# Крепко помнить

Владимир Иванович Герасимов

## В. Герасимов. Крепко помнить.


## Жить памятью

Леонид родился после войны. Бабушке его было уже далеко за пятьдесят. Она была ровесницей того, ушедшего уже века. Пять лет прошло с той поры, как отгремела война, скатилась, как огромная зловещая туча-молох, прочертила повсюду кровавый след, пропустила через свои страшные жернова миллионы человеческих судеб и жизней, оставив после себя огромное количество братских могил и обелисков и простых, поросших травой холмиков.

Всегда, когда Леонид думал о том страшном времени, кровавой войне, он вспоминал простые строки:

К победе шли, друзей своих теряя,
Могил не счесть на ратном том пути.
И на рейхстаге расписались в мае,
Вот только жаль, не все смогли дойти.

Да, войны Леонид не видел. Но он хорошо помнит скорбные лица женщин, помнит постоянные слёзы матери и бабушки, которые долго убивались по не вернувшимся с войны мужу, отцу, братьям. Помнит он и строгую атмосферу, что царила не только в их доме, но и во всей округе. Помнит, что не было долго смеха, задорного, счастливого смеха. Хорошо помнит и тёмный платок бабушки, который она ещё долго не снимала после той трижды клятой войны.

Жить надо дальше - и она жила,
Везде трудилась, отдыха не зная.
И всё родных с войны ждала,
Оттуда, с незнакомого ей края.

Вообще его бабушка была удивительным человеком, интересной волевой женщиной с непростой судьбой. О себе она не любила рассказывать, всё больше работала да молчала. Больше о судьбе бабушки любила рассказывать её старшая сестра Пелагея. Разговорили как-то её ребята и весь вечер слушали неторопливый рассказ старой женщины. Вот что она поведала.

Были они из семьи бедной, трудно приходилось. Девчонок, как только они подрастали, отдавали «в работы» в соседние деревни - с детьми чужими водиться, в огородах помогать, за птицей, мелким скотом доглядать-ухаживать, по двору управляться. Повзрослевших девчат отдавали уже на серьёзные работы - косить, молотить, за скотом ухаживать. Всё это прошла и бабушка наша. В шестнадцать лет отдали её в услужение купцу Грачёву в соседнее село. Выполняла она тогда все тяжёлые работы, с лошадьми управлялась ловко, не хуже парня. Девка была видная, здоровая, кровь с молоком. А красавица какая! Вот эта красота-то чуть и не сгубила тогда девушку.

Как кот на кусок лакомый, посматривал на статную девушку средний сын купца, недомерок прыщавый Авдей. Он пытался несколько раз в укромном месте поприжать её, лез с поцелуями. Но девушка так охаживала противного ухажёра, что он отлетал от неё, как от молодой строптивой кобылицы.

Дело было в конце июля. Мужики-работники навозили к сеновалу с полей сена свежего на осень да молодняку на весну. Бабы да девки покрепче подавали его на сеновал, замётывали. Перед обедом выдался небольшой перерыв: воды испить, чуток отдохнуть. Клава, попив квасу холодного, упала на душистое свежее сено отдохнуть, расслабиться. Что говорить, хоть и молодая, а усталость брала своё. Ведь с утра рано на ногах: дойка, скот, работа тяжёлая, не девичья. Руки, ноги к концу дня гудят. Упала на сено и как провалилась. Вдруг почувствовала на себе чьи-то горячие руки. С испугом открыла глаза и увидела, как над ней склонился похотливый Авдей. Глаза парня горели, а трясущиеся от страсти потные руки уже шарили под платьем девушки. В ярости с силой отбросила она от себя охальника. Но не тут-то было: его уже не остановить. Он с силой толкнул Клаву на сено и снова набросился на девушку, стал задирать платье, раздвигать ноги, при этом больно бил по лицу. Вскипело тогда всё внутри у девушки, ударила она что было сил обеими руками по ушам насильника, как братья учили. Закричал от боли Авдей, руки его ослабли, отпустили девушку. Она спихнула с себя парня, вскочила, огляделась. У стенки сарая стояло несколько вил. Клава мгновенно ими вооружилась и стала ждать. Авдей поднялся и с горящими глазами снова бросился на неё. Но девушка опередила его и нанесла два удара вилами в ноги. Раздался сильный крик, на который стали сбегаться работники. Прибежал и разъярённый хозяин. Конечно, была кровь. Хорошо проучила тогда Клава охотника до прелестей девичьих. Хозяин заставил мужиков немедленно скрутить непокорную девку, закрыть в «темную» и послать за представителями власти. И всё кричал:

- На каторгу, на каторгу стерву! Сгною!

Так, наверное, и было бы. Но тёмной ночью освободил, выкрал её из неволи парень из нашего села Василий, который давно влюблённо посматривал на работящую соседку и всегда сильно смущался, когда доводилось перемолвиться с ней словом. Да, да, это был ваш дед. Выкрал её и увёз на дальнюю охотничью заимку. Там и спрятал.

А тут и революция приспела. Не до девки стало властям и купцу тоже. Свою шкуру спасать надо было. Да и кобель этот колотый к тому времени уже поправился. Василий привёз девушку в село родное. С благословения родителей сошлись они с бабушкой и стали жить в согласии да уважении. Трудно пришлось молодым. Ох, и неспокойное времечко настало тогда в Рассее и в Сибири нашей. Власть и флаги менялись часто и повсеместно. И везде кровь. Шла страшная битва новой, народившейся жизни и старой, устоявшейся, привычной, сильной и крепкой.

Понятно, что Василий с женой молодой встали под знамёна жизни новой. Увидели мы все тогда в ней будущее своё, почувствовали защиту, зажили надеждой. Но всё это надо было защищать. Почитай, до 1921 года не слезал тогда с коня Василий и друзья-то вари щи его. Много было желающих вернуть прежний режим и хозяев, чтобы жить по-старому, здесь, в Сибири. Но не хотел народ вертаться к старому, в батраках да бедности прозябать. Хотелось самим жизнь новую лучшую строить, хозяевами этой жизни быть. Вот и шли тогда люди брат на брата, сын на отца - всё перепуталось, много кровушки невинной пролилось в краях наших.

А Василий возмужал, мужиком видным стал. Усищи тогда отрастил, табаком провонял весь. Пришёл с Гражданской командиром каким-то. И на селе тоже опосля командовал. Председателем сельсовета долго был. Потом по здоровью ушёл с работы той, весь ведь пораненный вернулся с войны-то. В сельпо, опять же, командовать стал. Хорошо везде работал. Ну, само собой, детишков нарожали, Бог не обидел. А как иначе? Красавицей в бабах-то стала сестрица моя. Куда там! У мужиков-то наших шеи клинило, когда они головами-то вертели, как она шла. Ну, стать, ну, краса была. Вот така история жизни той давней бабушки вашей, а моей сестры любимой, дорогой. Ну, а что ещё интересует, у неё попытайте, касатики. Теперь-то отходит уже она от горя, легче, однако, ей стало. Может, разговорится когда, откроет душу свою. А рассказать ей есть чего...

Алексей так однажды и сделал: спросил бабушку, как жила она раньше, про деда спросил. На все вопросы взрослеющего уже Алексея бабушка с улыбкой всегда отвечала:

-  А зачем тебе, милок, знать-то, как жилось? Не сладко жилось тогда, ох, не сладко. Да и всем трудно было, не мне одной. А вот счастливой была всегда. Это точно. Дед твой сильно меня любил, это ли не счастье! Вот и ребята в любви родились и выросли. Жаль, сгинули сынки-соколики. Но за дело кровь пролили, за землю нашу родную. Погибли, но не сподличали, не опозорили мать свою, а это разве не счастье? Вот ты спрашивать, любила ли я деда твоего? А что такое любовь-то, внучок? Шибко уважала я мужа своего, жалела. Почитала и прощала, конечно. А как же иначе? Хозяин! Он же опора, кормилец и защитник мой и семьи был всегда.

Бабушка улыбнулась, и лицо её засветилось в вечерних лучах заходящего солнца. Засветилось от счастья и приятных для неё воспоминаний. Давно не видел Алексей такой улыбки на лице своей бабушки. Улыбаясь, она продолжала:

-  И он меня любил, сильно любил. Хотя, скажу тебе, дед твой тот ещё был ходок. Помнишь бабку Лукерью, подругу мою закадычную, что умерла этой весной? Царствие ей небесное! Так вот. Этой подруге я как-то до войны все окна «постеклила» за то, что Василия мово к себе приваживать стала... - Бабушка ненадолго замолчала. - А Пелагею, что на дальней улице у озера живёт, тоже знаешь? Так вот, её я чуть не спалила! Опять же, за деда твоего, за Василия Петровича мово, командира красного. И к ней захаживал, когда она у него в сельсовете работала. Дня им, вишь, не хватало. И ведь тоже подруга. Вот така она, жизнь, внучок, быват и така любовь. Всех простила. И его, и подруг своих. Бог велит прощать - помни это. А его и посейчас люблю. Нет мне без него воздуха, не хватает всегда.

И бабушка опять улыбнулась, уже как-то загадочно, видно, опять что-то вспомнив.

-  Ведь и ко мне женихи подкатывали после войны, и не один. И ребята всё неплохие, работящие, герои-фронтовики. Да, тяжело мне тогда было. Мамка твоя в городе училась, подрабатывала там везде, чтобы на еду мало- мало было. Да ещё и нам помогала, бедовая. Никого не приняла я. А один хороший человек вечером как-то с рамой вместе на улицу вышел.

И бабушка опять улыбнулась.

-  Так вот и осталась одна. И не оттого, что достойных не было. Нет, были достойные. Но они другие, не родные. Не надо мне никого. У меня есть он, дед твой геройский, та наша жизнь, наша память.

Она опять замолчала. Потом тихо сказала:

- Вот видишь, как разговорилась твоя бабушка. А может, и надо было тебе давно всё это рассказать. О жизни моей, о дедушке твоём, о любви нашей. Конечно, всё было. Как и у всех. Ошибались, и прощали, и верили. А сейчас я живу памятью о нём и сыночках и о времени трудном нашем. Вами живу и радуюсь. Верой живу и надеждой, что всё ладно будет.

С этой светлой памятью, верой и радостью и прожила эта простая женщина до дней своих последних.