# Пьесы

З. К. Тоболкин

## Журавли. ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА В ДВУХ ЧАСТЯХ С ПРОЛОГОМ И ЭПИЛОГОМ

### ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


ЛЮБАВА СОХИНА.


МАТРЕНА ее мать.


РУШКИН (АЛЕКСАНДР).


ГАЛИНА его жена.


ИВАН его брат.


ЛИЗАВЕТА сестра Галины.


МИТЯ ДУТЫШ.


СЕРГЕЙ.


ХУДОЖНИК.


ТАНЮШКА, дочь Александра Рушкина.


АННА ВАСИЛЬЕВНА.


### ПРОЛОГ

У окна, за рабочим столом, – Иван. Ему лет тридцать. Седина, затаенная печаль в глазах и сила, уверенная сила в руках, в лице, в голосе, негромком, как бы перетряхивающем всю жизнь.

За окном снег.


Иван (посмотрев в окно). Под горку зимушка тронулась. Снежок этот – чистое баловство. Уж воды клекочут, уж прелью запахло... На земле пока грязновато. Весна... А вот погоди: причешет она кудерышки, глаза распахнет – залюбуешься... если выберешь такую минуту. Председателю некогда весной любоваться. А иной раз не удержишься, впадешь в лирику. Притворилась простушкой, посконное платьишко надела... Да знаю: махнет одним рукавом – снегу не станет, другим махнет – гуси-лебеди полетят. И журавли, и журавли...

(Задумался, опустив голову.)


А с небес подали голоса птицы, прилетевшие из теплых стран.


(Стряхивая с себя задумчивость.) Вон они тянут, залетные! Слышишь, гуси летят? Слышишь, гуси летят... Как тогда, как тогда, много весен назад... Не из их ли стаи та отставшая журавлиха? Минувшей осенью нашла ее тетка Матрена у Пустынного озера.


Высвечивается угол комнаты в деревенской избе, здесь живут мать и дочь Сохины. В комнате Любава. Входит Матрена.


Матрена (в руках ее раненая птица). Вот, у Пустынного подобрала. Еле живенька...

Любава (ей под тридцать, но возраст угадывается лишь по горечи возле губ, по усталым глазам). Может, отходим?

Матрена, Канет. Эта уж не жилица.

Любава. Птаха-то очень добрая. Верная птаха.

Матрена. Верная, да к одиночеству несвычна. (Хлопочет над птицей.) Это бабе любая тоска посильна. Будет гнуться, будет былинкою вянуть, изовьет ее всю, иссушит, иссеребрит, исскуластит, а она – судьбе поперек – топчет многотрудную эту землю. Топчет, а тоски-то, а боли-то черпать не перечерпать.

Любава. Это ведь только в молодости все розово, все надежно. А если молодость жеребенком-стригуном ускакала? Не дозовешься, не вернешь...

Матрена. А дозваться бы, Любушка! А вернуть бы! Хоть ненадолго вернуть!

Любава. И чего ты вдруг запричитала? Терпела же... Ну и терпи. Сама говоришь, бабе любая тоска посильна...


Иван, Матрена и Любава у озера.


Иван. Три сына, три света погасли в чужой, неприветной земле. Три раза по разу умирала тетка Матрена. Воскресла однажды, встретив на станции до синевы выжатого, ветром качаемого Павла Сохина. Из четверых Сохиных только муж и воротился с фронта. Еще и не оклемался, еще и раны не заживил, а уж впрягся в тяжкие председательские оглобли. Что тяжкие – свидетельствую: на собственной шкуре испытал. Через год прямо на поле прорвался осколок, открылось кровотечение. Умер Павел Сохин, зажав в окровавленном кулаке едва налившийся ржаной колосок. (Вытянув шею, прислушивается.) Сели. На журавлином болоте сели. Стало быть, задержатся. А что, место умно выбрано. И не нынешней стаей, даже не прошлогодней. Испокон тут садятся. Одни – только передохнуть, а утром, зорю подняв на крыльях, улетают дальше. А эти, верно, надолго. Ишь как по-хозяйски галдят! А та журавлиха не дождалась их прилета.


Ивановы мысли спутав, смолкнул вдруг хор журавлиный, будто устыдился чего-то. И над тихой тишиной, над сиреневым ветром, притаившимся меж бородавчатых бурых кочек, и надо всей землей возник одинокий, печальный стон. Сперва низко и рядом, потом выше и дальше. Все трое увидели вдруг над собой одинокого журавля.

Как усидишь дома, когда больно кому-то? Журавль тревожно и чутко завертел узкою головой, словно верил еще, что найдет что-то, давно потерянное, и трубил, трубил...


Любава. Мам, уж не подружку ли он свою ищет? Не нашу ли журавлиху? Не забыл ведь, прилетал сюда из дальних, из заморских стран...

Матрена. И горе свое принес, будто у нас горя мало...

Любава. Мало-много – не в том суть, мама. Совсем не в том...

Матрена. Тоскливо мне что-то. Под сердцем сосет. А он еще тоски нагоняет.

Любава. Мечется, плачет... Ах, бедняга! Эй, не задень за каланчу!

Матрена. Заденет – песне конец. Ну, чего расстонался? Нету ее, журавушки-то! Нету! В прошлом году сгинула.

Любава. Возьми меня, горюн! Полечу... Возьми! Вдвоем веселее.

Матрена (уловив смену ее состояния). Давай-ка поплачем, дочь. Давай поплачем.

Любава (качает головой, а слезы текут, текут). Нет, видно, не летать мне журавушкой.

Матрена (гладит ее растрепанные волосы сухою жесткой ладошкой). Зачем, Любава? Земля-то для нас. Вот и ходи по земле.


Иван. На болоте затишье. Устали птицы после долгого перелета. А этот все еще носится, зовет подружку.


Выстрел. Загомонила, взроптала птичья стая и снялась с облюбованного места.

Матрена и Любава кинулись на звук выстрела. Любава первой подбежала к искалеченной груде перьев. Еще недавно это была красивая, гордая птица. Беспомощно, словно цветок на сломанном стебле, завернута голова. Неестественно выгнуты крылья. Сердце пока колеблется...


Любава. Жив еще... бьется сердечко!

Матрена. Глохнет. Вон и глаза потускнели. Сердце не маятник, не раскачаешь.

Любава. Не дрогнула рука у кого-то.


Входит Митя Дутыш. Он с ружьем.


Митя. Чо сцапала? Не для тебя подстрелил. Перо-то председательше на перину. (Глумливо подмигнув.)

Любава (яростно опечатав его по щеке). Нна, нна, погань!

Митя (клацнув затвором). Уг-гроблю-ю!


Любава, впадая в неистовство, бьет его справа, слева. Митя, кинув ружье, убегает. Уходит и Матрена.


Иван. Это встреча-прощание. Ею закончится наша история...


### ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1


Застолье. Провожают новобранцев. Вокруг стола все действующие лица. Тосты. Молодежь поет одну за другой веселые песни. Иван в стороне. Тут он лет на десять моложе.


Иван. Деревня наша – Чалдонка, колхоз «Заря». Только на моей памяти раз восемь менялись в «Заре» председатели. Сколько раз менялись, столько же раз переносили правление колхоза из Чалдонки в Локтанову, в соседнюю бригаду. И наоборот. Смотря по тому, откуда родом был председатель: отзвуки давнего соперничества деревень, которые ни в чем не желали уступать. Раньше, бывало, ссорились по всякому поводу, увечили друг друга, бороды драли. Теперь присмирели. Времена изменились. Да и молодежи, вспыхивающей как порох, поубавилось. В двух бригадах едва ли полтора десятка парней наберется: миграция. От этой миграции у многих председателей мигрень разыгрывалась. И жить стали лучше, а не держатся люди. Школу кончают – в город. В армию уйдут – не воротятся. Вот и из нашей партии новобранцев вряд ли кто вернется в колхоз. Председателем нынче, девятым по счету, мой брат Александр.

Рушкин (врезаясь в песню). Служите там, себя не роняйте. А срок выйдет – домой. Землю надо пахать. И хлеб выращивать надо.

Галина. Себе-то пореже наливай.

Рушкин. Это я от расстройства. Кадры безвозвратно теряю.

Сергей. Пой, ласточка, пой. Мы уйдем – другим петь будешь...

Рушкин. Бегунок! Весь в отца! Тот тоже где-то на стороне удачу ловит.

Митя. Удача не блоха: в своем вороте не поймаешь. Я вот, примерно сказать, пол-эс-эс-эра изъездил, пока тут корни пустил.

Рушкин. Пустил, а что пользы? Сорняк...

Лизавета. Переключайтесь! Ребят провожаем.

Галина. У кого что болит.

Сергей (лихо). А я говорю, на Лиговке такие кабаки...


Молодежь подхватывает: «Кабаки...», «Какие кабаки!..»


Матрена. Раньше на проводинах грустное пели. Теперь блажат, ровно на покос едут.

Рушкин. А немногим дальше. Отдежурят три года – и гуляй. Это нашего брата прямо с колес на позиции бросали. Мы с твоим Андрианом еще и винтовки в руках не держали, а попали сразу в пекло.


Митя. Мне во сне довелось повоевать. А то бы необходимо отличился...

Галина. Ваня, ты чего там прячешься? Подсаживайся ближе да спой!

Матрена. Петь-то он мастер... Эй вы, глотки драть не устали?

Лизавета. Была бы причина... петь согласны хоть до второго пришествия.

Рушкин. Кабы путное что пели, а то про какую-то Лиговку. Спой, братан, что-нибудь позадумчивей.

Иван. Не умею я при народе.

Галина. Застеснялся, до самой маковки покраснел.

Рушкин. Чего краснеть? Другие вон совсем без голоса – рычат по радио и нисколь не тушуются.

Матрена. Пой, пой, Ваня!


Иван смотрит на Любаву. Та шепчется о чем-то с Сергеем.


Иван (под баян).

«Гуси-лебеди летели и кричали,

видно, дальнюю почуяли беду.

Только люди ничего не замечали,

мирно женщины пололи лебеду».


Любава (тихо). Как-то неудобно, Сережа. Все здесь, а мы исчезнем.

Сергей. Проститься-то надо.

Любава. Тогда идем на наше место, к Пустынному.


Любава и Сергей под шумок исчезают.


Иван (не заметил их ухода, он весь отдался песне).

«А во ржище ребятишки голосили,

А отцы их возводили новый дом.

Эй вы, люди! Что ж вы, люди?

Вся Россия, вся Россия уж охвачена бедой.


Птицы вещие, скажите им, скажите,

чтоб оставили меж бревен топоры.

Эй вы, милые! Идите же, сушите

своим суженым в дорогу сухари.


Гуси-лебеди летели в чистом поле,

протрубив в тот час нам дальнюю беду.

Мы резвились, наши матери пололи,

наши матери пололи лебеду».


На берегу Пустынного озера.


Сергей (расстелив пиджак на траве). Травешка проклюнулась. Через неделю посевная начнется.

Любава. До чего зеленая – трогать боязно!

Сергей. Слезы-то к чему? Хорошо ведь.

Любава. Потому и слезы, что хорошо.

Сергей. Любушка, заветная моя!

Любава. Подснежники, Сереженька... Тут подснежники, не сомни.

Сергей. Закрой глаза! Я прошу, закрой!

Любава. Милый, милый... единственный!

Сергей. У меня такое предчувствие, будто вот-вот все это кончится.

Любава. Да как же кончится, если мы сами не захотим? Сроду не кончится, Сережа!

Сергей. Три года солдатскую лямку тянуть... три года! За это время всякое может случиться.

Любава. Ничего не случится. Я ждать буду. Сколько понадобится, столько подожду.

Сергей. А если вдруг?.. Мало ли... Мне верной останешься?

Любава. На всю жизнь. Я это умею.

Сергей. Люблю тебя! Даже не знаешь, как люблю.

Любава. Знаю. Теперь я все на свете знаю. (Поднимается, оправляет платье. Увидав измятые цветы, виновато.) Цветы-то, Серега, подснежники-то... зачем мы их? Все измяли, извозили...


Сергей. А, пусть. Нарастут другие.

Любава. Другие, да не такие.

Сергей. Ну что ты, право! Цветов ей жалко! А меня увозят – не жалко.

Любава. Грустно мне, Сережа. Будто обронила что и найти не могу.

Сергей. Если меня обронила, вот он я, Любушка. Можешь поднять и поцеловать.


Слышно, как их зовут.


Пойдем.

Любава. Давай здесь простимся. При людях не хочу.

Сергей. Да ведь не краденое. Через три года поженимся.

Любава. Вот через три года и пусть все узнают. А пока... давай здесь.


Снова зовут. Издали под гармошку слышится частушка:

«Милый в армию уехал,

сам замочек мне купил.

Только ключик от замочка

взять с собою позабыл».


Сергей. Лизавета дробит. Вот кому весело-то! Птаха бездумная.

Любава. Это только кажется так. Ты ее просто не знаешь.

Сергей. Чего там! Вся на виду.

Любава. Пиши каждый день. Ладно?

Сергей (кивнув). И ты пиши. Не скоро увидимся.

Любава. Постарайся в отпуск приехать.

Сергей. Если отпустят. Армия ведь. Там с нашими желаниями не считаются. Ну, помни об этом дне, Люба. Слышь?

Любава. Лишь бы ты не забыл. А я не забуду.


Зовут. Поцеловав ее, Сергей уходит. Его подхватили приятели. Любава смотрит им вслед.

Подходит Иван.


Иван. Ищу тебя везде, а ты прячешься.


Любава молчит.


Расстроена... Серега обидел, что ли?

Любава. Никто меня не обидел. Никтошеньки...

Иван. Ну добро, коли так. (Сжал кулак.) А то я... Все, значит, как надо?

Любава. Все, как надо.

Иван. Что ж ты скрываешься? Если б не узнал издали по платью – уехал бы, не простившись. Как лилия, белеешь... (Увидел, что платье перепачкано и смято.) Эх, Любушка...

Любава (резко, замахнувшись на него). Чего ты прилип ко мне? Чего прилип?

Иван. Лучше б ослепнуть. Или родиться слепым. (Пятится от нее.)


Любава наступает.

Приближается Лизавета.


Лизавета. Вот они где воркуют, голубчики! Клюв в клюв! Сладко-то как! Ах, как сладко!


Иван отпрянул.


Куда ж, думаю, Ванечка запропал? А он тут любовь крутит! Схлестнулись, стало быть, не оробели? Скоро вы! А я там чирикаю, народ потешаю...

Иван. Молчи, Лиза!

Лизавета. Не глянется? А Любе ничего, видать, поглянулось. Может, мне в сторонку отойти, Любушка, подружка моя дорогая? Моргни, я отойду. Могу и ладошкой прикрыться. Любитесь, пока я добрая!

Иван. Лизавета, лучше помолчи!

Лизавета. Они тут в лошадки играют, а я молчи! Стыдливые какие! Не буду молчать! Кричать буду, чтобы все знали про вас, про бесстыжих!


Иван (тряхнув ее). Скоро уймешься, сверчок? (Оттолкнул.)

Лизавета (увлекая его за собой, падает). Би-ить?! Меня бить? За Любку? Ну, бей, бей, собачья душа! Пинай! Топчи! Вот ее, любовь-то мою, как попирают!

Иван. Отпусти! Вцепилась... словно в добычу.


Гудок паровоза.


Лизавета. Не беги, не беги, ягодка! Побудь... не со мной, так с Любавой. Вы с ней пара на все сто.

Иван (освободившись). Из-за тебя к поезду опоздаю. (Уходит.)

Лизавета. Скажи мне, подружка... скажи: было у вас с Иваном?

Любава. Не тронь меня, слышишь? Я и без вас счастливая.

Лизавета (едко). Еще бы! Вон как тебя осчастливил... Платье-то ввек не отстирать.


2


У Сохиных. Любава перебирает письма. Диктор по радио сообщает о событиях на восточной границе.

На улице Иван. Он без погон, но в форме. Сидит на лавочке. Одна нога гнется плохо. И потому он с палочкой.


Иван. А трех лет я не прослужил. Как-то с обхода вернулся, спал. Команда «В ружье!» разбудила. Вскочил, а там уж через границу лезут... Ранили меня. Недавно из госпиталя выписался.


Подходит Митя, мелкорослый, щуплый мужик, в нелепой шапке.


Митя. Отдышался, вояка?

Иван. Почти что.

Митя. Дай-ка папироску, а то я спички дома оставил. (Закуривает.) Выздоравливай, да шуруй ко мне в помощники.

Иван. В начальство выбился?

Митя. Выдвигают. А выдвигать перестанут, я живо председателя свергну.


Иван. Да ну?

Митя. Не веришь? А до Александра восьмерых кто сверг? Необходимо я. Речугу на собрании выдам – народ сразу ухо вострит. А я помолчу да еще раз выступлю. Тут уж мнение складывается. Мнение в наше время – все! Потому и угождает мне начальство. Тот же Александр... Тебе, Митрий, нельзя тяжелое подымать, говорит. Мы, говорит, необходимо руководящую должность по твоему уровню подыщем.

Иван. И подыскали?

Митя. Спрашиваешь голодного про аппетит... А кто щас на ферме ночным заведующим? То-то. Есть при мне вакансия кочегара... Устраивайся!

Иван. Я уж как-нибудь на тракторе.

Митя. Не хочешь в кочегары – иди бригадиром или учетчиком... с пупа не сорвешь. У нас все мужики в командном составе. Мало их, мужиков-то, беречь надо.

Иван. Женщин, по-твоему, беречь не надо?

Митя. Что их беречь? Сами уберегутся, пилы деревянные. Моя вон семь раз меня пилила... пока к другому не ушла. Тот чудик света при ней не взвидел. Говорят, два раза из петли вытаскивали. А я ничего, здравствую. Служба не пыльная. Днем свободен. Могу на охоту смотаться, могу книжку почитать. Культура!

Иван. Книжки почитываешь, а газетку вчерашнюю читал?

Митя. Политинформация не по моей части. Про шпионов – это да! Или еще про инопланетные полеты.

Иван. Образованный! А что под носом творится – не знаешь. Корма-то опять на ползимы заготовили!

Митя. Америку открыл! Меня это не прижигает. Даже лучше еще: к весне кон-тин-ген коров поубавится.

Иван (сердито гасит папироску, закуривает снова). Поустраивались на теплые места. Женщины хрипок за вас гнут.

Митя. Всяк за свою должность в ответе. Коров у меня не крадут, телят – тоже. Так что все в полной номенклатуре. Дай-ка еще одну на дорожку! (Берет папироску, закладывает за ухо.)


Но Иван выхватил ее, смял и, стуча палкой, ушел. В избу Сохиных входит Матрена, стонущая, согбенная. Долго и остервенело трет распухшие суставы. Располневшая Любава вытирает слезы.


Матрена (оглядев дочь). Вот она, жисть-то, вертит как! Неласкова она к бабам. Опять письма перечитывала?

Любава. Что мне еще осталось?

Матрена. В институт свой когда поедешь?

Любава. Не поеду, стыдно мне там.

Матрена. В деревне не стыдно? Больше того, поморгать пришлось! И поделом. Знала, на что решалась. Собирайся давай! Без учения человек хуже крота.

Любава. Как я одну-то тебя оставлю?

Матрена. Как раньше оставляла? Сдашь экзамены – и домой. Собирайся! Я груздков достану из погреба. В тягости завсегда тянет на соленое. (Уходит.)


Любава собирает чемодан.


(Возвращается. Чашку держит локтями.) Я тут ма-ахоньких навыбирала. Махонькие-то доле сохранятся. (Морщится от боли, чуть не опрокинула чашку.) У, холера!

Любава. Чего ты, мама? Чего морщишься?

Матрена. Лестница эта чертова! Сколь раз заменить хотела... С верхней перекладины в погреб ухнула. Недотепа!

Любава. Ушиблась?

Матрена. Ушибчись вроде не ушиблась. А тут вот вроде хрустнуло.

Любава. Надо Лизавету позвать! Вдруг сломала...

Матрена. Так уж и сломала. Груздки-то в банку склади да прикрой получше. И всяким там не раздавай, самой пригодятся. Ну, посиди перед дорожкой!

Любава (неловко спохватилась). Я книжку у Лизаветы оставила. Очень нужная книжка.

Матрена. Вечно у тебя не слава богу! Беги живо!


Любава уходит. Матрена, укачивая поврежденные руки, чуть слышно стонет, выглядывая в окно.

Вскоре появляются Любава и Лизавета, гибкая, быстрая, как электрическая искра.


Лизавета. Шла из Локтановой от больного. Дай, думаю, тетушку проведаю. Как-никак на ее руках выросла.

Матрена. Так я и поверила! Поди, на свиданку к кому летала... (Любаве.) Книжку-то взяла у нее?

Любава. Позже возьму. Лиза, посмотри, что у мамы с руками?

Лизавета (ощупывая руки). Оплошала, тетушка? Ай-ай! Похоже, перелом. В больницу надо.

Матрена. Придумала – в больницу! Коров-то я на кого брошу! И дом без присмотра.

Лизавета. Не заботься. Найдут замену. За домом я пригляжу.

Матрена. На тебя понадейся! Устроишь тут ералаш. Ехать мне, что ли, дочка?

Любава. Поезжай. А то будешь тут маяться.

Лизавета. Не тяни, тетка. Как раз машина едет в район – добросят.

Матрена. Тогда вместе поедем. Одевайся, Любава!

Любава. Я не поеду.

Матрена. Это как – не поедешь?

Любава. Вот так – не поеду, и все.

Матрена. Ремня захотела? Не погляжу, что сама без малого мать. Высеку! Ой, рученьки-то мои! О-ох, дух задавило!

Любава (подмигнув Лизавете). Лиза учебник мой не нашла... Вот найдет – и поеду. Завтра поеду.

Матрена. Ну, гляди. Только до завтрева. Ты, Лизка, хоть тресни – найди ей книжку.

Лизавета. Найду, найду. Никуда ваша книжка не денется.

Любава (поспешно одевает мать). Лечись там, за меня не волнуйся. (Поцеловала, вывела на улицу. Возвратившись, оглядела себя в зеркале.) С приездом, Любовь Павловна! (Достала письмо Сергея, читает, не глядя в листок.) «Я думал, любовь – одна только радость. А вот люблю – и грустно.

Пройдет еще много-много дней до того часа, когда мы свидимся и тоска наконец утихнет. Ведь так просто: приехать и увидеться. Но мы не вольны. Мы только ниточки в громадном и сложном клубке мира. И что бы мы ни хотели, что бы ни думали – все будет так, как предусмотрено логикой клубка. Я только хочу верить, что предусмотрено все разумно и справедливо. И ничто не мешает нашему счастью. А ты веришь, родная?..» (Заплакала.)


В дверь без стука просунулся Рушкин, щекастый, улыбчивый.


Рушкин. Здорово ли живешь, Любава?

Любава. Вашими молитвами. Проходите, Александр Семенович.

(Собрала письма, спрятала.).

Рушкин. Газетки почитываешь? (Достал папиросу, нерешительно замялся.)

Любава. Курите.

Рушкин. Так вот я и говорю... в свете последних событий... Коров доить некому. Тетку, слышал, в район увезли. Одна доярка в декрет ушла. Две в город усвистели. Аховая создалась ситуация! Ты, Любава, девка образованная, на зоотехника учишься... советуй. Как выкарабкаться из нее?

Любава. Ума не приложу.

Рушкин. Стало быть, один я должен прикладывать.

Любава. Прикладывать или прикладываться?

Рушкин (словно не понял). А?


Ответа нет.


В институт когда поедешь?

Любава. До весны отложила.

Рушкин. Да ну?! Вот удача! Может, заменишь ненадолго Матрену? В конторе-то обойдутся без тебя. Счетовода легче найти. А доярки у нас ценятся выше, чем балерины. Нету их в колхозе. Нету, так в кузнице не выкуешь. И на базаре не купить. А кадры, как известно, решают все.

Любава. Что ж, придется идти в доярки. Раз они выше, чем балерины.

Рушкин. Выше, Любушка, много выше! Те только и умеют ногами дрыгать. А эти – кормилицы наши! Выручай, а то ведь я задымлю с горя.

Любава. Сейчас-то по какому поводу выпил?

Рушкин. Сын у меня родился! На пять килограммов боровок! Пахарь будущий! Уж его-то я не пущу в город! Я его землю пахать заставлю!

Любава. Значит, вашего полку прибыло?

Рушкин. Полк не полк, а пол-отделения наберется. Пять солдатиков да две девки!

Любава. Поздравляю. Надо бы что-нибудь подарить новорожденному.

Рушкин. Ты уж подарила... выручила – вот и спасибо. (Собирается уходить) Да, я вот еще что хотел спросить... не серчай за любопытство. С братом моим ты что сотворила? Спать разучился... отаптывает по ночам твои завалины.

Любава. Пускай возьмет сонных порошков у Лизаветы.

Рушкин (невесело). Шутишь? Х-ха-ха. А ему не до шуток.

Любава. И мне не очень весело, Александр Семенович. Душа кровью исходит, а я молчу.

Рушкин. Моя бы Галина так помалкивала... Чуть чего – зубы показывает.

Любава. Поменьше за воротник заливай.

Рушкин. Не пил бы... жизнь вынуждает. Вон он, колхоз-то, весь рассохся. А я как-никак председатель. Стало быть, больше всех в том повинен. Ну, Люба, не подведи виноватого.

Любава. Придется выручать... в свете последних событий. (Надев на себя материнский халат, уходит.)


Прошли дни. Любава, еще более располневшая, кормит Матрену поздним ужином. Переступает осторожно, хранясь.


Матрена. Училась – не доучилась. Как я же, темной останешься. Для того ли гнулась я на тебя?


Любава. Шаньги-то стынут, мама. Холодные шаньги вовсе и не шаньги. Кушай на здоровье!

Матрена. Чего ты меня наталкиваешь? Дите я, что ли? Сказывай, как жила без меня.

Любава. Жила не хуже людей.

Матрена. Материна работушка по душе?

Любава. Хочешь верь, хочешь нет, а мне нравится.

Матрена. Ехала бы ты в свой институт. Поди, не поздно еще?

Любава. Теперь уж до весны не поеду. Я так и декану написала. Весной сдам за оба семестра.

Матрена. Что за девка, что за самовольница! Вон чего выкомаривает. Иди-ка сюда, я тебя за патлы твои оттаскаю! (Погладила дочерины волосы, иссеребренною головою уткнулась в набухающую грудь ее.)

Любава (теперь она гладит мать по голове). Мам, а помнишь, как ты мне в детстве красных петушков приносила?

Матрена. Нашла о чем поминать!

Любава. Гостинцы-то дорогие были, мама. Не за деньги дорогие! (Стелет постель.)

Голос Ивана. Верно, Любушка, верно! Бывало, нагрузит мать телегу картошкой и тащит на себе верст за двадцать. Тащит да покряхтывает. Ни грязь ей, ни лужки с протоками – не препятствие. Довольна: сумела уломать бригадира – отпустил на базар. Старается не замечать, что ссохшиеся бродни растерли до крови ноги, что вспух и горит багровый рубец от заплечного ремня, что резкая боль в затылке... Тащит мать, а дороге конца не видно. Терпение женщины длинней самой длинной дороги. (Пауза.) После воротится домой, перешагнет порог, руку из-за спины – и явит Любаве диво невиданное: сладкого петуха на палочке. Ах, как чудно блеснет петух холеным гладким крылом своим! Как повернется на единственной ножке... но не вскрикнет. Зато вскрикнет Любава от счастья и, трепетно приняв его, ткнется пенною головенкой в гудящие материны ладошки. (Пауза.) Ах, петухи, петухи, гордецы леденцовые! Добрая, светлая душа вас придумала! Сколько душ детских обласкано вами! Сколько глазенок ясных светилось вот так же радостно и зоревато! Петя, петушок, непростой гребешок! Махонькое сладкое чудо нашего нелегкого детства!


Любава стелет постель: себе на голбце, матери – на кровати.


Любава. Ложись, мама. Небось отвыкла от домашней постели?

Матрена. Маленько с богом поговорю. (Становится перед иконой Троеручицы.)

Любава. С войны не молилась. Что вдруг к богу потянуло? Нету его, мама. Все это выдумки.

Матрена. А может, и есть, Любушка! Может, он властен над людьми. Или уж помер навсегда в человеке и впредь не воскреснет?

Любава. А хоть и так, какая в нем польза? Мы много теряли, мама. Потерять то, чего никогда не было, не жалко.

Матрена. Помолюсь. Меня не убудет. (Молится, но очень неловко. Огрубевшие пальцы никак не складываются в крест.)


Любава ложится.

(Отговорив путаную свою молитву, замирает. Пальцы прижаты у лба. Медленно поднимается с колен.) Спишь?


Любава не отзывается.

На цыпочках крадется к ее постели, благословляет и останавливается подле портретов мужа и сыновей. Свет выхватывает теперь только лица: уплаканное Любавино, скорбное – матери и лица на снимках.

Из черной тарелки радио – жирное меццо: «У любви, как у пташки, крылья...» Радио вдруг захлебнулось, захрипело. Матрена выключила его.

На улице всхлипнул баян, слышится песня. Голос Ивана:

«Гуси-лебеди летели и кричали...»


Матрена (подойдя к окну). Дурашка ты! Чего гоняешься за ней? Ведь ей родить скоро... (Выключает свет.)


3


На ферме. Любава моет после дойки руки. Тут же Митя.


Митя. Бабы сопляков своих так не обихаживают, как ты коровенок. Да хоть бы коровы-то путные, а то все ребра на виду.

Любава. Когда-то и они были путными. А если руки приложить – будут еще.

Митя. Фан-та-зии! Но вообще-то старайся. Хозяйка из тебя необходимо дельная выйдет.

Любава. Шел бы ты в конюховку, картежники тебя заждались.

Митя. Двину. Я везде поспевать должен: народ веселю. Где я, туда все сбегаются. Слышь, Любава, а что, если мне в артисты податься? Им, говорят, большие тыщи платят?

Любава (оглядев его). Забракуют тебя.

Митя. Рылом, что ли, не вышел?

Любава. Рыло тут ни при чем. Артисты тоже некрасивые бывают. Вся загвоздка в шапке. Увидят – враз забракуют.

Митя. В шапке, значит? Ну, шапку можно и сменить. Правда, ум в ней большой заложен. Сам-то я придурок. А шапка умная. Она все решения за меня принимает.

Любава. То ли ты напускаешь на себя, то ли в самом деле немножко... того?

Митя. Любопытно? Что ж, займись моим инте... ин-тел... интерьером.

Любава. Мудреный ты человек. Иной раз такое загнешь – диву даешься.

Митя. Во всей этой диалектике бабы виноваты. Сама посуди: ребятенок еще во чреве, а уж ему вся женская вздорность с кровью передается. Мужики тут непричинные. Они вроде поливальщиков. Ежели куролесим порой, ежели на дыбки становимся – бабью породу вини во всем в этом.

Любава. Говоришь ты много... И часто глупости говоришь.

Митя. От скуки, Любава. Атмосфера вокруг такая скучная. Мне бы на войну, хоть паршивенькую. Там бы я себя показал! Ведь я первостатейный стрелок! Белке в глаз попадаю.

Любава. Болтун ты первостатейный! Болтаешь чепуху, а в глазах – тоска желтая.

Митя (благодарно). Пожалела?.. Ну... не забуду. Сонька-то бросила меня. Как сыч живу, щели на потолке считаю... (Уходит.)


Галина пришла. Она уплакана.


Любава. Ты чего, Галя? Что случилось?

Галина. Опять загуля-ял... неделю не просыхает.

Любава. Это пройдет, пройде-ет! Он у тебя добрый, честный. И любит. Сама слыхала, как он говорил: я-де во всем белом свете одну-единственную женщину уважаю.

Галина (перестав всхлипывать). Уважает, а сам ударил вечор.

Любава. Спьяна, что ли? Поди, пьяного пилила?

Галина. Был грех. По косточкам все достоинства разобрала.

Любава. Пьяного-то какой прок воспитывать? Ты трезвого жучь.

Галина. Он ни трезвый, ни пьяный не понимает. Одно на уме.

Любава. Войди в его положение, Галя: колхоз на плечах. Целый колхоз! У тебя семеро ребятишек – и то жалуешься.

Галина. Правда, Любушка, твоя правда! Так-то он сроду не буянил. Выпьет – хоть лен из него мни. А вечор пришел после правления расстроенный. Да я накинулась...

Любава. Ты лучше поддержи его лишний раз. Ссориться-то не хитро.

Галина. Язык – комар. Ты-то, Любушка, где всему этому научилась? Все разумно у тебя, все к месту.

Любава. Где, как не у матери? Она сроду отца худым словом не попрекнула. Потому и жили душа в душу. А уж мама за себя постоять умеет.


Появился Рушкин. За ним, тузя его по спине, семенит Лизавета.


Лизавета. Опять надрызгался, христовый?

Рушкин. Пьют и звери и скоты. Мне по должности положено. Должность такая каторжная! Вчера опять четверо заявления об уходе подали.


Лизавета. Еще десятеро подадут: вот гулянок-то будет!

Рушкин. Тогда кину все к чертям собачьим... в свете последних событий!

Лизавета. Не кинешь. Ты человек несвободный. А Гальку не тронь. Затуркал ее всю, разогнуться не даешь.

Галина. В своей семье обойдемся без указчиков! Вышли из возраста.

Рушкин (удивленно). Гляди ты, жена-то у меня... Галина-то... по-государственному мыслит?! Эй ты, пичуга! Учись у старшей сестры!

Лизавета. Детей плодить да от мужа колотушки получать? Это не про меня.

Рушкин. Без детей, без мужа хошь жизнь прожить? На корню засохнешь.

Лизавета. Зато сама себе госпожа. И ребра никто не считает.

Рушкин. Вон вы как повернули! Я ее раз в жизни толкнул... и казнюсь, казнюсь, Галя! Хошь, на колени перед тобой стану? (Стал.) А ты наплюй мне в глаза. Наплюй, милка!

Лизавета. Кабы в твои щелки можно было попасть! Не глаза ведь – намек только.

Галина. Помолчи. Не тебе нас судить. Помолчи.

Рушкин. Лапушка! Ла-апушка.

Любава. Трудно ей тут, Александр Семенович! Все-таки семеро на шее. Ты восьмой.

Лизавета. Те хоть сосут – и ничего больше, а этот еще и брюхатит.

Рушкин. Лизка! Ты меня доведешь!

Любава. Вымотали ее ребятишки. Неужели не можешь определить, где полегче?

Рушкин. И определю! Ей-боженьки, определю, ежели такая думка появилась!

Галина. Да что вы заладили? Мне и здесь не пыльно.

Рушкин. Ну, гляди ты! Золото баба, чистое золото!

Лизавета. С тобой и золото помедеет.

Рушкин. Ух и варначка ты, Лизка! Изварначилась со своими клизмами! Бери с Галины пример. Может, человеком станешь.


Лизавета. Какой я ни есть худой человек, а водку по утрам не хлещу. Где опять насосался?

Рушкин. Пуртова провожал. В леспромхоз наладился Пуртов.

Лизавета. Скатертью дорога.

Рушкин. Скатертью?! Да он лучший мой тракторист! Ежели все лучшие побегут, с кем останусь? Тебя на трактор не посадишь.

Лизавета. Митю вон посади. Ходит, углы огибает.


Затемнение.


Голос Ивана. Так вот нешумно живет обезлюдевшая моя деревенька. Текут будни день за днем. Порою праздники случаются. В первую зиму мою после армии собрались мы у брата. Лизавета пригласила сюда тетку Матрену и Любаву.


В комнате Рушкиных. У стола хлопочет Галина. Тут же тихонько прикладывается к рюмочке сам хозяин, делая вид, что помогает жене. Здесь Лизавета и гости, Матрена и Любава.


Лизавета. Ну вот, гостей привела. Явились, идти не хотели.

Матрена. До гостей нам... девка (взглянув на дочь) последние дни дохаживает.

Лизавета. Самое то. На глазах у нас будет. Хуже, если загуляем – она там одна, возьмет и распростается.

Матрена. Гуляйте. Сама догляжу.

Лизавета. Не упрямься, тетка! Будешь упрямиться – живо укол воткну!

Матрена. За какие грехи? Я не хворая.

Лизавета. А вот поставлю – и не пикнешь. Я фельдшер и шприц всегда при себе имею. Вот он, чик иголочкой – и не поморщусь.

Матрена. С тебя станется. Всю задницу исколола – сесть не могу.


Иван, войдя, теряется, не зная, чем занять свои руки. То трет родимое пятно у переносья, то гнет в руках вилку. Сел.


Рушкин. Шарахни, брат, для смелости! Не робей, шарахни!

(Налил, поднес и себя не обидел.) Повторим?


Галина. Но-но! Присоседился!

Рушкин. Не прерывай, Галя! Стих нашел.

Галина. Ты уж давным-давно все лимиты выбрал. Поставь!

Рушкин. Уравняли вас... на свою голову! Теперь гнетете мужскую половину.

Лизавета. Начались дебаты! Гляди, Ванечка, и на ус мотай. Вот она, жизнь семейная!

Иван. Мотаю, потому и в холостяках.

Лизавета. А если все же надумаешь жениться – бери меня. Донимать не стану. Будешь играть мне, я петь да плясать. Развеселая получится семейка!

Матрена. Братьям-то можно ли на сестрах жениться?

Лизавета. Мы люди без предрассудков. Мы на это глядим сквозь пальцы. Правда, Ваня?

Рушкин. Была правда у Петра да у Павла. Петра хватило до третьих петухов...

Галина. Не задевайте парня. Он и без вас докрасна раскалился. Усаживайтесь да начнем.

Рушкин. Золотые слова. Вовремя сказаны.

Галина. А ты, муженек, первую пропусти.

Рушкин. Это почему же такое вопиющее неравенство?

Галина. Пропусти – сохранишься дольше.

Лизавета. Не скажи. Проспиртованные-то дольше живут. У нас в училище все наглядные пособия в спирту. Как живые гляделись.

Рушкин. Очень даже правильные мысли.

Галина. Не нарушай порядок. Большинством голосов решили: не пьешь первую. Ну, за старый год, что ли? Скончался он, и – пухом ему земля!


Пьют


Галина. Сыграй нам, Ваня! Лизка, подай баян!

Иван (не сразу).


«Упали бомбы в синеву,

на доброту упали нашу,

на неизмятую траву,

на недосеянную пашню.


Сибирь была синя-синя,

и радости, и хлеба вдоволь...

Что ж нынче плачут у плетня,

заламывая руки, вдовы?


Страну, где небо всех добрей,

сплошь затянуло черным дымом.

На волос русских матерей

упали первые седины...»


Рушкин (хриплым шепотом). Вот так, значит... в свете последних событий. (Стакан в его руке хрупнул.)


Всхлипнула Галина, заморгала Матрена, невесело задумалась Любава.


Лизавета (тихо). Ты руку порезал.

Рушкин (не слыша ее). Родня ведь мы... все люди – родня. На одной планете живем... А что она такое – жизнь? В чем ее главная сердцевина? Ты погоди, братан, ты скажи мне: в чем загадка жизни? И человеку какого неба надо еще, ежели синее над головой плохое?

Матрена. И под синим небом горе черное. Черное и – другого цвета ему не придумали.

Иван. Я не мастер загадки отгадывать. Знаю одно: жить надо. Надо стать в этой жизни чуточку лучше, чем ты есть. Вот и все. Это ведь каждому по силам.

Лизавета (смеется). Взять и стать – чего проще?

Галина. Смеешься, а смеху-то нет.

Рушкин. Иван правильно толкует: все лучшее человек может. Ведь смог же он из обезьяны, из образины волосатой... превратиться в себя теперешнего! Смог! Значит, и еще многое сможет.

Лизавета. Сможет, сможет... снова в обезьяну превратиться. Да иные и превратились почти... только что волосу поменьше.

Рушкин. Это смотря у кого. У тебя, к примеру, волосу в избытке.

Лизавета. Вашему брату это нравится... В субботу из области ехала... один студент привязался... до самой Чалдонки провожал.

Галина. Бездумно живешь, сестра, безоглядно! Влюбилась бы хоть в кого, что ли.

Лизавета. Да уж в Ваню влюбилась. Так он сторонится меня, ровно жулик милиционера. (Встряхнув головой.) Видно, придется жить без любви. Проще так.

Рушкин. Н-ну, врешь! Вон Любава...


Стон. Любава, до боли закусившая губы, качается из стороны в сторону. Все всполошились, увидев ее перекошенное лицо.


Лизавета. Любушка! Бедная ты моя! А мы сидим тут, лясы точим...

Любава. Домой хочу... проводите меня домой.

Галина. Здесь-то чем хуже? Если началось – оставайся здесь. (Мужчинам.) Уходите отсюда. Шевелитесь!..

Любава. Д-домой...

Лизавета (Рушкину). Эй, губернатор! Тачка твоя на ходу?

Рушкин. Щас... щас... заведу. (Уходит.)


Женщины одевают Любаву, выводят. Иван потерянно ходит вокруг стола; с плеча свешиваясь, волочится баян.


Рушкин (входя). Перепугался, братан? Привыкай. Я вот привык. Что ни год, то и наследник. Как опята плодятся.

Иван. Человек же... ребенок! А ты его опенком.

Рушкин. Опенок – гриб очень даже замечательный. Особенно для закуски. (Выпил, подцепив гриб, закусил.) Ты не дрейфь, братан. Наши бабы рожать умеют...

Иван. Странно как-то: не было человека – и вдруг появился. Будет расти, лепетать...

Рушкин (бережно). Отвыкал бы ты, Ваня, помаленьку. Маешься, а у ней другой на сердце. Переломи себя! Весь исхудал, поблек...

Иван. Я не тростинка прошлогодняя, Саша: захотел – переломил. Человек я. А человек, он привязчив. Он сам себя жилами к судьбе привязывает.

Рушкин. Судьба-то... на другого рассчитана.

Иван. Ты про Серегу? Не выйдет у них с Сергеем. Нашел он себе подружку. В Чалдонку уж не вернется. Я письмо получил.

Рушкин. Не вернется, значит? Ну, этим меня не удивишь. Все они летуны, все без корня... У них и фамиль-то к месту: Иноземцевы.


Диктор поздравил с Новым годом. Зашипев, пробили часы. Стремительно вбегает Лизавета.


Лизавета. Сын! Голосистый такой парень! Тетка сама на руки приняла.

Рушкин. Что ж, дернем за парня... в свете последних событий.


Выпили.


Сомлел. Пойду вздремну. (Уходит.)

Лизавета. Любишь ее? А ведь я во сто крат лучше. (Подбоченясь, прошлась перед Иваном.) Гляди!

Иван. Пусть на тебя студент глядит. Или другой кто.

Лизавета. Врала я тебе, Ваня! Все врала! Никакого студента не было! Позлить хотела.

Иван. Злишь, а во мне зла нет к тебе. И других чувств тоже.

Лизавета. Я, Ваня, жить без тебя не могу. Заболела тобой... смертно.

Иван. Выздоровеешь. Это кровь бродит по молодости.

Лизавета. А если неизлечимо... заболела?

Иван. От любви только в книжках умирают. В жизни клин клином вышибают. Клиньев вокруг много. Выбирай любой.

Лизавета. Может, и правда, советом твоим воспользоваться? Вдруг полегчает?

Иван. Не теряйся. Время быстро бежит: не успеешь оглянуться – тридцать стукнет, потом сорок. И бабьей жизни конец!..


В избе Матрены.

Любава качает зыбку. В комнату входит Митя. Он нарядился, приобрел новую шапку. Выставив пол-литра на стол, сел в переднем углу.


Митя. Я за тобой, Любава.

Любава. За мно-ой?!

Митя. Оно. Сватать пришел.

Любава. Ты, должно быть, воротами спьяна ошибся.

Митя. Тут ведь Любава Сохина живет? Тут вроде. Стало быть, попал по адресу. А цель моя такая: жениться хочу.

Любава. Но я не хочу замуж. И кроме того... дала слово Сергею... Останусь до конца ему верной.

Митя. Сереге-то? Вот нужда! Он живет себе, в ус не дует, а тебе надо парнишку растить.

Любава. Как-нибудь выращу, не переживай.

Митя. Намек-то, кажись, не в мою пользу? А?

Любава. Это не намек.

Митя. Значит, прямой отказ? Необходимо отказ. Дела-а... А ведь ты меня обнадежила, Любава.

Любава. Чем? Я будто ничего не обещала.

Митя. Тем, что пожалела меня.

Любава. Я и сейчас тебя жалею. Глупо живешь, не по-людски.

Митя. Вот и направь меня... по пути истинному.

Любава. Поищи себе... другую регулировщицу.

Митя. Насмехаешься? Вот все насмехаются. Оно, конечно, с виду я неказист, умом особо не выделяюсь. Но душа-то во мне человечья, Любава! Душа другую душу ищет! Я ведь не пустышка, поверь! А что ряжусь под дурачка... так ты правильно угадала: с тоски ряжусь.

Любава. Ты умный, Митя. И тоска твоя мне понятна. Но со сватовством ничего не выйдет.

Митя. Не верю я, что Серегу любишь. Наверно, Ваньку Рушкина, а?

Любава. Не все ли равно, кого? Не тебя, главное. На том и кончим.

Митя. А если я его с пути уберу? Мне это проще, чем муху раздавить.

Любава. И чего ты этим достигнешь? Я-то все равно за тебя не пойду.

Митя. Зато и ему не достанешься.

Любава. Надень шапку-то! И... дверь закрой с той стороны.

Митя. Погоди, Любава, не горячись. Я без ума это сморозил. Никого не трону, клянусь! Только скажи: надеяться можно? Могу десять лет ждать, могу двадцать.

Любава. Не надейся. Так будет лучше.

Митя. Это последнее твое слово?

Любава. Самое распоследнее.


Митя подошел, стиснул ее руки. Любава смотрит на него молча, не двигается. Руки его сами собой расцепились.


(С ненавистью.) Прошло? Теперь двигай отсюда. И больше никогда не смей заходить.


Входит Лизавета.


Лизавета (оценив обстановку). Тут никак сватовство? Совет вам да любовь.

Митя. Заткнись, мымра!

Любава. Нету здесь любви, и совета не будет.

Лизавета. А чем плох жених? Все при нем, и должность подходящая – ночной заведующий.


Любава. Довольно зубы-то мыть!

Лизавета. А ты поразмысли, Любка! Не век молодой будешь! Молодость наша как дым: раз – и улетела! Мне человек один... недавно напомнил об этом.

Любава. А я и сама помню. Только это ничего не меняет.

Митя, Любава – девка вострая! Тебе тропинку перебежала.

Лизавета. На Ваню глаз положила? Ваню я тебе не отдам. Так и знай, Любушка.

Любава. А мне и не надо его. Никого не надо.

Митя. Знаю я вашу женскую породу! Вся порода с двойным донышком! Знаю! (Шагнул к двери.)

Лизавета. Ты не горюй, Митя!


Митя остановился.


На твой век девок хватит. Тебе ведь пятидесяти еще нет? Возраст самый жениховский.


Митя уходит.


Любава (смеется). Не выгорело, сватьюшка? Напрасно старалась. Ведь я понимаю, из-за чего ты старалась. Ступай-ка отсюда. Мне Володьку усыпить надо.


Лизавета сердито фыркнула, уходит.

(Распечатав бутылку, плеснула в стакан.) Выпить, что ли, по этому поводу?


Входит Танюшка.


Танюшка. Водку пьешь, тетя Люба?

Любава. Ага, пью. Вот надрызгаюсь и начну хулиганить.

Танюшка. И Володька начнет. Мамка говорит, ребятишечкам хмель с молоком передается.

Любава. Не знаю, Таня. Наверно, так оно и есть.

Танюшка. Раз Володька пьет... вместе с тобой, то ему и закусить надо. Папка всегда закусывает.

Любава. Он закусил уже... молочком. Он хорошо у меня закусил.

Танюшка. Покачать его можно?

Любава. Покачай, Танюша. Покачай, детка. (Убирая со стола, неловко опрокинула чашку с огурцами, бутылку.) Ф-фу, неповоротливая какая!

Танюшка. А я вот верткая! Смотри, тетя Люба! (Покрутилась на одной ножке, затем стала подбирать огурцы, бормоча.) На полу валяется соленый огурец. И никто его не ест.

Любава. Стихи?

Танюшка. Ага, я девушка умная.

Любава. Ой, совсем заговорилась! Ведь мне на ферму бежать надо.

Танюшка. Он ротик разевает. Голодный, поди?

Любава. Я только что его накормила.

Танюшка. Голодный, вижу.

Любава. Потерпит. Побудь с ним часок, ладно? Я только на ферму схожу.

Танюшка. Побуду. Я девушка послушная.

Любава. Вот и умница. Я тебе после конфет куплю шоколадных.

Танюшка. За конфеты-то я цельный день могу посидеть.


Любава уходит.


Затемнение.


Голос Ивана. Кочегара в тот день подменял Митя. Расстроившись после неудачного сватовства, он запил. Котлы выстыли, и у многих молочных телят отнялись ноги.


Митя и Матрена у входа на ферму.


Митя (под глазом у него синяк. Отступая, огрызается). Ну и выпил. Ну и что? Такая, значит, комбинация. Имею полное право.

Матрена. Право? Телята падают – это право? Ты у меня в два счета поймешь, что право, а что не право! (Замахивается.)

Митя. Пущай падают. Я не кочегар. Я сторож ночной. Да!

День мой: хочу – гуляю, хочу – детективы читаю.

Матрена. Под суд тебя, блоходава! За то, что над животными изгиляешься! Дуй в котельную! Ишь вырядился!

Митя. Я тебе не подчиненный. Я самому Рушкину подчиняюсь. Непосредственно и персонально.

Матрена. Отборных телят приморозил, лодырь!


Входит Любава.


Любава. Кто приморозил? Чьих телят?

Матрена. Известно кто – вот этот мытарь. Все телята от твоей группы.

Любава (забегает на ферму, тут же возвращается). Надо в тепло их перенести! Мама, позови кого-нибудь! Пускай помогут.

Матрена. Вот он и перенесет. Непосредственно и персонально.

Митя. Не понесу я. Я вам не подчиненный.

Любава (с ненавистью). Не тронь ты его! Он счеты со мной сводит. Пойду котлы подшурую.

Митя. А допуск к котлам имеется? Вот так-то: нет допуска. Так что не подходи. (Стал в притворе.)


Любава, отпихнув его, убегает в котельную. Матрена двинула его кулаком.


Не тронь меня. Ответишь. Я при исполнении.


Матрена. Это ты за все ответишь! Много валандались с тобой... хватит!

Митя. Напужала! Выговор дадут, что ли? Так он для меня – тьфу.

Матрена. Держат тут всяких... Вымести его из колхоза метлой поганой, и весь разговор.

Митя. Сам хоть сейчас уйду. Вы попробуйте найти замену!

Матрена. Свято место пусто не бывает.

Митя. Будет, необходимо будет. Народу-то нету! Весь народ по пальцам пересчитать могу.


Из котельной шум.


Митя. Эй, Любава! Котлы не взорви!

Матрена. А поди ты! Ничего с ними не станется, с твоими котлами!


Шум пара сильней.


Митя. Поаккуратней там! Воду-то накачала хоть?

Матрена. Тебе сказано – не лезь!

Митя. «Не лезь, не лезь...» Котлы дохлые. Им много ли надо?

Матрена. Шуруй, Любава! Нагоняй пару! Я за Иваном схожу.

Митя. Вот он, Иван. Пусти, тетка, я сам покочегарю.


Приходит Иван.


Матрена (оттолкнув Митю). Хватился после времени-то!

Митя. Хоть дай проверю! Там уж стрелка, наверно, за последнее деление перескочила... Слышь, Любава! Скажи, где стрелка находится?

Голос Любавы (из котельной). Там, где положено. На манометре.

Митя. Взорвете – сами отвечать будете. Иван – свидетель...


Его слова заглушает взрыв. Пауза.


Затемнение.


Голос Ивана. Когда я подошел – старенькие два котла тужились из последних сил, дрожали. Что-то огромное колотилось в их изношенных грудных клетках, сумасшедше приплясывала стрелка манометра, перескочив за крайнее деление. Около дверей канючил Митя. У котлов хозяйничала Любава. Неосторожно хозяйничала... Левый котел взорвался. Ее ошпарило и сильно ударило в грудь колосником.


У Сохиных. Любава в постели. Возле нее – Танюшка и Иван.


Танюшка. Худо тебе, тетя Люба?

Любава. Конфет-то я тебе не купила... Ну, в другой раз куплю.


Танюшка. Подожду. Я девушка терпеливая.

Любава. Володька не плакал?

Танюшка. Не-а. Я его огурцами накормила. Он смешно так чмокал.

Любава (перемогаясь). Ему же нельзя, Таня! Он же грудной...

Танюшка. Мне – можно, ему – нельзя? Как-то не так, тетя Люба.

Иван. Беги домой, Танюша! Тебя уж, наверно, потеряли.

Танюшка. Меня никогда не теряют. Прокати на тракторе, дядя Ваня.

Иван. Не приставай. После, после.

Танюшка. Все вы обманщики. Обещал прокатить – не прокатил. Тетя Люба конфет не купила.

Иван. Не до тебя сейчас, глупая!

Танюшка. А когда до меня?

Иван. Когда?.. Сам не знаю. На вот рубль: купи конфет или еще чего. И не вертись под ногами. Видишь, тетя Люба болеет?


Танюшка убегает. Слышится плач ребенка.


Любава. Мне нужно ребенка покормить.

Иван. Я помогу, Люба. Ты меня не стесняйся.

Любава (сквозь зубы). И белье сменить надо... уходи! Слышишь?

Иван. Ладно. Я Лизавету сейчас пришлю. (Уходит.)


Любава поднялась, упала подле кровати. Входит Матрена.


Матрена. Лежи, не двигайся! Куда наладилась? (Помогает Любаве лечь.)

Любава. Худо мне, худо, мама! Хотела Володьку покормить.

Матрена. Не послушались Митьку – делов натворили!

Любава. Ты сильно не убивайся. Заживет... срастется.

Матрена. Пока срастется – сколько мук примешь. Кожа-то вон как ошпарена.


Вбегает Лизавета.


Лизавета. Глу-упая, моя Любка! Чего ради увечишь себя! За это памятник не поставят.


Слышится писк ребенка.


Да успокой ты его, тетка!

Любава. Принеси сюда... покормлю.

Лизавета. У тебя грудь вся растрескалась... Молоко течет с кровью.

Любава. Он есть хочет. И мокрый, наверно. Надо перепеленать.

Лизавета. Не суетись, бога ради. Сейчас санитары придут с носилками. Вот неотложка подъехала.

Любава. Володьку оденьте потеплей.

Лизавета. Не поедет с тобой Володька. Тебя бы живой довезти.

Любава. Как же не поедет? Лиза, почему не поедет? Я не могу без него...

Лизавета. Сможешь. (С болью.) Бережешь вас, бережешь... Сами-то себя когда беречь научитесь?

Матрена. Ох, господи! Изувечили девку!

Любава. Принесите... проститься хочу.

Лизавета. Через недельку увидитесь. Чуть-чуть поправишься – привезем тебе Володьку.

Любава. Земля плывет... черно! Помру, наверно...

Матрена. Дочь, доча! Ты чо задумала?

Лизавета. Рассолодела! Ты всех нас переживешь! И жизнь свою всех лучше устроишь.


Затемнение.


Голос Ивана. Она права оказалась. Отчасти права. Любава не умерла. Зато бабка с внучонком своим хлебнула горя. Не пошли ему впрок Танюшкины огурцы. Отравился, что ли? Еле отстояли. Но, бывая в больнице, тетка Матрена бодрилась, виду не показывала. А когда беда миновала – не выдержала, расплакалась старуха. И про Серегу сказала...


Любава и Матрена выходят из больницы.


Любава. Не плачь, мама. Ведь обошлось же. Все обошлось.

Матрена. Обошлося, бог пронес. А тут еще Серьга этот треклятый... кровососы они, изменщики!

Любава. Сергей?! Он что, приехал?

Матрена. Показался. Да опять уехал...

Любава. И ко мне не зашел...

Матрена. Он не один приезжал, Люба... с невестой. Я потому и смолчала.


Не поддержи ее мать, Любава упала бы.


Любава. Солнышко падает! Поддержи, мама!

Матрена. Примстилось тебе, Любушка! Солнце на месте! Вон оно, солнышко! Сияет себе... и нам сияет.

Любава. Сияет, а на земле так пасмурно. И в душе пасмурно, мама.

Матрена. Садись в машину, доча. Не держи народ. Народу ехать надобно.

Любава. Пусть едут, пусть... А мне некуда. Некуда-а-а!

Матрена. Господи, господи! Ей-то за что? Карай уж меня, ежели в чем согрешила. Карай, я привычна. Любаву оборони. Пойдем, доча. Пойдем помаленьку. А люди пущай едут. Им, людям-то, ехать надобно.


Занавес


### ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Утро в избе Сохиных. Любава спит.

Поднявшись, Матрена включает свет и совершает утренний обход, останавливаясь перед каждым, из портретов навсегда ушедших мужа и сыновей. Потом, гремя дровами, топит печь.


Матрена. Не спишь, так вставай. Или уж сбила охотку?

Любава (поднимаясь). До смерти не собью.

Матрена. По деревне разговоры идут: чудит, мол, девка. Свою картошку коровам скормила, теперь у колхозников скупает. Дивуются, понять не могут, для чего расходуешься.

Любава. Пускай дивуются. Надоест – перестанут.

Матрена. Теперь до весны кормов хватит?

Любава. Растягиваю. Да ведь молоко-то не из воздуха получаем. Четвероногие фабрики картошечку в него перерабатывают. И сенцо тоже.

Матрена. Понятная вещь. Ты вот чего, Люба, ты попроси у Александра земли. С гектар хоть, что ли. Посадим там всякую всячину для твоей группы. На ту зиму нужды в кормах знать не будешь.

Любава. Я уж обращалась, мама. И семена, говорю, свои собственные, и руки...

Матрена. Отказали?

Любава. Велят подождать до правления.

Матрена. Решат в твою пользу. Колхозу-то не будет убытка. Для него из кожи лезешь.

Любава. Не только для него, мама. Мне самой интересно.

Матрена. Как же не интересно? Дело-то человеческое... правильное дело! А еще телят не забывай отбирать... не всех телят, а тех, которые от ведерниц. Да в общее стадо их не пускай. Сами доглядим.

Любава. Я от телят отказаться хотела... и так уж доярки косятся: дескать, в передовики рвусь. А Митя их подзуживает.

Матрена. Откажешься – группы кем пополнять станешь? А что мелют – пускай: языки-то без костей.

Любава. И все же обидно: неправда ведь это. Разве я ради почестей живу? Чуть в сторону отойдешь, кости перемывают...

Матрена. Ты на них ноль внимания. От зависти болтают...

Любава. Завидовать-то нечему.

Матрена. Пожалуй что. Живешь как монашка: ни на вечерки, ни в клуб. Так и жизнь пройдет – не заметишь.

Любава. Пусть проходит.

Матрена. Вон Лизавета не упускает свое. Говорят, с художником схлестнулась.


Любава. Мне-то что? Я Лизавете не указчица.

Матрена. Семью заводить пора, вот что.


Входит художник, лысоватый, тихий человек.


Художник. А я до вас. Желаю здравствовать.

Любава. У Лизаветы спросились? Смотрите, она живо сюда прибежит.

Художник. Я ж по делу. Я ж рисовать вас хочу, Любовь Павловна.

Матрена. Не подъезжай, тебе тут не отколется.

Художник. Но я серьезно, тетенька! Мне и вправду Любовь Павловну отрекомендовали как лучшую доярку, Потом внешность у нее... внешность мадонны!

Любава. Поищите себе другую мадонну.

Художник. У вас плохое настроение... извините. Если позволите, зайду в другой раз.

Матрена. Не рискуй. В другой раз мы тебя в шею вытолкаем. (Выпроваживает его.) Ишь, хлюст! Подходец нащупал!

Любава. Зачем обижаешь человека?

Матрена. Разве не поняла? Он одинаково ко всем подъезжает: я-де вас рисовать хочу. А сам уж к кровати примеривается.


Появляется Лизавета, в руках ее пакет со шляпой.


Лизавета. Я думала, гости у вас.

Матрена. Художника ищешь? Спрятали мы художника... осталась с носом.

Лизавета. Нужен он мне... как журавлю волчьи уши.

Любава. Опять характерами не сошлись?

Лизавета. Я в жильцы-то его с умыслом взяла: ждала – портрет нарисует. А он, дармоед, пальцем не пошевелил.

Матрена. Шевелил, поди... (Уходит.)

Лизавета (хохочет). Ух, язва! А я вчера из Заимки с Ваней ехала.


Любава (безразлично). Будто вы раньше с ним не ездили!

Лизавета. Раньше-то он все время около тебя вился.


Любава сердито отмахивается.


Я шляпку тебе купила. Эту шляпку на пень напяль – пнем соблазнятся. Тебе и дарить боюсь.

Любава. Не дари.

Лизавета. Все же подарю... люблю дарить. Примерь.

Любава. Спасибо. (Но примерять не стала.)

Лизавета. Примерь, примерь! (Пока Любава примеряет.)

Ваня-то... целоваться ко мне лез. Осмелел парень!

Любава (яростно). Целуйтесь! (Тихо.) Целуйтесь. Только меня в свои отношения не впутывайте.

Лизавета. Все еще на дистанции держишь его? А я бы на твоем месте сократила дистанцию.

Любава. Ты этой темы не касайся. Слыхала?

Лизавета. Могу. (Выглянув в окно.) А вон и Ванечка сюда хромает.


Входит Иван.


Что, думал, свидетелей нет?

Иван. У тебя одно на уме.

Лизавета. Хоть бы поздоровался, невежа!

Иван. Раз десять здоровались на дню...

Лизавета. Разве? А я и не заметила...

Иван. Мудрено заметить. Следишь за мной, будто сыщиком нанялась.

Лизавета. Была охота следить! Сам не даешь проходу: то в одном переулке встретишься, то в другом. И все за бочок норовишь... или еще за что помягче.

Иван. Кто не знает тебя – поверит. Выйди-ка! Мне с Любавой поговорить надо.

Лизавета. При мне говори... Ведь ты по делу? Вот и говори в моем присутствии, чтобы морального разложения не случилось.


Иван. Сейчас вытолкну отсюда – вот и будет тебе разложение! Уйдешь или нет?

Лизавета (зашипев, подскочила к Любаве). А, снюхались? Присушила голубчика?

Иван. Началась сказка про белого бычка.

Лизавета. Может, и про бычка, только не про белого. Про того, который сердце мое высушил! (Указав на Любаву.) Да еще про змею про эту, которая подружкой моей притворялась.

Любава. Довольно! Ты не ходи сюда, Ваня! (Лизавете.) И ты пореже захаживай. Устала я от вас. Ото всех устала.


Лизавета, хлопнув дверью, выскакивает из избы.


Иван. Все время гонишь меня. А что я плохого сделал? Хоть одно словечко обидное сказал? За что гонишь, Люба?

Любава. Пустая я, Ваня, до донышка выпитая. А ведь ты ждешь от меня чего-то.

Иван. Ничего не жду. А что хожу иногда, что помогаю, так разве это запрещено? Вижу, как гнешься одна на ферме. Никто по стольку не работает.

Любава. Тем и спасаюсь. Я забываюсь там, Ваня.

Иван. Ты много взвалила на себя... не по силам взвалила. Надорвешься!

Любава. А для кого мне беречься? Все постылые.

Иван (тихо). Для меня хотя бы. (Горячо.) Я понимаю, человек я для тебя неинтересный... Но ведь человек же! А человек для человека живет. Такой уж закон у жизни.

Любава. Ловко подвел!

Иван. Не я, факты к тому подводят. Возьми хоть братьев своих... отца. Антон парнишкой, молоко на губах не обсохло, под танк со связкой гранат бросился. Нил амбразуру собой закрыл... Они же не ради славы, Люба! Они за Родину, за вас жизни свои отдали... Вот я и говорю: человек для человека.

Любава (потянулась к нему, но тут же одернула себя). Наплел тут... про Антона, про Нила... Зря извилины напрягал!

Иван. Люба, Любушка! Ведь я от души... я...

Любава. Ты от души, а мне душно, душно от твоих разговоров! Мне впору головой о стенку биться. (Умоляюще.) Пощади меня, Ваня! Пощади, если хоть сколько-нибудь любишь меня... Любишь?

Иван. Ты же знаешь...

Любава. Тогда не заговаривай больше об этом... Оставь меня, чтобы я против себя самой не пошла. Навсегда оставь, Ваня!

Иван. Ну вот... все. А я думал... я жил тобою, Любава! Больно-то как! Если бы ты знала, как больно! (Трет ослепшие от боли глаза, выходит, столкнувшись со старшим братом.)

Рушкин. Ага, вот он! А я ищу, ищу его по всей деревне! Хорошо ли в мои-то годы челноком сновать?

Иван (трясущимися губами). Чего тебе?

Рушкин. Шемякин приехал. Созвали экстренное правление. Тебя требуют.

Иван. Не пойду. У меня трактор стоит заведенный.

Рушкин. Заглуши. А на правление идти придется. Сам секретарь райкома твоей личностью заинтересовался.

Любава. Насчет участка-то вы решили? Дадите участок?

Рушкин. Дадим, решили... Только управишься ли? Двойная обуза...

Любава. Попробую. Где наша не пропадала!

Иван. Не управится – я помогу. Да ведь это все полумеры. Надо звено создавать, чтобы корма добывало. У доярок свое назначение.

Рушкин. Звено-о? Шустрый какой! Где его взять, звено? Народу-то сам знаешь сколько.

Иван. Ну, так езди на безотказных... выжимай из них все соки. (Выходит.)

Рушкин. Донимает братан? Он такой, он настырный. (Печально вздохнув.) Женились бы вы! Чем не пара?

Любава. Советчиков-то вокруг! И все бесплатно советуют. Все знают, как жить. Одна я только не знаю.


Входит Матрена.


Рушкин (увидев ее, спешит улизнуть). Ну что, отхворалась, тетка? Ишь как на пенсии-то раздобрела! Государство, стало быть, не напрасно пенсии установило.

Матрена. Век бы ее не было, этой пенсии. Я из-за нее без дела осталась... Руки ноют без дела-то! Определяй давай на работу. Я не привыкла, лежа на печке, кирпичи гладить.

Рушкин. А, вон ты о чем! Это я в два счета утрясу. (Задумался.) За племенными телятами ходить будешь?

Матрена. Я и без указки за ними хожу.

Рушкин. Ты же неофициально, так сказать, из чистого патриотизма. Я тебя официально к этому делу припишу. Смотри получше ухаживай, тетка! Будущих рекордисток пестуешь...

Матрена. Лекордисток! Все бы так! Лекордистки-то – руки Любавины!

Рушкин. Что верно, то верно. Любава у тебя беспокойная. В мать удалась.

Матрена. Полно глаза-то замазывать, мытарь! Когда на ферме порядок будет? Одна только Любава и гнется. Другие что, не колхозницы? На коровенок глядеть срам! А городские люди молоко от них пьют.

Рушкин. Меня что... Тех вон ругай, которые из колхозу бегут.

Матрена. Бегут – стало быть, сам виноват. Аль кто другой из начальства. Народ зря с места не стронется.

Рушкин. Мы-то с тобой на месте! И Любава на месте.

Матрена. Не оправдывайся, Лексан. Начала – до конца выговорюсь.

Рушкин (покорившись). Ну ладно, крой, только негромко, чтоб со стороны не слыхали. Ты выйди пока, Любава.


Любава уходит.


Матрена. Пить когда перестанешь?

Рушкин. Я помаленьку, тетка. С устатку.

Матрена. Достукаешься – снимут с председателей.

Рушкин. Митя и то уж грозит свергнуть. А я сам того желаю, не отпускают. Руководи, дескать. Было бы кем руководить! Вот брошу все и смоюсь отсюда куда глаза глядят!

Матрена. Ишь, запел, окаянный! Ты служи, служи, старайся! Бегать все умеют... Мужику землю обихаживать надо. На то он и мужик.

Рушкин. Земли-то вон сколь! Всю не обиходишь.

Матрена. А как мы без вас выкручивались в войну? Лошадей не было, тракторов не было. Все на себе да на коровенках. А с голоду не помирали, а вы на фронте нужды не испытывали.

Рушкин. Война – время особенное. Тогда ни с чем не считались. И разговор был короткий в случае чего. Щас не те времена.

Матрена. Распустили народ, разбаловали! И сами разбаловались. Своя машина есть – мало. Подай колхозную. Дом рубленый – плохо. Из кирпича дворец надо... И деньгу положили, как министру. По заслугам ли?

Рушкин. Миром думали. Я не ставил условий. А насчет заслуг давай помолчим. Кто по утрам в окна стучится? «На наряд, колхознички!» Мужики еще так-сяк, а баб не дозовешься. Шефы на сенокос приехали – стыдобушка! Городские женщины литовками машут – наши Иванов день аж празднуют. Дарья Черняева с Аксиньей Глушковой посреди улицы за волосы друг друга таскали.

Матрена. С тебя пример берут. Председатель пьет, и колхознички не промажут. Тем и веру у людей отбиваешь. Вон Иван твой... одна кровь, а трезвенник. Можно сказать, клад- парень.

Рушкин (ловко переводя разговор). Клад, а подобрать его некому. Отшивает Любава. Занеслась или царевича ждет?

Матрена. Некого ей ждать, Лексан, знаешь. И заноситься не с чего. Сергея в сердце хранит.

Рушкин. Лучше-то никого не нашлось? Хранит какого-то сукина сына.

Матрена. Сама так же думаю. Но ведь ей не прикажешь.

Рушкин. А ты повлияй... по-матерински. Ну ладно, побегу в контору. Там правление собралось.

Матрена. А и хитрущий же ты, дьявол! Сбил с толку... Я ведь ругать тебя собиралась.


2


Голос Ивана. С легкой руки Шемякина десятым в «Заре» председателем стал я. Знал, что взвалил на себя непосильную ношу. Но одно дело – знать, другое – почувствовать, насколько эта ноша тяжела. Давит она днем и ночью. Раньше за себя отвечал, за свой трактор, за вспаханное мной поле. Теперь – за весь колхоз, за все трактора, за всю колхозную пашню. Нужно что-то придумывать, чем-то увлечь людей, которые разуверились... Нужно залатать множество дыр. А я ничего не умею. И зачем я согласился на это чертово председательство?


Братья Рушкины стоят на берегу озера. Волны шумят, перехлестывают через запруду.


Иван. Не разорвет плотинку-то, как считаешь?

Рушкин. Держалась же до этого. И еще не одну весну продержится. Или чесотка хозяйственная одолела?

Иван. Озера жаль... чистое рыбное озеро! Тут ребятишкам пионерлагерь надо построить.

Рушкин (удивленно смотрит на брата). Гляди ты! А я до этого не додумался. Видно, не зря выдвинули тебя в председатели.

Иван. Какой из меня председатель! Перед людьми робею, опыта нет.

Рушкин. Это наживное, братан. Со временем все постигнешь. И шишек, понятно, нахватаешь. (Смущенно хохотнув.) А я в лесничество податься решил.

Иван (решительно). Не отпущу. И в райкоме скажу, чтоб с учета не снимали.

Рушкин. А я, грешным делом, рассчитывал на тебя. Отпусти, братан. Я свое колхозу отдал.

Иван. Обиделся, что с председателей убрали? Скажи Мите об этом. Он порадуется. Везде кричит, что Рушкина сверг.

Рушкин. Какая тут обида? Я рад не рад.

Иван. Будешь моим заместителем.

Рушкин. Ни за какие коврижки! Хватит с меня больших чинов! И здоровьишко не прежнее.

Иван. Ну, а ферму потянешь?

Рушкин. Подумать надо.

Иван. Я, правда, еще одно дельце задумал... Хотел тебе поручить. Да ладно, приглашу агронома.

Рушкин. Дельце-то какое?

Иван. По-моему, перспективное, Старики говорят, льны у нас когда-то росли богатые.

Рушкин. Было такое. Места тут для них. Да ведь льны усердия требуют. Где руки возьмешь? И на льнозавод их без особой охоты принимают. Дохлый заводишко-то!

Иван. Руки добудем. Студентов на практику приглашу. А осенью шефы из района помогут. И с заводом как-нибудь утрясем. Я уже забрасывал удочки начальству. Обещали содействие отстающему колхозу. (Усмехнулся непросто, будто не Рушкин, а он был старшим братом.)

Рушкин. Испыток не убыток. Скажу Галине, чтобы манатки распаковывала.

Иван. А я уж сказал.

Рушкин (добродушно). Скорый ты на подъем.

Иван. Ферму-то примешь?

Рушкин. Лучше Любаву назначь. Девка старательная.

Иван. Отказалась она. Категорически отказалась. Берись, Саша. Наладишь селекцию, звено по заготовке фуража организуешь...

Рушкин. От тебя, видно, не отвертишься.

Иван. Митю скотником переведи. В сторожа какого-нибудь старичка подыщем.


Братья уходят.

Появляются Любава, Галина, затем Рушкин.


Рушкин. Ты, Галя, чего тут? Ты же подоила свою группу.

Галина. Вера Коморникова захворала.

Рушкин. Воспаление хитрости? Вечор видел, как она в клубе выплясывала.


Галина. Выплясывала или нет, коров-то доить надо.

Рушкин. Сам подою. А ту гулену оставлю без премии.


Любава и Галина хохочут.


Иван (входя). Правильное решение, Саша. Очень правильное!

Рушкин. Халатик-то сними, Галина!

Галина. Это еще зачем?

Рушкин. Сними, посмотрю.


Галина снимает.


И ты сними, Любава. Ай-ай, будто ноги о них вытирали!

Галина. Дай сюда, выстираю.

Рушкин (с ехидцей). Да уж ладно, сам простирну. Вам, вижу, некогда. Ходите тут замарашками... Простирну... в свете последних событий. (Взяв халаты, уходит. Вскоре возвращается с мокрыми, развешивает.)


Галина. У, злодей! Мог бы и по-человечески сказать. Все с подковырками.

Рушкин. Меня тут прачкой при вас назначили... по совместительству – заведующим фермой. (Резко.) За стирку тоже вычту. А еще раз в грязных халатах увижу – на дойку не допущу.

Любава. Я в этом халате корм задаю, Александр Семенович. Для дойки есть чистый халат. Вот он! (Принесла.)

Рушкин. Ну, извини, Любава, извини. А ты, женушка, меня не позорь. Ходи опрятной.


Затемнение.


Голос Ивана. Александр потихоньку-полегоньку навел порядок. Ферму механизировали. Корма теперь на электрических тележках подаются, уборка делается автосмывом. Молокопровод наладили... Механизированное звено организовали по заготовке кормов. Я пригласил селекционера... Так что с самодеятельностью покончено. Любава по-прежнему самая лучшая в колхозе доярка. Да она и в области одна из лучших... В общем, за ферму я спокоен... Даже Митя перестал поговаривать о свержении. Он сейчас в скотниках. Чем-то мы схожи с ним. Неустроенностью быта, что ли? А многие намекают, что пора уже, пора... Сам знаю: пора. Однажды заглянул в зеркало: седина в волосах... Удивился. А чему удивляться? Председатель... Хотя все еще в это не верится.


В хате Сохиных. Любава спит. Входит Лизавета.


Лизавета. Вставай, соня! Вставай, погуляем. Может, последний теплый денек выдался...


Любава не встает. Лизавета набрала воды, брызнула на ее лицо.


Любава. Перестань, Лизка! Я сон такой видела...

Лизавета (мрачно). И я. Знаешь, я человека во сне убила... женщину. Вся в холодном поту проснулась, реву.

Любава. Так ведь это сон! Наяву-то и мухи не убьешь. Чтобы убить, надо смертно ненавидеть. Брр!

Лизавета. А ты спроси сначала, кого я убила, ну, спрашивай! Не хочешь... Тогда сама скажу. Тебя, подружка... тебя-я!

Любава. Заговариваешься... должно быть, опять горячка любовная. Влюбилась, что ли?

Лизавета. Угу, влюбилась... в воздыхателя твоего.

Любава. О господи! Снова да ладом! Не надоело тебе? Или ни о чем другом думать не можешь?

Лизавета. Не могу! Твоя правда. Стараюсь изо всех сил, а не могу из сердца его вырвать.

Любава. Врешь, все врешь! Кабы любила – на стороне утешений не искала...

Лизавета. Я потому и ищу, что не замечает он меня... К тебе ластится...

Любава. Насочиняла тут, навыдумывала... Ты же не любишь его! Ты так, из злости... доказать ему хочешь! И себе доказать... Вот, мол, как ни отбивался, а мой, мой!

Лизавета. Ну да, хочу. Потому что мой... А ты разве не хочешь? Я все примечаю...


Любава. Ты, Лиза, собака на сене. Готова всех искусать, чтобы сено не ели. А сено-то не твое.

Лизавета. Может, и так... Может, и так... Только я вот что тебе скажу... Я сама собой не владею, когда вижу его. Вот скажи он мне слово... да что слово! Моргни только – на край света за ним побегу... сама себя забуду.

Любава. Ну и беги... Не теряй понапрасну времени. Я... да подите вы все! Надоели! Я сама по себе. И больше не будем!


Входит Иван.


Лизавета. Как чувствовал, что мы его меж собой делим.

Иван. Дели не дели – тебе ничего не достанется. Пора бы понять. Давно пора. Я за советом к тебе, Любава.

Лизавета. Ясно, что за советом. Зачем же кроме-то? (Горько усмехнувшись, уходит.)

Любава. Обижаешь ты ее, Ваня. Крепко обижаешь. (А в голосе маленькое торжество.)

Иван. Будто меня не обижают.

Любава. Ты мужчина. Ты сильный.

Иван (резко). А ты сваха! Люблю же я тебя! Люблю до одури!

Любава. Опять?! Ну до чего же ты непонятливый! (Руки невольно легли на его плечи, но не обняли – оттолкнули.) Не надо, Ваня. Ну, честное слово, не надо.

Иван. Лизавету жалеешь? Какая ты добрая, Люба! Ведь ты за мой счет добрая!

Любава. Не надо об этом. Смотри, день-то какой красивый!

Иван. Да, красивый. Езжу по дню, а красоты его не замечаю.

Любава. Должность хлопотливая... И сам себя не щадишь.

Иван. Чтоб деньгу накопить, надо много думать, вертеться. На голом энтузиазме далеко не уедешь. Наивные люди повывелись. Им результат подай.

Любава. А разве нет результатов? И фермы новые, и жилье... Помаленьку новоселы подъезжают. Село на глазах меняется.

Иван. Только моя жизнь без изменений.

Любава (прижалась к нему, забывшись). Устал, бедненький!

Иван. Любушка, зорька моя...

Любава (отстранившись). Так Сергей меня звал...

Иван. Не надо о нем, Люба. Одним прошлым не проживешь.

Любава. Наверно, ты прав, Ваня. Поцелуй меня, что ли?

Иван. Поверишь ли – не умею! Я ведь ни разу не целовался.

Любава. Бедняжка!

Иван. Нет, Любушка, не-ет! Я теперь не бедняжка! Теперь я самый богатый человек на земле. Я... (Стиснул ее в объятиях.)

Любава. Ничего не хочу знать... мой, мой!

Иван. Твой до смерти, Люба! Всегда был твой!

Любава. Чудо, чудо свершилось! Душа ожила!


С визгом врывается Лизавета. Расталкивает их.


Лизавета. Отравлю-юсь! И мертвая приходить к вам буду! Не видать вам счастья! Не вида-ать!

(Разорвав какой-то пакетик, высыпала в горсть таблетки.)


Иван выбил таблетки из рук.


Отдай! Отдай! Тут смерть моя!

Иван (заламывая ей руку). Не бесись. Чего тебе нужно?

Лизавета. Тебя, тебя-яя... Женишься на этой... на Любке – в день свадьбы на воротах твоих повешусь!

Любава (нежно, прощально улыбнувшись ему). Иди, Ваня. Мы сами тут разберемся.


Иван, выпустив руку Лизаветы, уходит. Любава сразу опала, как цветок осенью.


Лизавета (еще не осознав, что натворила). Любка! Страшная ты какая! Что ты, Любка? Из-за него? Не стоит он нас. Все мужики, вместе взятые, не стоят мук наших! Нашла из-за кого убиваться! Очнись, Люба! Нам ли с тобой... с красотой нашей... не пропадем! Любушка! Ну! (Встряхивает Любаву.)


Та, где стояла, там рухнула.


Люба! Любушка... подруга! (Трясет ее, бежит за водой, брызжет ей в лицо.)

Любава (открывая глаза). А где жаворонки?

Лизавета. Какие жаворонки? Бог с тобой, Люба! Осень уже...

Любава. Осень? Ну да, осень... осень! Моя осень... (Поднимается. Увидав пакетик на полу, прочитала вслух.) «Цитрамон»... Так вот чем ты отравиться хотела!

Лизавета (трусливо озираясь). Надо же было вас припугнуть...

Любава (влепив ей в лицо тяжелый плевок). Дрянь!

Лизавета. Ты что, ошалела?

Любава. Не подходи ко мне! (Поднялась, идет к двери.)

Лизавета. Куда ты, Люба? Одну не пущу.

Любава. Не смей! К Володьке пойду... провинилась я перед ним. (Уходит.)


Входит Матрена.


Матрена. Опять поссорились? Ивана поделить не можете?

Лизавета. Ах, тетка! Кабы он на две половинки делился! Чтобы и Любке и мне поровну! Не делится ведь... никак!..


3


По улице идет Иван.


Иван (остановился). Еще одна зима минула. Торопливая, странная зима. Если по дням перебирать, вроде бы вспомнить нечего. Но что-то было, было! И кануло безвозвратно. Я знаю, то уже не вернуть... Летят годы, как журавли. Но журавли возвращаются в гнезда свои. А прошлое вьет гнезда только в памяти нашей. Лучше не терзать ее, память... Есть сила инерции, которая помогает забыться... Есть дело... Инерция и дело. Дело и инерция...


Подходит Лизавета.


Лизавета. Все еще хромаешь, Иван Семенович?

Иван. Хромаю, пока хромается.

Лизавета. Загляни на ночку ко мне... выправлю.

Иван. Скорей на обе ноги захромаю.

Лизавета. И такое возможно. Побаиваешься меня?

Иван. Прошло то время, Лиза... Давно уж Иван Рушкин не тот человек, да и ты поизносилась.


Лизавета. Я-то? Ну, меня время не берет. Кожа, как молоко. А груди – мячики. Тронь-ка! Что, боязно? Эх ты! А говорил, не боишься.

Иван. Трогать и без меня есть кому. Только ведь мелко это, Лиза. Мелко и стыдно.

Лизавета. Мелко?! А разве не ты меня сломал? Не из-за тебя мельчать стала?

Иван. Тебе всегда нужны виноватые. При них легче быть правой. А если разобраться в твоей правоте, все наоборот получается.

Лизавета. Если ошибаюсь, если не права – помоги, наставь на путь истинный.


Иван досадливо отмахивается.


Или все некогда? Говорят, агрономшей новой занялся? Верно ли говорят?

Иван. Я ведь не спрашиваю, кто у тебя вечор песни пел. И кто из калитки поутру вышел. Живи как знаешь. И в судьбу мою не встревай.

Лизавета. Не выйдет, Ванечка! Встревала и буду встревать!

Иван. Дура ты, дурища! И гордости никакой.

Лизавета (со стоном). А-ах, миленький мой! Да ведь гордость-то мою ты, ты растоптал! Так и живу без нее, надеюсь... А на что мне надеяться?

Иван. Не устраивай представление. Люди на нас смотрят.

Лизавета. Что мне люди? И я им что? Живу, как ветер вчерашний. Посвистал – улетел... Кто о нем вспомнит?.. Ох тяжко, Ваня! Любава была у меня... предала я Любаву. Родить бы, что ли?

Иван (искренне). Рожай, Люба. Выходи замуж и рожай. Хватит уж яловой-то ходить.

Лизавета. Любой назвал... Не забыл, значит? Если бы меня так любили! Я была бы на седьмом небе! (Уходит.)


Появляются Рушкин и Анна Васильевна. Она в брючном костюме, в очках.


Рушкин (поздоровавшись). Указ слыхал? Любаве орден Ленина дали.

Иван. Качнуть ее надо. Пошли.

Рушкин. Погоди. Там новоселы из Чувашии приехали. И Пуртов.

Иван. В отпуск, что ли?

Рушкин. В колхоз просится. Я говорю – не примем. Подвел меня, в самую страду смылся.

Иван. Теперь не смоется. Смоется – десяток других на его место найдем. Выручил нас ленок. А ты не верил...

Рушкин. Глаза боятся – руки делают.

Иван. Анны Васильевны заслуга. Забытое возродила. А ведь никто не верил... Лен, дескать, отрасль убыточная...

Анна Васильевна. Прежде всего люди старались. Без них и Терентий Мальцев ничего не сделает.

Иван. Мальцев, конечно, большой человек. Но и ты у нас умница, прелесть. Верно, братан?

Рушкин. Тебе лучше знать.

Иван (погладив Анну по руке). Умница! Прелесть! С ленком вышли, теперь за озимые берись... Озимые пока в загоне.

Рушкин. Ничего себе – загон! По двадцати одному центнеру взяли! Ты, Иван, зарылся!

Анна Васильевна. Иван Семенович прав. Двадцать один центнер, разумеется, неплохо. Но в совхозе «Еланском» по двадцати семи на круг взяли. Мы чем хуже?

Иван. Не хуже, Аннушка. Ничем не хуже. Правда, культура земли не на том уровне. Они за полями-то, как за собственным лицом, ухаживают. Отсюда и урожай...

Анна Васильевна. Научимся. И людей приучим... Теперь вся выгода в земле. А землю здесь много мучили...

Иван. Ах ты, говорунья моя! Иди пообедай. С утра по полям носишься.


Анна Васильевна уходит.


(Глядя ей вслед.) Повезло нам с агрономом. А, братан?

Рушкин. Без нее мы бы заплюхались. Жениться тебе пора, Ваня. Хватит в бобылях-то ходить.


Иван. Ты так считаешь?

Рушкин. Только так! Каждый должен исполнить свое назначение.

Иван (хмурясь). Любаву-то не поздравили. Пойдем поздравим.

Рушкин. Успеем еще. Ты, Ваня, вот на что ответь... Как время угадывать научился?

Иван. Это оно меня угадало. И не только меня... Люди-то во всю грудь дышат – стало быть, атмосфера вокруг здоровая. Загадка проста...


4


У Сохиных. Матрена и Любава, она смотрится в зеркало.


Матрена. Седеешь, девка. Рано седеешь! Я в сорок лет первый волосок седой выдернула.

Любава. Мне, мама, с тобой не равняться. Твоей крепости на десятерых хватит.

Матрена. Жила бы полегче. К пересудам-то не прислушивалась бы... Для кого эта стать?..

Любава. Стать от тебя перешла. Моей заслуги в том нету.

Матрена. Не уводи. Вон Лизка везде находит себе утешение. Киномеханика подцепила. Вечор из лесу идут. Где была, спрашиваю? Брусничку, говорит, щипала...

Любава. Пускай щиплет. Дощиплется!

Матрена. Любушка, доча... Не мучила бы Ивана-то... приголубила бы его!

Любава. Не могу, мама. Я ведь не Лизавета.

Матрена. Что ты киваешь на нее! О себе думай. Нашла кому уступать. Она не нужна вовсе Ивану.

Любава. Зато он ей нужен.

Матрена. А тебе не нужен? Тебе тоже надо жить. Детей рожать надо.

Любава. Я живу, мама. Не хуже людей живу. Вон Володька растет. А у нее – никого на свете...


Издали, через открытое окно, доносится рев воды.


Матрена (вздохнув). Шумит Пустынное! Весна нынче бешеная.

Любава. Вёсны всегда бешеные.


Входит Лизавета.


Лизавета. Небось, обо мне говорили? А я вот она, нарисовалась. Не выгоните?

Матрена. Пришла, так садись. Ходишь, травишь людей. Не живется спокойно.

Лизавета. Сама себя казню за это. Бывает, задумаю что-то хорошее. Слова добрые на языке вертятся... А через минуту такой фокус выкину, такого наболтаю... что и в уме не держала.

Матрена. Лошадь и та узды слушается. Ты все узды рвешь. (Уходит.)

Лизавета (расплакалась). Любушка! Ваню-то мы проворонили! Женится Ваня!

Любава. Пускай женится. Мне все равно.

Лизавета. Притвора! А мне не все равно! Люблю его до беспамятства! Так вот и закричала бы на весь белый свет: «Люблю!»

Любава. Любишь, так брусничку-то с другими не щипала бы...

Лизавета. Потому и щипала, что хотела забыть. Не могу... не могу забыть!

Любава. Можешь не можешь – придется. Так что мирись.

Лизавета. Любушка, ну хоть ты перехвати его! За тобой он от кого хочешь убежит. Смани его, Люба! Тебе не понадобится, я возьму.

Любава. Замолчи, замолчи...

Лизавета. Агрономшу щадишь? А кто она тебе? Кто? Она же дорогу нам перешла! Не щади, Люба! Бери его, пока я в растерянности. Бери, а то на бобах останешься.


В дверях художник.


Художник. Я снова до вас, Любовь Павловна. Но как будто не вовремя? (Пятится.)

Любава. Проходите, садитесь. Гостем будете.

Художник. Гостевать некогда. Хотел портрет ваш дорисовать. Да вот молока для ребятишек купил, отнести надо.

Лизавета. А меня не рисуешь... Изобразил бы... хоть за харчи рассчитался бы.

Художник. За харчи деньгами расплачусь. А рисовать не буду. Лицо у вас для мадонны неподходящее.

Лизавета. У нее, значит, подходящее? А ну, покажь.

Художник (устраивая станок). Портрет еще не закончен. Сидайте ближе, Любовь Павловна. Я вас недолго помучаю.

Лизавета. Любка-а... какая ты горькая тут!

Любава (усмехнулась). Мадонна из Чалдонки. Звучит?

Лизавета. В каждом глазу вопль. Что ж ты натворил, мазилка?

Художник. Вам горечь в глаза бросилась... а силу ее, а доброту не бачите? Приглядитесь! Всем видом своим говорит: «Мне в этом мире много лиха досталось. Но я по-прежнему люблю людей... Живу для людей».

Лизавета. Ну, нагородил! Не за что их любить, людишек-то! Потому что и они никого не любят, кроме самих себя.

Художник. Мне жаль вас, Лиза. Жаль, словно нищенку, у которой в кошеле пусто.

Лизавета. Жалеешь? Меня-то? Не ты ли на коленях замуж за себя уговаривал? Это нищенку-то! Жену, детей бросить хотел – все ради меня. Теперь положительный стал... Тоже мне жалелыцик! (Вышла.)

Художник. Было такое... слава богу, одумался.

Любава. А что, впрямь могли уйти от семьи?

Художник. Не знаю. Мог, наверно. Это было как ослепление. Потом прозрел. В вас что-то новое появилось. Понять не могу.

Любава. Наверно, еще одна потеря... добавилась ко всем прочим. Только и всего.

Художник. Очень хотел бы помочь вам.

Любава. Не поможете. И никто не поможет. Я молока вашим ребятишкам налью... А рисование отложим до следующего раза. Договорились?


Входит Иван. Художник, взяв бидон с молоком, уходит.


Иван. Люба, ты уже... в курсе?

Любава. Слышала. Поздравляю.

Иван. Вот... надумал. Тебя уж, видно, не дождаться.

Любава. И не жди. Так будет лучше.

Иван. На свадьбу придешь?

Любава. Если пригласишь.

Иван. Пойдем. Там уж собрались.

Любава. Дай я тебя поцелую, Ваня.


Иван потянулся к ней, Любава остановила.


Нет, нет, я сама. (Поцеловала его в лоб.) Теперь иди. Я переоденусь. И подарок подберу.


Затемнение.


Голос Ивана. Невеселая была у меня свадьба. Я жалел, что пригласил на нее Любаву. Было трудно и ей и мне...


Застолье.


Митя. Горько-о!

Лизавета (трясет головой, смеется почти безумно). Ух, горько-о!

Митя. Сдрейфил, что ли, жених? Целуй!

Иван (встал, но, посмотрев на Любаву, осадил плечо невесты). Ну их. Пусть бесятся. За тебя, Аннушка! (Схватив стакан, вылил в себя, неверной рукой ловит ускользающую вилку.)

Голоса (настойчивей). Ты что, Иван Семенович, против обычая?

– Горько!

– Целуй! А то оконфузим.

– Горько!

Галина (она сидит рядом с Любавой). Кому горько, кому сладко. Ох, жизнь наша крученая!


Лизавета несдержанно пьет, улыбается.


Голоса. Горько! Горько!

– Хороша парочка – гусь да гагарочка!

– А что, агрономша не прогадала. Жених в самом соку, и положение при нем.

– Она и сама девка аппетитная. Правда, в очках...

– Очки-то ночью снимают, хе-хе-хе...

Митя. Аннушка! Анна Васильевна! Я те перину из лебяжьего пуха, чтоб кровати не чуяла под собой! Ей-богу, не вру! Спроворю перину!

Рушкин. Ну что, братан, рад? Сбылось? (Он против обыкновения не пьет.)

Иван. Что ж ты не выпил за меня?

Рушкин. Не пьется. Ты уж прости, Ваня... в горле стоит.

Галина. Выпей, не порть праздника, Александр.

Иван. Не нужно. Не нужно, если не от души.

Рушкин. Ты на Любашу посмотри. Как держится девка!

Лизавета (вдруг взвыла, перекрывая голоса). Уведи ты меня отсюда!

Любава. Перестань! Ну перестань же! Люди смотрят.

Лизавета. Не люди это! Морды пьяные! (Рванулась к Ивану, упала перед ним на колени и в наступившей тишине сказала отчетливо.) Прости, Ваня! За все, что было... и за то, что будет, прости.

Иван (стряхнув ее руки). Отцепись. Чего ты пристала?

Митя. Вот свадьба так свадьба! А ведь я, люди, сам чуть не женился! (Выскочил вприсядку.) «Ух, ух, лежу на двух... Погляжу – один лежу».

Любава. Пойдем, Лиза. (Подняла Лизавету.) Идем же.

Лизавета (с пьяной лихостью). Не-ет, я спляшу сначала! Играй, Митя! За столом-то не зря сидел.

Галина. Как бы опять чего не выкинула! Надо приглядеть за ней.

Рушкин. Упал листок... не горюй по листку, березка!

Любава. Довольно, Лиза, довольно! (Уводит ее.)


Затемнение.


Голос Ивана. Ушли они... и я ушел со своей собственной свадьбы. Ушел, ни разу не поцеловавшись с невестой под крики «горько».


Любава и Лизавета у Сохиных.


Любава (укладывает подругу). Спи, горюха!


Лизавета сидит на кровати. Взгляд пустой, отрешенный.


Голос из репродуктора. «У любви, как у пташки, крылья»


Любава выключает радио.

Вскрикнув, Лизавета упала в постель, забилась. Любава принялась ее успокаивать. Усыпила. Сама достает старые письма, читает.


Голос Сергея. Я думал, любовь – одна радость, радость...

Голос Любавы. И я так думала... думала...


Любава поднялась, бросает письма в печку.

Входит Матрена.


Матрена. Худо горят. Наверно, от слез отсырели.

Любава. Ничего, сгорят. Один пепел останется. И тот развею.

Матрена. Жалеть не будешь?

Любава. Довольно жить прошлым! Не хочу! Мне нынешний день стал дорог!

Матрена. Видно, на поправку дело пошло. Эта чо убивается?

Любава. Жизнь не по чертежам вычертилась.

Матрена. Стало быть, чертила неверно. Ты вот тоже ошибку в чертежах допустила...

Любава (сварливо). Не обо мне речь, мама! (Встала, переоделась.) Пойду на ферму.

Матрена. Сегодня на ферму, завтра на ферму... А жить когда? Эх, Любка! Разве такую долю загадывала я тебе?

Любава. Хватит, мама, хватит!

Матрена. Хватит, да не того! Вертишься день-деньской веретеном, так веретено-то безмозглое! И сердца у него нету. Ты ж человек, Любава. А человеку свет нужен! Свет и все человеческие радости.

Любава. А мне своих хватит! У меня (ребром ладони по горлу) вот сколько! (Взглянув на мать, мягко.) Недавно орденом наградили, и вообще... вообще... (Вышла.)

Матрена (покачивает головой). То-то что вообще.

Голос из репродуктора. «Любо-овь, любо-овь...»


Затемнение.


На берегу Пустынного озера. Входит Иван.


Иван. Я женился, и закрутило меня, завертело... Некогда было остановиться и спросить себя: «Чего ради живешь на земле, Иван Рушкин?» Ложусь спать – одна мысль: работа. Встаю – о том же думаю. А есть еще что-то кроме. И это «что-то» незаметно исчезло. Оно исчезло не сию минуту. Но потерю я обнаружил вот только что. Я пытался видеть в Любаве постороннего человека, внушал себе это и... лгал. (Пауза.) Однажды мы встретились с ней на берегу у Пустынного. Как раз журавли прилетели... Нас потянуло друг к другу невидимым сильным магнитом... Мы ничего не слышали. Пустынное бушевало. Волны, перехлестывая через плотину, стекали в овраг, пробивая в черном снегу черные дыры... В сторонке лежал кем-то подбитый журавль. Плотинка вздрагивала... Мы не слышали...

Любава. Нарушила я свой запрет... Ох, Ваня, что же ты делаешь со мной?

Иван. Люблю тебя, Любушка. Дышу тобой... и не могу надышаться.

Любава. Жену твою обворовываем, себя обворовываем. Нечестная наша любовь, Ваня!

Иван (поникнув). Разве я в этом виноват, Люба?

Любава. Я тебя не виню. Вообще никого не виню. Но люди расплачиваются за все на свете. За все.

Иван. Перестань, Люба! Мне так славно! Не думал, что снова у нас завяжется. Как же нам быть-то теперь?

Любава. А никак. В последний раз видимся...

Иван. Ты что, Люба? Ты что?

Любава. Я в город еду.

Иван. Под землей тебя разыщу!

Любава (качает головой). Что не мое, то не мое... Прощай, Ваня! Прощай и прости. Не сложилось у нас.

Иван. А как же я, Люба? Как мать? Ее тоже с собой возьмешь?

Любава. Ее не сдвинешь... вросла корнями. А у меня корни подрублены, Ваня. Чем жить тут, лучше в Пустынное с берега... (Подобрав убитого журавля, уходит.)


И долго еще видно их, двух смертельно раненных птиц.


Иван. Любушка... Любушка... зорька моя вчерашняя...


ЭПИЛОГ


Возле избы Матрены.

Художник с холстом под мышкой подходит к тетке Матрене, которая смотрит из-под ладошки вдаль. Там, где-то за озером, только что потерялись из виду внук и Любава. Что их ждет – неизвестно. Здесь, в Чалдонке, будет ждать мать. Ждать до последнего часу.


Художник. Уехала?

Матрена. Ушла... будто и не было.

Художник. Возьмите вот это. Дорисовать не успел. (Разворачивает холст, на котором портрет Любавы.) Хотел себе сохранить... не могу. Возьмите.

Матрена. Только и осталось. С картинкой вечера коротать буду. Вечера-то у меня долгие.

Художник. Тут люди вокруг, тетенька, хорошие люди. Все любят вас, все уважают. Так шо не огорчайтесь.

Матрена. Ну ладно... ладно... вечеров-то осталось немного...


Занавес


1967