# Пьесы

З. К. Тоболкин

## Жил-был Кузьма. ДРАМА В ДВУХ ЧАСТЯХ

### ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


ПАВЕЛ ТЕРЕНТЬИЧ ВРУС.


ПАВЛА АНДРЕЕВНА, его жена.


АЛЕКСЕЙ, 20 ЛЕТ

КУЗЬМА, 13 ЛЕТ

их сыновья.


НЕДОБЕЖКИН ВАЛЕНТИН ИВАНОВИЧ (ФИЛАРЕТ).


ТОНЬКА, его дочь.


ЛЕГЕЗА.


СОРОКА ВИОЛЕТТА РОМАНОВНА (ВИТА).


ПУТНИКОВ ВАЛЕРИЙ НИКОЛАЕВИЧ.


ПОПОВ ГРИГОРИЙ КУЗЬМИЧ, нефтяник, бригадир.


ЖЕНЩИНА.


РЫЖИЙ.


ИННОКЕНТИЙ.


НЕФТЯНИКИ-БУРОВИКИ.


Все эти события происходят на клочке земли, который можно считать островом. Он отделен от правого берега протокой. Протока летом пересыхает. Здесь живут Брусы и Недобежкины. А третий — пустующий — дом занимают каждый год приезжающие сюда археологи. Плотники из «дикой» бригады строят санаторную школу. Есть еще свиноферма. На левом берегу находится центральная усадьба колхоза. Вдали горят факелы. Это нефтяники добывают знаменитое «черное золото».

### ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Бревенчатый дом с чердаком, сарай с сенником. На чердак и на сенник ведут лестницы. Под навесом, сидя на складном стуле, Павел Брус вытачивает из корня фигурку медведя.

В калитку с козленком на руках входит Кузьма. Следом за ним — Павла.


Павла. Глаза нет, нога помята. Это уж не козел ли?

Кузьма. Очень даже козел: маленький, черный. А что глаза нет, так он и одним в два раза дальше видит. Вишь, ума-то в нем сколько!

Павла. Ума палата. Хоть щас бухгалтером назначай.

Павел. Бухгалтером-то напутает, а вот ежели на пожарку или заседателем — ничего, помемекает.

Павла. Ты уж молчи! Заседателем… И страшен, и черен да еще при одном глазе. Тьфу, уродина!

Кузьма. Что, что при одном? Зато умный. Ум сам по себе хорош.

Павла. Мало, что ль, уродцев на земле. Кинуть в Обь — одним меньше.

Павел. Чо уж, Паша, сохраним животную, коль парень требует.

Павла. Животная — она потому и животная, что животу человеческому служит. А этот — так, дармоед.

Павел. Кто знает, может, и он в худую минуту сгодится.


Кузьма, ткнувшись лбом в отцовскую грудь, кинулся с козленком на сенник.


Павла. Про худых людей недаром толкуют: пользы-то как от козла молока.

Павел. Без молока не сидим, а польза в том уж, что в парне жалость заговорила. Жалость в людях беречь надо. Мало ее, жалости, на земле.

Павла. Ну, завел пастушью песню! (Уходит.)

Павел. Пастух, потому и пастушью.


Кузьма спускается с сенника.


Отстоял, значит?

Кузьма. Но… Как бы назвать его позаковыристей?

Павел. К чему заковыристо? Назови просто.

Кузьма. Х-хы! Козел-то вон какой особенный. Ему и кличка нужна в соответствии. Я в книжке про Полифема читал… Полифем — как?

Павел. Кто ж он такой, Полифем?

Кузьма. Силач одноглазый. Он, верно, злой был, зараза: людей пожирал…

Павел. Людей?.. А ты его именем несмышленыша… чистоту саму. Неладно, сын!


Кричит козленок.


Кузьма. Какой же он несмышленыш? Вон, по голосу узнает. А что, если Пашкой, а?

Павел. Как меня, значит? Ну да: тоже хромой, без глазу… Пашка… ишь ты!

Кузьма. То есть это… я хотел сказать, Петькой. Ты не подумай чего, тять! Просто оговорился.

Павел. Петькой лучше. Петькой-то в самый раз.

Кузьма. За ветеринаром схожу. Может, ножку козлу вправит.

Павел. А он здесь, Легеза-то. Здесь, на острове. Вон, легок на помине.


Входит Легеза.


Легеза. А как поминали? По злу или по добру?

Кузьма. Само собой — по добру. Нужда появилась.

Павел. Ждем как из печи пирога. Козла вон лечить надо.

Легеза. Слыхал я про ваше чудо. А ну, хозяин, показывай!

Кузьма. Я наверху его поселил… чтоб не мешал никому.

Легеза. Что же, и мне наверх… с такими-то накоплениями?

Кузьма. Вы уж извините, но мамка это… ну, в общем, сердится.

Легеза. Раз так — поднатужусь. (Вместе с Кузьмой взбирается на сенник, оттуда слышны их голоса.) Симпатичный пациент!

Голос Кузьмы. Шутите?

Голос Легезы. Какие тут шутки! Чистая правда. Да я, знаешь ли, всего-то два раза в жизни соврал: когда на фронт уходил — год набавил, да когда на Анне Ивановне женился. Посулил ей: не располнею, мол. А самого вон как разнесло! Славный, славный чертенок!

Голос Кузьмы. И шустрый! Не гляди, что с одним глазом!

Голос Легезы. Козлы — они шибко умные! Не зря стадами руководят. Вырастет твой… как его?

Голос Кузьмы. Петька.

Голос Легезы. Ага, вырастет твой Петька… тоже руководить станет. Главное, чтобы с пути не сбивался. Научишь?

Голос Кузьмы. Первым делом. А вторым — как против зверя выстоять. Скажем, волк нападает — рогами волка. Может ведь?

Легеза (выглянул). Это ему раз плюнуть… Павел, принеси-ка теплой водицы и чего-нибудь из тряпья — Петра завернуть. Помню, под Старой Руссой… я с отделением в разведку ходил. К леснику забрели. Козел у него был в хозяйстве. Разбойный такой козел! И понесло его, как водится, на капусту. А там, промеж грядок, немчура затаилась. Припер он одного рогом. Тот выстрелил с перепугу… Мы услыхали и — ходу. Вот, брат, какой геройский козел оказался!

Голос Кузьмы. Вы, дядя Легеза, мужик с понятием.

Легеза. Я, брат ты мой, животных лечу. К ним без понятия не подступишься.

Павел (подает тряпье, воду). Годится?

Легеза (берет воду, тряпки). Сойдет. Ну вот, перебинтуем потуже да спеленаем, и, глядишь, через недельку побежит твой Петька на всех четырех. (Скрылся на сеннике.)

Голос Кузьмы. Хорошо бы.

Голос Легезы. Экий ты, брат, неверующий! Я и не от такой хвори излечивал! (Усмешливо.) Ну, лети теперь за бутылкой. Или деньгами отдашь? (Спускается вниз.)

Кузьма (показался вслед за ним). Нет у меня денег. Вот если… (Соскочил с сенника, вынул из нижних венцов сучок. Оглянувшись — отец с Легезой увлечены беседой, — достал из дупла Золотую лошадку, но, услыхав шаги, спрятал.)


Входит Павла.


Павла (подавая чашку). На, корми своего ублюдка, да по бруснику пойдем.

Кузьма (взобрался на лестницу). Оголодал, Полифем? Давай наворачивай! Не умеешь? Эх ты, дурашка! Вот так, вот так! Ага, расчухал? Ешь, ешь!

Павла. Гулеван-то опять дома не ночевал… Где шляется?

Кузьма (спрыгнул вниз). В археологию ударился. Быть мамке Сорокиной тещей!

Легеза. А что, славная девчонка, умная, образованная! Повезло тебе, Павла!

Павла. Я от этого везенья сна лишилась.

Легеза. Вот я и говорю: повезло. Ну что, Кузьма Павлыч, рассчитываться-то будешь со мной?

Кузьма. Вас мама блинами покормит. Может, и медовухи поднесет.

Легеза. Поднесет… кулак к носу.

Кузьма. Вы скажете… Ну, мама! Ну, чего ты?

Павла. Ладно уж, айдате.

Легеза. Спасибо за приглашение. Но у меня разгрузочный день… худеть собрался. (Уходит.)

Павел. Такой человек, а мы его… э-эх! Совестно! Ох как совестно!

Павла. Переморгаешься. Пошли, что ль? Блины стынут.

Кузьма. Не хочу я твоих блинов. Не хочу!

Павла. Не хочешь — доброму сгодятся. Айда, отец! (Уходит с мужем в дом.)

Кузьма. Доброму… а я злой, что ли? Скажи, Петька, я злой? Молчишь. Думаешь, лошадку пожалел? Не моя лошадка-то… мамкина. А то бы отдал… ей-богу!


Входит Алексей.


Алексей (потянувшись, прошел под навес, где висит боксерская груша, тюкнул по ней). Пах! Пах! Пах!


Кузьма. Бой с тенью… А скажи, для чего с тенью дерутся?

Алексей. А с кем же драться, когда противника нет? (Бьет по груше.) Пах! Пах!

Кузьма. Ну да, тень сдачи не даст. Верно?

Алексей. Колешься? Еж да и только. (Бьет по груше.) Пах! Пах! (Отпихнул грушу.) Хорошо как, братан! Хорошо!

Кузьма. Немало хорошего: с Сорокой целовался!

Алексей. Нет, ты не знаешь… ты не понимаешь. Хорошо! Чудесно!

Кузьма. Испытал я эти чудеса. Брр! Мокрота одна на лице…

Алексей. Целовался? С кем?

Кузьма. С Тонькой Недобежкиной.

Алексей. Ну! Молодец! Знай наших! Тринадцать лет, а он уж целуется.

Кузьма. Как говорится, молодой, да ранний. Вот захочу — и Сороку у тебя отобью. Ты хоть и большой, а лопух… жизни не знаешь.

Алексей. Изучаю… ума набираюсь.

Кузьма. Своего нет, так не наберешься. Тратишь время попусту, мог бы давно в чемпионы выйти.

Алексей. А зачем оно мне, чемпионство? Я не с людьми хочу драться, а за людей. Побить слабого — радости мало.

Кузьма. С кем же ты за людей драться будешь?

Алексей. Со всеми, кто жить мешает.

Кузьма. Намнут бока. (Приняв стойку.) Бокс! Ну что, струсил?

Алексей (вскинув брата на руки). Чудачок ты у меня! Чудачок!


Входит Павла.


Павла. Оставь! Уронишь… Опять с очкастой ночь ворковал?

Кузьма. Любовь зла… полюбишь и Сороку.

Алексей. Больше ничего не ляпнешь?

Кузьма. Могу. А вот вам говорить не о чем. Только и слышно: Троя, сокровища Тутанхамона… Урр! Урр! Голубки!

Алексей. От матери перенял? Ты бы хорошему у нее учился.

Павла. Сам-то чему научился? Родительской воле перечить? Чтоб я тебя больше не видала с этой совой!

Алексей. Виту не обзывай, мать! Она замечательная!

Павла. Виту! Имя-то, прости господи, и то бусурманское! Да и с виду чистая галка! Вот явится еще раз — я ей хвост-то повыщиплю.

Алексей. Не тронь, мать! Ты ее лучше не тронь!

Павла. С матерью спорить? Смотри мне! Ступай завтракать, жених!


Алексей уходит.


Кузьма. Мам, ты какая-то вся старорежимная. Жениться и то запрещаешь.

Павла. Пускай женится на доброй девке. Чтобы помощница в доме была. А эта — приблудная, толку от нее не жди.

Кузьма. Козленка ругала… теперь Алешку. Без ругани нельзя, что ли?

Павла. Сами на грех наводите.


Вернулся Павел. Он с бичом.


Павел. Я на выпаса поплыл. Надо подпаска сменить.

Павла. Скот пасешь, а за сыновьями не смотришь. Совсем от рук отбились.

Павел. Сыновья не хуже, чем у людей. К сыновьям у меня нет претензий. Кузьма, ты приплывай ко мне после. Сети забросим.


Издали слышатся голоса, визг пилы.


Павла. И этим не спится! Будоражат людей.

Павел. Спешат… школу-то к первому сентября сдать надо.

Павла. Кого-то ушибло в темя: на острове школу строить?

Кузьма. Чем плохо? Тут тишина, воздух чистый. Для ребятишек лучше не надо.

Павла. То землерои эти, то школьники… покоя нет!

Павел. Чем они тебе помешали?

Павла. «Чем, чем»! Будут по огородам шастать! Огуречники выверять…

Кузьма. Я же не выверяю.

Павла. У тебя своего — лопатой греби. А те — интернатские, шантрапа беспризорная.

Павел (кротко, стыдясь продолжения разговора). Так ты приплывай, Кузьма. Я омуток там приметил. (Сунул Кузьме фигурку медведя.)

Кузьма (после ухода отца). Опять игрушку мне выточил… Что я, дите?

Павла. До седых волос дожил, а все ерундой пробавляется.

Кузьма (прикидывая). Игрушки-то эти продать можно.

Павла. Думаешь, купят?

Кузьма. С ручками, с ножками. Я в магазине хуже видал — берут. У меня их штук двадцать… По рублю штука — двадцать рублей.

Павла. Хм… хозяин растет! Сам продашь или мне доверишь?

Кузьма. Сам. Мне на движок деньги нужны.

Павла. Вот и копи. Одобряю.


Влетает Тонька.


Тонька. Здрасьте.

Кузьма. Ах, Антонина Филаретовна! Наше вам с кисточкой.

Тонька. Не Филаретовна, а Валентиновна.

Кузьма. А в метрике как? Ага, кисло? Отец твой имени застыдился. Валентин, видите ли, покрасивше. А я вот не стыжусь. Назвали Кузьмой — Кузьмой и останусь.

Павла. Правильно, сын! Имя свое уважать надо! Тебе чего, Антонина?

Тонька. Анна Ивановна пособия просит с того берега перевезти.

Павла. Даром, что ли?

Кузьма. Туда плыть да обратно… даром я несогласный.

Тонька. Как тебе не стыдно, Брус?

Павла. Стыд — не дым. А за труд положено. (Уходит.)

Тонька. Брать деньги с учительницы? Вот додумался!

Кузьма. Ну, хватит! Мамкины речи слыхала? Дополнений не надо.

Тонька. Мамкины… Ты же пионер!

Кузьма. Я сам в газете читал… Юннаты опыты на участках проводят. Им платят за это.

Тонька. Не позорься, Брус. Я перед Анной Ивановной со стыда сгорю за тебя!

Кузьма. Завелась трещотка!

Тонька. Уж лучше с меня возьми… Ножичек отдам, хочешь? Хороший ножичек… шесть лезвий.

Кузьма. Вот это другой разговор. (Берет под крышей весло.) Пошли.

Тонька. У тебя книжка есть… про капитана Блада. Почитать дашь?

Кузьма. Мала еще для таких книжек.

Тонька. Мы, между прочим, с тобой одногодки. К тому же научно доказано: женщины опережают мужчин в развитии.

Кузьма. Уж это точно. До замужества приносят подарочки в подолах. А-а-а! (Делает вид, что убаюкивает младенца.)

Тонька. Брус бессовестный! Я папке скажу!

Кузьма. Валяй! Мы с Филаретом кореши — водой не разольешь.

Тонька. Вре-ешь!

Кузьма. Я не такой, как у вашего отца дочки.

Тонька. Смеешься надо мной… издеваешься, а я… я на Центральное скоро уеду. Вот!

Кузьма. Невосполнимая потеря! В три ручья слез будет.


Тонька топнула ногой.

2


Кузьма идет к дому. Он с веслом и глобусом. За ним следует Тонька. Она несет рулон географических карт и живую черепашку.


Кузьма. Мам! Мамка! Наглядные пособия можно у нас оставить? Не отзывается. Наверно, по бруснику учесала.

Тонька. Давай к нам отнесем.

Кузьма. Придется. Черепашку-то где-нибудь рядом с норкой бурундучка отпусти. Знаешь, где норка?

Тонька. Еще бы не знать… я его чуть ли не каждый день проведываю.

Кузьма. Ну, шуруй, шуруй! Я следом.


Тонька уходит.

Петька! Петь! Дай голос.


Молчание. Кузьма, встревожившись, взлетает по лестнице на сенник.

Павла, воровато оглянувшись, лезет на чердак. Под мышкой у нее полосатая шкурка.


Кузьма (заглядывая на сенник). Спишь, одноглазик? У, лежебока! Я ж по твоей милости могу инфаркт до срока нажить. (Спустился вниз, увидал мать.) Мам! Ты без меня Петьку кормила?

Павла. А как же, Кузя. И накормила, и вымыла.

Кузьма (ворчит). «Кузя»… Больно ласкова нынче. Не к добру.

Павла. Прошлась по лесу… очистилась душа. Вольно тут у нас, красиво! Грибов и ягод невпроворот… Пташки нащелкивают, белки сигают…

Кузьма. А Тонька, дура, на Центральное собралась.

Павла. Скатертью дорога. Кабы вот школа еще…

Кузьма. Что — школа? Плотники хлеб едят не напрасно. Вот-вот закончат.

Павла. Строили бы лучше на Центральном.

Кузьма. Чем лучше-то? Была охота каждый день на веслах через Обь плюхать! (Взглянув на сенник.) Пока, Петруша! Я скоро вернусь… вот только пособия отнесу да плотников попроведаю.

Павла. И чего ты к этим баптистам зачастил? Еще завлекут в свою веру.

Кузьма. Завлекали тут одного… Знаешь ведь, у Иннокентия на аккордеоне учусь. Других интересов нету.

Павла. Станешь пятерочником — так и быть, куплю тебе эту музыку.

Кузьма. Три балла нужно. Немецкий с географией вытяну. А вот литературу не поднять.

Павла. Может, постараешься?

Кузьма. Душа не лежит. Да и предмет сам больно занудный. Писателей тьма, а все про одно пишут: любовь Ольги, любовь Татьяны, Веры, Марьи… на фиг они мне сдались со своими Любовями!

Павла. Ну и не видать тебе аккордеона.

Кузьма. Лучше бы не дразнила.


Входит Недобежкин.


Недобежкин. Пособия получили? Маловато.

Кузьма. А ты бы помог, Филарет… то есть это… Валентин Иванович. Ты же все-таки депутат.

Недобежкин. Некогда сейчас, Кузьма. Веришь ли, сам зашился.

Кузьма. А как насчет того, чтобы опиум искоренить?

Недобежкин. Какой еще опиум?

Кузьма. Который для народа. У баптистов служба сегодня.

Недобежкин. А, пусть их опиваются! Меня не щекочет.

Кузьма. Вот те раз! Ты же депутат, дядя Валя!

Недобежкин. На ферме запарка! Самый опорос начался, а ты про баптистов.

Кузьма. Очень уж вы инди… индифурентны, Филарет Иванович.

Недобежкин. Чего?!

Кузьма. Безразличны вы очень, вот что! Опиум же! Духовный наркотик!

Недобежкин. Я вот по шее тебе, болтун… позволяешь много!

Кузьма (удаляясь). Не положено.

Недобежкин. Я ведь к тебе, Павла Андреевна.

Павла. Ну, беседуй.

Недобежкин. Беседовать-то особо некогда. Бычка выложить надо. Возьмешься?

Павла. Сам-то не можешь? Вроде мужик… штаны носишь.

Недобежкин. Штаны теперь и женщины носят… (Смущенно.) Я крови боюсь, Павла Андреевна. Увижу кровь — с души воротит.

Павла. Слабонервный какой! Ладно уж, забегу на минутку.


Недобежкин уходит.

За воротами, у кучки железного хлама, стасканного сюда хозяйственным Кузьмой, стоит женщина, поглаживая искрученный винт вертолета.

Входит Кузьма.


Женщина. Мальчик, ты давно здесь живешь?

Кузьма. С тех пор, как аисты принесли.

Женщина. Аисты? Не понимаю.

Кузьма. Наверно, потому, что вас среди капустных грядок нашли.

Женщина. Смешной! Не знаешь, откуда этот винт?

Кузьма (помрачнев). Были хорошие люди — летчики. Геологам трубы везли на вертолете. Шутили, наверно, анекдоты рассказывали. А вертолет упал…

Женщина. И не досказан последний анекдот. И не доставлены трубы…

Кузьма. Жили бы… научили бы меня, как построить летающую амфибию.

Женщина. Саша… Сашенька… (Обессиленно села на землю.)

Кузьма. Вы встаньте, тетя! Земля сырая.

Женщина. Сырая, а муж мой… в ней.

Кузьма. Я вас с Петькой познакомлю… хотите? По-гречески Полифем. Он хоть и Полифем, а совсем нестрашный. (Сбегал за козленком, принес.) Погладьте его!

Женщина (нацеловывая козленка). Какая прелесть! Ты бы его Угольком назвал. Весь черный…

Кузьма. Петька — и все тут. И никаких угольков. Нельзя, тетя. Целовать нельзя. У вас губы в помаде. (Отнял козленка.)

Женщина. Ты видел, как это все… случилось?

Кузьма. Мы с мамой ягоды собирали. Вертолет завалило. Он бы выровнялся, да ветер дул боковой. А под брюхом трубы болтались. Потом у меня в глазах все поплыло… Вы лучше у мамы спросите. Она больше моего знает.

Женщина. Это не нужно… не нужно теперь. Все остальное я знаю. Я будто голос его слышала в ту минуту. Он звал меня: «Таня! Танюха! Мне страшно!..»

Кузьма. Ну, летчик же! Летчики — народ отчаянный.

Женщина. Хотела что-нибудь из вещей его отыскать… ничего! Одно железо.

Кузьма (достав шариковую авторучку). Вот, возьмите! Я подобрал на месте аварии. Не его?

Женщина. Возможно. Да-да, возможно! Я, кажется, узнаю… вот трещинка на колпачке. Впрочем, не знаю… не уверена. Уж год, как мы порознь. Я полюбила другого. Но я и Сашу люблю…

Кузьма. Дайте сюда! Это не его… это моя ручка. Давайте! (Выхватив ручку, убежал.)

Женщина. Мальчик! Мальчик! Какой дикий! (Отерла слезы, начала прихорашиваться.)


В ограде Павла.

Входят Вита Сорока, Путников.


Путников (у него привычка — пятиться от собеседника и дергать за свою бородку, словно хочет сам себя удержать). Медку нам не продадите ли? Товарищ наш простудился.

Павла. Много ли брать будете? Вдвоем пришли.

Сорока. Я Алешу повидать хотела.

Павла. Ночи-то не хватило? Повод нашла… Проваливайте отсюда! И с острова тоже проваливайте! Все исковыряли…

Путников. Нам исполком разрешил… мы не самовольно.

Павла. Исполком — пусть, а я не разрешаю. Ройтесь там, где людей нет.

Путников. Не нужно злиться. Все это было уже… Мы должны быть терпимыми… Меду-то продадите?

Павла. Меду?! Продам. Кило десятка.

Путников. Ого! Кусается!

Павла. Дорого? А пчел держать подороже.

Сорока. Мы возьмем… возьмем, Павла Андреевна.


Павла уходит.


Путников. Какая неприятная особа! А хороша прямо-таки до неприличия!

Сорока. Влюбились? Сказать ей об этом?

Путников. В кого я влюблен, вам известно… лучше, чем кому- либо.


Павла возвращается.


Павла. Я вам два кило взвесила. Других гирь нету. Устраивает — берите. Нет — другим продам. Желающих много.

Путников. У вашего меда какой-то цвет необычный.

Павла. На севере добыт — потому. (Сложив деньги, уходит.)

Путников. Красота и жадность… В голове не укладывается. Ведь это страшно так жить, бессмысленно!

Сорока. Она не ради себя… Ради детей жадничает. А их тяготит это. По крайней мере Алешу…

Путников. Как нежно вы это сказали… мне стало завидно.


Появляется Кузьма.


Кузьма. Сорока прилетела! Ах ты, сорока! Мам!

Павла (высовывается из окна). Чего тебе?

Кузьма. Дядя Легеза баню велел истопить. К нам шефы приедут… бригада Попова. Они покосничать помогают.

Павла. Пускай сами топят. Вам что еще?

Путников. Уходим, уходим… (Уходит.)

Павла (задергивает занавеску, но снова отдергивает). Сюда пореже заглядывайте. А лучше стороной обходите. В ваших же интересах.

Сорока (она уже за калиткой). Кузьма! Передай вот это Алеше…

Кузьма. Сама-то не можешь?

Сорока. Мне запретили с ним видеться.

Кузьма. Кто запретил? Тот, с рыжей бородкой?

Сорока. Тот не имеет права. Пожалуйста, передай.

Кузьма. Передам, рука не отсохнет. Вот эта штука тебе нравится? (Достает фигурку медведя.)

Сорока. Замечательно! Сам сделал?

Кузьма. Не-а, умелец один. Велел продать по дешевке.

Сорока. Я бы купила… только денег при себе нет.

Кузьма. Ладно, потом принесешь. (Входит в ограду.)


Входит Павла.


Павла. Был у баптистов-то?

Кузьма. Закрылись. Молятся. Иннокентий им на аккордеоне наяривает. Опять патоки в мед добавила?

Павла. Добавила маленько… чтоб не загустел. Игрушки-то продал?

Кузьма. Х-хэ! Не сразу. Покупателей-то не много на острове. Мам, дала бы мне деньжонок… с отдачей, конечно. Позарез движок нужен.

Павла. А ты сам заработай. Сегодня бычка у Недобежкиных выхолостим. Завтра у Легезы окна застеклим, Коробейников печку просит изладить… за все-то и набежит.

Кузьма. Когда еще набежит-то! А тут такое дело — амфибия…

Павла. Оно, конечно, легче за мамкин-то счет… Сама я у мамки единой копейки не попросила. Вот эти руки меня кормили… и вас кормят.

Кузьма. Кабы у тебя денег не было, а то ведь куры не клюют.

Павла. Денег вдосталь, не жалуюсь.

Кузьма. Ну вот, а ты жадничаешь.

Павла. Жадничаю? На вас же коплю, охломоны! Сама до замужества в лаптях щеголяла! Да и после замужества легко не жила: война, голодуха… муж израненный… Он с войны-то получеловеком воротился! Глаза нет, нога не гнется… Ко всему еще и трясучка била.

Кузьма. Теперь-то не бьет.

Павла. А что толку? Все одно никакого толку! Не от хорошей жизни окна стеклю, бычков выхолащиваю… мое ли это дело? Он только и знает свистульки вырезать да кнутом хлопать.

Кузьма. Ты не сетуй, мам, не сетуй! Мне денег твоих не надо. Сам заработаю.

Павла. Пойдем к Недобежкиным-то. А то Легезу позовут.


Вбегает Тонька.


Тонька. Брус, я бурундучка покормить хотела… нет бурундучка. Всю норку разорили…

Кузьма. Кто? Кто разорил?

Тонька. А я знаю?


Кузьма сорвался, побежал.


Павла. Кузя! Кузя! Вот вертун! Мы с ним как раз к вам собирались. (Уходит в дом.)


Тонька поджидает Кузьму в ограде.


Кузьма (подходит). Узнать бы, кто там разбойничал! Только узнать бы…

Павла (выходит из дома в кожаном фартуке, с сумкой). Может, соболь изловчился или лиса подсмотрела.

Кузьма. Следы-то там человечьи!

Павла. Вечереет. Пойдем, пока не стемнело.

Тонька. Ты не горюй, Брус. Поищем — может, и найдем. Не горюй.

Павла. Ну, хватит, хватит! Айда на заработки!

Кузьма. Не пойду.

Павла. Движок-то раздумал покупать?


Кузьма отмолчался.


Дело хозяйское. (Уходит.)


Появился Алексей.


Алексей. Ты что это, братан? Кто тебя?

Тонька. Бурундучка утянули… совсем ручной был бурундучок… с ладошки брал.

Алексей. Не расстраивайся. Найдется.

Тонька. Я тоже ему толкую.

Кузьма. Иди отсюда, утешительница!


Тонька, надув губы, уходит.


Тебе письмо… от Сороки.

Алексей (читает). «Алеша! Нам не нужно больше встречаться. Так будет лучше для нас обоих. Вита». Интересный разговор! (Стремительно уходит.)

Кузьма (встряхиваясь). Вот это поворот!

3


Во дворе Брусов колет дрова Попов. Тут же вертится Кузьма. Двое буровиков пилят.

Павла, приодевшаяся по случаю приезда гостей, идет с коромыслом.


Попов (отнимая коромысло). Не обижай, хозяюшка! Воды-то уж как-нибудь наносим.

Павла. Счастлива жена твоя… если так же о ней заботишься.

Попов. Была счастлива… (Одному из пильщиков.) Геннадий! Ну-ка, займись!


Тот уходит с коромыслом.


Павла. Что ж, ладно. Пойду ужин готовить.

Попов. А ты бы с нами посидела… поговорила.

Павла. Без дела сроду не сиживала. (Чуть улыбнувшись ему, уходит.)

Попов (Кузьме). Мать-то у тебя… словно царевна Несмеяна.

Кузьма. Царевну не видал, не знаю. А вот портрет ваш видал в газете. Вы там моложе.

Попов. Пока сюда газета дойдет, хоть кто состарится. Тебя, значит, Кузьмой зовут?

Кузьма. Кузьмой, значит. А вас, значит, Григорием Кузьмичом?

Попов. Язва! Характерец-то, видать, материнский.

Кузьма. У меня — собственный. А у вас чей?

Попов. Тоже не заемный. Учишься как?

Кузьма. С переменным успехом. А вы как трудитесь?

Попов. Бывают срывы. Но в общем — хвалят.

Кузьма. Взяли б меня к себе в бригаду!

Попов. Школу кончишь — возьму.

Кузьма. Я до окончания-то, может, летающую амфибию построю… Да вот финансы поют романсы.

Попов. Выручу по-дружески. Составь смету по всей форме… будут финансы. (Подмигнул.)

Кузьма. За так не возьму.

Попов. Почему же за так? Вернешь, когда вырастешь.

Кузьма. Это все равно что за так.

Попов. Если я окажусь в таком переплете, неужели не выручишь?

Кузьма (не сразу). Подумать надо.

Попов. Д-да, заквасочка! (Словно потеряв интерес, отвернулся.)


Из бани с вениками вышли Алексей с Легезой


Легеза. Ну банька! Жарче, чем в преисподней.

Алексей. Сами докрасна каменку раскалили. Гудит, как турбина.

Попов. Веничкам-то досталось. Догола обтрясли.

Легеза. Пивка бы сейчас! Алеха, слетай в сельпо!

Алексей. Суббота: продавщица тоже, наверно, парится.

Легеза. Вынь ее из парной. Не домылась — спину пошоркай.

Алексей. Не могу. Дела.

Легеза. Знаю я эти дела. Такие… в очках, с косами.

Кузьма. Давайте я сбегаю.

Легеза. Вот это парень! Вот это парень так парень! А слушай, козлище-то твой здравствует?

Кузьма. Че ему сделается? На сеннике дрыхнет.

Легеза. Ну, стало быть, долго жить будет.


Взяв деньги и рюкзак, Кузьма убегает. Входит Павла.


Алексей (потихоньку). Мам, дай трешницу. Я в кино.

Павла. Хоть десятку бери… если один пойдешь… без очкастой.

Алексей. Я не ребенок, мать. Меня за руку водить не надо.

Павла. И от ребенка недалеко ушел. Добрую девку найти не можешь. Хошь, Нинку Полушкину посватаю? «Жигули» собственные. И с лица хоть воду пей. У твоей Виты ни красоты, ни вида. А дома, слышала я, довесок остался. Так что на готовенькое придешь.

Алексей. Вранье! Это брат ее младший! Был планеристом, упал… Вита по курортам его возила… и сейчас переводы шлет. А ты — довесок! Как только язык повернулся!

Павла. Ну хоть и брат… все одно несвободна. Зачем тебе лишняя обуза? Я вон отца твоего как крест через всю жизнь пронесла. Сладкого в том, Алешка, мало. Женись на Нинке. На землеройку согласия не даю.

Алексей. Обойдусь без согласия.

Павла. Ой ли?

Алексей. Обойдусь. А ты Виту не трави. Люблю ее. Ясно?

Павла. Как знаешь. Но, в общем, так порешим: она или я. Под одной крышей мы не уживемся. Мое последнее слово.


Подходит Кузьма. Он слышал разговор.


Кузьма. Далеко, Алешка?

Алексей. В кино собирался, да вот… раздумал.

Кузьма. Деньги-то есть на кино?

Алексей, Нет у меня денег, братан. Не заработал. (Уходит.)

Кузьма (уронив рубль). Не заработал? А это кто обронил? Подыми!

Алексей (заглянув ему в глаза). Не ври. Не ври! (Но рубль взял.) Я тебе скоро верну, Кузьма. Очень скоро! А пока прощай. Уеду, наверно. Здесь мне жизни не будет.

Кузьма. И правильно: уезжай. К буровикам или еще куда.

Алексей. К буровикам? А что, это идея. Годок можно у них потолкаться… как раз в институт подготовлюсь.

Кузьма. Если хочешь, потолкую с Поповым. Он мужик свойский.

Алексей. Сам потолкую. Прощай.

Кузьма. Себя отстоять не можешь… а за людей хотел драться.

Алексей. Все не так просто, Кузьма. Все не так просто.

Кузьма. Ну-ну.


Входит Сорока.


Сорока. Я принесла, Кузьма. Этого хватит? (Дает Кузьме деньги.)


Алексей. У вас какие-то непонятные сделки.

Сорока. У Кузьмы есть знакомый. Он вырезает фигурки. Вот я и купила.

Алексей. Знакомый?!

Кузьма. Забери свои деньги!

Сорока. А медведя? Вернуть?..

Кузьма. И медведя оставь. Так велел… знакомый.

Сорока. Спаси-ибо! Я, помню, книжку тебе обещала… забыла — какую.

Кузьма. Тут не только книжку — себя забудешь.

Алексей. Не увлекайся, братан!

Кузьма. По авиации я просил… летающий аппарат хочу смастерить.

Сорока. Ого! Это серьезно?

Алексей. Братан слов на ветер не бросает. Скажи своему… знакомому, Кузьма, чтоб за безделки денег не брал. Ясно?

Сорока. Продают же художники свои картины…

Алексей. Так то художники.

Сорока. А знаешь, этот умелец — тоже по-своему художник. Его медвежонок всем нашим понравился. Насчет книжки, Кузьма, я напишу брату… он авиамодельный кружок вел когда-то… Сегодня же напишу. (Уходит вместе с Алексеем.)

Кузьма. Обещанного три года ждут! (После паузы.) Талант, значит, тятя-то наш, самородок! А я и не знал…


Из калитки вышла Павла. Погрозив вслед уходящим, занесла рюкзак в ограду.

Здесь собран стол. За столом Легеза, Попов, Рыжий, Брус-старший и несколько буровиков.


Павел. Нефть выкачаете — земля полой станет.

Попов. Не станет. Мы вместо нефти воду закачиваем.

Павел. Вода заскучает — найдет лазейку и вся до капельки утечет. Земля ж в пустоте прогнется… провалится. Идолы вы! Чума на болоте!

Павла. Не стони! Чего расстонался?

Павел. Землю жалко! Я пастух, я духом лесным привык дышать. А эти пришли — все небо закоптили, озера запакостили… Что мне от нее, от нефти вашей, ежели я задыхаюсь? И зверь задыхается, и рыба, и птица…

Легеза. Тебе лично, может, и ничего. А страна, у которой нефти в избытке, — счастливая страна!

Павел. Чума! Чума! Разбойники! На траву поглядите… наша трава, сибирская, а бежит отсюда, спасается. Все живое бежит!

Попов. Мы земле своей не враги… тоже болеем за нее. Бывают, конечно, оплошности. Ну, там кедр свалим по недосмотру, нефть в реку или в озерко пустим… Я не про себя говорю. Сам-то я стерегусь этого. Про тех, у кого опыта нет… Но и они научатся беречь землю. Заставим! Я, как и ты, воевал за нее! Цену знаю… хоть и не помянута та цена ни в одном прейскуранте.

Рыжий (видит у Кузьмы фигурку лося). Что это за штуковина? Покажи-ка! Д-да! Премудрость!

Попов. С норовом лось. Ты сработал, Павел Терентьич?

Павел. Балуюсь от безделья.

Попов. Все бы так баловались. Искусник!

Павел. Глянется, так бери. У меня их много.

Рыжий. А я бы купил.

Павел. Я их для радости делал… Радость не продается. Бери!

Павла. Размахался, гляжу! Пробросаешься!

Павел. Не осуждай, мать. Дарю с намеком. Чтоб помнили про зверят моих, про людей, которые на земле живут.

Попов. Благодарствую. Про наказ не забуду.

Легеза. Медку, что ль, попробовать? Подсластить после горького. (Хлебнул, поморщился.) Д-да! Хоть клизму ставь! Пойду, пока не отравился. (Уходит.)

Кузьма (забежав в дом, возвращается с туесом натурального меда.) Это вам, Михаил Дмитриевич! От мамы.

Легеза. Мед у меня свой есть, Кузьма. И — без патоки. (Ушел.)

Попов (поглядев на развешанные шкурки). Чучела кругом… кто промышляет?

Павел. Мать. Она у меня на все руки мастер.

Рыжий. Стало быть, шкурки есть на продажу?

Павла. Оставила для себя. Мы хоть и деревенские, а тоже в мехах форсить любим.

Рыжий. Для себя-то всегда настреляешь: тайга рядом. А я бы жене на воротник подарил.

Павла. В добрые входишь? Настреляй и входи.

Рыжий. Из меня стрелок как из немого оратор. Продай, Павла Андреевна! За деньгами не постою.

Павла. Песец по теперешним временам стоит не дешево. Сотни две набежит.

Рыжий. Куплю, если еще пару белок добавишь.

Павла. Возьми на бедность… одну.

Рыжий. Одну-то куда приспособишь?

Павла. Уж это твоя печаль.

Рыжий. Хватка у тебя мертвая!

Павла. Трудом добыто. За свои труды ты разве меньше с государства берешь?

Голоса. А мне, Павла Андреевна? Может, ондатра имеется?

— Да, хорошо бы на шапочку!

— Доставай, хозяйка! Доставай, есть ведь заначка-то!

Павла. Как без заначки? На то она и торговля. Правда, заначка та не моя, братова. А он втридорога берет.

Голоса. Ну, показывай! Не обидим.

Павла. Тот не родился, кто меня обидит. А товар вот каков: две росомахи, пяток соболей, куница да дюжина ондатр.

Рыжий. Тут целое состояние!

Павла. Не по карману — не бери. Все на добровольных началах.


Начинается распродажа.


Павел (отзывает жену в сторону). Поимей совесть, Павла! Три шкуры дерешь!

Павла. Не мешай! Сами напросились.

Попов (тихо). А я ведь ее за Несмеяну принял…

Кузьма. Ты в гостях тут, вот и гости. А то живо вытурю!

Попов. Характер-то все-таки мамкин. Точно: мамкин!

Павел. Ты бы не встревал, Кузьма, а? Поберегся бы маленько.

Попов. Не убережешь… с молоком впиталось.

Павел. Слышь-ка, Кузьмич, сына старшего не возьмешь к себе? Худо ему тут.

Попов. Раз худо — возьму. Худо — значит, не в мать удался.

Павел. Шибко-то ее не суди. Разберись сначала. Павлу, ежели потрясти, много хорошего вытрясешь. Меня вон после войны из обломков собрала. Сыновей одна воспитала. На Павлу обижаться грешно.

Попов. По дереву ты аккуратно режешь… зверюшек, рыб и все прочее. И понимаешь их лучше, чем людей. Вот и режь… и не углубляйся. А то однажды жену свою вдруг увидишь до донышка и напугаешься.

Павла (разглаживая деньги). А ты что же не покупаешь?

Попов. Дарить некому. (Встал.) За хлеб, за соль, хозяюшка. (Поклонился.) А еще за щедрость твою. Пошли отсюда, ребята!


Уходят. Павла сжимает в кулаке деньги, скрывается в избе.


Павел. Кузя, тайничок мой на чердаке знаешь? Извлеки оттоль четвертинку.

Кузьма. Ты же не пил раньше… берегся.

Павел. Не пил, а теперь выпью.


Кузьма взбирается на чердак, но через минуту слышится его гневный возглас. Грохочет упавшее наземь ведро. Из избы выбегает Павла.


Павла. Упал? Убился? (Увидав сына со шкуркой бурундучка.) Живой…

Кузьма. Бурундучка-то ты присмотрела?

Павла. Он же лесной был, дикий…

Кузьма. Лесной, дикий! Он с рук моих ел, понятно? Он маленький был, понятно?

Павла. Чего психуешь? Бурундучков в лесу немало.

Павел. Ох и напьюсь я сегодня! Ох и напьюсь!

Павла (протягивая руки к сыну, который брезгливо пятится от нее). Не свались оттуда… высоко.

Кузьма. Не подходи ко мне! Не подходи!

Павла. Кузя! Кузя! Экий ты кипяток! (Хочет снять сына, но он резко отпрыгнул, сорвался с лестницы.)


Все померкло.

4

В избе Брусов. Кузьма и Павла.


Кузьма. Ну вот, десять дней из жизни вычеркни.

Павла. Зачем вычеркивать-то? Ты их сам за себя прожил.

Кузьма. Хворый не живет — мается. Я почему-то летал каждую ночь.

Павла. Растешь, значит. Когда растут — летают во сне.

Кузьма. Я по всем правилам летал: за спиной вертолет в ранце, на лямке — кнопки для управления. Щелк одной — аппарат завелся. Щелк другой — взлетел. Здоровски! О-ой!

Павла. Худо тебе!

Кузьма. В глазах радуга… да вот уж проходит. Ты не тревожься, мам.

Павла. Как-никак под сердцем носила.

Кузьма. Ты добрая, мам. Все ночи около меня просидела… Добрая. А что денег на движок не дала, так это правильно. Вот поправлюсь — в бригаду к белорусам пойду. Возьмут, поди? Топор в руках держать умею.

Павла. Дам я тебе денег. Дам, лежи-полеживай!

Кузьма. Сам заработаю. Душно! На улицу, что ли, выйти?

Павла. Выйди, посиди на завалинке. Я меду свеженького из подполья достану.


Кузьма усмехнулся.


Свеженького! Вчера перегнала.


Поправив повязку на голове, Кузьма выходит в ограду. Подошел к сеннику. Окликнул козленка.


Кузьма. Потерял меня, одноглазик? А я, брат, с чердака шмякнулся. Ф-фу, земля колышется! (Отошел, сел на завалинку.)

Павла (подав мед в берестяном туесе). Кушай, сынок! Кушай да поправляйся.

Кузьма. Теперь уж все… встал.

Павла. Для тебя — все. А мать за вас каждую минуту страшится. (Уходит.)

Кузьма. Нет, Петька, что бы там ни говорили, а мамка у нас добрая.


За воротами Иннокентий, седой, длинный. Он с аккордеоном. Войти не решается.

Долго за воротами будешь топтаться?

Иннокентий. Не смотришь… как угадал?

Кузьма. Ты ноты на слух путаешь? Нет? Вот так и я людей различаю. И говорят они и ходят по-разному.

Иннокентий. Я тебе сыграю сейчас… первый услышишь. (Расстегнул аккордеон, заиграл.) Слушается?

Кузьма. Я бы тебя за одно это в композиторы произвел.

Иннокентий. А я сочинял когда-то… ансамблем руководил. После развода с женой попал в больницу… и не вернулся. Теперь вот плотничаю для поправки здоровья.

Кузьма. Тоже нужное дело.

Иннокентий. А как же! Уедем — тебе на память школа останется.

Кузьма. Вон какая лебедушка! Словно в молоке выкупалась.

Иннокентий. А мы расчет получили.

Кузьма. Жаль… ох как жаль!

Иннокентий. Хоть реденько пиши мне. Ладно?

Кузьма. Обязательно. И ты пиши. Прямо на остров. Кузьме Брусу.

Иннокентий. Хотелось бы встретиться… лет через пять. Вырастешь — забудешь?

Кузьма. Эко мелешь! Совсем тебя оглупили твои баптисты! Поди, веровать начал!

Иннокентий (рассмеявшись). Да что ты! Я только в одно верю, Кузьма: человек добр и к добру стремится. Все прочее — забота философов. Да ты знаешь ли, кто такие философы?

Кузьма. Ну те, которые жить учат.

Иннокентий. Точно! Тысячи лет учат. А научить никак не могут. И каждый человек начинает себя заново. Поиграть хочешь?

Кузьма (тронув регистр). После тебя-то?!

Иннокентий. Ты будто сердишься? Обидел чем? Я неловкий…

Кузьма (стукнув кулачишком). Да молчи ты! Вот говорун!

Иннокентий. Привязался я к тебе как к родному. Вот и на недолго, знаю, а привязался.

Кузьма. Оставайся у нас. Вон красота какая!

Иннокентий. На родину тянет. Она хоть и победней, а все ж таки — родина!

Кузьма. Тогда поезжай. А то затоскуешь.

Иннокентий. Куплю себе хату… пианино куплю… Эта штука уж не понадобится. Если тебе оставлю — примешь подарок?

Кузьма (протестующе замотал головой). У меня все есть, все! У тебя только музыка.

Иннокентий (поникнув). Ну как хочешь. Прощай, Кузьма Павлович. И пиши мне. Ждать буду. (Уходит.)

Павла (выглянув из окна). Отказался от такой вещи! Ну и простак же ты, сын!

Кузьма. У меня все есть… все! У него только музыка.


Идет Тонька.


Павла (задергивая занавеску). Гостей-то… из семи волостей.

Кузьма. О несравненная Антонина Филаретовна! Нос-то у вас в чем выпачкан?

Тонька. Все шутишь, Брус, все шутишь! А я по тебе сохну.

Кузьма. Ну?! И помногу в день усыхаешь?

Тонька. Хорохоришься, а голос совсем слабый. Больно?

Кузьма. Маленькая дырочка в голове. Дырочки, как известно, не болят. Жаль, ум через них вытекает. Фьить, фьить — и дурачок вышел. Что у тебя за спиной-то?

Тонька. Книжка… про любовь. Вот любят! День и ночь, с первой строчки и до последней!

Кузьма. Не спят, не работают, не едят? Вот психи! Дай погляжу.

Тонька. Там у меня… смеяться будешь. (Из книжки выпало письмо.)

Кузьма (склоняясь). Голубки целуются. Ты рисовала? А запах-то? Парфюмерия! (Видит письмо.) Брусу… Мне, что ли?

Тонька. Не тронь! Не твое!

Кузьма. Тут Брусов-то раз-два и обчелся. А Кузьма и вовсе один. Давай посланьице-то, а то отниму!


Тонька, отступив, прячет письмо под кофточку.


Тонька. Только попробуй.

Кузьма. А что, можно!

Тонька. Тетя Паша!

Павла (отодвигая занавеску). Чего блажишь?

Тонька. Который час?

Павла. Тебе не все равно? Ишь, время ей понадобилось! (Задергивает занавеску.)

Кузьма. Не бойся: уж туда-то я к тебе не полезу. Я правильный.

Тонька. Ты правильный?! Ты?! Ты жадина, жадина! Весь в мать. Ходишь, рублевки сшибаешь. Бессовестный! Хоть бы медом раз угостил! Мед-то колхозный! Ваши пчелы на пасеке наворовали.

Кузьма (рванув ее за косы). Ну-ка, танцуй отсюда, мамзель! Танцуй, танцуй, пока я… в границах. А то переступлю.

Тонька. Ненавижу тебя! Ненавижу! (Убегает.)

Кузьма. Как говорил Печорин, от любви до ненависти один шаг. Очень неглупый был товарищ!


Павел идет в ограду.


Павел. Поднялся… не рано?

Кузьма. Сколько бока-то пролеживать? Ты пил тогда, тятя?

Павел. Не прикоснулся даже. А потом у постели твоей дежурил.

Кузьма. Травами упоил… до сих пор першит в горле.

Павел. Старые люди в травах толк понимали. Да и сейчас многие травами лечатся.

Кузьма. От всего?

Павел. А как же: и от лихорадки, и от простуды, и от кровяного давления…

Кузьма. От любви тоже лечатся?

Павел. Влюбишься — и лечиться не захочешь. Приятная болезнь!

Кузьма. Ты мамку-то любишь?

Павел. Не спрашивай, сын… тут так закручено… Лучше не спрашивай.


За воротами Легеза, Недобежкин.


Легеза. Врут, Валентин, врут! А ты как баба вранье разносишь.

Недобежкин. Может, и врут, а только батя мой сказывал, что Павел-то… сам себя подстрелил.

Кузьма. Про тебя разговор.

Павел. Тсс!

Легеза. Ты еще кому не брякни такое! Узнаю — поссоримся. Я Павла как себя самого знаю. Поручиться могу. Это порядочный человек!

Недобежкин (вошел в ограду). Порядочный — так почему бабу свою не приструнит? Знает про него худое, тем и держит.

Павел. Брешете вы! Эй! Брешете!

Кузьма. Скажи им… в глаза скажи, чтоб знали… чтоб не смели напраслину возводить. Этот Филарет… врун! Тебя как ранили?


Легеза заглянул в калитку, слушает.


Кузьма. Значит, он правду сказал?

Павел. Правду, да не всю. Ранил я сам себя… это верно. Чеку из гранаты вынул, а бросить не успел… Тут «тигр» навис над окопом. Зарыл меня заживо, да еще и разворот над могилой сделал.

Кузьма. Не успел… ну, с кем не бывает? Вины не вижу.

Павел (в волнении строгая палочку). Есть вина, сын! Страшная вина! Под тем танком дружок мой… полег, Илья Евстигнеев. Может, и жил бы… если б я не сплошал. Его гибель на моей совести. (Неосторожно порезал руку.)

Кузьма. Тятя! Ты не казни себя понапрасну! И ранен был, и схоронен заживо… Не казни!

Павел. Лоб-то я тебе… Лоб-то весь вымазал.

Кузьма. Это ничего, тятя! Это ничего — кровь твоя.

Павел. Вот, вот… за это самое… двух жизней не пожалею! (Исступленно гладит взъерошенную голову сына.) Бледный ты… прилег бы.

Кузьма. Угу. Пойду прилягу. (Ушел.)


Легеза вошел в ограду.


Легеза. Как-то неладно у вас, Павел… как-то неладно.

Павел. А что с меня взять, с самострела?

Легеза. Не верю, потому что всю правду знаю. Да и не знал бы, так не поверил.

Павел. Спасибо, полчанин!

Легеза. Ты это… давай без крика. Не люблю, когда кричат. Сначала кричат, потом ворот рвут на рубахе.

Павел. Я не стану… Я к тому, что поверил, что понял… спасибо!

Легеза. Хватит, хватит! Не за «спасибо» пришел. По серьезному делу. Павле скажи, чтобы фокусы свои кончала!


Павел. Че она опять отчебучила?

Легеза. Будто не знаешь?

Павел. Она передо мной не отчетна. Сама в доме хозяйка.

Легеза. Дал ты ей волю! Распустил! До чего дошло: пчел своих на колхозную пасеку насылает! Тьфу!

Павел. Ну, Михайло! Тут уж ты через верх хватил! Пчелы — не солдаты, муштре не поддаются.

Легеза. И я так же считал, пока сам не выследил: не в поле летят за взятком, а в колхозные ульи.

Павел. Цирк, да и только!

Легеза. Будет вам цирк, если колхозные пчелы на голодный паек сядут! Уж я постараюсь! (Уходит.)


Выходит Павла.


Павел. Легеза сказывал, будто пчелы наши колхозную пасеку грабят…

Павла. Они мне в том не докладывались. Они, бедняжечки, безъязыки.

Павел. Смотри, мать, с законом не балуй!

Павла. Учить меня будешь? Меня — учить?

Павел (оробев). Я к тому, что закон… он спросит.

Павла. Нашелся указчик! Такому указчику… ежа за щеку! (Уходит.)

Павел. Ни во что меня не ставит… ни во что! Будто и не мужик я, пень безгласный!


5

Сорока и Павла.


Павла. Я лису тебе подарю. Мало — две. Только отступись.

Сорока. Не надо мне ваших лис, Павла Андреевна. Никого, кроме Алеши, не надо.

Павла. Да что ты нашла в нем? Телок телком! Если уж выбирать из двоих, так я бы профессора выбрала. Человек с положением. На руках носить будет… А этот… молоко на губах не обсохло.

Сорока. Валерий Николаевич совсем не профессор… Какие-то неприятности по работе… Потом жена умерла… Все это потрясло его… я взяла его в экспедицию, чтобы поддержать… Понимаете?

Павла. Покровительствуешь, значит? И без всякой корысти? Что-то не то, не то!

Сорока. Плохо ему… могу я помочь человеку, когда плохо?

Павла. Вот и жени его на себе — сразу выздоровеет.

Сорока. Я Алешу люблю, Павла Андреевна. Поверьте, я жить без него не могу.

Павла. И я тоже.

Сорока. Вы мать… вы должны думать о его будущем.

Павла. Я уж давно подумала. Вот женится — дом этот ему отпишу. Сама внучат буду нянчить, снохой командовать. Ты ведь здесь не останешься, верно?

Сорока. Не могу. Брат у меня на иждивении.

Павла. Вот и сходись с профессором. Алешке ты не пара: ученая, умная… Ему простая девка нужна.

Сорока. Если он сам выберет… я уеду.

Павла. А ты не жди… не жди! Уезжай, пока я не озлилась.

Сорока. Не пугайте, Павла Андреевна. Не испугаете.

Павла (с грозной усмешкой). Как сказать! Ты еще не знаешь меня, голубушка! И лучше не узнавай… Вот скажу Алешке: мол, с профессором миловалась… и конец любви вашей.

Сорока. Вы не посмеете! Не посмеете!


За воротами Кузьма.


Павла. Отчего ж это я не посмею? Очень даже посмею. Тем более профессор как кот на тебя облизывается.


Кузьма входит в ограду.


Сорока (бросаясь к нему навстречу). Я книжку тебе принесла… брат выслал.

Кузьма. Ту самую? По авиамоделизму?

Сорока. Да, ту самую.

Кузьма. Гляди ты, какая обязательная! Вот, мам, невестка у тебя будет! (Листает книжку.) Первый сорт!

Сорока. Пойду я. До свидания… Кузьма.

Павла. О разговоре-то помни. Я на своем стою твердо.

Кузьма. Постой! Алешка поклон тебе передал. У нефтяников он пристроился.

Павла. Дурак, потому и пристроился. Счастья своего не понимает. (Ушла.)


Сорока целует Кузьму.


Кузьма. Не путай! Мы с Алешкой не близнецы.

Сорока. Я от радости… я… ужасно счастлива!

Кузьма. Кричи громче.


Сорока, убегая, кричит.


Блаженная! Алешку-то попроведай! (Услыхав голос козленка, лезет на сенник.) Соскучился, Полифем? Я тут маленько женщинами увлекся. То мать, то Сорока… И Тонька еще навязалась на мою беду. Теперь — все, урегулировал! Поплывем с тобой на Центральное! Не возражаешь? (Спускается с козленком на руках.) Мам, я на тот берег подался!

Павла (в окно). Я окна стеклить подрядилась. Не поможешь?

Кузьма. Теперь без нужды. Мне механизаторы пускач обещали… Я его вместо движка приспособлю. Так что иди одна. (Уходит.)


Павла, распечатав тайник, достала золотую лошадку. Затемнение.

Затопило все вокруг. А откуда-то из глубины наступают голубые волны. Хлопают весла.


Голос Кузьмы. Ты не дрейфь, Петро! Я на воде поначалу тоже дрейфил… потом привык. Ничего страшного! Течет река, ну и пускай течет… волну гонит. Ее не надо бояться… жалеть надо. Устала, поди. День и ночь бежит к океану.

И самоходки на ней, и теплоходы, и тягачи, и прочая мелюзга. Мы с тобой — тоже мелюзга, Петька. Плывем — с того берега едва видные. Чего ты? Чайки испугался?.. Безобидная птаха. Кыш! Кыш!.. Ну вот… зачерпнули… Эх, глупо! Раз-два… прыгай!


Всплеск.


Ну, не бойся! Спокойно!.. Ботинки бы сбросить… тянут! Ладно, в ботинках поплывем. Прижмись крепче. Выплывем… Тихо, тихо, без паники! Дыши вовсю. Дыши, Петька!.. Ох, дьявол! Руку-то как стянуло! Ходу, Петька, ходу!.. Успеем! Должны успеть! Чертова судорога! И ногу схватило… Ходу, близко уже… бли-из… А-а-а-а!


Волны. Молчание.

Свет. Легеза делает Кузьме искусственное дыхание.


Легеза. В рубашке родился, парень! Не погодись я, кормить бы тебе налимов.

Кузьма. Я бы выплыл… судорога вцепилась! А тут еще и Петька при мне… Где он? (Шарит вокруг себя.) Петька-то где?

Легеза. Да, брат, сплоховали мы с тобой…

Кузьма (горестно уронил голову). Был один дружок у меня… один на всем белом свете… и того не стало.

Легеза. Будут еще дружки у тебя… будут! Поверь! Я многих терял на войне. Думал, все — помру без друзей. Лучше ли, хуже ли — завел новых.

Кузьма. Мне новых не надо. Мне бы одного Петьку…

Легеза. Куда наладился-то?

Кузьма. В мастерскую… за пускачом для летающей амфибии.

Легеза. Зачем она тебе, летающая?

Кузьма. Чтобы лететь… к людям.

Легеза. Гм… к людям. Гляди ты какой!


Тонька несет мертвого козленка.


Тонька. Под кустом нашла… остыл уж…

Кузьма. Был один дружок у меня…

Легеза. Кабы чуток пораньше… чуть-чуть пораньше! Теперь уж ничем не поможешь.

Тонька. Не убивайся, Кузьма… Его не воротишь.

Легеза. Верно, Антонина. Косая берет без отдачи.

Кузьма. Пусть только покажется мне… пусть! Я в морду ей плюну. Прямо в морду! За Петьку… за все.

Тонька. Там обласок еще… за корягу зацепился. Я на берег его вытащила.

Кузьма. Дайте мне весло, дядя Легеза. Схороню Петьку на острове. (Взяв весло, уходит.)

Тонька. Я с тобой, Кузьма… можно?


Кузьма покачал головой: нет, мол. Ушел.


Легеза (провожая его взглядом). Много горя хлебнешь, парень! Ох, много!


Занавес


### ЧАСТЬ ВТОРАЯ

6


Кузьма выходит в ограду, бродит по двору осенней мухой.

В избе переговариваются его родители.


Павла. Неладно с парнем. Как потерял одноглазика — с тех пор не ест, не пьет.

Павел. Тоскует.

Павла. Сама знаю, что тоскует! Ты советуй, как быть с ним?

Павел. Увезу на выпаса… там скорей оклемается.

Павла. У тебя одно средство… один врач.

Павел. Природа-матушка все недуги человеческие лечит.

Павла. Однако после войны-то… не природа, я тебя выходила.

Павел. Должник неоплатный. Но только и природа помогала. День-деньской на вольном воздухе — тут и мертвый воскреснет.

Павла. Ну воскрес, а польза какая? Рубля не принес в дом… Хоть бы побрякушки свои продавал… Кузьма вон и то догадался.

Павел. Я побрякушки те не для наживы — для удовольствия лажу. Да!

Павла. Не было удовольствия — и это не удовольствие.

Павел. Люди радуются… Археологи вон проходу мне на дают: «Сделай, Павел Терентьич! Подари, Павел Терентьич!» Стало быть, зацепило. Стало быть, и я кому-то полезный.

Павла. Кому-то полезный, а для меня — пустое место.

Павел. Ведь ты со зла говоришь, Павла! Ведь ты слона из мухи делаешь.

Павла. Из мухи слона — легче, чем из тебя хозяина.

Павел. Объяснились… уйти мне, что ли?

Павла. Соображай сам… не дите годовалое.

Павел. Алешку выжила… теперь меня… потом и за Кузьму примешься?

Павла. Кузьма — кровинка моя… Не тронь! И того дурня ворочу. Здесь дом его… Чтоб жил, чтоб забот не знал.

Павел. Вылетел… волю почувствовал… навряд ли воротится.

Павла. На все пойду… из-под крыла не выпущу. Ради его же счастья.

Павел. Не тяни, Павла… У него магнит есть… магнит сильный!

Павла. Я этот магнит… вертихвостку эту… вот эдак сверну!

Павел. Чего ты взъелась? Пара они… ну и оставь, и не ломай им судьбу.

Павла. За своих детей я решаю… А та пусть не облизывается… не ее!..

Павел. Ну гляди… не просчитайся. А я теперь… листок сорванный. Ну ладно, замнем. Было плохо, но ведь и хорошо было. За хорошее кланяюсь низко. Жаль, кончилось это хорошее-то. Детей-то проведать дозволишь? В них и моей крови капля…

Павла. Не юродствуй. Здесь тебе ни в чем не отказывали. А решил уходить — с богом.

Павел. Ну, добро. Детям-то я не скажу, чтоб смуты в них не возникло. И ты виду не показывай… ни к чему. (Выходит в ограду.)


7

Здесь Кузьма, появляется Недобежкин, в руках его гармонь и письмо.


Недобежкин. Посылка тебе, Кузьма. От Иннокентия.

Павел. Гармошка? Неужто в подарок?

Недобежкин. Вот письмо… тут, наверно, все написано. На пристани встретил меня… Кузьме, говорит, передай.

Павел. Есть же люди.

Кузьма (читает письмо). «Помни меня, дружок, как и я всю жизнь буду вспоминать о добром-добром человеке по имени Кузьма Брус. Захочется — напиши мне по адресу: Минская область, город Пуховичи, улица Мира, семь. Там я снимаю комнату и, видно, долго еще проквартирую. Может, до самой твоей свадьбы. На свадьбу зови, приеду. Если жив буду. Иннокентий». (Всхлипнул, засопел и убежал.)

Павел. Знатная гармонь! (Тюкнул по клавишам изувеченным пальцем.) Сыграть бы!..

Недобежкин. Ты свое отыграл… Пускай сын играет.

Павел. Это верно. Все сыграно.

Недобежкин. Меня за интернатскими посылают. Не подменишь?

Павел. Самострел я… человек конченый. Чего ты ко мне обращаешься?

Недобежкин. Насчет самострела… забудем. Факт проверен. Так что ты теперь вне всяких подозрений. Так что живи.

Павел. Благодарствую. А вот как жить — знаешь?

Недобежкин. Как все живут. За детишками-то съездишь? Аглая последние дни дохаживает… нельзя мне ее оставлять.

Павел. Сам из Филарета стал Валентином… и Варьку в Аглаю перекрестил?

Недобежкин. При чем тут Варька?.. Я про свинью… про рекордистку. Съезди… пол-литра за мной.

Павел. Сам пей свою пол-литру! Я не побирушка!

Недобежкин. Я выпью… я бабе своей не подотчетный. Это ведь ты по одной плашке ходишь.

Павел (сдерживая ярость). Ты ступай, а? Ступай, не доводи до греха!

Недобежкин. До греха… хе-хе! Как порядочный петушится. {Уходит.)


Входят Попов, Алексей. Навстречу им выбегает Кузьма.


Кузьма. Ага, Сорокин жених приехал!

Алексей (тиская брата). Приехал, приехал! А ты раздобрел без меня! Как поживает твой одноглазик?


Кузьма молча высвободился, помрачнел.


Павел. Утонул он… схоронили недавно.

Алексей. Н-ну… тут уж ничем не поможешь. (Встряхнул брата.) Ничего, братан… образуется. Хочешь, картинг тебе куплю или конструктор? На твой выбор…

Кузьма. Обойдусь… деньги тебе самому понадобятся… на свадьбу. Если мамка разрешит.

Алексей. Я теперь сам с усам…


Из дома вышла Павла.


Павла (улыбнулась Попову). А, тут гости! Добро пожаловать.

Попов. Мне бы умыться с дороги.

Павла. Проходите, проходите! (Вводит Попова в дом, подает ему полотенце.) А я частенько вас вспоминала… весточки про сына ждала.

Попов. Я у вашего сына в писарях не служу.

Павла. А все ж таки мог бы два слова черкнуть… и не только про сына. Ждала я… шибко ждала!


Попов молча умывается. Павла, погладив его по широкой спине, выходит в ограду.


(Алексею.) Ну и заволосател! Бороды-то раньше одни старики носили!

Алексей. То раньше, а то теперь.

Павла. Прежнее, значит, вам не пример?

Алексей. Смотря какое прежнее.

Павел. С Поповым трудишься?

Алексей. С ним.

Павел. По душе работенка?

Алексей. Не жалуюсь.

Павла. Платят по совести?

Алексей. На жизнь хватает.

Павла. А все-таки?

Алексей. Да прилично выходит.

Павла. Хоть бы родителям какую толику подкинул.

Алексей. В нужду впали?

Павел. Пока сводим концы с концами.

Павла. Мы уж не молоденькие. Если и поможешь — никто не осудит.

Кузьма. Все — деньги, деньги! Будто и говорить больше не о чем.

Павла. Говорить есть о чем. Да ведь человек не разговорами питается. Вот что, Алешка. Дели пополам. Одну половину себе, другую — семье.

Кузьма. Обнищала, бедная! Просишь… Эх, мамка!

Павла. Я кормила его… одевала. Теперь пускай долг отдает.

Алексей. Я задолжал тебе трешницу… ту самую, которую ты мне на кино дать не хотела. (Подает деньги.)

Павла (гневно отшвыривает их). Над матерью издеваешься? Над родной матерью? Не рано ли, сынок? Смотри, припечет — снова под мое крыло кинешься.

Алексей. Едва ли… везде люди, мам. И часто — замечательные люди! В случае чего они помогут. Пойдем, Кузьма… отряхнемся… от этого! (Уходит вместе с Кузьмой.)

Павел. И я на выпаса подамся… Там избушка… жить можно.

Павла. Стой! Выжди момент… потом решим. Выжди, пока Алешка гостит.

Павел. Э, брось, Павла, брось! Я давно уж… в глазу соринка. (Уходит.)


Попов вышел из дома.


Павла. Умылся?

Попов. Большую грязь смыл, которая снаружи. Сейчас бы душу чем всполоснуть… квасом хоть, что ли?

Павла. И квасу найдем. И кое-что покрепче. Потерпи. Я только принаряжусь.


Павел возвращается, но, услышав их голоса, останавливается.


Попов. Необязательно. Гость невеликий.

Павла. Зато дорогой. Может быть, самый… дорогой.

Попов. Буровик я, Павла Андреевна… я землю насквозь вижу…А вот тебя, хоть рентгеном просвечивай, не пойму. Темна.

Павла. Что ж тут темного? Люб ты мне…

Попов. Не поздно ли… бес в ребро ударил?

Павла. Поздняя ягода — самая сладкая.

Попов. Ну, если… сбудется, что Павел скажет? И сыновья взрослые.

Павла. Мы с Павлом давно чужие… А сыновья… от сыновей пока спрячем. Когда поумнеют — поймут.

Попов. Понимать нечего, Павла Андреевна. Не скрою, нравишься мне. Но я о людях привык думать. Тут много людей замешано. Сначала огляжусь.

Павла. Измельчали вы, мужики, измельчали! Бывало, пальцем помани — на край света пойдут за тобой… Верно, другие времена были.

Попов. Это точно: другие.

Павла. Я не в обиду сказала… для примера. Алешка-то как у тебя прижился?

Попов. Ничего, паренек старательный.

Павла. Не обижай его… деньгу положи побольше. Ну и держи крепче, чтоб не утек. На буровой-то он почти что дома.

Попов. Деньгу не я кладу — государство. А решит уезжать — кто удержит?

Павла. Кроме меня, некому.

Попов. Был слух, жениться он собирается…

Павла. Пускай женится… есть невеста. И дом им готов, и приданое. А мы себе рядом избушку построим… когда по свету болтаться устанешь.


Подошел Павел.


Павел. Рядом, значит? Ловко расплановала… (Посмеявшись.) За кнутиком я… кнутик дома забыл.


8

Под навесом Алексей. Истово лупит мешок с опилками.


Павла. Мешок-то в чем провинился?

Алексей. А так… силу девать некуда.

Павла. Ну, умный человек силе всегда найдет применение.

Алексей. И я найду… со временем.

Павла. Трактористом был, слесарем… шоферил даже… теперь вот на буровую сбежал… Что гонит?

Алексей. На буровую я от тебя убежал.

Павла. Уж коль бежит человек, то он от себя бежит… не поймет, глупый, что от себя никуда не денешься…

Алексей. Я сам себе не мешаю… Что хочу, то и делаю. (Бьет по мешку.) Пах, пах!

Павла. А смысла в том много?

Алексей. Смысл прямой: жизнь узнаю, людей…

Павла. Я сроду с острова не выезжала… а людей знаю получше, чем кто-либо. Да и жизни хватила… Дай бог всякому.

Алексей. Ты лиха хватила, мам. Лихо — еще не вся жизнь. Есть что-то кроме.

Павла. Все разъяснил… спасибо. А то я не знала. Ну ладно. Вот узнаешь ты жизнь… людей узнаешь… Дальше что?

Алексей. Дальше? Ничего. Помогать им стану.


Из избы голос Павла: «Отпусти, ведьма!»


Павла. Да что ты такой: бог, царь? Помогать… одному то надо, другому — другое… Попробуй на всех угодить… умишка не хватит. Я вот невесту тебе предлагаю и жизнь на всем готовеньком, а ты отбрыкиваешься…

Алексей. Невесту я сам себе выберу…

Павла. Я к тому, что на счастье у каждого своя мерка. Ты всем единую навязать хочешь. Вот и вышло — кругом дурак. Отцу своему помочь не можешь. Слышишь — мается? А туда же: люди, жизнь…


Голос Павла: «Пусти! Покаешься!»


Алексей. Отпустила бы… что он, зверь? Оплела веревками.

Павла. Протрезвится — отпущу. Колоти чучело-то… с ним проще. (Уходит в дом.)


Алексей озадаченно снимает перчатки.

За воротами Кузьма и Сорока.


Кузьма. Алешка, через пять минут «Ракета» отчаливает.

Алексей. Иду. Ты за отцом тут приглядывай.

Кузьма. С тобой ведь пил-то… Я его в строгости держу.

Алексей. Вот река течет… мудрая, величавая…

Сорока. Прости, Алеша. Я глупая, наверно. Не поняла.

Кузьма. Он у нас этот… философ. Как завернет — сразу не разберешься.

Алексей. И разбирать нечего: все просто у ней, все решено.

Кузьма. И не просто. И не решено. В реке рыбы друг друга жрут. И русло у ней меняется. Раньше вон где текла… по Коровьей протоке. Теперь — здесь. А ты — все просто.

Сорока. Кузьма, ты же… стихийный диалектик!

Кузьма. Чего-о?


Алеша и Сорока смеются.


Алексей (перебирая пальцы девушки). Я скоро приеду за тобой. Слышишь? Скоро приеду.

Сорока. Слышу, милый! Я все слышу.

Кузьма. Целоваться-то будете? Я отвернусь.

Алексей. Береги ее тут, Кузьма. И отца береги.

Кузьма. Отца береги, Сороку береги… а ты кого беречь будешь?

Алексей. Всех остальных.

Кузьма. Ну точно: философ! Профилософствуешь — уйдет «Ракета».

Сорока. Да-да, милый! Ты поспеши.


Алексей, поцеловав ее, убегает. Сорока прижала к щеке палец, словно хочет сохранить след поцелуя подольше.


Кузьма. Вот она, любовь-то! А я, однако, уж не полюблю. (Подумав.) Нет, с любовью покончено.

Сорока. Что? Что ты сказал?

Кузьма. Вот любишь его… а за какие заслуги?

Сорока. Он замечательный!

Кузьма. Ну, врешь! Какой он замечательный? Обыкновенный… слабый, весь в тятьку.

Сорока. И отец у тебя замечательный. Вы просто не цените его.

Кузьма. Ты что, пьяных зерен наклевалась?

Сорока. Пусть не ты… Павла Андреевна. Она его ни во что не ставит.

Кузьма. Вот погляжу я, как оседлаешь Алешку, когда поженитесь. Все вы одним миром мазаны.

Сорока. Ну что ты, Кузьма! Алеша словно ребенок беззащитный. На ребенка у кого рука поднимется?

Кузьма. Хорош ребеночек… в двадцать лет!


В избе. На полу лежит связанный Павел.


Павел (хрипит). Отпусти, слышь? Добром прошу.

Павла. Опять начнешь выкомаривать? Опять ружьем угрожать?

Павел. Угрожать — нет, не буду. Просто возьму и пристрелю.

Павла (развязывая его). Болтун! Вожусь с тобой, как с дитем малым. За ум-то когда возьмешься?

Павел. Дай выпить… мутит.


В ограде.

От пристани доносится пароходный гудок.


Кузьма. Интернатские прибыли! У, ровно комарья высыпало!

Сорока. Весело будет тебе!

Кузьма. Но, заживем! Соберемся в школе. Анна Ивановна придет. «Здрасьте, дети, — скажет. — С чего мы начнем наш первый урок?» Эх, скоро уже, совсем скоро!

Сорока. Красивая пора! Я бы и сама с удовольствием поучилась!

Кузьма. И жениться хочешь, и учиться… два горошка на ложку?

Сорока. Ты прав, прав… размечталась.

Кузьма. Ага, рассиропилась!

Сорока. Понимаешь, не везло мне с учебой… Отец на фронте погиб. В самом конце войны. Потом мама заболела… и все заботы легли на меня… потом брат разбился…

Кузьма. Ничего, Сорока, ты духом не падай! Держи хвост морковкой.

Сорока. Я держу, Кузьма… изо всех сил держу. Только вот за Алешу тревожно… Вдруг подомнет его Павла Андреевна?

Кузьма. Что она, враг рода человеческого? Ты мамку не знаешь.

Сорока. Не враг, но… мы ей тут мешаем.

Кузьма. Вот и опять пальцем в небо попала! Мамка смирилась… поняла, что разбить вас с Алешкой немыслимо.

Сорока. Если бы так, Кузьма! Если бы так!

Кузьма. Что, к профессору хочешь переметнуться? Дурачок он, твой профессор!

Сорока. Неправда, Кузьма, неправда! Он просто болен… потерей памяти… одинок, совсем одинок. Я вместо матери ему. Или — старшей сестры.

Кузьма (с уважением). Вон ты какая! Ну молоток! А насчет мамки… я покажу тебе одну штуку… Только не подглядывай! (Убегает за ограду и вскоре возвращается с золотой лошадкой.) Вот…

Сорока. Ой! Ты где это взял?..

Кузьма. На могильном кургане.

Сорока. Если не ошибаюсь, это талисман одного из тибетских племен. Интересно, как он сюда попал?

Кузьма. Могу рассказать. Заня-ятная сказочка!

Сорока. Расскажи. Мне узнать не терпится.

Кузьма. Давным-давно один парень русский в плен к ним попал. Такой, знаешь, Иван-царевич. Царевна тибетская увидала его и, как водится, втюрилась. Хан ихний это дело усек, пленника в башню замуровал. Высокая башня, не подступись! Парень голодал сперва, потом голубями стал питаться. Голубей с записочками царевна ему подсылала. Вот, значит, ест он голубей, а перья в угол ссыпает. Много накопилось перьев и крылышек. Делать нечего — и начал парень со скуки крылья мастерить. Царевна меж тем побег задумала. Однажды выслала пленнику вот эту лошадку и бечеву. С намеком выслала: дескать, спускайся вниз. У заставы лошади ждут. Он, не будь дурак, крылья за спиной привязал, лошадку за пазуху и — фр-р-р! — в небо. Тибетцы-то эти долго за ним гнались. Не догнали бы… да веревка спортилась. Упал он, царевна слугам своим велела курган насыпать. Засыпали их обоих… Вместе с лошадкой.

Сорока. Врунишка! Насочинял! Но в одном ты прав, пожалуй: курган этот, наверно, место захоронения. А мы в лощине копаем… Валерий Николаевич!


Входит Путников. Рассматривает бабочку.


Путников. Обратите внимание, Виолетта Романовна… вот эти крылышки…

Сорока. Да, чудесные крылышки!

Путников. Я не о том. В природе много удивительных параллелей. Одна из них — крылья этой бабочки. Они вам ничего не напоминают?

Сорока. Напоминают… разноцветный тюльпан.

Путников. Глупости говорите! Это — карта! Обыкновенная географическая карта. Я напишу об этом статью.

Сорока. В прошлый раз вы хотели написать «Историю игры в поддавки»?

Путников. Смешно? Смеются те, кто не хочет думать. А вы сравните… всегда есть с чем сравнивать. Эта игра напоминает тактику батыевской конницы.

Сорока. Мне некогда заниматься военной историей.

Путников. Глупости, глупости! Вы не умеете организовать свой день. Вот ваш покорный слуга сегодня написал восемнадцать писем, отослал три бандероли, составил план двух статей, прочел две главы из Плутарха. Это помимо основной работы… Нужна система. Система — прежде всего!

Сорока. Вы, как всегда, правы. У меня нет системы. Вообще я очень несобранна. И много теряю из-за этого. Вот свежий пример… Эту штучку Кузьма подобрал на кургане. А мы ведем раскопки в лощине.

Путников. Лошадка… она и случайно могла там оказаться.

Сорока. Кузьма знает одну легенду… Она натолкнула меня на мысль…

Путников (иронически фыркнув). Слава богу.

Сорока. Вдруг этот курган — действительно место древнего захоронения?

Путников. Я подумаю… а вашу находку, молодой человек, мы выставим в музее.

Кузьма. Ох, всыплет мне мамка за эту… выставку! Да ладно! Семь бед — один ответ. (Уходит.)

Сорока. Какой милый мальчишка!

Путников. У вас все милые… все добрые! Между прочим, мать этого мальчишки называют волчицей. И — заслуженно. (В лоб ему шмякнулось яйцо.) Ну вот, пожалуйста. Нет, знаете… я предпочитаю иметь дело с мумиями… с иссохшими скелетами. Благодарю вас, молодой человек! (Уходит.)

Сорока. Ты метко бросаешь, Кузьма. Но как мне кажется, не в ту цель.


Входит Кузьма.


Кузьма. А пусть мамку мою не трогает.

Сорока. Твоя мамка вряд ли нуждается в защите… в особенности от Валерия Николаевича. (Уходит.)


Появляется Павел, затем Павла.


Павел (выставив палец). Ветер! А я супротив всех и всяких ветров! (Рванул ворот рубахи.) Вот он я! Дуй! Брус выстоит.

Павла. Пустозвон! Гремишь как бочка пустая. Ум-то где вытряс?

Павел. Не ум — душу всю вытряс. От Сталинграда до самой Праги душа в братских могилах… И под танком душа, где дружок мой Илюха… Его бы в списки семьи… навечно… как в списки Родины! А семьи — нет… Нету семьи!

Кузьма. Как же нет, тятя? Вот я, вот мамка… А там — Алешка… Есть у тебя семья!

Павел. Умник мой! Голова светлая… Эх, Кузька!

Кузьма. Мы дощечку вот здесь приколотим, как на солдатских домах. Только вот написать что — подскажи!

Павел. Пиши: «Илья Евстигнеев, солдат, друг. Вечная память!»

Кузьма (пишет). Хорошо как, душевно!

Павел. Потому что — солдат, потому что — друг!

Кузьма. Жаль, пишется криво.

Павел. Это ничего, сын. Это не страшно: главное — память. А ко Дню Победы мы это имя на мраморе высечем!

Кузьма. Готово! Неси молоток, приколотим.


Павел уходит.

Павла выносит из дому четвертинку, прячет на чердак.


Павла. Тайничок-то пополнить надо. Сейчас друга поминать станет.

Кузьма. Ему же нельзя, мам! Ему же врачи запретили.

Павла. Пускай хлещет… коль полоса такая настала. Протрезвится — совесть начнет трепать. И я маленько добавлю.

Кузьма. Отрава же, мам! Опять в госпиталь ляжет!

Павла. Охота — пусть травится. (Уходит.)


Кузьма, вспрыгнув на чердак, разбивает бутылку.


Павел (возвращаясь). Надо на видном месте прибить.

Кузьма. Он какой из себя был… Евстигнеев-то?

Павел. Веселый, крепкий, как груздь. (Прибивает дощечку.) Так ладно?

Кузьма. В самый раз.

Павел. Сколько их там полегло… веселых, крепких… Помянуть бы… душа иссохла.

Кузьма. Ты свой лимит давно выбрал.

Павел. Если чуть-чуть, а? В тайничке-то, поди, припрятано? Ну-ка, наведи, сын, ревизию!

Кузьма (лезет на чердак, оттуда). Пусто! Даже никакого намека.

Павел. Хоть помирай. Голова пухнет…

Кузьма (спускается вниз). Маешься… было бы из-за чего!

Павел. Ты у меня умник, сын. А тут промахнулся. Вот послушай. Илья сказывал. Призвал как-то князь русский проповедников разных. Они всяк свою веру хвалят. Как же, Русь — кусок лакомый! Один толкует: Мы-де сала не едим. Другой тоже нашел чем хвастать: у нас, мол, плоть обрезают. Третий вовсе зарапортовался: дескать, хмельного на дух не принимаем. А четвертый по-нашенски рубит: «Мы не обрезаемся, а водку салом закусываем». Прогнал князь трех проповедников. С четвертым стал пить да приговаривать: «Питие есть Руси веселие».

Кузьма. Он, князь-то, поди, в меру пил.

Павел. Кто устанавливал ту меру? Наша мера: пей, пока ноги держат.

Кузьма. Ты как-то сказывал, омуток приглядел… свозил бы! Мне порыбачить охота.

Павел. Правда, что ли?

Кузьма. Раз говорю, значит, правда.

Павел. Тогда поплывем… это как раз у выпасов. Заодно и подпаска моего сменим. (Уходит.)


Выходит Павла.


Павла. Копачи-то уж на кургане шарятся… Че их понесло?

Кузьма. Профессор карту отыскал древнюю. В той карте указано: клад на кургане. (Уходит.)


Павла, откупорив дупло, ищет золотую лошадку.


Павла. Нету… нету лошадки! Кузьма! Кузьма! Лошадка где?

Кузьма. Какая еще лошадка?

Павла. Которая здесь была спрятана.

Кузьма. А, медяшка-то эта!

Павла. Медяшка? Да она из чистого золота! Из червонного!

Кузьма. Ну? А я и не знал… Ковырнул случайно сучок… смотрю, медяшка. Тут археологи появились. Я им и отдал. Думал, ничья.

Павла. Ничья… моя это! Моя! Я на кургане ее подобрала. Лети к этой сове! Отними!

Кузьма. Отдал… как же я отниму?

Павла. Как отдал, так и отнимай. Этой лошадке цены нет!

Кузьма. Ты ж ее на кургане нашла… курган государственный. Стало быть, и лошадка государству принадлежит.

Павла. Ага, значит, про курган ты довел копачам? Ты! Ну, сказывай! Врешь тут про карты…

Кузьма. Я только сказочку рассказал… про чудака одного. Они сами сообразили.

Павла. Сами?! Сами?! Все ты, ты, змей подколодный! Они бы до второго пришествия рылись в ложбине! (Дает Кузьме пощечину.)

Кузьма. За безделицу эту?! За игрушку?!

Павла. Золотая игрушка-то… из чистого золота!

Кузьма. Что, что из золота? Разве оно человека дороже? Вон тятя… не так, не так рассуждает! Все рукоделья свои — даром… А они в сто раз лучше твоей лошадки! В тысячу! Тятя — талант, самородок! Так все говорят. Он в жизни меня не ударит… а ты…

Павла (собрав в груду все вырезанные Павлом фигурки). В огонь их… в печку! Все до единой в печку! А инструмент его — туда же!

Кузьма. А руки его… руки-то тоже в печку?

Павла. Для вас же стараюсь… для вас коплю! Расхитители!

Кузьма. Заодно и меня кинь в печку. Кинь, я сам на шесток залезу. (Лезет.)


Павла, отмахиваясь, пятится от него.

9

Возле дома Брусов — Павла, Попов.


Попов. Скрывать не хочу — тянет, закручивает, как воронка в реке. Но тропки у нас разные, Павла Андреевна. И вряд ли сойдутся.

Павла. Тянет — не выплывешь. И не старайся. Я в той же воронке… И не робею…

Попов. Не надо, Павла Андреевна. Не привык я на чужих костях топтаться.

Павла. Ты про Павла? Оставь! Мы с ним давно чужие. А сейчас и вовсе уходить собрался. Сойдемся — жизнь-то под горку катится.

Попов. Заборчик во мне… небольшой такой заборчик, Павла Андреевна. А переступить его не могу. Ты уж не обижайся. (Уходит.)


Входит Павел. Он с котомкой.


Павел. Решила с Поповым устраиваться?


Павла. С кем-нибудь да устроюсь. Не печалься.

Павел. О сынах печалюсь… не о тебе.

Павла. Ну вот, опять за рыбу деньги. Прими посошок да ступай. (Наливает ему водки.)

Павел (выпив). Зарок ведь давал… воздерживаться. Да чего там! Плесни-ка еще для смелости! (Пьет.) Знаешь, чем взять! Инструмент мой зачем сожгла?

Павла. Опять куражишься? Водка смелости придает?

Павел. Я и трезвый теперь не трушу. Терять нечего, всего лишила: сыновей, дела… А я выпрямлюсь… напрасно старалась. Ежели вниз покачусь — тоже не жди добра: подпущу тебе красного петуха! (Уходит.)

Павла (задумчиво). Петуха, значит? Ну посмотрим. Еще неизвестно, кого клюнет этот петух.


В избе.

Кузьма вернулся домой с аккордеоном.


Где шляешься, полуночник? Скоро светать начнет.

Кузьма. У костра веселились. У-ух, здоровски! Профессор плясал, фокусы показывал. Сорока пела.

Павла. Пир на весь мир.

Кузьма. Не без причины. Клад откопали: браслеты, бляхи, утварь всякую.

Павла. Такое богатство дуракам привалило! Ложись давай! Взял моду шляться.

Кузьма. В школу завтра. Перед школой могу повольничать?

Павла. Спи. А я по острову прогуляюсь. Костер-то где развели?

Кузьма. Под горкой… возле школы. Тятя куда ушел?

Павла. Опять шлея под хвост попала.

Кузьма. Он слово мне дал… поклялся.

Павла. Клятвы для того и дают, чтоб нарушать.

Кузьма. Такую нельзя… солдату… другу… (Засыпает.)


Накрыв сына, Павла собирает со стола. Ставит графин спирта, закуску. Услыхав песню, поспешно уходит.


Голос Павла.

«Над Курскою дугою зарево,

Огня лавина, скрежет, вой,

Кромешный ад перед глазами…

А я живой, а я живой!


Победу празднует страна.

Ушла война, ушла война.

Примерь свой китель, старина!

Надел — не спится старику:

Он снова, он снова увидел Курскую дугу».


Павел (входя). Тсс! (На цыпочках прошел к кровати, сел у изголовья и неотрывно смотрит на уснувшего мальчугана.) Кузя! (Шепотом.) Кузя! А я того… согрешил… Слаб, слаб!

Кузьма (сквозь сон). Солдату… другу… вечная память…

Павел. Вечная, сын, вечная! Помянем Илюху… (Раскупорил графин, понюхал.) Спиртяга, кажись? Я самую малость приму, сынок! Ты уж не осуди. (Пьет.)


Во двор вбегает Павла. Отдышавшись, перешагивает порог уверенно, властно.


Павла. Все еще здесь? Я думала, давно ветром сдуло.

Павел. Склеило нас… склинило… нет сил оторваться.

Павла. Оторвешься, когда выпьешь. Знала, что вернешься.

Павел. Многовато, но выдержу, ежели поднатужусь.

Павла. Никудышный мужик пошел, мелкий! Отец мой полведра мог выпить, потом всех на кругу переплясывал.

Павел (выпив). Мелкий, верно. Крупных повыбили. (Взял огурец, понюхал.) «Над Курскою дугою зарево… огня лавина…»

Павла. Тише ты! Парня разбудишь. Налить? (Наливает.)

Павел (откашлявшись). «Огня лавина… скрежет, вой… кромешный ад перед глазами. А я живой…» Зачем живой? (Осовев, уронил голову на руки.)


Павла, достав сажи из печи, вымазала ему руки, лицо. Рассыпала на столе спички.

За окном зарево.


(Бормочет.) Не тронь! Не прикасайся!

Кузьма (сквозь сон). Там огонь… Огонь? Откуда взялся?

Павла. Спи. Наверно, археологи жгут костер.

Кузьма. Спят они… спят… костер залили.

Павел. Спички… зачем они?

Павла. Я тоже спрашиваю себя: зачем некурящему спички? И лицо в саже, и руки. Увидят — сразу заинтересуются. Хотел нас сжечь с Поповым, да, видно, перепутал спьяна?

Павел. Ты что говоришь? Что говоришь?

Павла. Сажу-то давай смоем. И спички в печку… чтобы следов не осталось. (Смыла, наливает спирта.) Пей да держи язык на привязи.

Павел. Не поджигал я! Не поджигал!

Павла. А кто сказал, что поджигал? Я не говорила. Сам себя выдал.

Павел. Не поджигал я! Не поджигал…

Павла. Стало быть, прикуривал неаккуратно: все лицо закоптил.

Павел. Я не курю… все ты врешь!

Павла. Не куришь, а спички при себе носишь.

Павел. Это ты подстроила… ты меня опоила!

Павла. Держись! Не будь бабой!

Павел. Хочешь в тюрьму запереть? А я не дамся!

Павла. Шибко-то не кричи… тебе кричать противопоказано.


Павел всхлипывает.


Тьфу, размазня! (Кинув матрац на пол, уложила мужа.) Спи и голоса не подавай!


А зарево ярче и ярче. Оно тревожит Кузьму.


Кузьма (отряхиваясь от сна). Дымом пахнет. И все красно…

Павла. Заря горит. Такие зори перед войной полыхали… Боялись их люди.

Кузьма. Не заря — огонь мотается! (Вскочил.) Кажется, археологи горят.

Павла. Доигрались! Сами себя изжарят!

Кузьма. Там же Сорока! Сорока!

Павла. Я разбужу их. Бей в набат! (Высунулась в окно, не слишком громко.) Пожар! Пожар!


(Выпроводив сына, взвалила мужа на кровать, ушла.)


Павел. «Над Курскою дугою за-арево…»


Звонит колокол. Блажат, визжат свиньи на ферме.

Перед воротами Брусов кучка растерянных островитян.


Павла. Что ж вы стоите-то? Кругом горит, а вы как столбы!

Путников. В самом деле… сломя голову кинулись… а в доме наши находки. Я опрометчиво поступил… Я должен вернуться. (Уходит.)

Сорока. Стойте! Вы без очков… вы ничего не найдете! (Остановив Путникова, бежит сама.)

Павла. Вон уж ферма занялась… свиней выпущу… (Уходит.)

Путников. Виолетта Романовна! Виточка! Я прошу вас… Прошу… не ходите! Я сам, понимаете? Сам! (Убегает.)


Колокол замолкает.

Появляется Павла. Затем Кузьма.


Кузьма. Сороку видела? Где Сорока?

Павла (оглядываясь). Убежала. И тот за ней утянулся… Ну, будет там угольков!


Кузьма кинулся к огню.


(Схватила его.) Назад! Шкуру спущу, сопляк! (Уходит.)


Кузьма, таясь, убегает за ней.


Грохот и — тысячи искр в небо. Это обрушилась крыша. Путников несет обгоревшую Сороку. За ними бредет удрученный Кузъма.


Кузьма. Вита! Витушка! Не сберег я тебя…

Сорока. Отвернись, пожалуйста… (Натягивает платье.) Я страшная?

Кузьма. Нет, нет! Ты красивая! Ты самая красивая!

Сорока. Ты, как всегда, сочиняешь… Вот и платье мое обгорело. Единственное нарядное платье.

Кузьма. Я куплю тебе сто… тысячу платьев… Только живи, живи!


Павла несет мешок с ценностями.

Появляются Легеза, колхозники.


Павла. Явились? Долго же вы раскачивались.

Легеза. Пока собрались… переправились…

Павла. «Собрались… переправились»… а тут люди чуть заживо не сгорели.

Путников. Да, да! Нас Павла Андреевна спасла… Сама еще раз вернулась… Редкое мужество!

Павла. Ценности-то проверь. Вдруг что потерялось?

Путников. Самая главная ценность — люди… А люди живы.

Павла. Живы… доставил ты мне хлопот! (Нервно рассмеялась.) В окно выталкиваю, он упирается… а крыша вот-вот рухнет…

Путников. Я хотел Виту спасти… Виолетту Романовну. Но…

Кузьма. Ты не умрешь, Сорока? Ты не умрешь?

Сорока. Не имею права, Кузьма. Куда ж они без меня-то?

Кузьма. Ну и живи, живи!

Сорока. Спасибо вам, Павла Андреевна!

Павла. Долг платежом красен.

Путников (проверяя мешок). Нет амфоры, кубка, двух браслетов…

Павла. Обронила, наверно. Сходить?

Путников. Что вы, что вы! Это безумие.

Сорока. Я уеду, уеду… если вы хотите.

Кузьма. Уедешь! Обязательно! Вместе с Алешкой.

Павла. Насчет Алешки меня спросите.

Кузьма. Я про пожар сон сидел… жуткий сон. (Смущает Павлу долгам взглядом.)

Павла. Взбаламутили парня… сна доглядеть не дали.


Вбегает Недобежкин.


Недобежкин. Свиней кто выпускал?

Павла. Я. Кто больше.

Недобежкин. Аглая пропала…

Павла. Пошел ты… со своей Аглаей! Тут человеку худо, а он о свинье скорбит.

Сорока (бредит). Подол… подол обгорел…

Кузьма. Она помирает! Дядя Легеза! Она помирает!

Легеза. Я вертолет вызвал… вот-вот быть должен.

Недобежкин. Будто сквозь землю провалилась! Лучшая свиноматка!


Слышен рокот вертолета.


Путников (указывая вверх). Они готовятся… готовятся! Они посылают сюда импульсы…

Сорока. Больно… не рвите мне волосы! Больно!

Путников. Пойду… я должен написать ноту, Пусть знают, что мы действуем. Земля — первейшая наша забота. (Уходит.)

Сорока. Падаю… падаю! О-ох!

Кузьма. Врача бы сюда! Врача бы!

Легеза. Вон вертолет садится… Пусти-ка, я отнесу ее.

Кузьма. Как же я Алешке в глаза посмотрю! (Уносит вместе с Легезой Виту.)

Недобежкин. Хоть бы свиней собрал… все разбежались.

Павла. В лес кинулись через протоку. Зверье соберет.


Слышно: рокочет улетающий вертолет.

Легеза и Кузьма возвращаются.


Легеза. Не убивайся, Кузьма. Ты здесь ни при чем.

Кузьма. Может, как раз я и при чем. Может, я во всем виноватый: спал, а тут такое… творилось.

Легеза. Павел где? Что-то не вижу.

Павла. Снова лыка не вяжет.

Легеза. Дела… Жена на пожаре, муж — в лежку.

Павла. Такой уж век бабий.

Кузьма (с яростью). Ты… ты. (Не договорив, сник.) К Петьке пойду. (Уходит.)

Легеза. Расстроился… Взрослый не по годам. Надо бы к ребятишкам его, к ровне.

Павла. На школу надеялся, интернатских ждал…

Легеза. Не знаешь, отчего загорелось?

Павла. Археологи костер разожгли… ветерок поднялся. Видно, донес искру.

Легеза. Разберемся. (Уходит.)


Входит Путников.


Путников. Скажите, а где Виолетта Романовна?

Павла. Ты что, с луны свалился? Улетела она…

Путников. Как — улетела?

Павла. Вот блажной! При тебе вертолет садился. Забыл, что ли?

Путников. Не помню. Ничего не помню. Пожар был, потом — провал…

Павла. Ты спасать ее побежал, сам чуть не изжарился… Потом заговариваться начал… грозить кому-то…

Путников. Это со мной случается. Извините. Она цела?

Павла. Обгорела, но не так уж сильно. Выздоровеет. Женился бы ты на ней.

Путников. Она вашего сына… любит.

Павла. Мало ли кто кого любит! Я бы за того, кто на сердце пал, костьми легла… весь мир перевернула.

Путников. Мир в наше время нетрудно перевернуть… Сохранить трудно.

10

Острое пуст, страшен. У останков школы, на пепелище, несколько парт. Слева — внушительный, незыблемо прочный, — морщится белым срубом дом Брусов. Неподалеку Кузьма и Тонька.


Тонька. Значит, решил с отцом на заработки?

Кузьма. Нам так или иначе нужно уехать.

Тонька. Уедешь… может, не увидимся больше! (Совсем по-бабьи обняла, всхлипнула.)

Кузьма (скривив губу). Иди ты!

Тонька. И уйду. Совсем уйду! Пожалеешь! (Уходит.)

Кузьма. Тонь… я напишу тебе после… все напишу.

Тонька (вернувшись). Ох, Брус! Как же ты меня измучил! (Чмокнула Кузьму в щеку.)


Приближается Павел.


Кузьма. Н-ну, присосалась! Любите вы лизаться! (Увидев отца, высвободился, пошел к нему.)

Тонька. Кузьма… ты изверг! Ты мучитель!

Кузьма (отмахнувшись, подошел к отцу, заглянул в скорбные глаза, ища в них проблеск надежды. Вместо надежды — непроглядное чугунное отчаяние.) Больно тебе, тятя? Шибко больно?


Гудок теплохода.


Павел. Теплоход причалил. «Родина», что ли?

Кузьма. Нет, «Чернышевский»… Слышишь, гудок сипловатый?

Павел. Сейчас бы взять билет и закатиться на край света!

Кузьма. Возьмем. Я уж решил. Возьмем и уедем.

Павел. Мне дорога заказана. А ты плыви, уплывай, пока не поздно.

Кузьма. Без тебя с места не сдвинусь. Давай вместе!

Павел. Следователь вызывает.

Кузьма. Ну и что? Он всех подряд вызывает. Надо же выяснить… причины пожара.

Павел. Что выяснять? Все ясно.

Кузьма. Вызывает — значит, не все. Вон молодожены идут.


Идут Алексей и Сорока, с ними — Путников.


Путников. Ушли все близкие… и вы уходите.

Сорока. Мы же встретимся… Вот погрузите баржу — через неделю вернетесь в институт.

Путников. Нет, нет, я чувствую. Я послал им ноту… очень решительную по форме… Надо ждать ответных действий…

Сорока. Успокойтесь… они не посмеют. И вообще… поменьше об этом думайте.

Путников. А что мне еще остается?

Сорока. Раньше вы собирались написать о крыльях бабочки…

Путников. Не успел… и теперь уж не успею.

Сорока. Потому что изменили своей системе. Следуйте ей и не унывайте.

Путников. Я попробую… (Трет лоб.) Простите, я должен что-то сказать… не могу вспомнить. (Уходит.)

Алексей. Тебе не опостылело здесь, братан?

Павел. Ага, поезжай с ними, Кузя.

Кузьма. Никуда я не поеду.

Алексей. Решай сам. Ты уж не маленький.

Сорока. Мне будет очень тебя не хватать.

Кузьма. И без меня есть с кем возиться. Я трудный ребенок.

Алексей. Ты что-то задумал… Молчишь? (Развел руками.) Раньше ты был откровенней. Ну давай, отец, отходную. Павел (откупорил бутылку, налил, но сам пить не стал). Пейте, пейте. А я свое выпил. Ну, как говорится, совет да любовь. (Расцеловал сноху, сына и ушел.)

Алексей. Мне жаль расставаться, брат. Но хоть отец под твоим присмотром будет.

Кузьма. А ты под Сорокиным присмотром. Держи его крепче, Виолетта Брус. А то опять куда-нибудь смоется.

Сорока. Пусть не надеется, я его так запрягу… минуты свободной не будет. Я его в институте учиться заставлю.

Кузьма. Следует, следует. Постойте, я же не подарил вам ничего! (Радостно.) Вот деревяшка древняя… Может, ценность имеет? (Подает старую, изъеденную червями братину.)

Сорока. Это же братина, Кузьма! Шестнадцатый век, если не старше. Ты где ее раздобыл?

Кузьма. У озера. В деревянной башне. Сквозь башню две березы еще проросли.

Сорока. Ох, Кузьма, Кузьма! Что же ты мне раньше-то не сказал? Мы эту башню давным-давно ищем. Это остатки казачьей крепости, о которой упоминает Семен Ремезов.

Кузьма (хмурясь). Мало ли кто о чем поминал! Вам речники сигналят.

Алексей. Может, останешься, Вита?

Сорока. А ты уедешь без меня? Не выйдет! Вернемся будущим летом.


Гудок. Простившись с Кузьмой, Алексей и Сорока уходят.

Входит Путников.


Путников. Ушли? А я не поздравил их. (Кричит.) Будьте счастливы! Будьте счастливы! (Уходит.)


В ответ доносится: «Спасибо!»

Кузьма, помахав отъезжающим, садится на одну из парт, затем на другую, на третью. Встав, заложил руки за спину и обратился к воображаемым ученикам.


Кузьма. Здравствуйте, дети. С чего начнем наш первый урок?


А во дворе Брусов сидит на завалинке одинокая Павла. Сидит, перебирая похищенные у археологов драгоценности.

Из избы выходит с котомкой Павел.


Павла. Далеко собрался?

Павел. Далеко ли, близко ли — суд решит. (Подошел к мемориальной доске, которую так и не успел заменить мраморной, провел пальцем по каждой букве.)

Павла. Сиди, пока за язык не тянут.

Павел. Никчемный я человечишка… пьянь, а совесть не всю пропил.

Павла. Век строила — рушится в один миг. Не ходи, Паша… не ходи!


Павел, покачав головой, собирается уходить.


Кузьма (уходя). Ты к следователю, тятя? А почему — ты? (Смотрит на Павлу.)

Павла (выронив драгоценности). Не этого я хотела… Все рушится… Останься. Сама пойду. Пожар-то я учинила. (Встала, выпрямила сильные плечи.)

Кузьма. Мама! Мамочка! Бедняжка ты моя!


Павла, погладив его, идет к калитке.


Павел. Не надо, Павла… ты мать… а мне терять нечего.

Павла. Терять каждому есть что… Это понимаешь, когда все утеряно. Прощайте. (Ушла.)

Кузьма. Мама-а-а!


Он, в сущности, и теперь еще ребенок. Но ребенок, много познавший… Его юность начинается с пепелища. А на земле желтеют никому не нужные драгоценности.


Занавес


1972