбеды, а теперь кругом беда! ... В поле пули тучами, по отрядам снаряды тысячами. Эй, вставайте, давайте подмогу!»... Но не видать Красной Армии. Нет ей дела до вмерзающих в снега Заболотья, гибнущих под пулями повстанцев братьев своих - красноармейцев...

Кстати, десятки крестьян, расстрелянных у храма в деревне Черная, с рассказа о которых мы начали это повествование, - на совести отряда Мурина и Семакова...

Военно-городской совет, созданный руководителями профсоюзов, просуществовал в Тобольске шесть дней. Уже 26 февраля на свет появился выборный орган самоуправления - крестьянско-городской совет, в который вошли представители всех волостей Тобольского уезда, находившихся в зоне действия повстанческих армий, и, разумеется, городские депутаты. Теперь можно было говорить о том, что в древней столице Сибири создано первое по-настоящему народное правительство.

Кстати говоря, Тобольск был не единственным городом, оставленным советскими войсками безо всякого сопротивления. Примерно то же самое произошло в Кокчетаве. Коммунисты спасались бегством, бросая жителей на произвол судьбы. «Царила самая гнуснейшая и позорная паника...» - свидетельствовали очевидцы. «Гарнизон в 400 штыков ... состоял из всякого сброда... - писал в Омск председатель кокчетавской революционной тройки Т.Ф. Розенбах. - Вся эта публика при первых выстрелах побежала без оглядки. Нельзя передать на словах весь тот кошмар, который пришлось пережить в Кокчетаве. Помнится минута, когда под первыми выстрелами мы видели из окна штаба, что все в панике понеслись из города; тов. Воронов (командующий войсками), измученный вместе со мной бессонными ночами, не выдержал и зарыдал. ... Всю трусость этой мерзости нельзя передать без чувства противности. ... Для меня, конечно, понятна неизбежность волны крестьянских восстаний в Сибири». (Забегая вперед, добавлю: Розенбах и Воронов, разумеется, были признаны виновными в сдаче Кокчетава и приговорены к высшей мере наказания... - авт.)

Три дня Кокчетав был предоставлен самому себе. Полнейшее безвластие привело к тому, что в городе начались повальные грабежи. И только с появлением «бандитов» порядок в городе был восстановлен. Между прочим, несмотря на многочисленные аресты, повстанцы никого не расстреливали. Город, хотя и был сдан на милость победителя, но победитель понимал, что это - не вражеский город, и нельзя обходиться с гражданами своего государства, как военнопленными, и тем более врагами. И в этом чаще всего было отличие повстанцев от красноармейцев. Воевать с народом - не с коммунистами! - они не хотели.

Не было расстрелов и в Тобольске. Когда спустя полтора месяца в город вошла Красная Армия, из тюрьмы было освобождено 250 коммунистов и красноармейцев. Их «спасение» преподнесли как величайший успех военной операции: мол, наступление было таким стремительным, что бандиты не успели расстрелять арестованных. Но, в действительности, повстанцы имели достаточно времени для расправы - 45 дней. Срок не малый. Те же коммунисты, покидая Тобольск, не забыли расстрелять 16- летнего подростка, обвиненного в создании контрреволюционной организации... Причем аж за пять дней до сдачи города. Но это отдельная история, о ней - чуть позже.

Для спасения коммунистов немало сделали А.Е. Коряков и его соратники: они убедили Желтовского в том, что расстрелы могут восстановить жителей против новой власти, дискредитировать ее в глазах тоболяков.

Падение Тобольска имело невероятные по своим масштабам и трагичности последствия. Дорога на север - Сургут, Самарово (Ханты-Мансийск), Березово и Обдорск (Салехард) оказалась открытой для повстанческих армий. И они не преминули этим воспользоваться.


Сводка Тобольского главного штаба

Народной повстанческой армии.

8 марта 1921 года.

«Нашими частями занято село Самаровское. Противник боя не принял и в панике бежал, оставляя по дороге своих людей, бросая оружие... Из Самарово при отступлении взяты заложники в числе 15 человек, которые были убиты около села Троицкое, трупы разрублены и брошены в прорубь...».

В результате три северных уезда - Тобольский, Сургутский и Березовский, а также часть Ямала, вплоть до Обдорска, были отрезаны от Советсокй России.

«Дальнейшее промедление очищения Тобольска и всего Севера, - говорилось на заседании коллегии Тюменской Губчека, - лишает советскую Россию пушнины и рыбы, задерживает ремонт речного транспорта, парализуя судоходство по Оби и Иртышу, обрекая самоедов-остяков на голодную смерть...».

Беспокоило и другое: если в конце февраля в южных уездах Тюменской губернии крестьяне уже были измотаны бесконечными боями и вооруженными стычками с красноармейцами, и восстание потихоньку начинало затухать, то на севере, не встречая практически никакого сопротивления, повстанцы продвигались все дальше и дальше, угрожая создать отдельный - Северный фронт - и через Обдорск и бухту Находка получить поддержку из-за границы. Одна мысль об этом приводила советское руководство в Тюмени в ужас. Но справиться своими силами они уже не могли, а высшее военное командование Сибири как будто специально затягивало решение вопроса о подкреплении, не обращая внимания на призывы о помощи.


Телеграмма председателя Тюменского губисполкома А.С. Новоселова председателю Сибревкома И.Н. Смирнову. 9 марта 1921 г.

«Весь Север предоставлен самому себе. После падения Тобольска Обдорск и Березов совершенно отрезаны и находящаяся там горсточка коммунистов... обречена на гибель...».

Омск молчит.

Но вернемся к Тобольску. Новая форма народной власти - Крестьянс- ко-городской совет - просуществовала 38 дней. Всего же повстанцы удерживали город 45 дней, а Тобольский тракт - почти два месяца! И все же Красной Армии удалось прорвать фронт в районе Покровки, несмотря на созданные там настоящие оборонительные сооружения. Дорога была даже перекрыта с помощью колючей проволоки! Вечером 7 апреля части 343- го полка, соединившись с многострадальным тобольско-тарским отрядом, тем самым, в течении полутора месяцев сражавшимся в окрестностях Вагая и потерявшим в одном из боев тобольского военкома Семакова, именем которого позже назвали улицы в Тюмени и Тобольске, с боем заняли северный пригород последнего, в течение ночи окружали город и утром 8 апреля ворвались в него, что называется, на плечах противника, захватив многочисленных пленных. Василий Желтовский с отрядом сумел вырваться из окружения, отступил на север, где и погиб в бою под Самарово в мае 1921 года.

Алексей Коряков и его команда осталась в Тобольске.

А вот теперь еще раз о лицемерии большевиков. После восстановления советской власти бывший председатель тобольского уездного исполкома Демьянов, бывший военком Хрусталев и другие партийные руководители предстали перед судом - за то, что сдали город без сопротивления. И были оправданы, так как, по мнению строгих судей, действовали по обстоятельствам, а те сложились не в их пользу. А вот Коряков, а с ним пятеро профсоюзных деятелей, которые спасли Тобольск от разграбления, а его жителей - от бессмысленных жертв, были расстреляны по приговору трибунала, несмотря на то, что в их защиту выступили профсоюзы и рабочие и служащие тобольских предприятий: за связь с повстанцами. «Обстоятельства» во внимание никто не принял. Как и то, что коммунисты, покидая город, официально передали Корякову бразды правления, а, значит, и право действовать в соответствии с этими самыми обстоятельствами. Такова была благодарность за спасенный город. Вполне в духе советской власти.

ТЕОРИЯ ЗАГОВОРОВ

Борьба с контрреволюционными заговорами стала любимым занятием советской власти с первых дней ее основания. Враги мерещились повсюду, словно черти больному белой горячкой. Нет, никто не спорит - многие желали скорейшей гибели большевистскому режиму. Но иногда - и чем дальше, тем чаще - все эти мифические контрреволюционные организации, которые якобы планировали теракты против руководителей партии и правительства, вели шпионаж в пользу всех разведок мира, даже если таковых не существовало в природе, и готовили свержение советской власти, были лишь плодом буйной и не всегда здоровой фантазии органов ЧК, а позднее ГПУ и НКВД, которым нужно было чем-то оправдывать свое собственное существование. Если же никакой организации не было или ее деятельность носила вполне детский и довольно безобидный характер, то дело раздували до едва ли не планетарных масштабов, сурово наказывая участников и рапортуя в вышестоящие органы о раскрытии очередного заговора.

Примерно так произошло в Тюмени, где в январе 1921 года возникла подпольная организация, которая планировала установить связь с повстанческими отрядами и поднять мятеж в городе. Датой восстания было определено 11 февраля. В 9 часов вечера под прикрытием темноты три боевых отряда мятежников должны были захватить почту, телеграф, вокзал, склады с оружием и боеприпасами, испортить подъездные пути к Тюмени, прервать телефонную линию с Екатеринбургом. Наполеоновские планы! Одновременно, по замыслу заговорщиков, в город должны были войти отряды мятежников. Но в ночь на 11 февраля все члены организации были арестованы: «На этом же заседании и оборвался «гениальный» план, ибо они очутились в руках тех, кого собирались взять. Т.е. к этому времени была подготовлена ликвидация этого заговора, и их «торжественное» заседание оказалось в руках чекистов, а пушки во дворе чека. Состав членов организации: начиная с колчаковского корнета и кончая бывшим содержателем домов терпимости» - пишет П.П. Студитов.

Такова версия Тюменского губчека.

И в нее можно было бы поверить, если бы не одно небольшое, но существенное «но»: так называемому руководителю так называемой контрреволюционной организации Сергею Лобанову было ... 19 лет! И был он не бывшим офицером и даже не представителем чуждого советской власти классового элемента, а студентом. В списке участников организации числились:

С. Лобанов - студент техникума, 19 л.

А. Козин - конторщик, 19 л.

А. Казарин - крестьянин-середняк, 25 л.

Е. Носырева - сотрудница ЧК, 19 л.

Домрачеев - красноармеец, 19 л.

Игнатов - боец 173-го кав. полка, 25 л.

Огнев - студент техникума, 20 л.

Вдовин - студент техникума, 20 л.

Макунин - учащийся, 18 л.

Шимановский - студент, 19л.

Будилович - учащийся, 17л.

Уткин - железнодорожник, 22 г.

Юрлов - студент, 18 л.

Не правда ли, серьезная организация? Все, что успели сделать «заговорщики», это написать и расклеить несколько листовок с призывами к жителям города: «Тюменские граждане! Скоро ли вы очнетесь от спячки? ... Кто имеет землю? Никто! Где свобода печати? Где товары? Их нет! Они исчезли, как исчезает туман в июньское утро... Посмотрите, как хорошо живут коммунисты. Кушают, одеваются, разъезжают на хороших рысаках - это называется равенство...»

Мальчики решили поиграть в заговор. Не поняли, с кем имеют дело... Вот и доигрались... Суд над ними состоялся всего лишь спустя неделю после ареста - 18 февраля. Долгого расследования не было, просто потому что нечего было расследовать. Всего на скамью подсудимых сели 38 человек. Семнадцать из них, в том числе всех выше перечисленных, приговорили к расстрелу. Без права на помилование. 2 марта 1921года приговор привели в исполнение...

Заметим: эти дети никого не ограбили и не убили. Они никого не насиловали и ни над кем не издевались, как те продработники, которым высшую меру заменили пятью годами лишения свободы. Как те красноармейцы и командиры советских вооруженных сил, что расстреливали заложников и безоружных пленных повстанцев, и остались безнаказанными... Они просто нашли в себе мужество быть несогласными с властью.

Проводить исторические параллели - дело весьма спорное, но «заговор С. Лобанова» напомнил мне «Молодую гвардию» в Краснодоне. И там все преступление группы вчерашних школьников состояло лишь в том, что они расклеивали листовки, да, кажется, еще подожгли какой-то немецкий склад. И все! И результат получили тот же: расстрел. Но то была расправа оккупантов с представителями вражеского государства. С чужими детьми. Советская власть воевала со своими.

В конце 1920 года в Тобольске возникла подпольная организация «Русский православный союз». Ее основатель и руководитель - Сергей Дол- ганев, племянник епископа Тобольского Гермогена и сын священника Петропавловской церкви Санкт-Петербурга. Звучит очень внушительно, если не знать всей правды.

Гимназисту Сергею Долганеву было 16 лет, а в его организации состояли 14-16 летние подростки, ученики тобольской гимназии.

Епископ Гермоген - фигура в Русской православной церкви знаковая. Он родился в семье простого священника и сделал блестящую карьеру. Закончил семинарию, а затем сдал экзамены за курс классической гимназии, окончил юридический факультет, прошел курс математического факультета, слушал лекции на историко-филологическом факультете Новороссийского университета. Окончил Петербургскую духовную академию.

В 1898 году возведен в сан архимандрита и назначен ректором Тифлисской духовной семинарии. Вот уж воистину неисповедимы пути Господни: в период его службы ректором именно в этой семинарии учился, а затем был исключен из нее Иосиф Джугашвили.

Гермоген всегда выступал как последовательный монархист, что не помешало ему вступить в конфликт с Высочайшей фамилией и с самим императором - и не только по религиозным мотивам: у него не сложились отношения с Григорием Распутиным.

8 марта 1917 года епископ Гермоген назначен на пост епископа Тобольского и Сибирского. Очередная ирония судьбы - Распутин из Тобольской губернии вышел, а Гермоген, его противник, после нескольких лет опалы в Тобольск приехал. Он и здесь сохранял монархические убеждения, призывал паству «сохранять верность вере отцов, не преклонять колена перед идолами революции и их современными жрецами...». Во время пребывания в Тобольске царской семьи поддерживал узников - бывший император и епископ простили друг другу прошлые обиды, теперь у них был общий враг - большевики. Которые нелюбви к себе не простили - ни Николаю Романову, ни Гермогену.

15 апреля 1918 года епископ был арестован и препровожден в Екатеринбургскую тюрьму. Если о причинах ареста еще можно догадываться, то логика дальнейшего поведения чекистов в отношении Гермогена просто непонятна. В июне его и еще пятерых заключенных переводят в Тюмень, затем зачем-то везут в село Покровское, там четверых его спутников расстреливают, а епископа и еще одного священнослужителя - Петра Карелина - заставляют работать на строительстве укреплений. Затем на пароходе отправляют в Тобольск, но по пути... по пути несчастных попросту топят в Туре. Более бессмысленное убийство трудно себе представить.

После Октябрьского переворота из голодного, охваченного смутой Петрограда в Тобольск к брату - епископу приезжает священник Ефрем Долганев с женой и сыном Сергеем. У него есть надежда, что здесь, в Сибири, вдалеке от войны и революции, они смогут уцелеть. Не тут-то было. Арест Гермогена перечеркнул все. Тобольский епархиальный съезд направил в Екатеринбург делегацию, которая просила выпустить епископа под залог. В делегацию входили: Ефрем Долганев, священник Михаил Макаров и присяжный поверенный Константин Минятов. Наивные, они еще верили в то, что с большевиками можно договориться!

Залог, а, точнее, выкуп был установлен немаленький - десять тысяч рублей. И священники его выплатили. Советская власть деньги взяла, епископа Гермогена, разумеется, никто и не думал отпускать, а членов делегации арестовали и вскоре расстреляли. Как говорится, без комментариев...

Сергей Долганев, которому в 1918 году было тринадцать лет, остался с матерью в Тобольске - без отца и без дяди. Он даже не знал ничего о судьбе своих родных! Какие чувства должен был испытывать осиротевший подросток по отношению к коммунистам?

Из дневника Сергея Долганева: «12 января 1920 года. Полтора года, как уехал папа в Екатеринбург' хлопотать за епископа Гермогена. Ходят слухи, что его расстреляли. Моя ненависть к большевикам все увеличивается». Ничего удивительного, что в листовках, которые сочинял он сам и его товарищи, звучат призывы к свержению советской власти: «Посмотрите, граждане, на себя: кто вы теперь? Вы - жалкие, безответные рабы. Вы не можете распоряжаться своим имуществом, своей личной жизнью. Где же свобода?.. Стыдно тем, кто восстать не желает».

Крестьянское восстание вселило в мальчика надежду на возможные и весьма близкие перемены. Он мог бы остаться в стороне - кто бы осудил его за это? Но не захотел. Незадолго до падения Тобольска Сергей Долганев попытался ограбить оружейный склад - понятно, для чего: чтобы с оружием в руках бороться против коммунистов на стороне восставшего народа. Там его и арестовали.

Не было ни суда, ни следствия. Пятнадцатилетний подросток разделил судьбу отца и дяди - стал еще одной бессмысленной жертвой в огромном, нескончаемом списке тех, кто вместо обещанного царства свободы получил билет в лучший мир. Билет в один конец.

«Я сижу на широких досчатых нарах, положив бумагу на стол, и пишу эти строки; на душе спокойно, я страдаю за свою дорогую Родину... Милая мамочка, спасибо за заботы, только теперь понял, как люблю я тебя... Я смерти не боюсь. 8 часов вечера 5 февраля». Это были последние часы в его жизни. Рассвета он уже не увидел.

Дело Сергея Долганева и его предсмертное письмо отыскал в архивах КГБ и впервые опубликовал в книге «Двадцать первый» тюменский писатель К. Логунов. Вот так, с откровенной издевкой прокомментировал он эти документы: «Невиданные по торжественности и пышности похороны устроили церковники племяннику Гермогена, сыну священника, руководителю «контрреволюционной организации» Сергею Долганёву, расстрелянному ЧК накануне падения Тобольска. Его объявили великомучеником. Местные дамы не пожалели комнатных цветов для букетов и венков на гроб «невинной жертвы коммунизма».

Развалился СССР, рухнула, словно колосс на глиняных ногах, коммунистическая партия, и только тогда бывший член тюменского обкома КПСС нашел в себе мужество написать: «Этот пятнадцатилетний гимназист достоин нашей памяти.... Он бросил открытый, дерзкий вызов большевистской диктатуре и был уничтожен ею, как тысячи тысяч подобных смельчаков».

Безумству храбрых поем мы песню...».

На следующий день после падения Тобольска Сережа Долганев был похоронен в Кремле, возле Софийского собора. Могила давно затерялась - возможно, находится под брусчаткой, которой выложены дорожки в Кремле, а, может быть, уничтожена во время проведения одной из многочисленных реставраций территории кремля. Или была тайно перенесена на кладбище после возвращения в Тобольск коммунистов. Но, наверное, стоит поставить возле собора хоть какой-то памятный знак, тем более, что там же, в Иоанно-Златоустовском приделе Софийско-Успенского покоятся мощи новомученика епископа Гермогена. В 2000-м году Архиерейский собор Русской Православной Церкви канонизировал его и его брата священномученика Ефрема Долганева. Наверное, было бы справедливо, если бы к отцу и дяде присоединился и Сергей Долганев.

Отряд под командованием П. С. Шевченко. Фрагмент диорамы.

Ишимский краеведческий музей

ГЕНЕРАЛ МУЖИЦКОЙ РАТИ

Повстанцы быстро осознали необходимость единого командования. Уже через месяц после начала боевых действий была образована Народная армия. Весь повстанческий фронт делился на Восточную, Ишимскую и Петропавловскую группы. Первую возглавлял командир Никон Васильевич Горбачев, двадцатисемилетний хлебопашец из деревни Гагарьевская, вторую - Григорий Атаманов, родом из деревни Смирное, двадцати трёх лет. Петропавловской группой командовал Морев. Один из крупнейших отрядов, входивших в Пшимскую дивизию, возглавил «генерал» Петр Семенович Шевченко. У него в подчинении находилось около тысячи крестьян, вооруженных, по свидетельству очевидцев, пиками, палками и холодным оружием.

Первое упоминание о Петре Шевченко было обнаружено в документе, чудом сохранившемся в ишимском архиве. Речь в нём шла о захвате отряда и гибели командира. А потом оказалось, что еще живы люди, знавшие и помнившие Шевченко. Так мало-помалу вырисовывался образ человека, которого при жизни одни называли генералом, другие - бандитом, и чьё имя после смерти было предано забвению.

Петру Семёновичу в то время было около сорока лет. Был он высок, сухощав, подтянут, - явно прошёл фронты и первой мировой, и гражданской войн. Косвенно это подтверждается и тем, что Шевченко всегда носил военную форму. Пешком, вспоминали старики, не ходил, а когда садился на коня, то ноги едва до земли не доставали. Был Шевченко строг - Сталина, говорят, потом не так боялись, как его. Александра Терентьевна Волченко, жившая в деревне Большой Кусеряк по соседству с семьей Шевченко, вспоминала: «Петр Семенович был бойким, все бабы его очень любили, и, когда выбирали командира, кричали: «Только Петьку!»

О том, каким был «генерал», говорит такой факт: как-то еще до войны на ярмарке в деревне Кротово Петр Шевченко показывал свою силу и удаль - на потеху толпе брал на плечо слегу, которую ему подносили четверо. Богатырь из Березовки Киприян Марчук решил помериться силой с Петром. Сошлись они на площади. Марчук так ударил, что Шевченко упал. «Меня никто с ног не сбивал, ты первый», - сказал Шевченко и в знак примирения поставил четверть вина.

В сводке разведуправления Сибири от 20.07.21 года сообщалось: «Главным руководителем бандитов в Ишимском районе является Шевченко, именующий себя командиром повстанческого полка Народной Армии».

Кстати, большую семью Шевченко гражданская война разорвала на части: один его брат - Яков - служил в Красной армии и воевал с повстанцами, второго - Илью - мятежники убили в самом начале восстания. А вот Петр Семенович возглавил крестьянское сопротивление.

О военном таланте Шевченко говорит тот факт, что его отряд действовал с февраля по август 1921 года, хотя восстание в основном было подавлено уже в апреле. В сводке разведуправления Сибири от 20 июня сообщалось: «Указанная банда численностью до 300 человек при двух пулемётах производила мобилизацию в районе с. Аромашево, где, пополнив, начала удачные бои. Захватив у наших частей ... некоторое количество боеприпасов, банда теперь уже в составе до 600 человек конных и пеших при пяти пулемётах двинулась на юг. .. .Факт длительного пребывания банды Шевченко в районе Аромашево свидетельствует о благожелательном отношении к бандитам местного населения».

Василий Петрович Березовский, уроженец села Кротово, рассказывал со слов своего отца Петра Березовского: «Забирали хлеб из амбаров, выгребали все до последнего зернышка... Крестьянам сеять надо, а в амбарах пусто. В феврале молодой кусерякский крестьянин по фамилии Шевченко стал объединять мужиков, оставшихся, как и он, без хлеба».

Военный талант Шевченко сочетался с политической наивностью. Чтобы освободиться от коммунистов, считал Шевченко, - есть один выход - создать банду. Истребление коммунистов - вот главная задача отряда. «Ему казалось, - рассказывал В.П. Березовский, - что если есть в стране человек двадцать коммунистов, и если всех их уничтожить, то больше их не будет и проблем тоже... В шевченковском отряде и кротов- ские, и кусерякские, и березовские мужики были. Не разорять они хотели, а правды добивались. Деревенских не трогали. Все в округе знали, что Шевченко заступается за крестьян, поэтому помогали ему, чем могли. Местные мужики отдавали лошадей, оружие, возили им продукты»...

Отряд Петра Шевченко с полным основанием можно было назвать хорошо организованным партизанским соединением. Каждый раз, когда повстанцы оказывались под угрозой окружения, они мгновенно рассеивались: «Подвижность банды была превосходной благодаря населению, которое всеми силами оказывало всевозможные содействия», - сообщали командиры Красной Армии, чьи силы были брошены на подавление восстания.

Вот как описывали действия противника красные командиры: «Повстанцы действуют в абсолютном большинстве конными партизанскими отрядами, изукрасив лошадей и себя красными лентами и на лучших лошадях, которые захватываются ими у населения при занятии ими какого-нибудь села или деревни. Среди бандитов есть лица из числа местных жителей, хорошо знакомые с местностью, а поэтому в случае опасности со стороны наших войск повстанцы уходят с дороги и идут степью, выходя прямой тропкой в какой-либо пункт. Повстанцы двигаются верхами при малом обозе, на лучших лошадях, делая в сутки по 60 верст и более, уходя таким образом в безопасное место и появляясь снова...»

И все же трагическая развязка была предопределена. 20 августа повстанческий полк начал наступление на село Кротово, но неожиданно оказался под угрозой окружения эскадроном кавалерийского полка и кавалерийской комчастью. Отряд, как это было не раз, растворился в лесах. Часть его во главе с командиром Петром Шевченко, раненым в ногу, укрылась среди болот на острове. Место было потаённым: непроходимые заросли карликовых берёз и осин, мелкий кустарник, камыш да кочки...

Остров этот в разных архивных источниках называли по-разному: Плита, Подплиток, Притышный, Притынный... И непонятно было, одно и то же это место, или командиры путались в своих донесениях. Но местные жители до сих пор называют остров именем Шевченко...

Повстанческий отряд, как нам стало известно, погиб в результате предательства. Исследователю крестьянского восстания 21-го, омскому историку В.И. Шишкину удалось найти уникальный документ, - донесение командира красноармейцев Буриченкова. А пишет он в этом донесении следующее.

Во время поисков отряда Шевченко на одной из дорог, ведущих из леса, встретили красноармейцы цыгана. Что цыгану делать в болотах? Ясно, шёл от повстанцев. Схватили его и устроили допрос с пристрастием. Долго молчал цыган, только отнекивался, - мол, не знаю ничего. И тогда пошёл Бучинский на хитрость: провёл пленника перед строем лошадей и посулил: скажешь, где Шевченко, - возьмёшь любого коня, какой понравится. И дрогнуло сердце у сына вольного племени. Сверкнул он чёрным глазом и согласился.

Интересно, что ту же самую историю, лишь с некоторыми вариациями, нам рассказал все тот же Василий Петрович Березовский, знавший ее со слов своего отца. «Его называли бандитом, - говорил Василий Петрович, - а он никакой не бандит, а обычный крестьянин. И поддерживали его такие же крестьяне... Красные нашли цыгана, - цыган много тогда было в наших краях и подговорили его, чтобы он пробрался в отряд и разузнал все про них - сколько их, где пулеметы... И пообещали ему за это коня. Цыган все разузнал и из отряда скрылся...».

Красноармейцы шли всю ночь, старательно обходя населенные пункты, справедливо опасаясь, что местное население непременно предупредит партизан о продвижении красных. Утром 25 августа они окружили остров с трёх сторон. Повстанцы не ожидали предательства, - кто мог найти их в этих глухих болотах? Одни ещё спали, другие были заняты обычными утренними хлопотами. А кто-то и веселился, - нападавшие слышали, как играла гармошка. Они настолько были уверены в своей безопасности, что не выставили даже дальние посты, только ближние. Да и те не слишком опасались нападения.

«Бандиты расположились в оборону под телегами и на телегах, в упор встретили наши части ружейным и пулемётным огнём, - говорится в донесении о выполнении задания по уничтожению отряда повстанцев, сохранившемся в Ишимском архиве, - бандиты... были все зарублены, никому не было пощады».

Здесь командир красноармейцев лукавит. Если учесть, что, судя по его же донесению, со стороны красных потерь не было, убиты и ранены лишь несколько лошадей, то повстанцев, скорее всего, захватили врасплох, и открыть огонь успели лишь те, кто не спал и успел схватить оружие, - огонь беспорядочный, неприцельный. Нападавшие тоже почти не стреляли, - рубили: «Рубилось всё, что попадало под руку...»

На острове погибли сто одиннадцать человек. Их можно было захватить живыми, но, видимо, была такая установка - пленных не брать. Уцелели лишь две женщины. Одна из них - Анна Терентьевна Ржебко, жительница деревни Новоберезовка, бывшая в отряде подводчицей. Много лет она хранила тайну гибели отряда и лишь в конце жизни поведала ее односельчанам. По ее словам, бой был скоротечным, даже не бой, а бойня... Повстанцы и опомниться не успели, как все было кончено.


Из политического отчета Ишимского уездного комитета РКП(б)

за август 1921 года.

26 августа политбюро стало известно, что в районе острова, в 20 верстах восточнее юрт Валахайские, разбит Шевченко, убит сам Шевченко и 111 бандитов. Забран его штаб, взяты в плен две сестры милосердия, отобраны четыре исправных пулемета, 50 винтовок, 10000 патронов, много пулеметных лент, обоз в 50 подвод телеграфный аппарат».

Не могу не привести выдержки из еще одного документа. 3 сентября

1921 года в Ишиме состоялось заседание Ишимского уездного комитета РКП (Б), на котором присутствовал комбриг А.Г. Буриченков, возглавлявший операцию по уничтожению отряда Шевченко. По его словам, на острове были захвачены «документы бандитского штаба», и среди прочих бумаг - списки членов повстанческого отряда: «... после проведения нескольких бесед где указали им (крестьянам - авт.), что такое война (могу представить себе, КАК именно проводились эти беседы! - авт.), крестьяне стали выдавать бандитов, и всего мной изрублено 130 (!) человек за это время. Находили бандитов дома по имеющимся у нас спискам, которые были отобраны у бандитов. Может быть, на меня будут жалобы, но я сам скажу: обращение было самое жестокое, вызванное необходимостью, для скорейшего уничтожения бандитов... Бандиты - все кулачество и все отъявленные преступники, убийцы».

По сути дела, речь шла о бессудном и жестоком убийстве 130 безоружных крестьян! Но комитет РКП (б) принял решение не вести следствия по заявлениям об убитых бандитах. И более того: «Постановили: Считать необходимым скорейшую ликвидацию бандитизма на основе планомерного применения репрессий не только к самим бандитам, но и к семьям бандитов и их укрывателям...».

Свидетельства об обстоятельствах смерти самого «генерала» Шевченко расходятся. Одни говорят, что его зарубили. Другие, - что он застрелился, когда красноармейцы окружили остров. Вторая версия, думается, заслуживает больше доверия. Во-первых, со слов внучки Шевченко Галины Тихоновны Шеповаловой, он говорил своей жене Анне: «Живым я им в руки не дамся, только трупом могут меня взять!».

Во-вторых, Советской власти было выгоднее взять Шевченко живым, устроить над ним суд - показательный, с вынесением жестокого приговора, чтобы впредь никому неповадно было. Недаром же тело убитого привезли в Большой Кусеряк, чтобы люди убедились: легендарный «генерал» мёртв.

Но даже после смерти Шевченко был страшен для своих врагов. Пугала сама мысль, что, будучи похоронен по-людски, в родной деревне, он может стать символом народного гнева, а могила его - местом поклонения. В день похорон в деревне появились люди в чёрных кожаных куртках. Они хотели увезти с собой тело непокорного «генерала», разрубить его на куски, разбросать в степи на съедение волкам. Но женщины, только и оставшиеся в деревне, не отдали тело бунтаря на поругание. Пётр Шевченко обрел покой на кладбище деревни Малый Кусеряк. Могила его утрачена. Но вот, что интересно. Нина Тихоновна, внучка, рассказала, что как-то раз, придя с матерью на могилу деда, увидела на ней ... пирамидку со звездой. Кто и зачем «призвездил» командира повстанцев? Что это - месть или попытка спасти могилу от уничтожения? Родные так и не нашли ответа на этот вопрос.

Мы попытались отыскать следы «мужицкого генерала», побывать на острове и поставить на нем крест в память о погибших здесь крестьянах. Судьба была благосклонна к нам. В деревне Новоберезовка Аромашевского района нас ждал сюрприз в лице старейшего местного жителя, охотника Степана Ефимовича Вилюка. Степан Ефимович, хотя и родился в 1928 году и, следовательно, никак не мог быть свидетелем событий 21-го года, оказался хорошо осведомлён о них. Настолько, что подробно рассказал, какие отряды красноармейцев и с какой стороны окружали повстанцев, кто из красных командиров первым ворвался на остров, как погиб Шевченко, и как привезли его хоронить в родной Кусеряк: тело везли на подводе, и те, кто посмелее, подходили и смотрели на мёртвого генерала. Не сумели идеологи коммунистического строя вытравить воспоминания о сопротивлении из памяти народной - как легенды, передавались они отцов к детям.

Если учесть, что архивные документы, подтверждающие его слова, Степану Ефимовичу не могли быть известны, то остаётся только удивляться его памяти.

Интересно, что отец нашего собеседника - Ефим Вилюк - был первым председателем колхоза в Новоберезовке, его именем даже названа сельская улица. Лояльность к Советской власти не мешала ему, однако, в двадцатом первом прятать хлеб от продразвёрстки.

«Зерно и муку, - горько усмехается Степан Ефимович, - выгребали подчистую, даже на семена не оставляли. Кто успел в поле вывезти, сховать, - тот и спас. Мать рассказывала, что отец вывез наше зерно - целую телегу».

Главное же открытие состояло в том, что Степан Тимофеевич, исходивший вдоль и поперёк местные леса и болота, с точностью до сантиметра показал на карте, где находится остров Шевченко: на северо-восток, в двадцати восьми километрах от Новоберезовки. И погиб отряд повстанцев именно здесь. Но рассказ об этом еще впереди.

МИТЬКА - БЕГУНЕЦ

На самом деле её звали Лиза - Елизавета Шевченко, сестра «мужицкого генерала». Женщин в отрядах у повстанцев было немного, и всё- таки они были: сёстры милосердия, - кто-то же должен был ухаживать за ранеными, оставлять их в деревнях было опасно, обозницы - поварихи, прачки, подводчицы...

Лиза в отряд попала не от хорошей жизни. Красноармейцы, появляясь в деревнях, семьи повстанцев не щадили, так что при приближении карательных отрядов женщины хватали детей и убегали в ближайшие леса. Сохранилась легенда, что жена Шевченко, спасаясь от преследования красных, завернула в овчину новорожденного сына Васю, схватила за руку старшую Капитолину и бросилась в лес. По дороге Василий выскользнул из шкуры... Так бы и замёрз малец в сугробе, если бы мать вовремя не заметила и не вернулась за ним.

В архивах сохранилось письмо Шевченко, обращённое к красноармейцам. В нём он предлагал заключить своеобразный «джентльменский», если так можно выразиться договор: повстанцы не будут трогать семьи коммунаров при условии, если красные, в свою очередь, не будут преследовать семьи участников мятежа. «Вам уже известно, что попавшие ваши товарищи к нам в плен не уничтожаются, - писал в своём воззвании Пётр Семёнович, - и мы их только обезоруживаем и отпускаем. Но вы делаете не так. Вы каждого попавшего партизана, да и не только партизана, а простого человека, сказавшего хотя бы одно слово против вас, рубите шашками. Стыд. Позор, товарищи, так поступать. Пора опомниться, пора прекратить грабежи, расстрелы, довольно ... Вам всё мало. Вам всё нужно отбирать у крестьянина, последние крохи хлеба и всё то, что он добыл себе потом и кровью...».

Мало, видно, это письмо помогало... Так Лиза Шевченко оказалась в отряде - под именем Дмитрий Трусков (так назвал её брат) или Митька - бегунец. Именно она была одной из двух женщин, оставшихся в живых после разгрома отряда Шевченко в Аромашевских болотах и захваченных красноармейцами.

Лиза отсидела в подвалах ЧК целый год.

Во время допросов утверждала одно: в отряде брата она была подвод- чицей, в боях не участвовала и вообще ушла с повстанцами только потому, что оставаться в деревне было страшно. Через год её выпустили, и на несколько десятилетий Елизавета исчезла из жизни односельчан. Но с семьёй погибшего брата связь поддерживала. Так стало известно, что уехала она далеко от родных краёв, - на Дальний Восток, в Хабаровск, вышла замуж, сменила фамилию - стала Лизой Чайкиной. Родила сына.

В семидесятые годы, будучи уже пожилой женщиной, Елизавета Семёновна появилась в Больших Кусеряках.

- Она была высокая, статная, - вспоминает вторая внучка Петра Шевченко - Надежда Тихоновна, - и очень строгая.

И вот тут-то и стали открываться интересные подробности из жизни Митьки - бегунца. Оказывается, девятнадцатилетняя Лиза - «дёрзкая» девица, как до сих пор говорят о ней старики, не только носила мужскую одежду - кожаную куртку и красные шаровары. Она прекрасно ездила верхом на белом коне: генеральша! - говорили про неё односельчане, и лихо владела казацкой плетью - могла при необходимости и захлестать. Было у неё и настоящее оружие - сабля и наган.

Жительница Ишима А.Г. Штыкова вспоминала рассказы своей матери Евдокии Федоровны Солодкиной: «Когда мама косила сено около деревни Кочковатово, то увидела, как из леса выехала Лизка на коне, такая генеральша, красивая, шашка на боку. И рукой машет: мол, уходите быстрее, бой будет. Они литовки побросали и в кусты. Сидели в кустах, закрываясь травой, боялись, что красные застрелят».

Как выясняется, в дивизии брата была Лиза бойцом, а, может, и командиром одного из небольших отрядов. «Бандитка она была!» - до сих пор говорят о ней в местных селах. Много, надо думать, коммунарских голов порубила! Иначе с чего бы жителям соседней с Кусеряками деревни Но- воберезовки спустя полвека на неё зуб точить? А точили... Узнав об этом, Елизавета Семёновна не стала ждать, пока новоберезовцы предъявят ей счёт, - собралась и уехала обратно в Хабаровск. Там и умерла.

Кстати, сын «мужицкого генерала» Петра Шевченко - Василий был арестован в 1938 году. 16-летнего подростка обвинили во вредительстве: в зерне, которое он со сверстниками возил после обмолота на мельницу, был обнаружен клещ. «Его одного арестовали. Прощаясь с сестрой Капитолиной, он сказал: «Больше, сестра, мы не увидимся», - вспоминает Галина Тихоновна Шеповалова. Так и вышло.

В протоколе его допроса от 8 ноября 1938 года сообщается следующее:

«Вопрос: Кто ваш отец и где он в настоящее время находится?

Ответ: Мой отец, Шевченко Пётр Семенович в 1921 году являлся организатором кулацкого восстания против Советской власти. Он командовал повстанческим отрядом. При ликвидации восстания был расстрелян красными, но о последнем точно сказать не могу, так как некоторые говорят, что в тот момент, когда отряд был окружён красными войсками, не желая сдаться в плен, он застрелился».

Василия Шевченко осудили на пять лет лагерей. Ему не было и шестнадцати. Он так и сгинул где-то в лагерях. А, может, отсидев, не стал возвращаться в родную деревню, туда, где ему никогда бы не простили родство с повстанческим «генералом». Может, погиб на войне. Родня до сих пор ничего не знает о его судьбе. Говорят: «сгинул Василий».

После поездки по деревням, когда-то охваченным восстанием, меня в нашей стране уже ничто не удивляет, и удивлять, наверное, не будет. Да не обидятся на меня жители сёл, которые нам пришлось проехать, но большего беспамятства я в своей жизни ещё не видела. И это в деревне! Где всех родственников всегда знали до седьмого колена! Где всегда было известно, кто у кого ночевал, и кто у кого накануне самогонку пил!

Разыскав родственников легендарного генерала Шевченко, мы рассчитывали узнать какие-то подробности из его жизни. Где там!

Впервые Надежда Проскурякова побывала в деревне Кротово у внучки Петра Семёновича ещё несколько лет назад, чуть-чуть не успев застать в живых его дочь Капитолину. Тогда Нина Тихоновна даже разговаривать с музейщиками отказалась. В нынешний приезд она была более приветлива. Но - увы! - не смогла сообщить нам ничего нового. Более того, она вообще ничего не знала по своего деда, кроме того, что он был бандитом и воевал с красными.

«Знать бы, что понадобится, - только и вздыхала Нина Тихоновна, - так спрашивали бы, запоминали. Мама-то, пока жива была, много рассказывала, да мы не слушали, не интересно было!»

Точно так же наши вопросы повергли в состояние растерянности и её сестру Надежду Тихоновну. Что ещё более удивительно, потому несколько лет перед смертью Капитолина Петровна Шеповалова, в девичестве Шевченко, прожила именно в доме у Надежды и, по её собственным словам, часто вспоминала об отце и плакала.

Рассказывать о нем, думается, она начала только тогда, когда стало безопасно об этом вспоминать. А, точнее, незадолго до смерти. Но почему дочери не слушали?!

В семьях у сестёр не сохранилось ни одной фотографии, ни одной вещи, принадлежавшей матери. Нет, вру. Удалось разыскать старую прялку, которой много лет пользовались мать и бабушка сестёр, и даже получить её в дар для музея. Но и это всё. Поразительно и то, что и Нина Тихоновна, и Надежда Тихоновна не могли даже вспомнить, как звали их бабушку, жену Петра Семёновича Шевченко! Если Надежда родилась уже после смерти бабки, то её незнание ещё можно понять, но Нина Тихоновна старше сестры на десять лет! Она жила с бабушкой в одном домишке! И забыла, как её звали... Уму непостижимо!

После долгих расспросов жителей села Большие Кусеряки нам всё- таки удалось выяснить, что жену командира повстанцев звали Анна.

Григорий Атаманов. 1914 г.

Она прожила нелёгкую жизнь. В 21-м потеряла мужа, осталась с двумя детьми и с клеймом бандитской жены. В середине тридцатых был арестован «за вредительство» младший сын Василий. Жена Шевченко умерла году в пятьдесят девятом, дожив до глубокой старости.

Дочь Капитолина родила шестерых детей, - трёх сыновей и трёх дочерей, тех самых, что забыли имена своих деда и бабки. Они так и жили большой семьёй в маленьком домишке, больше напоминавшем сараюшку, на окраине деревне, пока домик не снесли, а дети не разъехались кто куда.

РОКОВАЯ ЛЮБОВЬ КОМАНДАРМА

29 января 1898 года в деревне Смирное Ишимского уезда в семье зажиточного крестьянина Данилы Михайловича Атаманова родился сын Григорий, будущий командарм Первого корпуса Повстанческой армии, которая по приблизительным подсчётам составляла шесть тысяч человек.

Данила Атаманов человеком был пришлым, - в Смирное приехал из России и здесь уже женился на местной жительнице Вере Павловне Та- гильцевой.

Дело теперь, конечно, прошлое, но поговаривали, что след за Данилой Михайловичем тянулся тёмный, недаром он даже фамилию сменил, - был Чайкин, стал Атаманов. И деньги у него водились. Поэтому, обосновавшись в Смирном, купил дом, обзавёлся хозяйством. Дом был двухэтажный, на первом этаже - магазин и столовая, где бесплатно кормили рабочих, на втором - гостиная и жилые комнаты.

Говорят, скота Атаманов держал - счёту не знал. У крестьян скупал молоко, обменивая его на железные изделия. Было у него три молоканки и маслодельный завод. Торговать ездил - от Ирбита до Петропавловска. Только в Ишимском уезде у него было семнадцать торговых точек.

Не удивительно, что революцию семья Атамановых встретила без особой радости. И тем более не удивительно, что один из четырёх сыновей - Григорий стал активным участником повстанческого движения.

Гриша в семье был младшим и, должно быть, любимым. В деревне его звали белоручкой - таким он всегда был начищенным и наглаженным. Стоит добавить: и, наверняка, образованным, потому что именно армия под командованием 23-х летнего Григория Атаманова отличалась хорошей организацией. Штаб Атаманова, к примеру, мобилизовал сапожников для работы на армию. Женщины шили халаты для лыжных команд. В сельских кузницах изготовлялись пики, в ружейных мастерских чинили пулемёты и винтовки. Делали даже трещотки для имитации пулемётных выстрелов и макеты деревянных орудий! Для агитационной работы были привлечены учителя, псаломщики, священнослужители, которые писали прокламации и воззвания к красноармейцам. Ежедневно выпускалась сводка, которая через местные штабы доводилась до сведения населения.

И ещё один момент. Зверства обе стороны творили ужасные. На этом фоне диссонансом звучал приказ Григория Атаманова, в котором он предлагал устранить мародёрство, принимать по-братски захваченных в плен красноармейцев, виновных в самосудах и жестокости привлекать к ответственности и «наказывать теми же способами, что и пострадавших».

«Сводка.

Каймакскому военному штабу. Сообщается нами, Ново-Травнинским штабом, что звери-коммунисты после отступления из села Травнинское отряд ихний заехал по пути в деревню Кислово и вырезал половину деревни, не смущаясь тем, что если под шашку коммуниста попадала и голова грудного ребёнка, не умеющего отличить правой руки от левой. Так вот поступают с крестьянами коммунисты.

Подлинное подписал начальник военштаба оперативного отдела Атаманов.

14III-21г.»

Наверное, «белоручка» Гриша Атаманов был белой вороной среди ожесточившихся сердцем командиров повстанческой армии. И, конечно, его гуманизм, как бы мы сегодня сказали, не мог не вызвать подозрения, тем более, что старший брат Григория - Иван служил в Красной Армии.

На протяжении второй половины февраля Атаманова несколько раз то отстраняли от командования, то вновь назначали. И всё же судьба его была трагической. В апреле 1921 года Гриша Атаманов был схвачен по подозрению в измене, препровождён в Уктуз, где находился штаб Повстанческой армии, и расстрелян. Было командарму всего 23 года...

Что стало с большой семьёй Атамановых после подавления восстания - никто не знает. В их двухэтажном доме долгое время была школа, потом правление колхоза. Потом дом раскатали. Местные ребятишки, зная по рассказам старших о богатстве бывших хозяев, искали в развалинах клад...

Уходили из жизни те, кто знал Данилу Михайловича и его сыновей. Но жила в Смирном женщина, которая не просто помнила, но до конца своей жизни молилась за убиенного Гришу Атаманова.

Звали её Александра Захаровна Ельцова. И, думается, она в немалой степени сыграла роковую роль в судьбе юного командарма.

Александра Захаровна была женой коммунара - в этом состояла её вина перед повстанцами. Вся семья - муж, брат, ещё несколько родственников, члены Смирновской коммуны, созданной осенью 20-го года, были зверски замучены в феврале 1921 года.

«Убитых, - рассказывает внучка Ельцовой Зинаида Ильинична Крамор, - привезли в село смёрзшейся грудой, голых, изуродованных, с выколотыми глазами и вспоротыми животами». Смерть спаяла их навеем да, - их даже не смогли внести в избу. Так и похоронили в одной братской могиле.

Троих детей Ельцовой спасла её сестра Катерина - она была замужем за повстанцем и потому могла надеяться, что в её доме ребятишек искать не будут. Семеро малышей - трое Ельцовых, трое - самой Катерины и сын убитого брата месяц провели в погребе. Даже еду им туда спускали на верёвке. Когда опасность миновала, и детей подняли наверх, они, отвыкшие от света, долгое время боялись открыть глаза.

Беременную четвёртым ребёнком Александру Захаровну вырвал из рук повстанцев Гриша Атаманов.

- Гриша не успел... - часто говорила потом Ельцова, вспоминая те страшные дни. Не успел спасти остальных?

Наверное, он всё-таки любил её. Александра Захаровна в молодости, говорят, была красавицей. Правда, старше Гриши на несколько лет, но разве возраст имеет значение, когда речь заходит о чувствах. А если не было любви, то зачем ему нужно было возить её повсюду за собой, оберегая от косых и откровенно враждебных взглядов товарищей по оружию? Ему, кого то и дело пытались уличить в измене и предательстве. Ещё бы! Мало того, что брат - красноармеец так теперь ещё и коммунарка недобитая.

Говорят, будто бы Гриша решил-таки уйти от повстанцев, и будто бы даже человек с двумя лошадьми - для самого Атаманова и для Александры - ждал его за околицей деревни Окунёво, где располагался штаб его армии. А, может, этот слух был лишь поводом для ареста, - оставление рядов повстанческой армии рассматривалось как тягчайшее преступление против народа и каралось расстрелом.

Командарма Григория Атаманова, схваченного в Окунёво и обвинённого в дезертирстве, ждала смертная казнь. Вместе с Гришей была арестована и Александра Ельцова.

Программа траурного концерта

Февраль 1921 г.

Может, всё было проще? Может, повстанцы потребовали выдать им коммунарскую жену, а Гриша встал на её защиту? Не потому ли до конца жизни Александра Захаровна вспоминала Гришины слова: «Лучше меня расстреляйте, но женщину не трогайте!»

В Окунёво сохранился старинный купеческий лабаз, в подвале которого вместе с окуневскими коммунарами сидела Александра Ельцова. Там она преждевременно родила сына Алексея. И вот что удивительно: будучи в экспедиции в этой деревне, мы совершенно случайно познакомились  93-х летним жителем деревни, чей отец, брошенный повстанцами в подвал, принимал роды у коммунарки!

Спасла Александру жена охранника, сторожившего арестованных. Она принесла мужу обед и услышала крики несчастной женщины. «Ты что, не русский? - заплакав, сказала крестьянка мужу, - у нас же у самих дети!». Охранник прислушался к словам жены. Так судьба во второй раз отвела руку смерти от Александры Ельцовой.

Новорожденный сын умер через два дня. Чуть окрепнув, Александра Захаровна вернулась в Смирное, где её ждали трое детей. Она прожила 76 лет и до конца жизни молилась за Гришу Атаманова и крестьянскую семью, которая, рискуя своими детьми, спасла её из окуневского подвала.

ФАРС НА КРОВИ

Не хочется давать оценки и делать выводы. Факты, собранные выше, и без того говорят о многом. Российский бунт, бессмысленный и беспощадный... Совсем, как у Пушкина. И все же цинизм коммунистов поражает. Расстреливая сотни и тысячи своих сограждан, лишая их права не только на жизнь, но и на могилы, а значит - на память потомков, из смерти своих соратников они устраивали настоящий фарс. Никогда и нигде раньше столь скорбное занятие, как похороны, не превращалось в идеологическое шоу.

В Ишимском государственном архиве мне удалось отыскать редкие документы.

Это выписка из протокола заседания президиума Ишимского уисполкома от 19 февраля 1921 года.

«Для предания земле трупов погибших в боях с бандитами коммунистов и доблестных воинов Красной армии предоставить широкую возможность отдать последний долг погибшим для чего в день похорон их приостановить занятия во всех учреждениях...

Безграничную преданность делу укрепления советской власти погибших героев в день похорон их использовать для широкой агитации и учета всех преданных Советской власти (выделено мной - авт.).

... Посвятить специальный выпуск газеты «Серп и молот» описанию жизнедеятельности погибших героев».

На службу идеологии поставили и культуру. В театре Луначарского (это здание сохранилось в Ишиме, и сейчас там находится опять же народный театр - авт.) должен был состояться специальный траурный концерт. В его репертуаре выступление оркестра и хора - они исполняли «Похоронный марш», фортепиано - «Траурный марш», декламация, и снова хор, и снова оркестр.

Был даже издан специальный приказ командующего войсками района Омск-Тюмень о создании военно-похоронной команды и организации целой процессии в день похорон коммунистов. Коменданту города предписывалось остановить движение по центральной улице до площади, где была вырыта могила, и расписан порядок выноса тел и их сопровождения войсками военно-похоронной команды. Кто и когда положил начало этой странной, непонятной, не христианской, не русской даже традиции - устраивать братские могилы на городских площадях? Но, куда бы ты не приехал, памятники коммунистам, красноармейцам, коммунарам непременно стоят на центральных улицах городов и сел. Их много, очень много. В каждом селе. А имена повстанцев вычеркнуты навечно из памяти народной.


Политический отчет Тюменского губкома РКП(б)

за февраль - март 1921 года.

«Парторганизации потеряли от 1000 до 1500 человек. ... Погибли семьи многих деревенских коммунистов. Цифра погибших повстанцев превышает два десятка тысяч»...


Впереди было освобождение Тобольска, Обдорска, Березово... Впереди были летне-осенние бои с теми, кто не желал отступать и сдаваться. Главные жертвы еще были впереди.

НА КРАЮ ПРОПАСТИ

Восстание в основном было подавлено уже к апрелю 1921 года, однако последние очаги сопротивления потухли лишь в сентябре - октябре. Долго не было покоя тем, кто стоял на страже интересов коммунистической власти.

«Начальнику уезд (ной) милиции. Сводка. Сообщаю: настроение района скверное. Атмосфера на почве продовольствия сгущается с каждым днем... Ожидаю не сегодня - завтра вспышки брож(ения)... Масса пока, видя вооруженную силу, расходится... Прошу принять срочные меры к разрешению конкретно серьезного вопроса. Семенной материал не так важно (где) находится, необходимо принять срочные меры к выдаче. Хотя по сельсоветам. Снабжением продовольствием сумеем утушить пожар. Начальник милиции 11 района М. Жуков. 3 апреля 21-го года»

«4 апреля 21-го года. Сводка. Бандиты по лесам имеются. Настроение не важное как у отряда, так и у милиции на почве семенного материала...Паника со всех сторон может быть и ... бывает какая-то боязнь, что среди лесов и полей могут быть бандиты, которые хорошо вооружены, наше вооружение слишком плохое. ... Никакой надежды не питаю. Начальник милиции Жуков».

«Телеграмма. Голышманово № 22. Нач(альнику) уез(дной) милиции сообщаю. 2 сентября 6 часов вечера бындиты сделали налет Голышманово в числе 40 или 80 человек стояли в лесу обозом... Мы количеством 20 человек ворвались в церьковную ограду отбили бандитов. Убитых со стороны бандитов 3 человека, 4 лошади. С нашей стороны 1 убит, 2 ране- ныя... Милиция занимает усиленныя посты. Воинские части Голышманово 2 роты, 1 пулемет. Опасность пока не угрожает. Хотят сделать еще один налет. 3/IX - 21 Начальник милиции Казанцев».

Да, крестьянское восстание в Западной Сибири нужно было пресечь на корню. Оно представляло слишком большую опасность для Советской власти, поскольку отрезало европейскую Россию от Сибири, хлебного края, основного источника продовольствия, и тем самым поставило молодое Советское государство на край голодной пропасти. На долгие три недели было парализовано движение по Транссибирской магистрали. Повстанцы разбирали железнодорожное полотно, уничтожали стрелки, уносили шпалы и даже рельсы. Были заблокированы десятки эшелонов с продовольствием, которого так ждала центральная Россия. Еще месяц- другой, и голодные бунты вполне могли бы захлестнуть обе столицы и ряд крупных городов. Как говорит исследователь крестьянского восстания, В.И. Шишкин, возникла уникальная в российской истории ситуация, когда вопрос о судьбе власти в стране решался не столице, а далекой сибирской провинции. В цивилизованной стране руководители, которые не справились с ситуацией, ушли бы в отставку, признав свои ошибки. Но только не в России!

Несмотря на кровавый мятеж, обернувшийся тысячами жертв с обеих сторон, по личному распоряжению В.И. Ленина вывоз продовольствия из Тюменской губернии, в основном из Ишимского уезда, оставшегося без семян для посева и уже находившегося на краю голода, продолжался всю весну 1921 года.

Командующий советскими войсками Тюменской губернии А.Г. Бури- ченко 7 мая докладывал председателю Сибревкома И.Н. Смирнову и по- мглавкому В.И. Шорину: «В течение первых 34-х дней результаты вывоза хлеба оказались хороши, работа продолжается ускоренными темпами... Часть крестьян отказалась..., требуя вначале удовлетворения голодных крестьян. Попытка наших воинских отрядов взять хлеб силою не привела ни к чему, так как открытая демонстративная стрельба не привела по толпам, которые обступили ссыпные пункты, никакого действия не произвела, и крестьяне, наоборот, взяли жен и детей,... настоятельно требуя расстрелять их всех вместе с детьми и женами и тогда лишь вывозить от них хлеб.

... Чтобы заставить крестьян отдать хлеб и красноармейцев взять его силой, придется произвести массу расстрелов как среди крестьян, так и среди красноармейцев. Я доя выполнения приказа Центра вынужден буду открыть боевой огонь по советской власти, к которой сам принадлежу, т.е. расстреливать волисполкомы, комячейки, крестьян, красноармейцев».

У меня нет сомнений, что, получи Буриченков такой приказ, он выполнил бы его без раздумий.

Вывоз хлеба повлек за собой страшный неурожай, эпидемии, гибель тысяч людей.

16 апреля 1921 года. Абатск. «Настроение у граждан ужасное на почве голода; сегодня в Абатске собираются граждане толпами: дети, старики, матери. Просят хлеба. Выхода у нас нет. Зам. зав. политбюро Ишимского уезда В.И. Недорезов».

21 апреля. Бердюжье. «Граждане толпами идут к исполкому, просят выдачи семенного и продовольственного хлеба. Исполком и продконтора не выдают. Положение печальное, грозит голодным бунтом. Завполитбюро П.Д. Кетов».

15 мая 1921 г. Бердюжье. «... В волостях Истошинской и Бердюжской проходит женская организация на почве голода, которые ежедневно собираются толпами с детьми на руках и ходят по селам и деревням, просят хлеба... Меры принимаются, но не насильственные. Если принять более суровые меры, без кровопролития не обойтись. Нач. милиции 4-го района».

16 мая 1921 года. Из доклада уполномоченного Сибревкома и штаба помглавкома по Сибири А.П. Кучкина председателю Сибревкома И.Н. Смирнову: «На днях в Бердюжской волости собралось 600 баб и не давали вывозить хлеб, несмотря на угрозы штыками и выстрелы в воздух, требуя себе, как голодным, хлеба. Пришлось дать им тысячу пудов из 67 тысяч, и все успокоились. Хлеб энергично вывозится. Красноармейцы держались при натиске баб хорошо, готовые расстреливать их».

Нет слов, чтобы прокомментировать это...

А весной 1922 года в Ишимском уезде начался небывалый, массовый голод. Вспыхнула эпидемия холеры. Крестьяне питались травой, трупами павших животных, собаками. Вот документы, сохранившиеся в Ишимском государственном архиве. В них - свидетельства крестьян. Для суда истории они неоспоримы.

«В Ларихинской волости...волпродинспектор Сафронов ...обращается с крестьянами самым ужасным жестоким путем. На каждом шагу угрожает расстрелять, снимает с кулаков продналог... В Чистоозерской волости... уездналогпродинспектор Киселев угрожает поркой и расстрелами. Благодаря подобных действий наша волость обречена с нового года на голод не легче, чем на Волге, а посевы на 23-й год теперь и поминать нечего... 29/ХII -1921».

«Доношу, что в районе Чуртанской волости получилось заболевание людей от голода, - писал начальнику районной милиции чуртанский волостной милиционер Мулявин. - В деревне Чернышева 16 семей, в деревне Пестова 12 семей, в деревне Доставаловой 6 семей, в селе Малаховой 1 семья. Все вышеупомянутые семьи опухшие, некоторые лежат в постели, а некоторые еще ходят. Голод усиливается. 8 мая 1922 года».

По неполным официальным данным, которые приводит кандидат исторических наук Игорь Курышев, в Ишимском уезде было зарегистрировано 8159 случаев смерти от голода.

Расправы над бывшими участниками сопротивления продолжались и после жестокого подавления восстания. Все взятые в плен, арестованные и добровольно сложившие оружие повстанцы немедленно брались на учет местными органами ВЧК. В Ишимском государственном архиве хранятся папки со списками «бандитов».

«Срочно. Секретно. Старшему милиционеру Боровской волости. С получением сего предлагаю вам представить списки всех арестованных и в настоящее время освобожденных из-под ареста. За неисполнение сего будете преданы суду. 1 июня 1921 года».

«Начальнику милиции Ишимского уезда. Преправаждаю вам обчей список на кулачетской элемент... участвовали восстания в 1921 году Преозерной волости. Милиционер Угаринов».

«Политбюро предлагает в недельный срок... представить списки всех лиц... вверенной вам волости, принимавших участие в восстании, происшедшем в Тобольском уезде.... Обязательно указать, добровольно ли лицо принимало участие в восстании или было мобилизовано... Составленные списки шлите с нарочным в секретном запечатанном пакете. Тобольск, 23 апреля 1921 г.»

Спустя год, в апреле 1922-го, все волостные исполкомы советов получили предписание губернского губотдела ГПУ «... взять на строгий учет весь бандитский элемент, установить за ними строгое наблюдение... На учет должны приниматься все лица, участвовавшие в бандитском движении, хотя бы и совсем короткое время. В списке против каждого бандита учинять отметку: главарь, ярый бандит и т.д.». Если учесть, что всем повстанцам, добровольно сложившим оружие, было обещано прощение, то это предписание совершенно недвусмысленно говорило о том, что никому и ничего советская власть прощать не собирается.

Часть крестьян были арестованы уже в конце 1921-1922 г. Другие в начале 1930-х годов подпали под категорию кулаков и подкулачников, их лишили всего и сослали на Север. Для третьих последний выстрел крестьянской войны прозвучал в 1937 году. Александр Петрушин, бывший зам. начальника управления ФСБ по Тюменской области, а ныне писатель-краевед, писал в очерке «Неизвестная война. Новые факты из истории крестьянского восстания в Сибири»: из 17 тысяч человек, подвергшихся репрессиям в Омской области в 1937 году, каждому третьему поставлено в вину участие в восстании 1921 года.

P.S.

Остатки повстанческой Народной армии были уничтожены в декабре 1921 года. Всего во время восстания погибло, по приблизительным данным, около ста тысяч человек - восставших крестьян, а также коммунаров, коммунистов и других сторонников Советской власти.

В 2001 году к 80-летию крестьянского восстания в Ишиме был установлен памятный знак «Землякам - жертвам трагических событий 21-го года». Он поставлен всем - и повстанцам, и коммунарам. Они равны перед историей.

Вместо послесловия


ПРОПАВШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ИЛИ САФАРИ НА ВАГАЙСКИХ БОЛОТАХ

В октябре 2005 года состоялась очередная экспедиция, посвящённая годовщине крестьянского восстания 1921 года. За время странствий наш проект приобрёл, без преувеличения, межрайонный и даже, как выразилась его бессменный вдохновитель и организатор, старший научный сотрудник Ишимского краеведческого музея Надежда Проскурякова, межконтинентальный характер. На этот раз, помимо тюменцев и ишимцев, в экспедиции приняли участие представители Аромашевского района в лице главы администрации Петра Ивановича Николайца и жителя деревни Новоберезовка Степана Ефимовича Вилюка, и Вагайского района в лице начальника Вагайского ДРСУ Владимира Ильича Захарчука.

А межконтинентальной она стала потому, что её участником волею случая оказался гражданин Австралии. Так что русская эмиграция на пятом континенте узнает о наших попытках восстановить историческую справедливость.

Цель поездки состояла в том, чтобы добраться до острова Шевченко - последнего оплота мятежного крестьянства, отыскать хоть какие-то следы пребывания на нём отряда повстанцев и поставить памятный крест на месте гибели ста десяти человек. Все они, как нам известно, остались лежать на этом острове.

Участники экспедиции на «остров Шевченко» на Северных болотах

(Вагайский район, 2005 г.)

БЫЛИ СБОРЫ НЕДОЛГИ

Как-то сразу всё не заладилось. Из южного форпоста Западной Сибири в сторону Аромашева, откуда, собственно, и должна была начаться основная часть путешествия, выехали в четыре утра. Выехали - громко сказано, потому что за ближайшим поворотом у нашей «Газели» лопнуло колесо, и на его замену ушло ровным счётом два с половиной часа. Так что в отправной пункт мы добрались только к десяти утра.

Какие-то потусторонние силы явно были против поездки. Может, стоило прислушаться к знаку свыше? Во всяком случае, дальнейшие события показали, что иногда надо доверять предчувствиям.

Дорога предстояла дальняя: от деревни Новопетрово Аромашевского района до Северного болота, которое находится уже на Вагайской территории; потом 35 километров по болоту до гряды островов. Среди них и основная цель нашей экспедиции - остров Шевченко.

Неподалёку от него (по местным, разумеется, меркам) - Бандитские острова, где была основная база повстанцев, там же - остров Весёлый, где скрывался один из последних вооружённых отрядов под командованием Сикаченко. Недолго думая, я предложила назвать безымянную гряду Партизанскими островами. Никто не возражал.

Поскольку передвигаться предстояло по болоту, то и транспорт нужен был соответствующий. В наступление на Вагайские топи двинулся почти настоящий танк, этакий железный монстр на гусеницах, броневик с ласковым и каким-то несолидным прозвищем «газушка». Боевой отряд пехоты в составе шести человек набился в самодельный кузов; Пётр Иванович Николаец и хозяин «газушки Владимир Ильич Захарчук заняли места вперёдсмотрящих; из открытого люка торчала голова водителя Саши. Если учесть, что Николаец и Захарчук были вооружены карабинами (как нам, городским недотёпам, было сказано - от лосей отбиваться, у них как раз начался период гона), то наша разношёрстная компания на танке весьма смахивала на отряд завоевателей. Не хватало только шлема на голове у водителя.

СТРАНА НЕПУГАНОЙ ДИЧИ

Первые два часа поездка напоминала увеселительную прогулку. Погода стояла чудная: яркое солнце, синее небо, белые пушистые облака, ослепительно жёлтые листья деревьев, приглушённых тонов болотная трава, алые всполохи неизвестных растений в тёмной воде. Невозможно было оторвать взора от этого великолепия.

Когда-то по Северному болоту, которое тянется до самого Омска, проходил зимник. Сутками шли по нему нескончаемые караваны лесовозов. Теперь дорога стала зарастать чахлыми, но настырными деревцами, - лес потихоньку наступает на болото. Может быть, пройдёт сотня- другая лет, и здесь будет твёрдая почва, а местные жители, если, конечно, к тому времени деревни не исчезнут одна за другой с лица земли, будут ходить сюда за грибами и ягодами.

Пока же в летнее время преодолеть эти топи можно только на самоходке, такой, как «газушка». Впрочем, местная живность свободно передвигается вплавь. То и дело наш путь пересекали тёмные колеи, оставленные лосями, а то и медведями. Судя по следам, проходили они здесь незадолго до нашего появления. Страна непуганой дичи ...

Всё было бы ничего, если бы не одно неизвестное нам, а потому неучтённое обстоятельство. По болоту «газушка» развивает скорость не более 6-7 км в час. Если учесть, что нам предстояло преодолеть не менее 40 километров, то легко представить, сколько времени заняло форсирование водной преграды.

Уже через 2-3 часа путешественники приуныли. «Газушка» не приспособлена для пассажиров, так что поначалу все стояли на ногах, держась руками за железный каркас для тента. Потом стали потихоньку опускаться на дощатое дно кузова. Нашлась пара досок, из которых тут же смастерили импровизированные скамейки. Что касается автора этих строк, то мне место определили верхом на алюминиевой фляге с водой. Спасибо Захарчуку, дал мягкую куртку - она хоть как-то компенсировала отсутствие комфорта.

И всё-таки неудобства отходили на второй план, когда мы смотрели вокруг себя. Казалось бы, ну что хорошего может быть в болоте? Но и в одиноких камышах, и в тонких, каких-то недокормленных и от того трогательно-нежных берёзках была необъяснимая, щемящая душу прелесть.

Танкетка, плюясь белым вонючим дымом, упрямо ползла вперёд и со смачным хрустом молотила всё, что попадало ей под гусеницы: болотную траву, нагие берёзки, безлистые ивы, осыпавшие нас белым пухом серёжек.

Вдали замаячила тёмная гряда поросших лесом островов, и наш проводник, Степан Ефимович, воздел вверх руку, словно Ленин на броневике, указывая путь.

Остров Шевченко, куда мы, наконец, добрались, когда солнце уже почти скрылось за деревьями, невелик - не более трёх километров в поперечнике. Впечатление, по крайней мере, вечером он производил гнетущее. Полная тишина. Ни одной птицы. Ветер путается в кронах высоченных берёз и осин. Остров словно только что поднялся из воды: идёшь, спотыкаясь, по кочкам, по бурелому, ни цветочка тебе, ни грибочка. Ощущение запустения. Странно говорить такое по отношению к лесу, но именно так.

Оставив танкетку на заброшенной дороге, участники экспедиции мгновенно потерялись меж деревьев. Проводник Степан Ефимович, а вслед за ним Николаец и Захарчук исчезли в лесных дебрях - ушли на поиски места, где, по рассказам стариков, прятались повстанцы. Когда-то, проезжая по острову верхом на коне, Вилюк наткнулся на непонятные ямы, отдалённо напоминавшие провалившиеся от времени могилы. Теперь, спустя много лет, ему предстояло снова их найти.

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Странный мы народ, русские... Создаём кумиров, свергаем... Назначаем праздники, отменяем... В смутные девяностые кто-то решил, что день 7 ноября впредь нужно отмечать как День согласия и примирения. Вот только кого и с кем следует примирить - уточнить забыли. И вдруг новая блажь депутатам на ум пришла. Решили отныне и вовеки веков праздновать освобождение России от польских захватчиков. Как будто важнее события в нашей стране никогда не было. У меня в связи с этим возник вопрос: что, уже все помирились? Полный консенсус? Останки Деникина в Питер привезли и на этом в Гражданской войне точку поставили? Тогда почему повстанцев, поднявшихся на защиту своих семей, до сих пор в сибирских деревнях называют бандитами? Почему в каждом райцентре стоят памятники жертвам «кулацко-эсеровского мятежа» - безвинно убитым коммунарам и коммунистам, но ни одной, даже самой невзрачной пирамидки на безвестных, затерянных в лесах и степях могилах расстрелянных, порубленных, замученных в застенках ЧК повстанцев? В архивах бывшего КГБ сохранились документы, свидетельствующие о том, как один за другим умирали от инфарктов участники восстания, заключённые в одной из тюменских тюрем, - молодые, здоровые мужики. Что же с ними делали, если они умирали от инфарктов?!

До сих пор никто не рассказал народу правду об этом восстании и не покаялся в преступлениях, совершённых государством против сибирского крестьянства?!

Крест на символической могиле повстанцев на «острове Шевченко»

Самое удивительное, что ответ на вопрос «Почему мужики взялись за оружие?» знают все: да потому что продотряды зерно выгребли подчистую. И, тем не менее, тех, кто пытался противостоять красному беспределу, по прежней, советской ещё привычке называют бандитами. И не хотят ворошить прошлое, восстанавливая историческую справедливость.

Так что нелёгкое, но благое дело досталось на нашу долю.

ЗАБЫТАЯ МОГИЛА

Память не подвела старого охотника: несколько заросших жёлтой болотной травой провалов мы обнаружили на большой поляне. Ещё один квадрат, напоминавший старую заброшенную могилу, прятался среди берёз и осинок. Пока мужчины разбивали лагерь, мы приступили к раскопкам.

К этому времени стемнело. Вместо прожектора пришлось использовать фонарь видеокамеры, благо телеоператор ишимского телевидения Валера не отходил от «гробокопателей» ни на шаг. Уже первые несколько минут работы показали, что мы не ошиблись в своих предположениях: расположение слоёв земли в раскопе подтверждало, что когда-то здесь уже копали яму, точнее, могилу... На всякий случай отошли на несколько метров в сторону, сделали шурф, - там земля оказалась нетронутой.

Вскрывать захоронение не стали, - мы же не «чёрные археологи». В темноте, разорванной багрово-красным, тревожным пламенем костра, установили памятный крест на месте, где похоронены зверски убитые повстанцы, и отслужили молебен. Пусть их мятущиеся души упокоятся с миром!

Ночевать на острове никто не планировал, поскольку никто не мог предположить, что одна только дорога займёт целый световой день. Связи с внешним миром не было никакой. Гнетущее впечатление, которое производил остров, усиливалось ощущением оторванности, изолированности, потерянности. Я бродила в девственной траве, цеплялась полами куртки за ветки кустарников и представляла себе картину последнего боя: бешено храпящие, вздыбленные кони, азарт разгорячённых убийц, разбегающиеся в смертельной панике люди, крики умирающих, кровь... И одинокая могила посреди болота...

Анастасия Викторовна Ржебко, одна из двух уцелевших во время бойни женщин - подводчиц, рассказывала, что повстанцы настолько не ожидали нападения, что практически не сопротивлялись - не успели. Красноармейцы вдоволь помахали шашками...

Впрочем, ни ужасная эта картинка, ни деревянный настил кабины внутри танкетки вместо привычного мягкого дивана не помешали уснуть, едва голова коснулась сумки с дорожными вещами, заменившей подушку. Если бы не лёгкое похрапывание соседки, и не долгий, отчего- то гулкий мужской разговор у костра, то сон на свежем воздухе можно было бы назвать идеальным.

ГОРЯЧЕЕ СЕРДЦЕ, ХОЛОДНАЯ ГОЛОВА...

И всё-таки мистики на нашу долю хватило. В это трудно поверить, но утром следующего дня во время первой попытки выехать с острова у нашего танка отвалилось... колесо!

Можно понять, почему сообщение об этом почти не встревожило женскую половину экспедиции, - мы просто не представляли себе, что такое без домкрата приподнять железную махину, снять гусеницу, поставить на место диск колеса и далее в обратном порядке! Но и лица мужчин - аро- машевского главы и его вагайского друга тоже оставались безмятежными. Словно поломка произошла в двух минутах ходьбы от мастерской, и ликвидировать её было делом техники. За четыре часа ремонта Захарчук сорвался один только раз, пообещав послать водителя... нет, не туда, куда вы подумали, а пешком за тридцать километров - в деревню за недостающими запчастями. После этой угрозы запчасти сразу нашлись, словно специально были припасены в партизанском схроне.

Вместо водителя в деревню за подмогой вызывалась идти Надежда Проскурякова, предложив проводнику Степану Ефимовичу сыграть роль Сусанина. На её горячее сердце, жаждавшее преодолеть два «небольших» болота и двадцать пять километров лесом, нашлась холодная голова Ни- колайца. В деревню он Проскурякову не пустил и тем самым, без преувеличения, спас её для науки.

Петр Иванович позже отозвался о нашем участии в экспедиции: «Женщины вели себя хорошо, а потом даже мешать перестали...».

Первая поломка в некотором отношении сыграла положительную роль: у ишимских краеведов появилась возможность более детально исследовать остров. В результате нашли место, где были расположены землянки, в раскопе - обгоревшие, оплавившиеся обломки кирпичей, яму, заполненную золой: по всей видимости, на этом месте долгое время горел костёр. С помощью миноискателя, взятого напрокат в воинской части, пытались найти хоть какие-то гильзы, но ... увы!

А приключения тем временем продолжались. Отремонтированная в полевых, почти военных условиях танкетка взяла курс ближайшую деревню, каковой, по мнению нашего проводника, должна была стать его родная Новоберезовка. Но, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает. Не прошло и часа, как мы заблудились. Одновременно с этим наш «гроб на колёсах» остался без гусеницы. Слава богу, что случилось это на острове, а не в болоте, иначе мы бы просто пошли ко дну. Весёленькая перспектива, не правда ли?

Было ощущение, что некие потусторонние силы удерживают нас в этом лесу. Может, мы не завершили свои поиски? Может, что-то скрытое, не увиденное, незамеченное осталось на острове и на этот раз навсегда?

Чем иначе можно объяснить тот факт, что спустя ещё полтора часа на лесной дороге мы вновь потеряли очередное колесо?! И это ещё не всё. В девять часов вечера, на окраине деревни Новопетрово, куда мы попали вместо предполагаемой Новоберезовки (мне это напомнило песню про Щорса: «Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону») в полной темноте «газушка» угодила в колею с жидкой грязью и свернула к чёртовой матери всю ходовую часть с правой стороны. Автора этих строк и Надежду Проскурякову эвакуировали. «Газушку» вытаскивали и ставили на колёса без малого два часа. Говорят, самым ласковым словом, сказанным в адрес водителя, было слово «коршун». Всё остальное - непереводимый русский фольклор. Правда, мы этого уже не слышала, так что наши спутники остались у нас в памяти, как очень сдержанные и воспитанные люди.

СИДНЕЙСКИЙ СТРАННИК

Если кто и оказался в нашей дружной компании случайно, так это Коля Ротенко. Точнее, Николас, потому что по паспорту Коля - гражданин Австралии. Он принадлежит к первой волне русской эмиграции. В далёкие двадцатые годы его предки, жившие в Пермской губернии, покинули Россию, уехав сначала в Харбин, а в начале пятидесятых, когда Китай стал социалистическим, - в Австралию.

Семья Коли из числа тех эмигрантов, кто на протяжении десятилетий сохраняет свою принадлежность к русскому языку, русской культуре и, конечно же, к русской православной церкви.

Вместе с группой паломников из Австралии Коля объездил пол-России. За три недели побывал в Екатеринбурге, Тобольске, Москве и Санкт- Петербурге, проехал по Золотому кольцу... И задержался в Ишиме. Что меня нисколько не удивляет. Этот город обладает уникальной способностью притягивать к себе хороших людей.

Коля все тяготы нашего походного быта переносил не просто стоически, но, я бы даже сказала, с нескрываемым восторгом. Мало того, что оказался в Сибири, так ещё и попал в такую глухомань, побывал в такой переделке, увидел такие красоты, какие не каждый русский увидит! Иностранцы за подобный экстремальный отдых большие деньги платят. Так что Коля грудью дышал на полную катушку.

Да и в экспедиции он оказался человеком далеко не лишним. То ли профессиональная жилка сказывалась - по специальности Коля инженер, то ли долготерпение верующего человека, но за любое дело он брался с охотой и в первых рядах. Колесо у «Газели» лопнуло, - Коля лезет под машину, устанавливает домкрат, откручивает гайки, невзирая на то, что становиться на колени приходится в самой что ни на есть жирной сибирской грязи, а руки помыть в радиусе нескольких сотен километров негде. Крест на могиле повстанцев установить - пока ишимский краевед Гена Крамор препирается с Надей Проскуряковой, Коля берёт в руки лопату и начинает копать яму. Миноискатель не работает, - Коля сначала его настраивает, а потом сам ходит с ним по острову, пытаясь отыскать хоть какие-то следы последнего боя. Гусеница у танка лопнула, - Коля с кувалдой ходит за водителем и помогает ему ремонтировать гусеницу. После очередного ремонта в шоке подходит к Проскуряковой:

- Надя, я не могу понять, как можно без единой запчасти отремонтировать машину так, что при этом ещё и лишние детали остались? Они их выбросили, сказали: и так пойдёт!

Когда уже по дороге домой в лесу отлетело очередное колесо, мужики, чтобы поставить его на место, выкопали в земле яму. Починили и поехали дальше. Коля схватил лопату и яму стал закапывать.

- Ты зачем это делаешь? - подошёл к нему Николаец.

- Вдруг после нас кто-нибудь поедет и провалится, - ответил ему Коля, сразив этой фразой Петра Ивановича наповал. Двадцать лет по этой глухомани никто не ездил и ещё лет двадцать после нас никто не поедет! Вот что значит другой менталитет и другое восприятие мира. Яму Коля закопал - таки и только после этого забрался в кузов танкетки.

Мужественные наши спутники в присутствии женщин вели себя сдержанно, хотя, как мне думается, иногда кому-нибудь из них хотелось сказать пару крепких словечек. Прорывалось только тогда, когда, казалось, нас с Проскуряковой поблизости не было. При этом мужчины забывали о том, что в лесу громкие слова разносятся на большие расстояния. Спрашиваю Колю:

- В Австралии русские употребляют идиоматические выражения?

- Не знаю, - пожимает он плечами, - наверное, но в моём кругу таких нет. Я с такими не общаюсь.

Бедный Коля!

Постскриптум

За время странствий с ишимскими музейщиками мы не раз оказывались в сложных ситуациях: скрывались от пограничников в Казанском районе, попадали в лесной пожар, ночевали в машине на размытой от дождя дороге в окружении семи «камазов»... Но путешествие в Вагайские болота было самым экстремальным. Мы могли утонуть в болоте. Могли застрять в лесу, - там, где ходят медведи и лоси, чьи следы мы постоянно видели вокруг. Вместо одного дня экспедиция продолжалась трое суток, в течение которых мы не могли связаться с близкими и сообщить о том, что живы-здоровы. Нас потеряли везде - в Тюмени, в Ишиме, в Новоберезовке... Мы подшучивали над нашим телеоператором Валерой, который, выходя из дома, почистил ботинки, даже не подозревая о том, куда едет и что его ждёт. Трижды сломался танк и дважды «Газель». И все эти приключения, все эти трудности мы преодолевали ради одной цели: для того, чтобы вписать ещё одну строчку в летопись крестьянского восстания, поставить ещё одну точку на ранее неизвестной странице его истории. Надеемся, что нам это удалось.

От автора:

Эта книга - попытка посмотреть на историю нашего края и, следовательно, нашей страны сквозь призму судеб обычных людей. Они жили или продолжают жить рядом с нами и, сами о том не задумываясь, творят историю: бабушка из глухой деревни, которая 25 лет пишет хронику своей жизни; пенсионер-охотник, который в 60 лет вдруг начал сочинять стихи и песни; режиссер, пишущий родословную своей семьи; историки и литературоведы, настойчиво открывающие нам неизвестные страницы жизни наших великих земляков... Их много, и все они вносят посильную лепту в копилку, имя которой - Память Народная.

Огромное им спасибо за книгу, которая без них просто не смогла бы состояться.