# Огненный крест

Н. В. Денисов

## РАССЕЯНЫ, НО НЕ РАСТОРГНУТЫ

### Венесуэльский дневник. 1991 год

> «...Дневник – одна из самых прекрасных литературных форм. Думаю, что в недалёком будущем эта форма вытеснит все прочие».

> И.А. Бунин. Дневники

11 мая

Проснулся в русском доме под иконой Богородицы и под двумя старинными тульскими самоварами, тускло мерцающими на полке своей зеленовато-желтой латунью. Пестрели пристроенные на обозрение простенькие полотенца с ручной вышивкой – с претензией на старинное рукоделье, на народное искусство. Возможно, что так оно и есть: осколочек России, память о каких-то предках, занесенная далеко-далёко. Рядом, как бы в противовес русской атрибутике, сверкали глянцем суперобложек явно современные и дорогие книги, художественные альбомы заграничного издания. И опять – несколько сувенирных московских матрешек, прочих безделушек, праздного назначения. Все это – аккуратно, чинно, бережно...

В высоких и просторных окнах стояло раннее утро. Сам солнечный свет, его лучи еще прятались за высокой каменной стеной двора. Там же, видимо, приветствуя начало нового рассвета, кричали попугаи. Вчера вечером в хоре лягушек они орали вовсе заполошно – в том, соседнем, за высокой стеной, пространстве.

Поднялся, посмотрел в окошко, что открывало вид на утреннюю улицу: попугаи летали с криками и там, будто у нас в сибирской деревне вороны, которые обычно орут к приходу ненастья, присматриваются к укромным закуткам. И долго так кружат с криками, надоедливо оглашая окрестности. Но, нет, здесь это сравнение все же мало вписывалось в радужные картины. Попугаи не родное вороньё, экзотика! И дополняли эту тропическую экзотику живописного вида дома-коттеджи напротив, каждый с прочной и глухой оградой, а в отдалении, как уместно писать в таких случаях: в сизоватом утреннем тумане – горные вершины. И крыши домов, и других строений – в густоте зеленых деревьев, почти скрытые этой густотой. И только близко, через улицу, на её противоположной стороне, как на блюдечке, одноэтажный, типа длинного, просторного, облепленного яркими вывесками сарая, магазин «Аутомеркадо», где «есть всё» – припомнилась вчерашняя характеристика этой местной и ближней торговой точки.

Полусонный еще взор вбирал в себя телефонные и электрические провода, и снующих воробьёв, и диковинные тропические цветы, выпирающие из решеток железных изгородей.

Рассвет наступал стремительно, как и всюду в тропиках, знакомых мне по прошлым дальним плаваниям. Но они, эти рассветы, запечатлелись во мне – больше среди океанских зыбей, над палубами сухогрузов и танкеров. А здесь, вот слышу, знакомо опять же, по-деревенски пропел неподалеку петух, занялась лаем собака, прошумели первые машины.

Душа, сознание еще полны вчерашним. Этой радостной встречей в аэропорту имени Симона Боливара, на самой кромочке берега Карибского моря. Приземлились, вышли на жаркий бетон аэродрома, прошагали уже вольготной ватагой в зданье аэровокзала, где вновь, как и в салоне самолета, обдало кондиционированной и желанной прохладой. Поднялись по эскалатору и тут сразу родная речь, родные славянские лица. Объятия, крепкие рукопожатия. Добрался! Я в Южной Америке!

Это мой школьный друг Юра Ольховский! – знакомил меня Георгий Григорьевич Волков (к нему я приехал по вызову, оформленному в посольствах и в милициях-полициях, как уж водится в таких случаях!) с человеком гренадёрской выправки. Всё это улыбки-рукопожатия-объятия – заполняло мгновения встречи, одним из них было явление яркой девушки-мулатки в красном строгом костюме. Она с улыбкой забрала у меня загранпаспорт, который, изготовясь к ожидаемой процедуре оформления прибытия, держал я едва ли не в зубах. Словом, прекрасная девушка унесла мою «краснокожую паспортину», чтоб проштамповать в ней соответствующие отметки, а встречающие заметили опять же с улыбкой:

– Тебя, Коля, встретила самая красивая девушка Каракаса!

– Благодарю! Я уже понял и оценил это!

Процедура с «паспортиной» теперь совершалась без меня, где- то в недрах аэровокзала, и заняла, как вспоминалось потом, неслыханно краткие мгновения, из которых я сумел запомнить лишь улыбку красавицы в строгом костюме, а потом ощущение уверенности при вновь обретенных «корочках» с золотистым гербом далекого теперь родного Союза.

Но надо было еще получать чемодан, он, успел я заметить, ехал уже по транспортёру.

– Ну так беги, получай! – поторопили встречающие.

На выходе из просторного и гулкого – высоким пространством над головой – зала получения багажа меня остановил полицейский:

— Декларасьён?

— Там! – ткнул я пальцем в пространство, оставшееся за спиной, где были слышны гулы приземляющихся и взлетающих самолетов, где остались встречающие меня русские, и где все еще вертелся круговой транспортер с чьей-то дорожной поклажей.

Полицейский кивнул, словно понял моё русское «там», проходи, мол. Но остановили опять, заставили нажать кнопку, вспыхнула зеленая лампочка. О кей, всё в порядке. У парня, что стоял впереди меня, загорелась красная, парня вернули на дополнительную проверку. О, знаю эти таможенные придирки! Скажем, на ленинградской или дальневосточной (находкинской) угрюмой таможне, где распетрушивали тебя едва ль не донага – в поисках чего там «запретного». Вот уже прошли, управились с показом ввозимого твои друзья-мореманы, а ты стоишь дурак-дураком над своим растерзанным чемоданом, так любовно уложенным и «запечатанным» прочной лентой лейкопластыря в каком-нибудь последнем – перед прибытием в Союз – порту, Бремене или Иокогаме...

Едва сделал шаг на выход из таможенного пространства, как в дверях громогласные, экспрессивные мужики подхватили мой чемодан. Что, опять проверка? Пограничники?.. Господи, это ж таксисты! Как сразу не распознал «характерные», нагловатые повадки! Да, всё как у нас. Как у нас...

– Сеньоры! Муча грация! Большое спасибо! Сам разберусь!

Мои русские венесуэльцы поджидали уже на «нейтральной» территории. И мы вышли в банную жару полдня, к машине Волкова. Он сунул ключ в отверстие увесистого амбарного замка, висевшего на руле, погремел крупной собачьей цепью, соединяющей баранку руля и педаль акселератора, усмехнулся, отвечая на мой удивленный, вопросительный взгляд:

– А – чтоб не угнали!

Одну машину у деда Жоржа (так мы называли его, когда он полгода назад приезжал в мою Тюмень), как он рассказывал, просто отобрали. Невинно-нагло, по-латиноамерикански – приставили к виску револьвер: вылезай, будь добр! А куда денешься, пришлось вылезать. Хорошо еще, что не сказали: «Подвинься!» Это чревато большими неприятностями: вывезли бы за город, в худшем случае – пристрелили, в лучшем – выкинули живым на обочину. Но и тогда угонщиков – ищи-свищи. В соседних странах Колумбии или Бразилии, где о-о-очень «прозрачные» границы...

Волков вырулил на просторную асфальтированную дорогу и мы почти сразу полезли в гору. Склоны её в пожухлой растительности, свисающей длинными нитяными начесами, которые, как поясняют мои спутники, называются по-местному «волосами индейца». Эта трава, то есть «волосы», с мощной корневой системой, укрепляет земляные склоны гор, препятствует оползням. Но вот-вот должен наступить сезон дождей. Все зазеленеет, буйно пойдет в рост. Набрякнут влагой степные и горные травы. Притихнут пожары, которые, по утверждению Волкова, «никто не тушит». Их дымы там и там возносятся в отдаленных горах.

Въехали в город, где будто игрушечные, цепляясь за те же непрерывные склоны гор, лепятся жилища бедноты, сколоченные из бросового материала – кусков фанеры, толстого картона, ржавых пластин листового железа. Порой в это великолепие бедности втиснется лачуга попристойней – с основанием из серого кирпича или обломков камней горных пород. Впрочем, нечто похожее видел я уже в бразильском Рио-Гранде и Сантусе, где в мае 88-го разгружался наш сухогруз «Уильям Фостер». В каждом из городов проторчали мы по неделе, успели пофланировать и по блистательным центральным улицам, и по окраинным, живописным такой же бедностью лачуг, похожих на балаганы, что мы сооружали для забав в сибирском детстве.

Ниже уровня этого бедняцкого муравейника, который, догадываюсь, будет одинаково открываться мне повсюду в этой стране, так вот ниже – узкие улочки старого, еще колониального Каракаса. Строились, возводились они с таким, видимо, расчетом, чтоб могли разминуться два встречных конных экипажа. И мы вынужденно петляем на малой скорости. Лавки, домики одно- или двухэтажные, снова лавки, небольшие базарчики. Семнадцатый век!

Запоминается автогрузовичок с мешками и корзинами овощей и фруктов в кузове. Хозяин везет их на продажу. Развезет по лавочкам и – свободен. Там оставит свёклу, там – бананы, там – личосу, там – кукурузу. Продавцы, хозяева лавок – посредники в торговле. Выгодно, тем и тем, то есть крестьянам, вырастившим урожай, и лавочникам.

И еще – не очень приметное здание в старинной части Каракаса. Высокая ограда с редкими «копьями» железных прутьев. Так что все пространство двора хорошо просматривается. А там на флагштоке национальный венесуэльский флаг. Гвардейцы в малиновых беретах. При оружии.

– Это наш Кремль! – без иронии, что явно напрашивается при обозрении резиденции высшей власти, говорит Волков, сбавляя скорость своего «мерса», уже воспрянувшего к открывающейся широкой улице.

– Понятно. Здесь находится президент! Довольно скромное расположение…

Дом Волковых, куда мы добрались, изрядно покружив по большому четырехмиллионому яркому Каракасу – на когда-то бывшем пустыре. Давние новопоселенцы покупали здесь земли, строились не выше двух этажей. Сейчас старые постройки сносят, застраивают более комфортабельными – те, у кого есть деньги. Частное строительство строго контролируется архитектурным управлением города. И каждый жилой коттедж не повторяет в своем облике соседний. Это тоже одно из условий возведения нового частного жилья.

Впрочем, люди здесь поселяются с большой охотой, нежели в других местах, низинных, более жарких и опасных при селевых оползнях. А Каракас простерт, говоря военным языком, на пере сеченной местности, в живописной горной долине, как мне подчеркнуто пояснили, в «тысяче метров над уровнем моря». И потому здесь сносный, не столь жаркий климат, как на побережье.

Дом-коттедж Волковых – на две половины. В одной, с внутренним глухим каменным двором, живет Георгий Григорьевич с супругой Екатериной Иосифовной, другую половину, где я и провёл эту первую гостевую ночь, занимает семья Аннушки, то есть семья сестры жены Волкова. В каменном дворе, выстеленном керамической плиткой, украшенном деревом граната, есть еще зубоврачебный кабинет. Сейчас этот свой докторский кабинет пенсионер Волков сдает в аренду молодому русскому врачу Кириллу Жолткевичу, а раньше сам многие годы вел приём пациентов. На приеме бывала и Великая Княжна Вера Константиновна Романова, «старшая сестра» заграничных российских кадет, приезжавшая из США на кадетские съезды в Венесуэлу.

Да, попал я в гости к русскому кадету и его друзьям-кадетам, потому это слово «кадет» – звучит постоянно, как нечто заветное и священное, в этом белоэмигрантском далеке.

Так вот, поставив «мерседес» в гараж, прошли мы в глухой каменный двор тенистой галереей из высоких кустарников и цветов на мощных стеблях, где своим могуществом поражал воображение императорский посох! Да, тропический цветок, название которого на испанском языке бастон дель эмпередор, и оно, имя, в самом деле звучит по-государственному: чего стоит только один, напоминающий ствол бамбука, стебель и мощная, райских оттенков корона цветка, венчающая его макушку.

Но все эти восторги остались при мне, хозяин, кажется, мало обратил на них внимания, спеша показать гостю, «как творческому человеку», свою редакцию, то есть кабинет в прохладном полуподвале, где главная достопримечательность – пишущая машинка с русским шрифтом! Именно из-под клавиш этой машинки выходят страницы кадетского «Бюллетеня», то есть самиздатовского журнала кадет, что делается небольшим тиражом, но рассылается в почтовых пакетах практически по всему миру.

Именно в нем, в этом заветном самиздатовском журнале, печатном кадетском органе эмигрантов первой белой волны, рассредоточившихся по всему свету, но не растративших своей любви к Родине, к России, прочел я полгода назад, в Тюмени, примечательный девиз: «РАССЕЯНЫ, НО НЕ РАСТОРГНУТЫ».

* * *

... А всё начиналось не столь живописно, не так романтично. Не предполагалось и это нечаянное, но посланное Богом, знакомство с зарубежными, достойными русскими людьми, о существовании которых раньше, скажем, в пору зеленой юности – я мог только догадываться. Во взрослые года отдалённые гулы из этого далека доносились, конечно, до сибирских моих пределов, но больше скандальной информацией запретных в СССР, глушимых «радиосвобод». И проникающие из-за кордона эти полночные – из приёмника! – «гулы» были преимущественно о второй и третьей волне эмиграции, где чаще фигурировали нерусские фамилии.

Впрочем, и недавние мои меркантильные, мимоходные общения с «маклаками», то есть с лавочниками, с бывшими советскими, к ним мы, моряки загранплавания, заруливали в надежде приобрести «чего подешевле», давали лишь обрывочные впечатления. Ну побалакаешь в немецком Бремене или голландском Флисингене с хозяином или хозяйкой лавки на родном языке – и то отрада. Да и кто расщедрится, откроет тебе душу в кратких набегах за дешевым, но дефицитным в прошлом Отечестве барахлом-товаром. Радуйся, что осчастливишь потом жену или подрастающую дочку яркой майкой «Адидас» или престижными в Союзе джинсами с нашлёпкой на непонятном, но зато заграничном языке!

Запомнился он, замечательный девиз бывалых мореманов о «пыльном ящике», когда вывалив из ворот иностранного порта, «толпа» уволенных сосредоточенно устремлялась к закордонным базарам, скажем, японской Осаки или индийского Бомбея.

– Ну что, парни, двинули по «пыльным ящикам»! – точно так же, как в прежней стране, вперив взор и в тропические Сингапурские небеса, заключал бывалый. И вёл нашу отчаянную «русскую тройку» в какой-нибудь укромный, известный ему по прошлым визитам торговый закут, доступный не звонкому карману советского моряка.

Помнилось и то, как решительно и бесповоротно пресечены были ироничными улыбками бывалых и те мои первоначальные потуги – «общаться только с культурными ценностями», как потом также скоро забыл об этих порывах, навострясь прицениваться и торговаться, к чему особенно так предрасположены улыбчивые и хитрющие торгаши восточных базаров...

Гляжу в пробуждающуюся улицу. Да, пробежали первые автомобили. Да, прошагали ранние прохожие. Но дом и его обитатели еще, кажется, не пробудились. Это я таращу глаза, перемешав все временные пояса, дни и ночи вчерашними перелетами из московского Шереметьева до ирландского Шеннона, до канадского Ньюфаундленда, до кубинской Гаваны, до робинзонкрузовского острова Гаити... И где всюду, в этих «точках», совершал посадки и взлёты, и где всюду не ведал: что там ожидает впереди?!

Да, повторюсь, начиналось не столь живописно... Хотя как сказать! И припоминается недавнее.

В предновогоднюю ночь 1989–1990-го вышел я из типографии тюменского Дома печати с пачкой газет – из-под офсетной печатной машины! – с только что подписанным мной в «свет» первым «перестроечным» номером шестнадцатиполосной «Тюмени литературной». Хрустел снег. В некрепкой городской темноте вспыхивали фарами поздние автомобили. Сумел добраться до родного микрорайона, где в эйфории свершившегося события, в радости, еще неразделённой с друзьями, рассчитывал найти приятеля и своего зама по газете – Петю Казанцева: полагал, что он явит и тут свои немалые способности, раздобудет в ночном трезво-горбачёвском кошмаре хоть один сорокаградусный «пузырь» – обмыть событие.

Шёл второй час ночи. Петя оказался наготове, то есть обутым одетым, он перелистал страницы нашего детища, ну конечно, «пахнущего типографской краской» (оглушительный репортёрский штамп!), хмыкнул удовлетворенно-радостно и немедленно исчез в ночи. Явился так же скоро, как и по-шпионски тихо уходил во тьму, принёс необходимое, водрузил с глухим, но достойным стуком на стол.

– У таксистов купил?

– Да есть у меня тут точка...

В первые дни нового года «ТЛ» появилась в киосках города и области. Тридцатитысячный тираж, мы ревниво проследили, разошелся в три дня. Посыпались устные и письменные отклики. Не все местные послания ласкали душу, но дальние письма – тешили самолюбие. В почту с тюменских – заполярных и южных лесостепных! – широт вклинивались корреспонденции из Крыма, обеих столиц – Москвы и Питера, Прибалтики, где не довелось мне бывать «ни при какой погоде», но зато залетело послание с «проклятой» Колымы, знакомой по арктическому рейсу лета семьдесят восьмого года!

Дивились: эвон куда летит наше издание! «Держитесь, ребята!» писали нам единомышленники. Перестройщики всех времен и народов, завтрашние перевёртыши из КПСС и ВЛКСМ, ощетинились. Ставший жутко демократическим «Тюменский комсомолец», по-шулерски смахнув со своей первой полосы портрет товарища Ленина, заменив его на лик менее лысого «вождя» Николая Бухарина, которого даже его единомышленник Лев Троцкий называл «Колей-балаболкой», тиснул заметку, где назвал нас «фашистами». Мы готовили отпор, но, естественно, могли выстрелить в ответ не раньше как в следующем номере!

В телевизоре, потрясая всех клетчатым пиджаком, калифствовал самоуверенный Собчак, тесня всем уже надоевшего Горбачёва. Вскакивали со своих депутатских кресел и кричали различного пошиба полковники, набирала симпатии публики чеченка Сажи Умалатова, постоянно прорывался к трибуне непрерывно транслируемого съезда народных депутатов Верховного Совета СССР отец водородной бомбы – академик Сахаров, юродиво клоня академическую головку, бормотал обещавшую «свободу» невнятицу, которой горячо хлопала галерка с прибалтами и прочими сепаратистскими элементами.

В когорте местных патриотов, где оказались и мы со своей газетой, активничали Саша Репетов, Коля Павлов, Сергей Васильев, Петя Змановский, Павел Карабатов, Ольга Казанцева – ядро русского патриотического клуба «Отечество». Они помогли подготовить нам вечер-презентацию. И в февральский день выхода второго номера «ТЛ» публика заполнила весь – на семьсот кресел! зрительный зал Дома культуры «Строитель». Пришли единомышленники, подтянулись и ярые супротивники. Телекамеры записывали и выдавали, кажется, в «прямой эфир» двухчасовое по времени «ристалище», с которым в обрамлении пронзительных юпитеров, завезенных с телестудии, и черных одеяний местных священников, их больших крестов на облачении, управлялся я в качестве ведущего вечера.

Служителей церкви, конечно, привлекло то, что «ТЛ» первая в тюменских весях заговорила о важности для русских Православия. И то, что лицевую страницу первого номера украсил редкий и замечательный в искусстве фотографии снимок Ивана Сапожкова: могучий поп, вознеся над головой восьмиконечный крест, благословляет действия мощного вертолёта «Ми-6», устанавливающего крест на шпиль колокольни Тобольского кремля.

Писатель Константин Лагунов, встретив меня в те дни, спросил:

– Как ты решился поставить такой снимок на первую полосу? В обкоме ещё не отреагировали?.. Не лез бы ты на рожон!

Обком КПСС промолчал. Зато вскоре пришло письмо, «усеянное» штампами и множеством ярких иностранных марок на конверте:

«Венесуэла. Каракас. 7 марта 1990 г.

Глубокоуважаемый господин редактор!

На днях попалась мне Ваша газета «Тюмень литературная», которую я с интересом прочёл. Хотя нас разделяют и континенты, и 70-летнее воспитание, но всё же то, что Вы пишете и проповедуете в Вашей газете, нам, русским, живущим в чужих странах и условиях, родственно близко, и мы не потеряли с Вами одно и то же направление.

Всё, что у Вас происходит, нас интересует, волнует и мы переживаем вместе с Вами. Мне было приятно получить газету из далёкой провинции, и увидеть, что вся страна охвачена одними мыслями и желаниями.

Наша Русская колония, а нас 5000 человек, получает столичные (из Москвы) газеты, но меня лично интересует, что думает и как реагирует на все перемены наша провинция, поэтому я Вас очень прошу присылать мне Ваше издание. В свою очередь, если у Вас будут к нам какие-то интересующие Вас вопросы, не стесняйтесь и спрашивайте. Насчет расходов по пересылке, думаю, что уладим, так как многие из нас теперь летают в Москву.

Бог на помощь Вам и Вашим сотрудникам.

Уважающий Вас Георгий Григорьевич Волков».

Столь неожиданное послание из невыразимо далекой страны, конечно, вновь приласкало душу, но больше всего меня подивило как бы мимоходное – «на днях попалась мне Ваша газета», и вовсе оглушительное для советской провинции – «господин редактор», на что ответсек газеты Володя Жерновников заметил: «Давай дадим все это в следующем номере!» – «Согласен! Для укрепления контактов...»

Письмо это мы напечатали в третьем номере газеты, которую послал я по заграничному адресу. Контакт закрепился. И где-то к осени в писательской организации Тюмени нашел меня междугородний звонок из Москвы. Звонивший назвался «Волковым из Каракаса». Гостил он в России вторую неделю, побывал уже на юге у родственников, а теперь вот собрался совершить «паломничество» в древний Тобольск. И едет через Тюмень таким-то поездом. На вокзале мы встретили гостя нашей оравой газетчиков, раздобыв в облисполкоме по сему случаю белую «Волгу» заместителя председателя областного Совета депутатов трудящихся. Во втором микрорайоне, в моей девятиэтажке, на третьем этаже ждал нас, накрытый Марией, стол с фаршированной щукой, зажаренным долгоногим бройлером, осенне-сибирскими салатами и энным количеством раздобытых бутылок водки и коньяка. На сию трудоёмкую «операцию» в самый пик борьбы за горбачёвскую трезвость пришлось привлечь немалые силы городских знакомых.

Гость пробыл у меня в Тюмени четверо суток, потом, встреченный тоболяками, погостил в древней сибирской столице, вернулся в свою жаркую страну, где и я теперь – под живописные крики попугаев за ранним окном – обрывочно вспоминаю свой путь сюда, куда я, хоть и достаточно бывалый человек, поехал с «ответным визитом», как говорят, очертя голову, в полном неведении перед одиночным путешествием со ста американскими долларами в кармане, которые представлялись мне вчера еще «значительной суммой».

Оформив загранпаспорт, за семьдесят четыре советских рубля я привычно «покрыл» на самолете расстояние от Тюмени до Москвы. И, поджидая рейс на Кубу, раздобыл у московских друзей учебник испанского языка, русско-испанский словарь, засел в одиночном номере гостиницы «Центральная» за изучение необходимых «фраз» и «выражений», как обычно делали мы, мореманы, перед приходом в тот или иной загранпорт.

За окном кишела какой-то сумеречной и невообразимо подо зрительной толчеей перестроечная столица, обрастая блошиными рынками, порнографическими газетками, откуда-то повылезавшей рванью и нищетой, заунывными скрипками и аккордеонами в под земных переходах и перед станциями метро. Невиданный ранее бардак и упадок царил и в билетных кассах. На мои просьбы выдать билет на самолёт – отправляли по иным адресам, мотался я туда сюда. Наконец, произнося самому себе буэнос тагдес, то есть доброго дня – на певучем испанском, присел за гостиничный стол торопливо известить домашних моих о том, что ждёт меня через несколько часов:

«Дорогие Маша, Ирина и Наташа! Я всё ещё в Москве. Поздно вечером еду в Шереметьево, чтоб утром в 9.40 лететь. Билет на необходимый более ранний самолёт так и не сумел достать. Нет, говорят, мест. Да, ещё придётся билет от Гаваны до Каракаса брать там, на Кубе. Видите ли, им, то есть Аэрофлоту, «невыгодно» продать мне билет в Москве. Вот такие крючки обнаружились! Я уж расстроился, думал, что придётся возвратиться в Тюмень, но потом и предложили в кассе этот «кубинский вариант». Ну, с Богом, как говорят. На Кубе, из-за опоздания, придётся день и две ночи бичевать. Запасаюсь на прожиточный минимум едой. С тоской вспоминаю о неразумно оставленных дома на столе огурцах и колбасе. Москва полуголодная. Тоска. Всё по каким-то визиткам продают. Но... расческу за 20 копеек мне «так» продали. Купил ещё для Г. Волкова водки три бутылки. За одной выстоял очередь в Елисеевском гастрономе (больше одной в руки не дают!), две другие купил у каких-то бабёнок с рук. А то московские ребята меня тут устыдили: «Это, – сказали, – единственное, чем мы можем козырнуть перед иностранцами!» Ладно, посмотрим... Деньги, увы (дополнительно хотел), не поменяли. Лечу с тем, что есть. Дал в Каракас телеграмму, чтоб десятого встречали. Настроение – аси, аси (исп.) – так себе. Ес уна ластима. Ну, ничего. Ваш... 7.05.1991 г.»

В Шереметьево пожитки мои не «шерстили», благополучно миновал и пограничный кордон. А, надо ж, перед самой посадкой объявилась в полупустынном «посадочном» зале дамочка из какой-то санитарной службы и пристала с настойчивым требованием предъявить справку о прививке против тропической не то лихорадки, не то ещё чего-то там «желтого», невообразимого... «Вот, говорю, – медицинская книжка моряка дальнего плавания, тут всё, что полагается, «привито»! – «А где сертификат?» – «Сертификат не взял... Да ведь в венесуэльском посольстве проверяли, сказали, что достаточно и книжки!» – «Как же Вы, моряк дальнего плавания, и не внимательны к себе... Я вот сниму сейчас Вас с рейса!»

Бог миловал. Не сняла.

Конечно, повторюсь, запомнились промежуточные посадки в ирландском Шенноне – сытом, ухоженном, капиталистическом, потом в ветреном и мокром канадском Ньюфаундленде, где самолет «Ил-62» развернулся резко на юг и через пять часов в открытый пассажирский люк лайнера ударило тропической жарой гаванского аэропорта. С той минуты предупредительные и вежливые стюардессы и стюарды позабыли о пассажирах напрочь. Из самолёта мы вывалили как попало. Куда теперь, в каком направлении шагать, пойди тут разберись. Пристроился к ватаге, бормотавшей по-русски. И потом я бестолково метался по зданию аэровокзала, где совсем по-российски, будто в заштатной районной столовой, черная тетка с ведром воды и мокрой шваброй обихаживала каменный пол зала ожидания, где, опять присоединясь к толпе прилетевших, нашел я свой чемодан и даже успел заполнить, всученную кем-то из кубинских служащих, декларацию прибытия. Потом выстроились в очередь: совершалась какая-то проверка. Чемодан мой, в коем «покоились» три бутылки «Столичной», дорожные пожитки, оставили в покое, но опростали целлофановый пакет – от палки колбасы, от куска сыра, от копченой рыбы и фруктов с помидорами, припасенными в Москве для кубинского «бичевания». Оставили булку круглого «дарницкого» и банку болгарской кабачковой икры. Всё! Остальное – «не положено ввозить»! «Ну и кому эти мои припасы тут сгодятся?» – спрашивал я, поскольку женщина-контролёрша разговаривала на чистейшем русском. – «Наши собачки съедят!»

Эх, Куба, Куба! Отощал бы, извёлся бы тут за эти полторы суток ожидания; неизвестно ещё – сумел ли бы и билет на иностранный самолёт компании «Виаса» купить (как оказалось, покупать его надо где-то аж в городском агентстве!), если б не эта полунегритянка с «русской» шваброй, которая, возя тряпкой уже по моим туфлям, отпугнула меня в другой угол зала, где я обнаружил табличку – «Представитель Аэрофлота».

Анатолий Петрович, представитель, мужчина средних лет и приятной наружности, в белой рубашке с аэрофлотовскими погончиками, узнав, что рейс мой на Каракас только послезавтра, поинтересовался – в какой я гостинице «намерен» остановиться? На мое простодушное признание о том, что в кармане у меня «всего сто долларов», заметил, чтоб про доллары я, где бы ни было, молчал, а вечером он «устроит» меня в свободный номер «наших лётчиков» в гостиницу, название которой было столь симпатичное и замысловатое, что сейчас, как ни пытаюсь, припомнить это на звание не могу. «Жди до вечера!» – сказал симпатичный Петрович.

Маясь и томясь ничегонеделанием, даже прихваченные на дорогу газеты не хотелось читать, изучил все худосочные пальмы и пальмёшки на прилегающей к аэровокзалу площади. Вцепившись мертвой хваткой в ручку вокзальной тележки, на площадке которой принайтовал (запас на всякий случай) бельевым шнуром свой кожаный чемодан, обкуривал я советско-болгарским «Опалом» тропические гаванские небеса. И опять катил тележку под крышу легкого здания. Еще пробовал по общедоступному и бесплатному телефону связаться с тюменским земляком Евгением Фатеевым, здешним корреспондентом московского телевидения, который аккредитован был – информировать россиян о событиях в странах местной округи. Но как ни бился, ни крутил диск бесплатного телефона, трубка издавала завывания и щелчки-бряки: гаванская связь никак не благоволила к сибирскому путешественнику.

Петрович освободился уже в сумерках. Пригласил в свой бежевый «жигулёнок». И мы, пролетев несколько километров на доб рой скорости, сбавили ход, поскольку под шинами авто то и дело стал раздаваться костяной хруст: автостраду переползали ватаги мигрирующих в эту пору морских крабов. Петрович берег шины, наверное, с полчаса, потом мотор опять взвыл и на скорости мы подкатили к обещанному отелю.

Рассчитавшись с добрым человеком сборником своих стихов и автографом на титульной странице – с «пожеланием добра и успехов», поднялся на лифте с врученным мне ключом в 1013-й номер на тринадцатом этаже этой высотки, в окнах которой пластались в сияниях огни Гаваны, и слышно было – где-то поблизости шумел прибой и ныне пиратского Карибского моря.

Остро хотелось есть. И невольно припоминались «разносолы», которыми ублажали нас, пассажиров бизнес-салона – непременно после каждой посадки-взлёта в просторном, как ангар, «Ильюшине». Подумал о «собачках», которые лакомились сейчас моей московской полукопченой... Меланхолично-автоматически достал банку «заграничной» кабачковой икры, отчекрыжил кусмень от серой буханки, набрал из-под крана солоноватой воды, так похожей по вкусу на опресненную, корабельную, тоскливо принялся за ужин...

И нате! Э-э, братцы, да я тут не один такой голодный! В открытых дверях ванной, на кафельном полу сновали твари темно- бурого цвета, на могучих и быстрых ножках, с локагорными «антеннами» усов. Некоторые из страхолюдных этих тварей, забравшись на порожек ванной комнаты, целили свои «антены» в сторону трапезующегося. «Ну, что, ребята! Жрать тоже хочется? Хочется, хочется...»

Ладно, ребята, ладно. Тропические знакомцы! Как же, в Малайзии встречались! На погрузке в порту Келанг. Встречались ведь? Да и в Сингапуре, помнится... Так и быть, опять вдохновили! Сегодня, кажется, сочиню для вас свежие строки... Поехали:

Но пасаран!

В отеле солнечной Гаваны,
Где нынче сервис – не фонтан,
Весь в хаки – вылез из-под ванны
Голодный местный таракан.
«Что, камарадо, дело плохо?
Опять в идеях наших брешь? –
Вздохнул я. – Скверная эпоха!» –
И крошку хлеба бросил: «Ешь!»
И следом новую добавил,
И по-немецки гаркнул: «Шнель!»
Собрал он пищу, ус поправил
И тотчас юркнул за панель.
И там, насытясь мило-любо
В теснинах труб и тёплых ванн,
Ответил зычно: «Вива, Куба!
И вообще – но пасаран!»

* * *

Ну вот, приходится откладывать тетрадку и записи, которые я «поклялся» перед поездкой совершать в любом, и даже экстремальном положении. Да нет, камни с неба не валятся, а просто позвали «перекусить». И теперь мы малым составом, по-семейному, совершаем завтрак за столом, многолюдным – по случаю встречи – вчера вечером. Да, вчера предложено было и гостю сказать «слово». И я, подняв рюмку с традиционным русским напитком, начал это «слово» – с «дорогих товарищей!», стушевался, попросил извинить за оговорку. «Товарищей» ловко переиначил на «дорогих соотечественников». И священник отец Павел, младший брат Волкова, поддержав меня добродушным кивком, вполне серьёзно дополнил вслед моему «слову» – какое это великое слово «товарищ», еще, мол, Гоголь говорил в «Тарасе Бульбе», какие замена тельные на Руси бывают товарищи и товарищество! Но что, мол, сделаешь: большевики придали этому слову политический оттенок...

А день-то сегодня, оказывается, праздничный! У ребят-школьников. День Святого Причастия – по католическому календарю. А внук православного Волкова учится в школе, при которой «работает» католический храм. И – непременно! – деду надо по ехать, засвидетельствовать, так сказать, почтение и святому празднику, и внуку, крещенному в католической вере.

– Что поделаешь, такова жизнь! – как бы извинительно вздыхает православный Георгий Григорьевич.

Непривычное, а все же светлое зрелище наблюдаю, когда прибываем на праздник, минуя несколько улиц от коттеджа Волковых. Дети, родители – все в нарядных костюмах и платьях. Приподнятость. Одухотворённость лиц. Органная музыка, улыбки, поздравления. И – проповедь католического священника (Волков шепотом переводит с испанского) о любви к родителям и к Богу...

И следом – словно печальным контрастом молодости, здоровью – наше посещение частного приюта престарелых, куда подвертываем по пути с праздника. Поднимаемся в комнату на втором этаже. Лестничные ступени, перила, душный воздух с «ароматом» больничных лекарств, скрипучая простая дверь. Входим без стука. Смятая кровать, плетеное кресло, в нем – иссохшая старушка. Блуждающий взгляд. Едва заметное оживление в этом взгляде. Мы замечены. Ладно.

– Как себя чувствуете, Ирина Константиновна?

Понимаю, Волков здесь «свойский» человек. Меня не предупредил – куда и к кому подвернули, и я неловко переминаюсь с ноги на ногу. Свободный стул один. И можно ль приземлиться, не знаю. На стенах фотографии: славянские молодые лица, полные жизни. Несколько вполне профессиональных живописных картинок в простых рамках. Как узнаю потом, Ирина Константиновна в молодости была достаточно известной в эмигрантской среде художницей.

Слышу, как старушка говорит о том, что она «очень хочет есть». И затем совсем оживленно и даже по-женски кокетливо добавляет:

– Съела бы всё, даже котлету!

– Приносила что-нибудь служанка? – спрашивает Волков.

– Не приносила. Она плохая. Её надо прогнать!

Волков спускается на первый этаж. Вскоре приходит юная венесуэлка с подносом, на котором тарелка супа и горка жареных бананов. Усердно поработав ложкой над супом, старушка решительно отказывается от второго.

– Всё, я сыта! Теперь появились силы...

И теперь, кажется, более пристально замечен и я:

– А кто этот сеньор? Он тоже из казаков? – спрашивает она Волкова. Он с хитринкой поглядывает на меня, и я отвечаю:

– Да, Ирина Константиновна, из казаков! А меня выбрали казачьим атаманом! Но я же старая, не могу командовать и... на коня мне не забраться! – тут она заметила и юную венесуэлку, которая, дожидаясь распоряжений, смущенно улыбалась, не понимая русской речи. – А это моя служанка, сеньор! Она хорошая – моя служанка...

Да, соглашался со мной и Волков, когда покинув этот грустный приют, я сказал, что у старушки явно «сквозят» аристократические нотки.

– Вот, доживают здесь на старые сбережения. Их тут несколько, русских старушек... А муж Ирины Константиновны был тоже русским. Инженером. Умер от рака, хотя делали ему операцию в США, в хорошей клинике. Перед смертью просил нас: «Не бросайте Ирину...». Вот мы с Катей и доглядываем ежедневно, помогаем, чем можем...

Относительно аристократических ноток, конечно ж, требуется дополнить то, что родители Ирины Константиновны были известными и богатыми людьми в Новочеркасске. Оттуда оно, оттуда это «казачество» старушки! Да, имели родители большой дом, владели несколькими кирпичными заводами. Все рухнуло в гражданскую войну... В эмиграции, в Югославии, Ирина Константиновна окончила архитектурный факультет. А потом и в Венесуэле семья не растерялась. Муж проектировал шоссейные дороги. За это ему платили и деньгами, и участками земли, которые он продавал под строительство жилья. Ирина Константиновна, подчеркивал Волков, посвящая меня в историю старушки, преумножила достаток мужа, обеспечила себе счет в банке на старость...

(Жизнь человеческая! Через два месяца я получу письмо из Каракаса, в котором мне сообщат, что Ирина Константиновна скончалась на 83-м году жизни.)

12 мая

Познакомился еще с одним русским – Виктором Алексеевичем Маликовым. Ему 76 лет, не столь давно перенес сложную операцию на сердце. Смотрю на него: никаких заметных внешних при знаков недавней болезни. Стройный, крупный и энергичный мужчина. Говорю об этом человеку – без намека на комплимент. А Виктор Алексеевич протестует:

– Какое там энергичный!

– Да, – говорю, – вы все тут выглядите моложе своих ровесников в России. Вы уж поверьте мне!

В доме затеян ремонт и хозяин жалуется:

– Мастер-каменщик пришел, а подсобника нет. Пьёт. А ведь сегодня суббота, плачу двойную ставку. Будет пить и в воскресенье. Значит, в понедельник тоже не придет: будет болеть голова.

Виктор Алексеевич смотрит этак испытывающе, явно ждет от меня умозаключений. Не дождавшись, открытым текстом, как говорится, сам делает резюме о том, что если хочешь достичь тут благополучия, надо крепко работать, а не пить...

– И у нас так же! – вставляю реплику.

– Да не совсем... Я же помню... Мы сюда приехали без штанов, государство выдало каждому по десять долларов пособия. И как пришлось трудиться, чтоб выбиться из нужды!

Пьём пиво на кухне, хорошо обставленной всякими агрегатами в помощь хозяйке. О назначении большинства этих агрегатов, исключая холодильник, естественно, только догадываюсь. Впрочем, за неторопливым разговором пиво приходится пригублять только гостю, хозяину дома – «давно нельзя!» И хозяин пьет апельсиновый сок. Он вдруг энергично срывается на электрический звонок в прихожей, вскоре так же напористо возвращается, говорит, что нужна помощь. Знакомый немец Петер привез комод, как раньше с ним договаривались. Петер уезжает в США, распродаёт вещи. Конечно, комод заносим в дом. Для трех мужиков – занятие игрушечное.

И теперь за столом – тесней и веселей. Моложавый рыжий немец Петер, мы с Маликовым, еще подсела, наставив угощений, хозяйка Шура. Шария, точнее. Про неё мне уже известно, что она из крымских татарок. Так что за столом – полный интернационал. В шутку говорю об этом очень миловидной хозяйке, она согласно кивает. А разговор идёт на трех языках – на русском, немецком, испанском. Преимущество – за немецким. Это Петер, смеясь, все вставляет свои реплики. Шура улавливает мой интерес к репликам Петера, говорит мне:

– Вы, кажется, понимаете по-немецки?

– Я, я, форштейн! Смысл понимаю.

Петер опять смеётся. Возможно, моему «знанию» немецкого и произношению. И повествует, что он «перелетная птица»! Уже дважды уезжал: и в США, и в Германию. В Гамбург. Не прижился ни там, ни там. Для Германии он – чужой немец! И те для него чужие... И вот теперь снова в США. Надолго ли? Не знает. Но человек, мол, ищет где лучше.

Напившись пива, как писали старинной неторопливой прозой, «напившись чаю», едем мы с Виктором Алексеевичем «смотреть город». Понимаю, что это Волков дал «указание» своему приятелю и соседу по улице, чтоб занял гостя из России. Так уж мы, русские, видимо, скроены, всякий стремится похвалиться, как известный кулик, своим болотом.

В Тюмени я тоже таскал венесуэльского гостя Волкова по тюменским достопримечательностям. Не знаю, как он стерпел выбоины-ухабины сибирского асфальта?! «Жигулёнок» патриотического клуба «Отечество» кружил по городу, то к полуразрушенному монастырю, то к Знаменскому собору, то к нашей писательской «деревяшке» на Осипенко, бывшей тогда в строительных лесах. Терпел пожилой человек, да еще там и там вынимал свой «лопатник» из кармана пиджака, вносил благотворительную лепту то в церковный, то в монастырский жестяной ящик, то в писательскую «копилку» – «на возведение и восстановление». Как я ни бросал протестующие взгляды и реплики – не сорите, мол, валютой, не оценят тут у нас, не внимал он. Впрочем, не отреагировал и на тюменские ухабины...

Зато как ядовито ругают мои новые друзья какую-то выбоинку в асфальте на Лос Палое Грандес, сколько возмущенных слов в адрес городской управы!

– Виктор Алексеевич, может быть, покажете, что за знаменитая тут у вас гоголевская лужа с ухабиной посреди прекрасного Каракаса! – говорю я, когда, выкатив за ворота маликовского двора, проехали пару перекрестков.

– А-а! – улыбнулся водитель. – Так миновали уже! Не заметили – тряхнуло?

Ах, Каракас!

Редкими были удачи мои – прокатиться вот так в шикарном авто по иностранному, блещущему новизной и неоном реклам, городу. Мореманы советские, экономя скудные йены, марки, рупии, а то и замаячившиеся в кармане доллары, топали эти вёрсты портовых городов пешим порядком. Вспомню разве что, как прокатился с нашими капитанами в такси (о, капитаны могли себе позволить!) по японской Иокогаме да по немецкому Бремену, да еще на машине дружественной таиландской торговой фирмы с её прекрасным водителем Джекки. О, как летели мы по Бангкоку! Стихи даже сочинились:

Эта Джекки – водитель адский:
Подготовочка – высший класс.

Улыбнулась:
– Держитесь, братцы! –
За баранку и полный газ.
Шпили пагод! Мосточки... лодки! –
Автострада накалена.
– Поберечься б тебе, красотка!
Улыбается:
– Жизнь – одна!

Что за девушка – ветер в поле!
Осторожней держись, моряк... и т. д.

Не ведаю еще, какие строки сочиню я про моих друзей из латиноамериканского Каракаса, но Маликов не в пример черноглазой той Джекки ведет своё старенькое, впрочем, авто размеренно и спокойно. Так же нетороплив его рассказ о себе, «история» его судьбы так к месту вплетается и в мою задачу – узнать побольше о русских зарубежниках...

– Я ведь, в отличие от кадетов – тоже из Советского Союза. (Да, так и сказал – из Советского Союза!) До войны окончил физкультурный институт. Женился. Работал инструктором физкультуры в Ялте, в Доме отдыха. Когда началась финская война, поехал в Киев и стал просить, чтоб зачислили добровольцем в лыжный батальон. Приняли. Это было во второй половине февраля тридцать девятого года. Выдали мне шапку, полушубок, валенки, «сидор». Лыжи не успел получить – война кончилась... Ну а на фронте против немцев, тяжело раненый, попал в плен... Оперировали в немецком госпитале, подлечили, отправили на работы. Отгружали мы на платформы артснаряды. Дело было в Австрии. Там же познакомился со своей нынешней женой Шурой. Она была угнана из Крыма на работы в Германию. Это половина истории моей...

Когда закончилась война, оказались мы в американской зоне оккупации. Ехать домой? Многие ехали. Но и многие знати, что нас там ожидает! Лагеря. Колыма. А Шура рвалась на Родину. Попрощались с ней, она переехала в советскую зону...

Мне же в те дни в американской зоне встретился земляк-офицер из нашей Ялты. До войны мы хорошо знали друг друга. Так вот, земляк успел уже съездить в отпуск. Видел и мою жену. Рассказал мне, что она вышла замуж, родила дочку. У нас с ней был сын. Передала мне, что у неё новая жизнь, новая семья...

Шура потом мне рассказывала о порядках в советской зоне. Встретили их как врагов народа: ублюдки, предатели! Построили и издевательски объявили, что никаких поездов и машин не будет, пойдёте, мол, домой «пешим порядком».

Несколько мужчин задумали побег из советского лагеря, сказали девчатам: кто согласен, присоединяйтесь! Согласились четверо, в том числе и Шура. Бежали ночью, подальше от постов и комендатур, лесами. Местные жители дорогу показывали. Добрались до американской зоны. Там удивились: почему вы не хотите возвращаться на Родину? Если вам не нравится ваш Сталин, переизберите его...

Словом, опять мы встретились с Шурой, поженились. А в сорок девятом оказались в Венесуэле. Шура, как учившаяся раньше в советском мединституте, поступила работать в клинику, на жизнь сносную хватало её зарплаты, я же в то время попал в госпиталь. Неожиданно дала знать о себе тяжелая фронтовая рана...

В это время мы подъехали к ипподрому, трибуны которого буквально взрывались многоголосым гулом. Маликов остановил машину и мы вышли, наблюдая с возвышения за тем, что свершалось на беговом круге. Там, внизу, гарцевали седоки, разминая тонконогих, изящных скакунов.

– Вон, взгляни на трибуны, – сказал Маликов, – Бумажки в руках у каждого зрителя. Все делают ставки и почти все проигрывают. Много тут азартных ловцов удачи – больше из так называемых бедняков... Да, мы из бедности не так выкарабкивались! Берегли каждую копейку... А эти... Беспечный народец – местные...

Вздохнул, возвращаясь к прерванному рассказу:

– Да, вот детей у нас с Шурой нет. Она вначале боялась, что вернусь к первой жене, к детям, а что ей делать одной с детьми, если заведем, в чужой стране? Так вот и прожили. Я занимался в фирме продажей автомобилей и запчастей. Построили дом, купили три машины. Обеспечили себе старость. Но кому все это достанется? Шура еще полдня работает в клинике. Я остаюсь дома один. Беру веник, тряпку, делаю приборку в доме, во дворе. Читаю газеты, езжу по магазинам...

«Так вот и прожили...» – застревает в моем сознании фраза.

Опять катим по городу. Молча какое-то время, углубясь в свои думы. Молчит и мой «экскурсовод». Боковым зрением невольно вдруг отмечаю, что Маликов почти ровесник моего отца, тоже бывшего фронтовика. Да вот такие разные судьбы! Отец мой уже десятый год лежит под холмиком на родных окунёвских могилках. Горит красноармейская звезда на памятнике. Над степным погостом, в вышине небес, стоит белёсое облачко и кружит коршун. Мы, сыновья, приезжаем из города в тёплую пору, чтоб постоять у отцовского холмика, прополоть траву, подкрасить оградку. Возле неё уже хорошо подросла сирень. И всякий раз из сиреневого куста выскакивает длинноухий заяц (всякий раз!) и как-то нехотя, ленивыми прыжками скрывается в ближней осоке...

Мне чудится в этих всегдашних встречах с зайцем и кружащем коршуне – нечто мистическое: отец был охотником – по началу любителем, как говорят, затем профессионалом, состоял в штате районной охотконторы, промышлял ондатру, случалось и лесостепное зверьё наших мест. И теперь «меньшие братья» не оставляют, приходят к нему в том немыслимом неземном и земном мире – и погоревать, а может, и порадоваться естеству этого мира: в родных всё ж пределах, в отчем лесостепном пространстве родины...

А тем временем Виктор Алексеевич прицеливается взглядом к обочине дороги – выбирает место для парковки машины. Говорит, что побродим немного пешком, заглянем в магазины, да и вообще – пешему и море по колено! А с этим «лимузином»... Пусть подождет, мол, погуляем... Останавливаемся, зацепившись колёсами за бордюр тротуара. Водитель вынимает из-под сиденья железяку с двумя замысловатыми захватами, похожими на полицейские наручники, прищелкивает ими педаль «газа» и рулевую баранку:

– Чтоб не угнали!

– Знакомо...

– Смотри, один уже прицелился! К самой дорогой марке... Да во-о-н, в центре перекрестка. Скоро угонит...

Кручу головой, присматриваюсь, где этот угонщик потенциальный, примеченный моим гидом, но ничего подозрительного обнаружить не могу. Окрестности перекрестка и центр его заставлены множеством разномастных авто. И которая тут самая дорогая «иномарка» – попробуй разберись. Тем временем мы успеваем зайти в банковскую контору с распахнутым на жару улицы центральным входом. Маликов ведет разговор с одной из сотрудниц банка, чьё окошечко над стойкой как раз напротив распахнутых дверей учреждения. Так же быстро покидаем помещение, переходим перекресток на зеленый свет светофора. На ходу ловлю пояснения Виктора Алексеевича о том, что он еще попросил знакомую сотрудницу банка присмотреть за его «развалюхой», хоть и старенькая, а всё равно жалко, мол, в Каракасе ежедневно угоняют по шестьдесят легковых, а находят редкие единицы...

– А-га, этот-то продолжает своё... Видишь, вон он в пестрой рубашке! Заметил? Головой не крути, не давай понять, что заметил...

– Так надо ж какому-нибудь полицейскому сообщить...

– Ну-ну... Это ж одна команда. Ты ему сообщишь, а другой полицейский за углом пулю в тебя всадит... Мафия!

Переходим улицу, вливаемся в толчею пеших на тротуаре. Протестные силы борются в моей груди. Как же так, мы ж свидетели! Так же не должно быть: молчим, обнаружив вора! И увлекаемый Маликовым, подцепившим меня под руку, все ж успеваю, не переборов этого протеста в душе, оглянуться. Воришка уже вставляет в дверной замок машины ключ, а может быть, хитроумную отмычку...

13 мая

Воскресенье. С утра пошли в русский православный храм, где ведет службу родной брат Георгия Григорьевича – отец Павел. Седовласый, очень живой, энергичный человек. Прихожан немного. Все друг друга знают, по-приятельски, точней, по-родственному приветствуют друг друга, прежде чем войти, перекрестившись, в распахнутые на жару железные врата храма. Строился он на «первые гроши» эмигрантов. В венесуэльской столице есть еще две православные церкви, но нет священников. Впрочем, и отец Павел совмещает свою деятельность по окормлению немногочисленной, поредевшей к сей поре паствы с работой в зубной частной клинике. Он, как и его старший брат Георгий Григорьевич, зубной врач. До полудня в обычные дни ведет приём больных, затем облачается в церковные одежды. Но сегодня воскресенье и служба в церкви Святого Угодника Николая ведется с утра.

Знакомлюсь с другими русскими. Игорь Романович Ратинов. Кадетом он не был, учился в гимназии. И я примечаю в разговоре с ним, для которого мы устроились на уютную лавочку под раскидистым кустом незнакомого мне тропического растения, что он несколько иронично отзывается о «кадетском братстве», которым так дорожат мои новые друзья. И Волков потом скажет: «Они нам все-таки завидуют! Ну а как мы этих гимназистов можем принять в свой кадетский круг? И называть их «кадетами»? Не-ет... Точно так же никогда не бывавшего в Сибири человека, не испытавшего сибирских морозов, как называть сибиряком?!»

Игорь Романович сыплет «деталями» из истории России. Прошлой. Нынешней. Говорим, конечно, и об «этой перестройке».

– Кто такой Горбачёв, понятно уже – болтун, демагог, сдаёт вас американцам, а кто этот Ельцин или Эльцин, как упоминают его в газетах на разные лады, мы тут пока не разобрались.

– У нас пока тоже не все разобрались... А пора бы!

Подсела миловидная женщина, с интересом прислушивается нашему разговору.

– Вот познакомьтесь, человек из России, – говорит Ратинов.

– Катя, – называет себя она и протягивает руку. – А я уже поняла, что вы оттуда... Ну и как там?..

- Как «там»? Понимаю: вот это главное, что ждут здесь от меня. И катится разговор: политика, экономика, свобода, несвобода, очередной обман народа, или – уже назад дороги не будет...

– ... Смута, одним словом, – где-то на середине наших восклицаний и вздохов подчеркиваю свои умозаключения о «текущем моменте». – Нечто похожее на то, что происходило в двадцатые годы после революции и гражданской войны: калифствуют новые комиссары, теперь гнобится уже не историческая Россия, а отрицается весь советский период, у русских требуют какого то «покаяния». Как будто одни русские разрушали храмы, томили народ в лагерях, раскулачивали, расстреливали... Не могут простить Сталину, что этот «коварный азиат» в тридцатых совершил контрреволюцию, «зачистил» всю эту камарилью, называвшую себя «ленинской гвардией», вернул России её историю, она ведь до 16 марта тридцать четвертого года была под запретом... Сделал страну индустриальной державой, что дало силы одолеть в войне Гитлера, германский фашизм... Крови пролито немало. Но ведь это в окружении внешних и не придуманных, как нынче, внутренних врагов. Тех самых, внутренних, с барашковыми шевелюрами... Они вот в первую голову и верховодят сейчас вновь в стране, захватив все средства информации. Прибирают к рукам финансы и экономику... Что-то грядет еще... Непонятное пока, но грядет!.. Георгий Григорьевич мудрый человек. Он хоть и радовался «неожиданным свободам», когда был у меня в Тюмени в прошлом году, а на прощание сказал: «Не затягивай свой приезд к нам, чую, дальше будет труднее приехать: много непонятного пока происходит в России... Чую!»

И я ведь тоже «чую», больше живу эмоциями, доверяю интуиции. И она, интуиция, редко, дорогие соотечественники, меня под водила... Вам это странно слышать от советского?

А вам ничего не будет после возвращения в Россию за такие вольные мысли? – спрашивает Катя.

* * *

Заехали в узкую улочку в бедном районе Каракаса. Волков сигналит. В зарешеченной створке ворот возникает лицо пожилого человека.

– А-а! Здравствуйте!

– Давай, давай выходи! Ты что это без штанов? – смеётся Волков. Это наш самый старый боевой кадет Николай Филимонович Шемчук. Восемьдесят три года! – громко говорит он мне, рассчитывая и на ухо приятеля своего.

Да нет, уже восемьдесят шесть, – откликается Шемчук, хлопоча с замком на воротах. Наконец справляется со всеми этими крепостными запорами и задвижками, проходит и по молодецки легко «ныряет» на заднее сидение «мерса», крепко стискивает мою протянутую ладонь.

– Николай, когда на рыбалку поедем? – оборачивается от руля Волков.

– Да хоть сейчас...

– Ты давай-ка, Николай, расскажи нашему гостю, сколько ты большевистских голов порубил? – подмигивает мне Георгий Григорьевич. – Вот, говорил ведь мне, скачет сам Будённый с красной кавалерией, а я из пулемёта, из пулемёта...

– А-а, не сочиняй, Жорж... Да ни одной я ни отрубил.

Дальнейшее уже на пленке диктофона. Чудесную эту «машинку» намеревался купить я еще в морскую бытность свою, но не удавалось, а вот в Каракасе – первое, чем обзавёлся! К тому ж, и Волков первым делом спросил: «Что ты хочешь купить такого, чего у вас нет?» – «Ну-у, много чего у НАС нет! А вот диктофона я даже в сказочных Нидерландах не мог отыскать – достойного внутреннего кармана цивильного пиджака. Этакий бы «шпионский», миниатюрный...» – «Найдем!» – сказал хозяин «кинты», украшенной могучими соцветиями растения «императорский посох».

«Я еще, выходит, до революции учился в кадетском корпусе, – повествовал на плёнку Шемчук. – Двенадцать лет мне было. Ну когда всё началось «это», эвакуировали нас в Казань вместе с юнкерами военного училища. Татары казанские очень плохо к нам относились. Резня была жуткая... Сняли мы, мальчишки, погоны, заменили пуговицы блестящие, с орлами, на простые – черные, побежали на запад. А там немцы. В районе Орши их встретили.

Мы только сунемся к передовым окопам, солдаты стреляют, кричат: цурюк – назад! Потом мы вышли на офицера. Я объясняю офицеру, что пробираюсь в Киев, где у меня родители, родственники. Друзья вот со мной. Пожалел нас офицер, усадил в поезд и даже дал сопровождающих – двух солдат. Так добрались до Киева. А там уже никого из родных. Пристали мы к отступающей на юг Белой армии. Мне выдали обрезанную винтовку. Шагал вместе со всеми по степи, по грязи, питался из скудного солдатского котелка, как и все солдаты. Заставляли еще нести караульную службу. Старые служивые, хитрецы, всё назначали меня на пост в самое плохое время: с двух до четырех утра... Дошли до Крыма, а там, известное дело, вместе со всей отступившей армией Врангеля ушли на кораблях в турецкий Галлиполи, а потом и в Югославию попал. Тоже вместе со всеми...»

А потом Волков скажет мне: «Это самый простой из нас кадет. Трудяга. Раньше, когда работал, брался за любое дело – с лопатой, ломом, топором... Первая жена у Николая Филимоновича была русская. Умерла. Сошелся с венесуэлкой, родила ребенка. Она его много моложе, ухаживает за стариком...»

– Так все же поедем на рыбалку, Николай? – опять не то в шутку, не то всерьёз тормошит человека Волков.

– Обязательно...

С неожиданным для себя изумлением узнаю, что у Шемчука, единственного из русских венесуэльцев, нет своей машины. А без неё, как я уже убедился, просто как без рук в огромном городе, где нет – в нашем советском представлении – общественного транспорта. Есть только частный. Вот и заботятся друзья о своем, много их старше, однокашнике, русском императорском кадете. И я думаю о том, как все же милосердно живут эти люди, проявляют не показное внимание и участие друг к другу.

* * *

Вечером оказались «на кофе» у Марины и Николая Слёзкиных. Николай Михайлович кадет, казначей русской общины в Каракасе. И я уже просвещен о нём самыми лестными эпитета ми. И – характеристикой: настоящий бухгалтер, всё у него учтено, лишнего боливара или доллара не потратит из общинной кассы. И на этом «посту» он уже многие годы!

Кофе оказалось с нагрузкой: водкой и отличными малосольными огурцами.

К радости хозяев распалился я в удивлении:

– О, откуда? Как? В тропиках малосольные огурцы! Совсем по-сибирски! И укропчик, укропчик...

– Сама солила! – погордилась хозяйка. – Вот только с укропом у нас плохо. Покупаем завозной из США.

Под хруст огурчиков с северо-американскими пряностями и тропическим рассолом, об иных закусках промолчу, уютно смотрелся видеофильм о последнем кадетском съезде, который на этот очередной раз собрал разбросанных по странам, по планете уцелевших выпускников русских кадетских корпусов – в Нью-Йорке. Как всегда в эти годы, парад принимала «старшая сестра» кадет княжна Вера Константиновна Романова, дочь того самого Великого Князя Константина Константиновича, который на «излёте» царской России заведовал всеми военно-учебными заведения ми. Был он еще тонким лирическим поэтом, подписывал свои строки скромными инициалами «К.Р.», что, впрочем, истинным ценителям и знатокам поэзии объяснять не надо.

Несколько печально и в тоже же время духоподъёмно видеть на любительской пленке – строй почтенных пожилых людей, прошедших за свои эмигрантские скитания «Крым и рым», строй бывших мальчишек в погонах, что мечтали, окончив корпуса в приютившей их Сербии, служить России, но судьба распорядилась с ними по-иному... Грустно. Трогательно. Музыка. Знамена полков. Один из старых кадет прокатывает по фронту построения инвалидную коляску княжны Веры. Старший по званию отдаёт ей рапорт. Фанфары. Команды. Четкие действия строя. Торжественный марш-прохождение. Невольно вздрагиваешь, когда звучат известные дворянские имена и фамилии Багратион, Сперанский, Хитрово, Шереметев, Оболенский, Лермонтов.

Торжественную часть праздника венчает церковная служба православных иерархов Русской Зарубежной церкви.

Возвращаемся к огурчикам и рюмкам. Возглашаем тост «за Россию!». Николай Михайлович говорит, что сионисты и в этот раз пытались помешать русскому кадетскому съезду, заветному их празднику. В гостинице, куда съехались старые кадеты из Австралии, Европы, Латинской Америки, Канады, сионисты устроили своё сборище, едва ль не штурмом, внаглую заняли все номера гостиницы и долго их не хотели освобождать. «Ничего, справились с ними наши ребята, выпроводили вон!»

Слёзкины живут на втором этаже частного четырехэтажного дома. Давно приобрели здесь просторную квартиру, с балкончика которой можно дотянуться до веток прочно укоренившихся в каменистом грунте деревьев, а в кабинете хозяина подивиться множеству книг на полках и в застекленных шкафах. На почетном месте – между книг – портрет Николая Второго. Подлинник кисти Сурикова. В золоченой раме герб Российской империи. Тут же, в другой застекленной рамочке, сохранённые погоны кадета Крымского корпуса.

– Я умеренный монархист, – говорит Николай Михайлович. И продолжает: – Но всё-таки монархист! И осуждаю Великого Князя Кирилла Константиновича за то, что он объявил себя Российским монархом. Кирилл Константинович наследует линию Александра Второго, а не Третьего, как убиенный Николай Александрович. У этих «линий» всегда были трения, притязания на престол. Я думаю, что Всероссийского императора надо избирать Вселенским собором, не обязательно из династии Романовых. Эта династия уже изошла...

14 мая

Да, пешком фланировать по городу интересней. Можно в любой миг полюбоваться богатой витриной магазина, зайти в какое-нибудь «бистро» (или как их тут – неведомо пока! – называют?), выпить чашечку ароматного кофе, перекинуться парой заученных фраз на испанском с барменом за стойкой: кеталь (как дела, как жизнь?), куанто куэсто (сколько стоит?). Иль в ответ на экспрессивную и по тону восторженную тираду бармена охладить его своей, означающей, что сей разговор не стоит продолжать, поскольку я – «ё но абло эспаньоло» (я не разговариваю по-испански!). Бармен или продавец лавочки на секунду будто бы споткнётся о неожиданное препятствие, потом экспрессивно захохочет, жестикулируя, хлопая тебя в каком-то ему понятном восторге по плечу, лопоча уже совсем невообразимое для тебя, но певучее, сладкое...

Можно просто поглазеть на прохожих, на лица, одежду, полистать на уличном лотке яркий журнал с красотками во всех прелестях и позах, то есть «технику молодёжи», как говаривал наш помполит сухогруза, предупреждая увольняемых в город «не увлекаться этой техникой». Иль подивиться на многостраничную газету, напоминающую вместительный «гроссбух», который вмещает в себя все столичные новости и море рекламы. Ошеломило-таки, что ежедневная популярная у каракасцев такая вот газета выходит на ста двадцати страницах А-третьим типографским форматом. Тут же припомнил свои тюменские беды с газетной бумагой! Эх, раздобыть бы для своей «Тюмени литературной» хоть такое б количество кэгэ бумаги, что расходуется только на однодневный тираж этой сто двадцати страничной рекламной толстушки!

Заходим с Волковым в итальянский мясо-фруктовый магазинчик, что по соседству с его «кинтой», за высоким каменным двором которой кричат не только ночные «бесхозные» попугаи. Перед дверью на половину Аннушки, в огромной железной клетке, живёт разноцветный с мощным кривым клювом свой тропический абориген, домашний, невыразимо огромный и агрессивный.

«Говори, что бы попробовать хотел!» – кивает Волков на нагромождение диковинных фруктов и овощей над прилавком. «Никогда не пробовал папайю!»

Папайя – тропический фрукт (может, овощ?) продолговатой формы, похожий на наш «перестроечный» огурец, только массивнее, с желтой кисловато-сладкой мякотью. Очень хорошо размягчает мясо. Это изобретение местных студентов. Они, студенты, как всюду, хоть при социализме, хоть при капитализме, бедная прослойка общества. Конечно же, коль завелась монета, берут самое дешевое мясо – жесткие части туши. Кладут дольки папайи на мясо, оставляют так для взаимодействия часа на два. Мясо впитывает сок папайи, размягчается, приобретает замечательный вкус.

Познания мои о Каракасе пополнились сегодня и поездкой в метро. Оно неглубокое, но, как в московском, при входе стоят непременные тумбы с «жертвенной» прорезью, куда бросается не пятак, как в Москве, а купленный в кассе картонный жетончик, который моментально заглатывается и выдается тебе автоматически после прохода через вертушку заграждения. На выходе из метро надо снова сунуть жетончик в автомат, который уже ничего не выдает, поглощает, но зато открывает тебе выход на свободу. О-о, тут я невольно припомнил, как в японском порту Кобе, на воздушном метро, воздетом высоко над домами, где все автоматизировано, нет ни одного живого служащего-соглядатая, мы нашей «толпой» едва не застряли на выходе, неразумно смяв эти «пропуска». Хорошо, что не выбросили, не обнаружив мусорных урн на чистейшей платформе «воздушки». Автомат нас «понял», сглотив и жестоко помятые жетончики, растворив немые железные ворота висящей над землёй станции-платформы...

Каракасское метро тоже чистейшее, вагоны с оранжевыми сидениями. Эта оранжевость забавно контрастирует со смуглыми мулатскими и черными негритянскими ликами, кои в уличной тол не столь бросаются в глаза. А тут-то, на фоне апельсиново жаркого дива!.. Ле-по-та, как заметил бы средневековый автор.

Выходим на улице Ориноко, названной в честь одной из самых могучих рек Южной Америки (вторая после Амазонки). Жаркие переулки, дворы, арки и площадки, то забитые автомобилями, то ремонтными мастерскими, то лавками, возле которых нагромождения пустой – деревянной и картонной – тары. Пахнет мазутом, маслами, бензином. Венесуэла – нефтяная страна. Латиноамериканский Кувейт иль, может быть, подобие родных палестин – тюменской нефтяной равнины, только здесь – под палящим солнцем и под сенью немыслимых для новичка тропических гиблых «урманов».

Посреди этих знакомых с моей трактористкой юности технических ароматов, столпотворений техники, тары, железяк и хлопотливого работного люда находим дверь в такую же, пахнущую железом, фирму, напоминающую конторку российского заведующего гаражом или машинно-тракторной станцией (МТМ), где нас приветливо встречает свой человек. Это Игорь Владимирович Гняздовский. Он же хозяин этой посреднической фирмы по продаже водяных насосов. Он же председатель Объединения кадет российских в Венесуэле. Ему семьдесят шесть лет от роду, а глаза блестят молодо, сам крепок, статен, подвижен.

– Да вот бы ничего... волос все меньше на голове остаётся! – откликается он на мой комплимент бодрому виду, при «солидном-то возрасте». И тут же, как бы опережая житейские вопросы, выдвигает ящичек рабочего стола, кладет перед нами томик Блока: Очень люблю стихи. Но мне все же ближе не Блок, а Сергей Есенин...

Мне ж на данный интерес – ближе житейское. Про насосы, скажем, чем жива и держится, явно не очень процветая в этаком далеке от родины, фирма лиричного русского человека. Да вот, объясняет он мне, допустим, что тебе нужен этот насос для хозяйства. Идёшь в магазин, там насосы есть всегда. Но приходится рассчитываться за покупку с нагрузкой: хозяин магазина должен прибыль иметь! А фирма Гняздовского продаёт насосы эти по заводской, изначальной цене. И он, хозяин фирмы, всегда держит связь с предприятиями по выпуску этих штуковин. И если чего-то не окажется у него в наличии, всегда можно связаться с заводом, «достать», как говорят в России. Проблем нет. Есть деньги – есть всё!

Постигаю детали и тонкости капиталистических отношений.

Не всё плохо, не всё неразумно, как нас учили в школе.

Опять идём шумной улицей. Жара сумасшедшая. Множество авто. С сиренами и оглушительным треском из могучих жерл выхлопных проносятся на невообразимо огромных мотоциклах полицейские в касках, кои напоминают созревшие желтые тыквы, выпотрошенные и напяленные на суровые морды стражей венесуэльского порядка. На бедрах полицейских увесисто пришпандорены «кольты» или «маузеры» немыслимого, должно быть, калибра, а также прочие шанцевые принадлежности – ремни, кольца наручников, дубинки. Пестреют нашлепки знаков различия на фирменных полицейских рубашках. И расступаются легковушки разного пошиба, словно придавленные ревом сирен и азартным порывом несущихся мотоциклетных «горилл», двухколёсных, невиданных мной еще вживую (не считая американских фильмов) этих мастодонтов порядка. И невольно мерещится – неотвратимость в данный момент наказания.

– Где-то ограбление, – роняет Волков.

Проходим возле американского посольства. Многочисленная охрана с автоматами по всему периметру здания. Морские пехотинцы, однако. Напротив посольства – нефтяная компания. Тоже мощный заслон из автоматчиков в касках и камуфляже.

– Такая охрана тут со времен войны с Ираком, – поясняет Волков, – когда арабы заявили, что не простят Америке её агрессии, станут устраивать диверсии, взрывы... Зайдем-ка в больницу? – неожиданно предлагает Георгий Георгиевич.

– С какой целью? Зачем? Мы ж, вроде...– и смеюсь, почувствовав, что гид мой отпустит сейчас шуточку, кои он нет-нет да отпускает дружелюбно собеседникам.

– А надо провериться на СПИД, на голову. А то, понимаешь, какому человеку за здорово живёшь придёт такая сумасбродная мысль – приезжать в «эту» Венесуэлу!

Больница. Да. Тут же, в солидном здании, куда мы поднялись широким маршем лестницы, и поликлиника. У кабинетов врачей дожидаются в очереди пациенты. Всё как у нас. Всё как во всём мире. Наверное? Суеты в коридорах – никакой. Чинно. Спокойно.

Заходим в кабинет «историко-медико». Почти по-русски: истории болезней. И человек тут опять свой. Хозяйка кабинета Шура Маликова. Занята. Но и мы на «минуточку». Но и за эту минуточку успеваю получить подробную информацию о том, как ведутся в этой клинике истории болезней. С ходу понимаю, что – это тот самый «учёт и контроль», о необходимости которого строго напоминал товарищ Ленин.

– Вот эти папки с бумагами, – говорит Шура, – постепенно ликвидируем, все переводим в фильмотеку. Здесь вот закодированные и пронумерованные конверты с пленками. На каждое посещение клиники – отдельный конверт. Можно заложить плёнку в аппарат и тут же получить изображение (увеличенное) на экране. Можно сделать и увеличенную фотокопию того или иного больного органа. Фотокопии, например, требуются страховым агентствам. Интересуются при страховании жизни – чем, когда болел клиент, причина и так далее... Это дорогая клиника. Работают опытные врачи. Чтоб устроиться сюда, нужны авторитетные рекомендации. Получить медицинскую помощь здесь может любой – от президента страны до последнего мусорщика с улицы. Плати только деньги. Отношение к клиентам одинаковое, без учёта рангов и положения.

* * *

...Сразу же после первого заграничного ночлега под православными иконами и старинными тульскими самоварами, на половине Анны Иосифовны, получил я постоянную «прописку» в самостоятельном закутке – супротив лестницы на второй этаж «кинты», в комнатке приезжающих, то есть гостевой. Рядом, за стенкой, «личный» душ – первая услада после сна или жаркой улицы. И также рядом – «личное», выходящее в глухой двор, окно с железной решеткой, в которое мне, нещадному курильщику, сподручней пускать дымы, не причиняя неудобств хозяевам.

До меня здесь гостила три недели Галя – староста одной из церквей Тобольска. Уехала. Улетела. Наши пути с землячкой пересеклись в Каракасе всего на половину суток. И теперь я, выходит, незаслуженно сплю в девичьей кровати. И, похоже, должен видеть – после православной симпатичной старосты – непременно православные и девичьи сны. С молодыми ангелами, святыми угодниками, молитвенными песнопениями. Но нет, по ночам, как смолкнут попугаи, прилетает несколько москитов, но они не заводят, как наши комары, своё угрожающе нудное пение-гудение. Они могут (чаще теоретически) ужалить молча и так же молча улететь прочь. Москиты мне не страшны. Да и здесь они миролюбивы, москиты венесуэльские. Знаю этих молчаливых тропических тварей по джунглям Таиланда: и там был не так страшен черт, как его малевали мне загодя.

И всё ж, «на всякий случай», Екатерина Иосифовна (баба Катя) подвесила над моей кроватью марлевый конусообразный полог, в котором я в первую же ночь, ворочаясь в стремлении разглядеть плотнее и осязаемей «девичьи» сны, запутался, как муха в паучьей сети, в испуге проснулся и, принайтовав со знанием дела эту марлевую защиту к низкому над кроватью потолку, уже поутру залюбовался ею, как убранным на рею парусом моего гостевания у соотечественников.

И еще – «окошко, стол, половики», как писал поэт Рубцов. Да, стол, это окно с решеткой, настольная лампа для ночной работы. Заботливо обложен книгами, разной загранлитературой, большим числом – это книги про генерала Власова, про его «власовских» сподвижников, РОА, то есть о так называемой «Русской освободительной армии», на деятельности которой, известно, «поставила точку» Красная армия в сорок пятом году.

Пристальней познакомиться с этими книжками, изданными в русскоязычных издательствах США, как-то уж очень наставительно посоветовал мне, знакомый и читателю по встрече в аэропорту имени Боливара, Юрий Львович Ольховский. Во вторую мировую войну он имел чин лейтенанта РОА, случалось, как он сказал, «бывать в командировках в южных, занятых немцами, областях Украины и России». И тогда я спросил, что называется, в лоб Юрия Львовича: «А в боевых действиях Вы принимали участие? Вы понимаете, ведь мой отец был на «той» стороне, он воевал на Южном фронте...» – «В боевых действиях участия не принимал», – твердо сказал бывший лейтенант РОА. Ладно. На том и завершили тему...

Впрочем, на чтение всей этой занятной литературы времени почти не остается, поскольку возвращаемся мы «домой» нередко ближе к полуночи. Конечно, перед сном еще успеваю «почеркать» в своей тетрадке-дневнике. Затем ныряю под принайтованный над кроватью марлевый «парус», прокручиваю в сознании ленту минувшего дня. Активная часть его – розовое и не столь жаркое утро, когда мы хлопочем по дому. Убираемся на дворе, посещаем магазин «Аутомеркадо», пока баба Катя хлопочет с завтраком. В жару полудня хоронимся под крышей, обзваниваем «своих», намечая план действий на вечер, как на более благоприятную и более активную часть суток. Случается, что в жару полуденную заглянет кто-нибудь из русских соотечественников – приглашает в гости. И почти ежевечерне Георгий Григорьевич выводит свой черный «мерс» из гаража на улицу Лос Палос Грандес («Высокие деревья»): мы куда- то приглашены, ждёт обильный по русской традиции накрытый стол, собраны – кто может еще! – соотечественники. И мне предстоит быть в центре внимания, в центре стола, поскольку у милых соотечественников, большим числом преклонного возраста, ещё хватает неизбытых способностей много произносить слов на фоне бутылки русской сорокаградусной. Правда, необходимо заметить, что тут «редкая птица долетает до середины Днепра», то есть, говоря застойно-застольным брежневских времен языком, редко кто выпивает за вечер больше одной-двух рюмок наперсточной величины. А были, говорят, времена...

Первый и обязательный тост – «за Россию!». И, конечно, в том никакой фальши, неискренности, только иногда, может быть, просквозит нотка печали, но я понимаю, что всё это серьёзно вошло в обиход, обрастая эпитетами и долгими годами эмигрантской жизни, где «Россия» – святое, неколебимое. С ней, с Россией, с думами и мечтами об её «освобождении», и прошли, и выдержали эти русские люди все свои печали, все пути-дороги.

Потому, наверное, уверясь за эти дни и вечера в неком своём преимущественном положении перед русскими венесуэльцами, подивился я предложению хозяина очередного гостеприимного дома, в юном далеке бывшего вице-кадета, а теперь инженера-строителя Плотникова, который в отличие от многих пенсионеров русской колонии работает по своей специальности:

– Коля, а ты не хотел бы остаться у нас?

Зачем он так сказал?

– Борис Евгеньевич, – отвечал я, приняв сказанное за шутку, – а что я тут делать буду?

– Пойдешь ко мне в строительную фирму. Научу хорошему делу!

Волков, сидевший напротив нас со своим поднятым «наперстком», впервые посмотрел на меня как-то строго и глубокомысленно, переводя этот глубокомысленный взгляд на Плотникова:

– Борис, Борис, ты это оставь. Нам патриоты русские там, на Родине, нужней!

Сказал, как обрубил.

Плотников сказал – «ну-ну». Потом хмуро пробурчал о том, что вот я «печатаю в своей газете» портреты Сталина одновременно с портретами государя Николая Александровича. Как это, мол, понимать? Пришлось отшутиться, придать этому бурчанию несерьёзный оттенок, заметив потом, что у меня своя особая позиция, мол, я не разделяю историю России «по псевдополитическим мотивам»: история – это целое, а кромсают её – вчера большевики-интернационалисты, сегодня – их наследники демократы-космополиты. А Сталин – статья особая для меня, он, кстати, не кромсал, а сращивал – с болью и кровью. Такой уж вышла тут история...

И с благодарностью судьбе, выпавшему в ней внезапному случаю, думаю, лежа под этим марлевым «парусом», о том, что судьба, может быть, не случайно подарила радость знакомства и дружбы с этими людьми, восполнившими во мне необходимое для дальнейшей жизни духовное звено, понимание времени и судьбы Родины – России. Общаясь с моими русскими зарубежниками, общения будут и завтра и в дальнейшем, понимаю, что отныне я вступил в иную «плоскость» своих представлений об истории страны, где родился, вырос. И что есть еще иная Россия, закордонная, больше нас, живущих на родной земле, сохранившая в себе глубинные представления, самодостаточную радость непрерывности истории Родины, на чужбине впитавшая русский дух, многими из нас растраченный в угоду тем или иным политическим пристрастиям, растраченный потерею православных традиций, народной нравственности, морали.

Зарубежная Россия! Именно – первой эмигрантской волны. Понимаю теперь: это целый мир! Да, уходящий, истаивающий. И так мало нам знакомый. Одно дело книги эмигрантских писателей, дозволительно в разные годы прочитанные мною: Бунин, Шмелев, Георгий Иванов, Замятин, Мережковский, Гиппиус – Высокое, классическое. Это как бы над нами, в облаках уже, в зените! А здесь, рядом, за бетонной стенкой – судьба простого русского эмигранта. Что знаю я о ней? Пока немного. Мои зарубежники – и скромны, и немногословны, когда дело касается не судьбы России, а личной биографии.

Вот и у Волкова его биографического «вытянул» я пока крупицы. Родился он в апреле 1920-го в Симферополе, в семье музыканта, дирижера оркестра. Отец был на первой мировой войне летчиком-наблюдателем. Был офицером Белой армии. И, конечно же, осенью 20-го уходил из Крыма вместе с войсками генерала Врангеля. Как это было? Шестимесячный, самый младший из своих шести братьев и сестер, Георгий помнить того не мог. Позднее, обучаясь в кадетском корпусе в Сербии у боевых русских офицеров, познал немало. Как всё было? Было... И мне сейчас не хочется повторять известное. И я понимаю, краски трагических времен могут быть самыми неожиданными. Как у талантливого поэта, к примеру. Прочитав многие и разнообразные строки о том исходе русских, думаю, что ярче других и пронзительней сказал об исходе с Русской земли поэт и гвардейский казачий офицер Николай Туроверов (о нем, о Туроверове, и других поэтах кадетского круга в настоящей книге есть отдельная глава). Стихи оканчиваются просто:

Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда...

Прочел это стихотворение здесь, в Каракасе. Не смог без слёз...

А тогда, в холодном октябре 20-го, главнокомандующий Белой армией генерал-лейтенант Врангель отдал приказ о широкомасштабной эвакуации не только армии Юга России, но и гражданских учреждений, учебных заведений – военных юнкерских, кадетских, общеобразовательных гимназий.

Крымский кадетский корпус, который раньше, в мальчишеские свои годы, заканчивали многие офицеры, ставшие потом в Югославии преподавателями, наставниками кадет-мальчиков, так вот корпус покинул Крым на пароходе «Константин» и паровой самоходной барже «Хриси». В Константинополе беженцев перевели на пароход «Владимир», который после пятисуточного стояния на турецком рейде отплыл в дружественную русским Сербию. Выгрузились в порту Бакар, затем всем составом корпуса перебрались в городок Стрнице, разместились в ветхих бараках, что строили в первую мировую войны австрийцы для военнопленных.

Следом, за Крымским прибыли в дружественную Сербию и другие эвакуированные кадетские корпуса, гимназии.

Через два года крымцев переводят в город Белая Церковь, где и просуществовал корпус до 1929 года как самостоятельное учебное заведение. Далее воспитанники корпуса вливаются в Первый Русский корпус и в Донской, что квартировал в городке Горажде. В этом уютном городке девятилетний Жора Волков стал кадетом, сохранив потом на все времена верность кадетскому братству.

В кадетских ли корпусах, в гимназиях ли, русских мальчишек и девочек-гимназисток воспитывали и обучали по программам российских учебных заведений. И в патриотическом духе. Готовили к служению России. Не случайно же долгие годы взрослые родители этих мальцов, офицеры и преподаватели, как говорится, «сидели на чемоданах», верили – придёт час возвращения в Россию...

Не пришел этот час в те времена.

Потому столь радостно, с великим стремлением и волнением рвутся ныне в Россию мои пожившие, поседевшие друзья: в Москву, Питер, Новочеркасск, Новосибирск, Тобольск и другие русские веси, чтоб встретиться с побратимами своими – Суворовцами и нахимовцами, чтоб убедиться воочию: жива Россия, есть надежда на возрождение лучших традиций российского воинства.

А тогда – в тридцатых? Поучившись в кадетском корпусе, Жора Волков по настоянию родителей заканчивает гимназию, (потом, после Большой войны, сам выберет медицинский вуз, станет доктором-стоматологом). Но – война. Переезжает на заработки в Германию. И как окажется впоследствии, этим переездом он спас свою семью – мать, сестру Ольгу и брата Павла – от расправы над ними коммунистов-титовцев, что расстреляли отца, ставшего в Югославии православным священником, в сорок третьем. А в сорок пятом эти же партизаны-титовцы поставили к стенке и старшего брата из семейства Волковых – только за то, что он, как и отец, в прошлом был «белым»...

Несложно представить, с какими чувствами пересекали в 1948 году Атлантический океан Волковы, которых в американской зоне оккупации Германии «распределили» на переезд из Европы в тропическую Венесуэлу. Иным русским «выпала» Австралия, другим Перу, Бразилия, Аргентина. Счастливчики, каковыми себя считали те, кто попал в богатые США, Канаду, обосновались в климате, сходном с европейским.

Георгий Григорьевич рассказал уже мне о том далеком теперь венесуэльском консуле, который вербовал их в свою жаркую страну, когда оккупационные американские власти, ликвидируя лагеря беженцев и эмигрантов, отправляли свои транспорты за океан. Или перевозили транспортными самолетами. Говорил и о тех первых годах в далекой венесуэльской провинции, куда он направлен был лечить эту «дикую провинцию», дергать больные зубы черным и смуглым аборигенам. И сам, как индеец, начинал жизнь с семейного шалаша-хижины, покрытого ветками тропических пальм, широкими банановыми листьями, в каждодневном риске заразиться желтой лихорадкой или быть укушенным змеёй, еще каким-нибудь неведомым и невиданным чудищем...

Ах, Венесуэла – земля легендарного Эльдорадо, куда пять веков назад стремились испанские конкистадоры в поисках некой загадочной, богатой страны, где есть священное озеро, дно которого сплошь усеяно золотым песком. И у правителя этой загадочной земли, о чем рассказывали испанцам индейцы других племен, был якобы ежеутренний ритуал: смывать в водах этого священного озера золотой песок со своего тела, которым – о, манящая легенда! посыпали тело юного вождя его многочисленные слуги.

Знали ли об этой легенде русские белоэмигранты, стремившиеся в тропическую страну с десятью американскими долларами в кармане – штатовской «помощью», выданной тогда американцами каждому пассажиру океанского транспорта или самолета, пересекавшего Атлантику? Не знали, скорей всего. Да если б и знали в ту нору, что изменилось бы в судьбе этих русских, давно отторгнутых от Родины, которую несли в сердце, в трудах своих выбиваясь из нужды: леча болезни, строя дома, дороги, мосты, гостиницы, помогая осваивать новое венесуэльское эльдорадо – нефтяные и рудные прииски, коими оказались столь богаты джунглевые пространства этой жаркой латиноамериканской земли.

И вот, то ль приснилась мне легенда эта под белым марлевым «парусом», принайтованным, будто к рее каравеллы, под низким потолком гостевой комнаты прекрасной волковской «кинты», то ль разыскал её в сонме книг, коими снабдили меня заботливые и внимательные хозяева... Хочу воспроизвести эту легенду хоть в кратком варианте. Речь идёт здесь вовсе не об ежеутренних водных процедурах вождя индейского племени, как ошибочно гласил один из вариантов легенды, а о настоящем, о бытовавшем в индейском племени муисков ритуале посвящения, «возведения на престол» будущего вождя этого племени.

«...Носилки сделаны из чистого золота. Их осторожно подносят к самым ногам юноши и, не давая ему самому сделать и шага, бережно усаживают будущего правителя на золотое сиденье. Несколько индейцев, украшенных причудливыми уборами из перьев и золотом, поднимают носилки на плечи, и они медленно плывут над дорогой, выложенной смесью соломы, глины и камней.

Дорога идеально ровная; она спускается в чудесную лесную долину, на дне которой в солнечных лучах блестит золотом вода священного озера.

Голова будущего правителя покрыта белым плащом: до поры до времени солнце не должно видеть его лица. Однако юноша хорошо знает, как много людей собралось на берегу – воины, жрецы, женщины, дети, – дожидаясь начала торжественной церемонии.

В водах озера с самых давних времен живёт Фуратена – женщина-змея. Эта богиня добра к муискам, и, прежде чем народ начинает какое-либо важное дело, жрецы всегда спрашивают у неё совета. Но сегодня Фуратена должна дать муискам ответ на самый важный вопрос – угоден ли ей будет новый правитель народа, преемник умершего?

Медленно, величаво торжественная процессия спускается к озеру. Возле ступеней каменной лестницы, уходящей прямо в воду, носилки останавливаются. На спокойной глади чуть покачивается плот, связанный из пучков священного тростника; на углах его стоят жаровни, в которых тлеют благовонные травы.

Будущего правителя осторожно снимают с золотых носилок. Почти сразу едва тлеющий огонь в жаровнях вспыхивает яркими языками пламени. Это служит сигналом: на берегу одновременно загораются сотни факелов и все одновременно повертываются спиной к воде. В этот миг никому не дозволяется смотреть на будущего правителя.

Миг священного таинства наступил.

Жрецы сбрасывают с юноши белое покрывало. Тело его осторожно натирают душистой смолой. Потом, взяв короткие трубочки из тростника, они выдувают из них тонкие струйки золотого порошка. Тело юноши постепенно покрывается тончайшим золотым слоем, на нём играют солнечные блики.

Торжественная церемония продолжается. Теперь к будущему правителю подходят четыре вождя из разных племён народа муисков. Они осторожно поднимают покрытого золотом юношу на руки и переносят на середину плота. К ногам его складывают множество золотых украшений. Потом вожди встают по четырем углам плота.

Жрецы отталкивают плот от берега, и он медленно плывёт к середине священного озера. Раздаются громкие приветственные крики. И вот плот останавливается на самой середине круглой водяной чаши. Тотчас воцаряется полная тишина. Теперь будущему правителю народа предстоит обратиться со священными словами к покровительнице Фуратене – женщине-змее:

– О ты, сердце озера! Ты, трижды почтенная мать лагуны! Великая и могущественная женщина в змеиной плоти! Источник изобилия, благодетельница наших сынов и дочерей! Дай жизнь и радость твоим детям, взывающим к тебе с порога твоей обители. Пусть плодятся и множатся чада твои, пусть недуги и злосчастья минуют их, пусть солнце и луна озаряют их живительным светом. Яви любовь, о великая, и прими в своё лоно святые жертвы и главный дар – сияющего солнцем посланца твоего народа...

Короткая пауза, и вожди по знаку юноши обрушивают в воду груду золота, лежащую у его ног. Затем в воду прыгает и сам будущий правитель; за ним прыгают и вожди. Пока они плывут к берегу, вода смывает золотой порошок, и, когда юноша выходит на каменные ступени, на теле его не остается ни одной золотой песчинки. Фуратена приняла и этот дар – это верный знак того, что выбор своего народа она одобрила.

И когда это становится ясным, в воду озера проливается настоящий золотой дождь: муиски, бросая Фуратене золотые украшения, благодарят свою покровительницу...»

О чем размышляю, «прокрутив» в распаленном воображении под воркотню и крики попугаев, лопотание лягушек и молчаливые скольжения в горячем воздухе недружных москитов – легенду эту? А вот о чем. В пересказе её в книжке В. Малова «Легенды ведут к открытиям», найденной на волковской полке, в общем-то констатация происходящего, нет сочувствия к племени, её породившему, прекрасному сказочному племени, истребленному нашественниками. Как же разнились в те времена – в пору жестоких завоеваний – представления о вечном этом, о желтом металле. Для одних, для язычников-индейцев, в отличие от алчных конкистадоров-христиан, золото еще просто предмет красоты и нравственного поклонения этой красоте. И – ни алчности, ни зависти, ни коварных кровавых замыслов! И не богатство это в нравственном «кодексе» неиспорченной части народонаселения Земли! Лишь красота искусства золотых изделий, красота тела, красота поступков, честность но отношению к собратьям по племени, воинская отвага на поле боя. И только одна зависимость – перед божественной природой, поклонение Высшим её силам.

И как испакостилось, как деградировало «просвещенное» человечество в сравнению с не столь и далёкими в веках племенами Нового Света, в уродстве своем, в жестокости истребив их огнём и мечом. Далеко-далёко, в веках еще Содома и Гоморры, скомпрометировав себя христопродавством, торгашеством, поклонением «золотому тельцу», позднее, встретив в Новом Свете племена нравственностью и чистотой духа равные Богу, человечество не потер пело свидетелей своей низости.

И не будет у меня сочувствия, жалости к сим многочисленным варварам, если и они удостоятся гибельной участи исчезновения с лица Земли нашей. Может быть, тогда и восторжествует справедливость? При Втором ли пришествии Христа? Страшном ли Суде? Иль просто – при погибельных итогах «прогресса»?!

...На заре, выйдя в глухой дворик с высокими каменными стенами, я забыл об этих ночных размышлениях. По кафелю дворика там-сям чешуился залетевший извне палый лист чужого дерева. Белочка, прячущаяся днем в густоте окрестных деревьев, ночью посетила одинокое гранатовое деревце на волковской территории, порезвилась и набедокурила: перегрызла черенок поспевающего плода. Плод упал, раскололся, окрасив место падения рубиновым соком.

Я взял свернутый в бухту резиновый шланг, лежавший у стены, открутил вентиль водопроводной трубы, по-матросски стал смывать с кафеля двора остатки тропической ночи.

15 мая

Позвонил отец Сергий из Валенсии, настоятельно позвал приехать. Отец Сергий Гуцаленко женат на родной сестре Волкова Ольге Григорьевне, так что приглашение совпадало и с желанием родственников повидаться. А меня – познакомиться с человеком, который, как заметил Георгий Григорьевич, «несмотря на сан священника в местной православной церквушке, человек жесткий в оценке происходящих в мире сегодняшних бед и в отношении к тем, кто, по его разумению, творит эти беды!»

Вот опять мы, как несколько дней назад, сплоченной троицей – Волков, Ольховский и я – едем горной дорогой в сей провинциальный городок. Он, по словам спутников, в пяти-шести часах езды от столицы. Кто ездил горными дорогами, может представить по лаконичным деталям, мелькающим за боковыми стеклами авто, каменистую, степную, лишенную ярких красок местность. Подъемы, спуски, порой крутые и опасные, зачастую заканчивающиеся картиной дорожных столкновений, аварий и сопутствующими им невообразимыми пробками из столпотворения машин – грузовых и разнокалиберных легковушек. Особенно – при въезде в узкий, вырубленный в скале, тоннель. Потом вдруг опять крутой подъем, а с вершины – величественная панорама долины и дальней вершины, по склонам которой горят пожары, а их, как известно из предыдущих в этом дневнике строк, никто не тушит. Далее на склоне горы мелькнет деревня с возделанной плантацией кукурузы, а ниже, в очередной долине, и плантацией сахарного тростника.

На мои вопросы, касающиеся и жизни деревенек, и возделанных плантаций, спутники дают доступную им информацию общего характера. А вот о том, какие существуют здесь способы захвата и заселения «свободных территорий», друзья живописуют – в который уж раз! – в разных красках и подробностях. Впрочем, все эти ловкие способы самозахвата крестьянами участков сводятся к тому, что под покровом ночи человек на примеченном заранее клочке земли возводит хижину. То есть ставит четыре столба с перекладинами, покрывает их кровлей: куском фанеры иль объёмными листами растений. Загодя договаривается с частным водителем, покупает ему ящик пива за труды. И шофер подвозит на участок необходимое: куски картона, жести, обычно подобранные на свалке, какие-нибудь палки, осколки досок – бросовый «стройматериал». И за ночь бедняцкая хижина готова! Постепенно или сразу в одну ночь возникает деревенька из нескольких семей. Самозахват происходит с учетом близкого водоема или водопроводной колонки, газопровода и электролинии. В газовой трубе сверлят дырки, ставят свои краны, крючками цепляются за электропровода. Словом, возникает поселение с полным набором необходимых, обеспечивающих жизнь людей коммуникаций.

Особенно много таких захватчиков, рассказывают спутники, проникает из соседней Колумбии, где уровень жизни ниже, чем в Венесуэле. И конечно, думаю я, о чем наслышан и начитан, у пассионарных колумбийцев искусней и наглей партизанские методы борьбы за выживание.

Любопытная подробность. Если хозяин земли, а нынче ничейных земель в Венесуэле почти нет, намерен согнать захватчиков, то по закону он должен оплатить им переезд на новое место.

За разговорами достигаем городка Маракай, чем-то похожего своим обликом – архитектурой старых малоэтажных домов и домиков, базарчиками, цветочными клумбами и там-сям торчащими пальмами! – на городки нашего Причерноморья.

За горной грядой, у подножия которого раскинулся Маракай, Карибское море. И там предстоит нам побывать, настроились-то мы на многодневную поездку, в том числе и на знакомство с памятниками в честь освобождения Венесуэлы от испанских колонизаторов. И вот в этих местах происходили решающие сражения под руководством легендарного Боливара.

А пока я слушаю повесть о трагедии этих мест, что произошла несколько лет назад в пору сезона дождей. Пора эта нередко сопровождается природными катаклизмами. Вот и в тот раз, был воскресный день, с гор поползли потоки грязи. Отдыхающий и торгующий городок потоки эти накрыли в считанные минуты. Залили улицы, погребли практически весь легковой транспорт. Селевой поток перегородил речку, дороги и дома на метр погрузились в жуткое месиво. Погибло, заживо погребено было немало горожан.

Впрочем, один такой трагический момент перерос в смешную «историю», о которой с удовольствием могут рассказывать маракайцы любопытствующему заезжему человеку. Рассказ о том, как один мужчина пробирался через грязь к своему дому. И вдруг кто-то невидимый схватил его за ногу... Прибежавшие на его крики ужаса другие мужчины вытащили из грязи ещё двух несчастных. Они лежали в воздушном пузыре. Оказались целы, невредимы.

А сколько покоя, блаженства разлито в тропическом воздухе сейчас. Мы подруливаем к чудному по виду, ярко разукрашенному дорожному ресторанчику (на окраине Маракая) под названием «Быкопетух». Внутри ресторанчика – приглушенная музыка. И прохладно. К нам, разместившимся вблизи у входа, чтоб наблюдать в окошко за нашим авто, тотчас подкатил вместительную тележку официант, на которой шипело и шкворчало множество аппетитных колбасок, окороков, цельных и поделенных на порции индюшек и петушков долгоного бройлерного вида. Зелень в россыпи. Приправы, специи, гарниры – в горшочках и судках. Всё это на верхней объёмной платформе ресторанной фирменной тележки. Ниже, на втором ярусе, в слезящихся ледяных наростах, бутылки пива, красного и белого вина. Словом, выбирай, что пожелает душа! Вот хлеба нет. Вместо хлеба – белый обжаренный корень, напоминающий волокнистый картофель. В самый раз бы сюда по кусочку московской черняшки, круглую булку которой, как я упоминал, все же довёз из Москвы. И как занятно нюхали её мои новые друзья на том первом ужине, пуская булку по кругу...

И пока мои спутники «балакали» по-испански с улыбчивым официантом, выбирая особо аппетитные куски мясного, кои мгновенно оказывались в наших вместительных тарелках, мне вспоминалось посещение мясного ресторана в бразильском порту Риу-Гранди, где потчевали нас, моряков, с таким пристальным почетом и вниманием, что я взмолился перед помполитом-комиссаром, разговаривавшим на португальском, чтоб он сказал, наконец, официанту – «прекратить это безобразие!»

Конечно, официанты те, зорко доглядывая за тарелками русских гостей, мгновенно подоспевая с дымящими кусками мяса, нанизанными на длинные вертела и «шпаги», ублажали нас не просто и не только из «уважения». Мы заплатили за обслуживание на входе, приобретя, так сказать, входной билет, который не ограничивал ни размер угощений, ни время пребывания за уютным столом. Просто я не ведал об одной «тонкости», о которой знал помпа; в конце концов, сжалившись надо мной, он хитро подмигнул: «Вилку и нож положи на тарелку и мучения твои прекратятся!»...

При выходе из маракайского «Быкопетуха», где оставили за обед пятьсот боливаров (говорят, недорого!), на нас обрушился внезапный и такой сильный ливень, что едва успели мы схорониться в «Мерседесе». Но сезон дождей еще не наступил. И ливень оказался непродолжительным, хотя вселил массу расстройств в Ольховского, ему предстояло остаться в Маракае «по делам предстоящего съезда», за который в январе 92 го «отвечает» Венесуэльское объединение русских кадет.

Ливень стих внезапно. Но по дороге к центру городка столпившиеся в небе черные тучи заугрожали новым дождём, который не замешкался, ударил по стеклам машины вновь. Пригнал нас к просторной усадьбе русского маракайца, доктора сельскохозяйственных наук, профессора Владимира Васильевича Бодиско. На звонок у ворот он вышел встречать – высокий, крупный, с большой головой при просторной лысине, в барском светло-коричневом до рогом халате, обхваченном тонким, витым и с кистями поясом. По случаю дождя – в накидке-плаще. Дождь к этой поре уже стих, изнуренная жарой почва так же быстро и мгновенно впитала небесную влагу.

Оглядывая простор усадьбы, меня всё подмывало сравнить её с дачей крупного партийного начальника в Союзе. И Волков, словно угадав направление этих шальных дум, кивнул на приближающегося Бодиско, в привычной своей манере высказался:

– Это, Коля, наш... как его... наш Суслов!

Бодиско я знал по публикациям в кадетском венесуэльском «Бюллетене», по статьям, таким же объемным, как и сам их автор, в журнале «Кадетская перекличка», выходящем ежемесячно в США. Аграрник со степенью доктора наук глубоко, естественно, с антикоммунистических, «белых» позиций излагал в своих материалах политические взгляды русских зарубежников на все, что происходило и происходит в «красной» России. Был он не только, по словам Волкова, «местным Сусловым, идеологом венесуэльской группы кадет», но и, как я понимал, авторитетным человеком в зарубежье, оттого, может быть, держался и перед друзьями и перед «гостем из России» с подчеркнутым достоинством.

Нет, мы не загостились. Нам предложили кока-колу со льдом, по чашечке кофе, на который мы – после обильного обеда в «Быкопетухе» – тоже с достоинством согласились. Кто-то из домочадцев – миловидная супруга, тетушка иль свояченица? – спросила «гостя из России», не откушает ли он «шарлотку». При этом я внутренне вздрогнул, поспешно проговорил – «нет, благодарю!», скорей не оттого, что уже был под завязку напитан, а потому, что до сей поры не ведал, что сие такое – померещился не кусок яблочного пирога, что и представляла из себя эта «шарлотка», а очередной «лапоть» объёмного мясного бифштекса. Впрочем, маленькая эта накладка не помешала мне тут же уточнить происхождение женской половины семейства.

Супруга Наталья Владимировна, в девичестве Ставрович, дочь полковника Российского Генерального штаба Ставровича, который окончил свои земные дни, работая кладовщиком местной фабрики, похоронен в Маракайе. Сестра хозяина «кинты» Людмила Васильевна Казнакова – вдова капитана первого ранга Флота Российского...

Поговорили привычно для меня о том, как «там» нынче? Крестьянский вопрос, положение в армии, нынешний парламент, движение «Память», об «этих» демократах...

Затем, провожая нас в обширном дворе, обихоженном цветочными клумбами, подстриженной травой лужаек, семейство махало нам вслед. Просто как-то, по-русски. Как машут уезжающим и в моей родной стороне.

Высадив за первым углом Ольховского, мы с Волковым налегке покатили по назначению.

К вечеру были в Валенсии. Пыльный, малоэтажный городок, с каким-то мощным промышленным предприятием на околице, по моим советским прикидкам – домостроительным комбинатом, встретил нас клонящимся на покой желтым солнышком, схлынувшей жарой.

Нас ждали. Отец Сергий на час задержал службу в церквушке по случаю праздника Вознесения. Но теперь, из-за нашего неурочного прибытия, служба уже началась. Мы сами отворили железные ворота двора и жилища четы Гуцаленко, въехали. Из под хозяйской легковой машины, что притуленно стояла у высокой каменной стены, разделявшей территорию этого крестьянского вида двора и церковного, с радостным лаем бросилась нам навстречу дворняжка Лайла. По земле расхаживали разноцветные куры. Под ветхой сарайкой, в клетках, торчали ушастые мордочки питомцев отца Сергия – кроликов. И над всем пространством столь милого сельской моей душе вида – высокое и раскидистое манговое дерево. Я подошел, потрогал висящие налитые плоды, тяжелые и сочные, напоминающие искусственно развешанные и покрашенные, как в новогодний праздник, двухсотваттные  электролампочки.

Вспомнился вдруг такой же мощный тополь под окнами отцовского дома в Окунёво, на котором по весне свистели скворцы, а летом, в жару, устраивался и я, малец, забравшись на верхотуру по корявому стволу, наслаждаясь там, на верхотуре, укромной тополиной прохладой густых ветвей, терпким запахом нагретой солнцем, листвы, восторгом от проявленной смелости, наконец-то переборотым страхом перед этой тополиной высотой.

– Будто в родной дом приехал!

Волков понял моё настроение, покивал согласно.

Затем укромной, покрашенной в зелёный цвет калиткой, увитой похожим на сибирский хмель упругим вьюнком, проникаем на территорию церквушки. В открытых вратах её стоит кучка нарядного народа. Доносятся звуки службы и запах ладана. Подошли, поздоровались с народом, видно, как и мы, подошедшим с запозданием. Из церквушки слыхать слабое пение. В робком свете верхней электролюстры и горящих перед иконами свечек увидел я отца Сергия. Высокий, в черной камилавке, как-то пополам перегнутый в пояснице, он вел службу, тихо помахивая курящим дым ком кадилом.

– Пройди в церковь, – зашептал на ухо Георгий Григорьевич. И заметив мою нерешительность, опять прошептал настойчиво: – Знаю, что некрещеный... Но ведь твои родители – православные...

Остро захотелось курить. Всю дорогу я крепился с некурящими спутниками, а здесь, приметив укромную толчею пальм в даль нем углу церковного двора, решительно зашагал в манящем направлении. Сладостно наглотавшись дыма болгаро-советского «Опала» – остатков дорожного запаса, вернулся на место.

Потом стали подходить соотечественники. Пожимали руку.

— Так это вы из России?

Праздные вопросы. Утвердительные мои кивки: да, мол, из России! И ничего не оставалось теперь делать, как по очередному и настойчивому наставлению Волкова пройти в церквушку. Служба, по всему, заканчивалась: народ выстраивался в очередь, с поклонами целовал крест и руку священника. Когда дошла очередь до моего целования, как-то обрадованно, по-флотски, растопырив своего «краба», сунул я руку для приветствия. Отец Сергий, сверкнув взором, принял мою ладонь в свою, приподнял ладонь к моим губам. Получилось все ж необходимое касание. Кажется, кровь прилила к щекам: сообразил, что делаю недопустимые вольности. Но целование креста с Иисусовым распятием прошло, впрочем, согласно ритуалу и канонам...

На дворе опять подошли соотечественники:

– Вы из России? Сколько же вам лет?

– Да вот, – сказал, – за свои сорок семь сегодня впервые целовал крест.

– Ну в этом вы не виноваты.

Не виноват. В селе у нас было когда-то две хороших церкви. Одну, староверческую-двоеданскую, переделали под клуб, где крутили кино и танцевали под гармошку. От другой, полукаменной, мирской-православной, помню только сохранившийся мощный фундамент, который потом был растащен по кирпичику на банные каменки... Конечно, не виноват.

Проходим в дом и матушка Ольга, замечу, в прошлом закончившая в Сербии эвакуированный из Новочеркасска Мариинский Донской институт, рассказывает о том, почему мало прихожан: русских в Валенсии становится всё меньше. Молодые уезжают на жительство в США, в Канаду. Старые умирают.

– Вымираем мы, русские, – вздыхает Георгий Григорьевич.

За скромным ужином – рыба под маринадом и по фрукту манго на тарелке – попали на постный день, отец Сергий, в миру Сергей Павлович, рассказывает свою историю. Он тоже в детстве, в Сербии, окончил русский кадетский корпус. Затем выучился на агронома. По приезде в Венесуэлу специальность пришлась впору. Государство выделило семье Гуцаленко сорок гектаров пашни. Дали трактор, сеялки, другие необходимые прицепные орудия для обработки земли. Первый тогда президент Венесуэлы был разумным правителем. По его инициативе распределили пахотную землю так, чтоб рядом жили две европейские семьи (русские или немцы) и две венесуэльские. Местные жители учились у европейцев умелому хозяйствованию. Раньше, если венесуэльцу давали землю, он ничего, кроме кукурузы, не умел выращивать. А какова «агротехника» была? Идёт крестьянин по участку, протыкает заостренной палкой лунки в земле, бросает в лунки зёрна, затирает пяткой. Следующий шаг – новая лунка...

– А у нас было до трёхсот кур, – подхватывает разговор матушка Ольга, – всех надо было накормить, сделать прививки, то от одной, то от другой болезни... Потом попробовали разводить и выращивать свиней – семьдесят голов держали. Чем кормила? Покупали комбикорма, делала разные мешанки, пойла. Потом свиньи тоже начали болеть, погибать. Ведь не было у нас хороших помещений с бетонными полами. Пойдут дожди – слякоть и грязь, и, конечно, болезни... Взялись выращивать кукурузу. Новая напасть: набеги обезьян – выламывали початки. Набегали и крупные ящерицы. Динозавры этакие!.. Жора, ты помнишь, как с винчестером за ними охотился? Заметят, что с ружьём вышел, прячутся за стволы деревьев. Прошел, они тут как тут. Как ножницами стригут посевы. Ну еще эти красные муравьи! Тоже стригут, как косилкой. Вот и мечешься, бывало, то с ружьём, то ядов подсыпаешь, то на «джипе» объезжаешь поле, спугивая тучи перелётных птиц... Разводили как-то рис. Пока зреет, не трогают. А как созрели колосья, тут они, утки, и нагрянут. Не столько съедят, сколько стеблей поломают, пригнут...

16 мая

Отец Сергий в простой деревенской рубахе навыпуск с утра хлопочет над кормом для кроликов. Подсушивает какую-то траву, перебирает капустные листья, морковку, за которыми успел съездить на базар, лихо вкатив затем во двор на этом своём зеленом авто, напомнившем мне послевоенную российскую «Победу». Зашел в дом, снял рясу, сияющий на груди крест с цепью. И вот, расположившись по-крестьянски на бревнышке, занялся привычным утренним делом. По складу характера он философ. И страстный, как признался мне, книгочей. Называет имена наших знаменитых писателей – Распутина, Астафьева, знаком с патриотическими статьями Карема Раша, просит, по возможности, передать ему поклон и лучшие пожелания. Рассуждает о политике в Советском Союзе, о движении «Память», идеи которого он приветствует, говорит и «об этих самых дерьмократах», которые разваливают страну.

– Разваливают... Вот потому-то, отец Сергий, я и определил как главный редактор позицию своей газеты, как позицию сопротивления. Дома не все поняли нас. Но, удивительно, хорошо это поняла и поддержала русская патриотическая эмиграция. Вы поддержали в Венесуэле. Идеи и способы возрождения России.

– Россия возродится только через Бога! Такова её миссия. Но сионисты могут погубить её. И не только Россию. Конец мира близок! – рассуждает он, пока я в каком-то прихлынувшем восторге перед его «внешним видом» – не приходилось видеть попа в простом крестьянском облачении! – наблюдаю, как он сортирует эти кроличьи яства.

– Близок. Возможно. Но это ж не означает конец человечества? Так ведь, отец Сергий?

– Верно, не означает. В Библии сказано, что один мир уже приходил к концу. Помните историю с Ноем и взятыми в его лодку тварями? В Евангелии от апостола Петра сказано о том, что Бог не пощадил первого мира, но в восьми душах сохранил семейство Ноя, праведника правды, когда навел потоп на мир нечестивых... С той поры образовался другой мир, который просуществовал вот до наших с вами дней. С войнами, преступлениями, новы ми насилиями. Уцелеет ли он, как прежний? Думаю, Господь Бог поступит по справедливости. А нечестивцы земные уже привели мир к этому страшному итогу...

– Отец Сергий, – в прихлынувшей тревоге завозражал тут я, но если судьба человека предопределена свыше, так стоит ли бороться за судьбу?

– Стоит! Вот, смотрите, я давлю пальцем на стол с такой же силой, с какой стол давит на мой палец. Понятно? Ну вот, так и судьба человека определяется его деяниями.

Всё так. Но, знаете, мне, не большому знатоку Библии, все же помнятся некоторые высказывания апостолов, соратников Христа. К примеру – «Восстанет народ на народ, и царство на царство», «Будут глады» или «Будут большие землетрясения»...

– Всё уже налицо, Николай Васильевич...

Поговорили...

Во второй половине дня едем двумя машинами на старое кладбище, где похоронена мать Волковых, Ольга Павловна. Скончалась она четыре года назад в возрасте девяносто шести лет. Как многие зарубежные русские, в тропических и европейских странах прижившиеся, приметил уже я, долгожители. Хотя, кажется, всё должно быть наоборот. Но, видимо, есть нечто такое в выпавших жизненных испытаниях, что даёт человеку не только крепость духа, но и привносит в него физическую крепость. И здесь стоит повториться о судьбе волковской семьи, сказать высоким слогом: прошла Ольга Павловна со своей семьей все невзгоды века. Бегство из России, из родного Крыма, в 20-м году. Муж, шестеро детей. Мужа в сорок третьем, повторюсь, растерзали красные югославские партизаны. Мирного православного священника, который был офицером в минувшем далеке. В сорок пятом расстреляли старшего сына. За то, что тоже бывший «белый».

Отслужив молебен у холмика-памятника Ольги Павловны, отец Сергий «разрешает» походить по печальному погосту. Здесь, в буро- красной южно американской земле нашли последнее пристанище и вечный покой католики и православные, буддисты и магометане, иудеи ортодоксальные и язычники индейцы. Больше католических крестов. Русскими откуплено несколько уголков кладбища, где стоят православные восьмиконечные кресты, лежат мраморные плиты – еще незанятых, открытых могил. А рядом полоску земли откупили китайцы. Есть первые китайские захоронения.

– Нет нигде покоя! – говорит отец Сергий. – Всё, как обещано в Священном Писании: всколыхнулись, перемешались народы. Приедут сюда, а местные им говорят: прие-е-хали, а мы вот сами собираемся отсюда бежать...

Напротив старого погоста, через узкую ленточку асфальтированной дороги – новое городское кладбище. Этакое простертое вдаль пространство, напоминающее степное, с чуть видимым гори зонтом вдали, но без привычных глазу ритуальных возвышений и каких-либо памятных знаков: крестов православных и католических, мусульманских полумесяцев, иудейских «тумб», похожих, как рисует их морское воображение, на причальные чугунные кнехты. Ни деревца. Ни кустика. Будто квадратики шахматной доски в таком же чётком, упорядоченном ракурсе, небольшие черные пли ты – на уровне земли. Порядок, как в аптеке, как в хорошо устроенной и дисциплинированной воинской казарме.

– Как скот хоронят людей, – слышится глухое возмущение отца Сергия. – Торжество Сатаны... И так везде. Пришел Сатана и правит миром.


17 мая

Как ни ворчит отец Сергий на свояка, как ни подтрунивает матушка Ольга над братом, мол, он безбожник и любит поразвлечься, Георгий Григорьевич непременно и каждый день, выкроив «окошко» в гостевании у родственников, стремится показать мне что-нибудь новенькое.

– Разве всё пересмотришь, Коля? Всё это суета сует! говорит мне отец Сергий. – Вот у меня столько книг – таких, что в России вам и не снились. Садитесь, успевайте, читайте, а то с Жоржем только зря время тратите на эти достопримечательности.

Библиотека у четы Гуцаленко богатая. То и дело подкладывают мне том за томом, от которых у меня горят глаза, да только успеваешь перелистать, ознакомиться на бегу и – всё тут. Матушка и церковную библиотеку, что в отдельном домике на территории церковного двора находится, показала. Позволила порыться на пыльных стеллажах. Возьми, мол, себе, что пожелаешь. Желание, конечно, велико! Но знаю, что энное количество книг, чтоб взял в Россию, для меня уже приготовлено и в Каракасе... Роясь в завалах, наткнулся на пожелтевшего от времени «Пугачева» Есенина. Тоненькая книжица на «соломенной» бумаге, изданная в двадцать втором году в Берлине. «Можно взять на память? – Да, да – возьми!»

...Эх, бывало, кто не витийствовал из нас, студентов Литинститута, кто не рокотал в московском общежитском коридоре на Добролюбова 9/11, кто восторженно не читал монолог Хлопуши из есенинского «Пугачева»:

Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть!
Что ты, смерть или исцеленье калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека...

Церковную библиотеку, как и школу при церкви, давно никто не посещает. Нет учеников. А когда-то здесь столько звенело колокольчиками детских голосов. Русских переливистых, счастливых, как во всяком детстве... На классной доске, как бы застывшей во времени, до сих пор – мелом – нестертое арифметическое упражнение, точнее, нерешенная простенькая задача, на которую тихо и мудро смотрят со стен портреты русских классиков: Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Достоевского, Крылова, Шевченко, Ломоносова. Именно – в данном порядке. И еще тут же портреты императора Николая Александровича и Великого Князя Константина Константиновича Романова – наставника всех военно-учебных заведений царской России в последний её период, да еще – замечательного поэта, которого ныне помнят в современной России-Союзе тоже немногие.

А дед Жорж, Георгий Григорьевич, непреклонен. Успел свозить меня на место решающей битвы революционного войска Боливара с войском испанским. На месте победной битвы сооружена – к столетней годовщине победы – прекрасная каменная арка своеобразной архитектуры, зеленеет хорошо ухоженный сад, положены гранитные полированные плиты, которые ведут к скульптурной группе воинов, воспроизводящих в камне момент боя. Тут же вечный огонь, могила Неизвестного солдата, возле которой два неподвижных гвардейца в старинных красных мундирах, в высоких головных уборах. Гвардейцы с обнаженными клинками. Почетный караул. Типа нашего поста № 1 возле Ленинского мавзолея.

Невдалеке слышаться воинские команды, оркестр играет бравурные марши. Марширует взвод гвардейцев в старинном, красном. Едет автобус со школьниками. Экскурсия. Всё как у нас. Присмотришься: на тенистых тропинках машут метлами уборщики. Собирают опавший лист.

Но каково гвардейцам, затянутым в толстое сукно старинных мундиров, на этакой современной жарище-пекле!

А сегодня едем в «волосяной порт». Опять горная дорога, подъёмы, спуски, крутые виражи, пока не выезжаем на равнинное побережье Карибского моря. Тихая бухта. Причалы. Суда у причалов под флагами разных стран мира. Когда-то первые европейцы, приплывшие сюда на своих каравеллах, подивились спокойствию вод в бухточке, сказали, мол, тут можно удержать корабль у берега и на конском волосе! С тех пор и «волосяной порт». Да еще подивились европейцы множеству хижин аборигенов, стоявших над водой на укрепленных в дне морском кольях. Кто-то воскликнул: Новая Венеция! Венецуэла!

Старые строения порта в своем первозданном виде. За ними ухаживают, ремонтируют. И они хранят колорит давних времен. Новизна – корабельная пушка на прогулочной набережной, со временная морская торпеда и небольшие ракеты – палубное вооружение какой-нибудь некрупной военно-морской венесуэльской «коробки». И, конечно, как всюду, скульптура Симона Боливара – при его военном камзоле и треуголке на бронзовой или каменной голове.

Неподалеку от порта сверкающий светлым металлом нефтеперегонный завод и тепловая электростанция, работающая на попутном газе. Линии ЛЭП, железные мачты и провода которых устремляются сразу от побережья в горы, а там за перевал, вглубь страны.

Проезжаем большую деревню, по сибирским моим понятиям, поселок городского типа, который раньше, по словам Волкова, «славился» проституцией. Здесь останавливалось на ночлег много водителей грузовых машин. Прекрасная половина деревни активно подрабатывала телом, в то время как мужчины добывали на жизнь, торгуя в многочисленных лавчонках.

Что же нынче? Информации нет... Сведения давней поры.

Выруливаем на прямую дорогу вдоль побережья морского. По обе стороны дороги тянутся культурные плантации кокосовых пальм, которые раньше тоже активно работали на экономику страны, давая немалый доход в казну. С разработкой нефтяных месторождений кокосовая прибыль и вообще прибыль от всех сельхозугодий сегодня решающей роли не играет. В кокосовых рощах пасутся коровы. Занятно, но скорее печально видеть их, худущих, с выступающими мослами, обтянутыми светло-коричневой кожей, с рогами, напоминающими козьи. И все ж ловлю себя на шальной мысли, что не удивился бы сейчас, покажись из-за какой-нибудь пальмы верховая конная фигура нашего окунёвского пастуха Степана Чалкова – с его шутейными прибаутками-выкриками, иль откройся взору вид полевого коровьего стана с его мехдойкой-«ёлочкой», с монотонным стуком бензинового движка, с доярками и белыми молочными флягами, которых дожидается синий трактор «Беларусь» с прицепленной тележкой, изготовлен ной отвезти эти полные фляги на ближний приёмный молочный пункт – завод иль сельскую «молоканку».

Взгрустнув при виде неухоженных, возможно, не очень сытых «меньших братьев», невольно переводишь взор на мелькающие за окном бедные деревеньки – с голопузыми детишками, смуглыми бабами-мулатками, домашней утварью в соседстве с деревянно-камышовыми и картонными хижинами. Зато ближе к морю, под сенью пальм, до которых достает прибой, тянутся опрятные дачные домики. Сюда по выходным приезжают на отдых из Маракая, Валенсии и даже из Каракаса. Можно остановиться не только в дешевом домике, но и взять номер в прибрежном небольшом отеле, где дороже и комфортней.

Сегодня будний день и на дачках пусто. Лишь по обе стороны автострады встречаются опять же черноликие рабочие с мачете. Срубают этими остро наточенными, экзотичными для европейского взора, увесистыми «мечами» жесткую траву, выползающую на асфальт из кюветов. Если не срубать эту траву, то через год-два она так разрастётся и затянет дорогу, что ни пройти, ни проехать.

И вовсе не экзотическое – неутомимые сборщики порожних алюминиевых банок из под пива, кока-колы, которые выбрасывают из машин проезжающие. Обнаружив очередную банку, шагающий вдоль дороги человек ставит банку на попа, сплющивает её ударом ступни, отправляет в заплечный рюкзак. Тоже бизнес!

Вот новый поселок. Море. И цепочка островков, соединенных мостами. Опять дачное место. Здесь можно недорого нанять или взять напрокат катер, моторную лодку, поехать на любой из островков, где всласть порыбачить. Островки заболочены. Над болотами дикая и причудливая тропическая растительность, пробраться через которую можно, но вооружившись острым топором или тем же мачете.

Большие деревья висят как бы в воздухе, лишь самыми кончиками корней держась за болотную трясину. На незаросших блюдцах воды разгуливают ярко-красные птицы, высокими ногами похожие на наших цапель, а носами – на пеликанов. Вот выскочила из болота на обочину мостика зеленая ящерица, замерла, к чему- то прислушивается. Пытаюсь поймать её в объектив «Зенита», но услышав, видимо, щелчок затвора, ящерица молниеносно скользнула в траву, слившись с зеленью.

На пляже двое рыбаков таскают из моря мелких рыбёшек.

Приехало семейство, поставило у самой воды палатку. Поодаль, наблюдаем, как резвятся на мелководье ребятишки. Звонит в свой колокольчик, привлекая покупателей, продавец мороженого. С моря идёт волна, разбивается о коралловый риф в трехстах метрах от берега.

Разуваемся. Но очень колко ступать босой ногой по крошеву умерших рифов, выброшенных прибоем. Купаться не хочется.

Островки. Накат прибрежной волны. Открытая морская даль. Отчего-то грустно. Не знаю – отчего.

– В какой стороне Россия? – спрашиваю у Волкова.

– Кажется, во-о-н в той стороне...

– А Куба, откуда я прилетел?

– Пожалуй, левей – градусов на восемьдесят...

В записях первого каракасского утра я не успел досказать о гаванских «приключениях», остановившись на старых своих знакомцах – огромных тропических тараканах, выползших в моём номере отеля из-под ванны и требовавших их накормить. Читатель помнит, что общение с тварями означилось сочиненным в этом пустовавшем «лётчиско-аэрофлотовском» номере стихотворением. А дальше…

Следующим утром, измаявшись в отчаянных поисках телефонной связи, обегав просторный вестибюль отеля, затем прилегающую к отелю местность, залезая, как понял в дальнейшем, в непозволительные закоулки, не найдя «общего языка» и с улыбчивой, но непонятливой кубинкой, восседавшей при телефоне за полированной стойкой администратора, тщетно пытаясь объясниться с красавицей на тарабарском «наречии», я опять выбежал на улицу, где, наконец, увидел своих, русских.

Три явно аэрофлотовских мужика, в шортах, сандалиях, конечно же, только что совершивших водные процедуры в близком и раннеутреннем Карибском море, направлялись в отель.

– Ребята, горю! У вас есть в номере телефон? Срочно позвонить надо.

– Поднимись в шестьсот тридцать седьмой! Минут через десять там будем.

Земляк Евгений Фатеев, корреспондент московского телевидения, которого я напрасно добивался по связи из гаванского аэровокзала вчера, откликнулся сразу. Выслушав моё обрадованное «представление» и «тюменские приветы братьев», спросил:

– Есть проблемы?

– Есть. По оформлению на рейс в Каракас. Необходимо встретиться. Без этого...

– Хорошо. Через час выходите на левую сторону от крыльца гостиницы, подъеду... Да, буду на белой «Тойоте».

– Тут таких «Тойот», наверное...

– Единственная «Тойота» на всю Гавану – моя!

Ладно, стало быть. Хоть и не силён я в иномарках. В здешних тем более. Ладно, как-нибудь уж!..

«Как-нибудь» вышло без дополнительных приключений. И через час, пожав друг другу в знакомстве руку, катили известной мне по картинкам и кинохронике величественной и просторной набережной Гаваны. Затем миновали ряд обшарпанных улиц и улочек старого колониального вида, зарулили в фешенебельную, с новыми строениями, подкатили к городскому «самолётному агентству», как окрестил я эту недоступную (уж точно бы без «Тойоты» земляка!) мне загранконтору.

Земляк оставил меня на стуле перед опять же улыбчивой красавицей-кубинкой, взял мой загранпаспорт, посадочный «талон», присланный в Тюмень из Каракаса Волковым, куда-то сбегал. Потом прибежал, шепнул, что надо восемь долларов на пачку сигарет – для презента. Я достал свою стодолларовую, он сказал, что сдачу принесет. И вернулся вскоре со сдачей и с билетом авиакомпании «Виаса»: Гавана – Каракас. На завтрашний утренний рейс.

– Всё в порядке теперь. Полетите!

Еще бы! Но большой радости отчего-то не было. В глазах ещё стояли эти устрашающего вида тропические твари, эта аэропортовская черная простецкая тетка со шваброй, эти мифические собачки, которые знатно, наверное, закусили моей копченой колбасой из перестроечного, скудного елисеевского гастронома, этот мой «ужин аристократа» – кусменем нереквизированной дарницкой буханки и болгарской кабачковой икрой из банки, при вскрытии которой едва не покалечил ножом руки. Такое крепостной мощи баночное железо угадало!

Но оттаивало в душе. Веселей уже вспоминался заботливый Петрович – представитель «Аэрофлота». Он оставил свой гаванский домашний телефон, который уж... ну что теперь уж. Да. Теперь дела, кажется, пошли своим чередом. Номер в отеле пока за мной. Ключ в кармане. И земляк говорит приятное:

– Заедем ко мне. Покажу, где живу. Ну и пообедаем!

И теперь, стоя на морском берегу, глядя в кубинскую даль, которая на «восемьдесят градусов» левей моей русской дали, припоминаю послеобеденный сбор «на пиво» на открытой веранде «кинты» этого тюменского земляка. Нет, явно не «по случаю сибирского гостя – не то нефтяника, не то коммерсанта», как я склонен был думать, и принимает меня земляк, поскольку назвался я слишком общо – литератором.

А собрался, как я понял, весь корреспондентский корпус-синклит восточноевропейских стран социализма, работающий по испано и португалоязычной Южной Америке. Конечно, сопутствующее жаркое солнышко. Пластмассовые стулья. Такой же пластмассовый обширный стол, заставленный холодненькими, только что из холодильника, пивными бутылочными ёмкостями. Мужики, конечно. Средних лет мужики.

Из общего гвалта и какой-то взвинченной, вызывавшей неприятие эйфории, коей и сопровождался этот неведомо как возникший «форум» мужиков с достойными лицами, теперь вспоминается словак, польский корреспондент да еще задающий высокий градус этой эйфории, как понял я – по поводу «успехов демократии», суетящийся мужичок из московского «Труда».

Сообща и хором вдруг начали ругать Кубу, Фиделя, кубинскую бедность – то и дело приходят, мол, голодные товарищи, стучатся по утрам в дверь: что-нибудь подайте... Остров свободы грёбаный! Будет еще свобода, дайте срок!.. Потом напали на всё московское, эрэфовское, советское. Навалились на патриотические газеты, которые я в Тюмени выписываю, читаю.

Шабаш!

И тут, видимо, на каком то гребне восторга, шабаша этого, было замечено невольное мое протестное «шевеление», взгляд, мимика, залпом допитый стакан, поставленный на стол с крепким, многозначимым стуком.

– А вы как относитесь к этим возмутительным публикациям в «Дне» и в «Литературной России»? – заметив, но еще не «рассекретив», похоже, меня, спросил латиноамериканский корреспондент «Труда».

– Это мои любимые газеты!

«Трудовика» передернуло. Застыли с поднятыми стаканами полячишка и словак. Потом все деланно загомонили. Нет, нет, ничего не произошло! Не произошло...

Славяне, вашу мать!..

Следующим утром, как условились, земляк отвез меня на белой «Тойоте» к самолету. При подъезде к аэропорту я расстегнул ремешки чемодана, нашарил в его нутре «Столичную», сорокоградусную, положил на сидение рядом с водителем.

– Понимаю, знак благодарности...

– А больше нечем отблагодарить!

– Ладно. Только ведь это нам, гаванцам, сподручнее бы такие презенты делать, у нас тут спецмагазин, добра этого полно, не Москва... Ладно, оставь, а то ведь обидишься. Понимаю, земляк...

Гляжу в синь Карибского моря. Где-то совсем недалеко Куба. А до родины, до России, тысячи и тысячи миль.

18 мая

Нет ни времени, ни возможности на подробные записи события сегодняшнего дня. А день знаменательный. Собрание кадет Венесуэльского объединения. Приехали кто мог. С женами. Приехали вдовы кадет. Кто мог...

Пригород Валенсии. Просторный дом самого молодого из кадет Алексея Борисовича Легкова. Главный вопрос собрания проведение съезда в январе 92-го. Какие тут дискуссии? Решили. Затвердили. Встречать, размещать, организовывать работу и отдых гостей со всего мира – на венесуэльцах. Традиция, что не нарушается с давних годов. Дел, хлопот предстоит...

Хозяин дома любезно приглашает за стол, на обед. Опять же по-русски: в тесноте, да не в обиде. «Ходит» по кругу бутылка водки, другая – с вином. Но, как всегда, как и везде, «ходят» этак скромно, бочком, ненавязчиво. И сам я вжился в этакие ограничения. Больше разговоров, тостов по тому и другому поводу, чем выпивания этих напёрстков.

Записываю гостей в том порядке, в котором диктует их в мой включенный пишущий аппарат Георгий Григорьевич.

Во главе стола старейшина – мать хозяина дома, Легкова Мария Кузьминична, ей 96 лет. Была в Добровольческой армии Деникина. Потом у Врангеля.

Отец Сергий и матушка Ольга Гуцаленко.

Бодиско Владимир Васильевич с сестрой Казнаковой Людмилой Васильевной.

Гняздовский Игорь Григорьевич. Тоже знакомый нам – председатель объединения.

Плотников Борис Евгеньевич, редактор «Бюллетеня», подряд чик по строительству жилых домов и их починке. Жена Плотникова Татьяна Александровна. Это хозяева самого большого, пожалуй, в Каракасе русского семейства. В семье живет на правах друга одинокий кадет и известный художник Александр Германович Генералов. Жаль, на этот раз нет Генералова. Интересный человек.

Юрий Львович Ольховский с супругой Натальей Александров ной.

Катульский Артур Артурович. До недавнего времени работал на фабрике по производству автомобильных скатов.

Хитрово Николай Александрович, потомок старинного и знаменитого дворянского рода, сейчас «профессиональный» пенсионер.

Лобов Олег, бывший бухгалтер в Каракасе.

Турчанинова Зина, кадетская вдова.

Шпаковская Оксана, кадетская вдова.

За гостями ухаживают дочки хозяина дома – Леночка и Карина.


19 мая

Фешенебельный район Каракаса, откуда открывается замечательный вид на гористую местность, если смотреть с высоты современной многоэтажки, то есть на всю обширную панораму города, на его холмы и долины. А такая многоэтажка у нас с Георгием Григорьевичем – налицо. Пока мы лишь набираем код квартиры Ольги, дочери Волкова, переговорив с ней по внутренней связи, приветливо махнув могучему охраннику дома, который облачен в нечто лет нее, полицейское. Заходим в просторный и чистый вестибюль. Здесь, например, можно принимать гостей, если не желаете, чтоб «носили мусор в квартиру». Заказывайте мебель, посуду, готовые блюда. Всё точно и в срок привезут на столько-то персон. Если гостей много и опасаетесь, что побьют дорогие сервизы, заказывайте посуду дешевую – картонную, пластмассовую. Разовую.

По бесшумному лифту поднимаемся на одиннадцатый этаж и выходим прямо в квартиру Ольги. Замечу сразу, что жилище это трёхэтажное, то есть трёхъярусное, в составе которого и двенадцатый, и тринадцатый – конечный – этажи. Последний, завершающий архитектуру и квартиры, и всего строения из стекла и бетона, вроде просторной веранды, где спортплощадка для тенниса, мангал для жарения шашлыков, плетеные и мягкие кресла, вьющаяся зелень, цветы и пальмы в объемных посудинах. Место для развлечений и отдыха.

Оля протяжно выговаривает русские слова, словно подбирая их, роясь в уголках памяти. Увы! Для русской Оли русский язык уже не родной. Говорит, что Пушкина ей удобней и привычней читать в переводе на испанский.

Тем временем (здесь, наверное, таков порядок вещей!) Оля ведет меня, гостя, чередой, можно сказать, анфиладой различных помещений, обставленных богатой мебелью, роскошью зеркал, аппаратуры, необходимых «безделушек», которым мой не избалованный богатыми видами взгляд и не находит названия.

Вот спальня... вот еще спальня... вот третья спальня... ванные одна, вторая и третья... кухня, столовые... комната для прислуги... Господи, сколько этих комнат – на одиннадцатом, двенадцатом этажах, соединенных винтообразной лестницей, занимающих весь квадрат этажа коробки дома? Еще два лифта, открывающихся прямо в квартиру. Поднялся, двери растворились – и ты дома. Есть еще лестница, которой можно воспользоваться в случае остановки неисправных лифтов. Но такого почти не бывает.

Общая площадь Олиного «жилища» – сама, муж и двое отроков-сыновей – 350 квадратных метров!

– Оля, говорю, – у нас в России в такой квартире живёт, может быть, только Горбачёв.

Смеётся:

– Ну что вы, пустяки. Есть много богаче, фешенебельней, с бассейнами.

Выпили на открытой веранде тринадцатого этажа но чашечке кофе, посмотрели фотографии, что старший сын Жоржик (19 лет) привёз недавно из Сан-Франциско, где пробыл месяц: нанял машину, нашел себе барышню, развлекался...

Что сказать? Молчу. Каждому своё...

Но почему-то вспомнились недавние слова бывшего гимназиста, ныне русского венесуэльца, Игоря Романовича Ратинова: «То, что у вас намечали большевики, осуществили мы здесь!»

Отчасти – да. «И – все же, все же...», как написал, правда, по другому, по трагическому поводу, наш великий советский поэт Александр Твардовский.

Уже в машине, по дороге на «кинта Сима», плотно «забаррикадировавшись» поднятыми боковыми стеклами, защелкнувшись на все дверные замки, мы ехали, прибавив газу, не останавливаясь, через особо разбойный район, Волков рассказывал о своей единственной дочери:

«Она рядовой экономист. Еще подрабатывает, так здесь принято среди всех слоёв населения, выпечкой и продажей сладкого печенья. Старший сын Жоржик от первого брака. Муж был из русских. Приехал сюда с родителями-эмигрантами. Здесь вырос, окончил военно-морской корпус, затем академию. Служил в морских погранвойсках. Дослужился до третьего чина и – «надоело тянуть военную лямку». Поскольку имел инженерное образование, легко устроился на гражданской службе. Вёл своё дело, брал подряды на строительство... Второй муж Ольги венесуэлец, из местных состоятельных людей, из золотой молодёжи. Он и купил эту шикарную квартиру. И вот тоже разводятся... Всё нужно – по закону – делить пополам. Как здесь это делается? Нужно продать квартиру оптом и целиком. И на эти деньги купить две новых, понятно, поскромнее. И в этом же, например, доме. А квартиры нынче стоят баснословных денег...»

20 мая

В этой квартире, как раз напротив «злачного места», то есть (надо ж так!) выходящей окнами на публичный дом с символичным, а может быть, настоящим красным фонарём у входа, с толчеей легковых у подъезда, другой мир и лад, другая обстановка, другие разговоры и душевный настрой.

– Это мы, Лидия Михайловна! – пятью минутами раньше вдоволь нашутившись по поводу «красного фонаря», громко объявляет с порога Георгий Григорьевич.

– Проходите, проходите, – небольшого роста сухонькая женщина с интеллигентным лицом спокойно, с достоинством приглашает нас в свои апартаменты.

Я знал, куда еду на этот раз. О «красном фонаре» было ни звука. Но зато была обрисована обстановка в этой русской квартире, предполагаемый «ритуал» беседы – с подвижницей, собирательницей и очень осведомленной читательницей мировой литера туры, посвятившей этому «делу» всю свою долгую жизнь.

Лидия Михайловна, прознав о госте из России, да еще о литераторе, решила посоветоваться, как ей быть с книгами, поскольку возраст преклонный, восемьдесят три года, а родственников никого... А без неё, мол, книги просто растащат или выбросят на свалку.

Как во множестве мест, в которых мне уже довелось побывать в Каракасе и его окрестностях, приглашение проходить и здесь сопровождается открыванием запоров, скрипом вторых дверей, железных. Сквозь решетку и мелкую проволочную сетку на вторых дверях взгляд мой сразу упирается в стеллаж с корешками журналов. Всю верхнюю полку занимают родные мне «Сибирские огни», где за эти годы публиковал ряд больших поэтических подборок. Далее и ниже – «Новый мир», «Наш современник», «Знамя», «Октябрь», «Посев», «Кадетская перекличка»...

– Вот видите, мне уж и спать негде: книги, журналы вытесняют меня из квартиры. Хоть гамак для ночлега подвешивай!

Действительно, в этой «кинте», по-деревенски говоря, и повернуться негде. Стол, диванчик, видимо, на нем и спит хозяйка, два кресла, журнальный столик с телефоном, еще два стареньких стула, остальное – стеллажи, стеллажи. Во второй комнате, которая по всем понятиям должна быть спальней одинокой хозяйки, тоже стеллажи от пола до потолка. И еще – портреты русских писателей. В том числе советских. В центре – портрет Шукшина.

– Шукшин! Вот не ожидал!

– Да, Василий Макарович! – ровно произносит в ответ на моё восклицание Лидия Михайловна. – А что вы скажете о Владимире Крупине, я вот взялась перечитывать его книгу «До вечерней звезды».

– Перечитываете, значит понимаете – хороший писатель. Таков и мой ответ... Крупин сейчас главный редактор «Москвы».

– Главный редактор? А вот это я как-то выпустила из своего поля зрения... А хотите, я сейчас и вас поищу в своем каталоге?

Пока мы с Волковым пробираемся между книжных и журнальных полок и стеллажей, устраиваемся в двух стареньких креслах, Лидия Михайловна листает свою объёмную тетрадку-каталог, наконец останавливается перстом на нужных ей строчках, говорит:

– Есть, как же. Вот, Денисов Николай, поэт, прозаик, корреспондент «Красной звезды», полковник. Портрет из газеты... И книги ваши – «Разговор», «Ночные гости», «Сон в полуденный зной», «Арктический экзамен», «Штормовая погода», ну и другие. Рецензии вот журнальные на ваше творчество, всё у меня значится...

– Да, книги мои... Очень рад, Лидия Михайловна, что и я, скромный литератор-сибиряк, значусь в вашем каталоге. Вот только не полковник я и не корреспондент «Красной звезды». И портрет, гляжу, не мой. Разве похож я на этого военного? Знаю, полковник – просто мой однофамилец...

– Вот ведь как бывает. Извините, не разобралась издалека-то, приписывала ваши книги этому полковнику-журналисту...

Бог с ним, с однофамильцем! Взгляд мой купается в море прекрасных изданий на русском великом языке, а сам я, ошеломленный, кажется, не могу вобрать в себя всю неожиданную «картину» происходящего: вот так – далеко, далёко от Родины! – встретить редкую поклонницу и собирательницу книг. Еще не приходит в сознание, что собирательство это и немалых денег стоит!

А взгляд опять упирается в тома и томики, в собрания сочинений, в отдельные, совсем недавно изданные книги в Москве, на Урале, в Сибири... во Франции, в Германии, в Америке... Соловьев, Даль, Большие и Малые энциклопедии, последнее издание «Истории Государства Российского» Карамзина, Военная энциклопедия, Большая серия «Библиотеки поэта», Лев Толстой, Горький, другой Толстой – Алексей, Бунин, Салтыков - Щедрин, голубой пятитомник Есенина, Маяковский, Вальтер Скотт, Диккенс... Потрясающе! Прошу разрешения полистать рукописный каталог- тетрадку. О, в самом деле клад настоящий! Нахожу имена Валентина Сорокина, Михаила Львова, Виктора Бокова, то есть своих старших товарищей, учителей-наставников, нахожу рецензентов – авторов журнальных и даже газетных откликов на мои книжки уральца Е. Зашихина, А. Хвалина из Владивостока, тюменца К. Лагунова, других... Опять мечусь от полки к полке.

– В Союзе это такой дефицит, Лидия Михайловна!

– Знаю. Всё бы и передать в какой-нибудь маленький провинциальный советский городок. Или в колхоз. Или афганцам. После моей смерти...

– Живите долго, Лидия Михайловна. А я после возвращения на родину поговорю в Союзе писателей России с первым секрета рем Правления Борисом Степановичем Романовым. Что он посоветует...

– Там что, сейчас Бондарев пришел после Михалкова председателем Союза? А Романов? Это какой из Романовых? живо откликнулась собеседница. – Знаю поэта Романова из Вологды. И того Романова, который капитан дальнего плавания, из Мурманска.

– Он самый, который из Мурманска.

– Тогда так и передайте и Бондареву, мне очень нравится его «Тишина», и Романову-капитану, мол, Лидия Михайловна Меликова из Каракаса завещает свою библиотеку России.

А далее в записях дня – «биографическая справка» о Лидии Михайловне, расшифрованная мной с диктофона уже перед сном, глубокой ночью, перед тем как нырнуть под надёжный марлевый свой «парус» кровати, что сулит, конечно, и другие открытия. А пока:

«Родом я с Северного Кавказа. Ставропольский край. Село Дивное. Это на границе с Калмыкией. Родилась в 1908-м году... Отец умер еще до революции. Мать в 33-м посадили в тюрьму по 58-й статье – «за контрреволюционную деятельность». Что-то где- то «не то» сказала. В 1938 - м мать должны были освободить, но не освободили. Что с ней сталось, так и не знаю до сих пор. Братья умерли с голоду. Самой удалось окончить медицинский факультет в Москве, в институте имени Сеченова. В сороковом году, после окончания института, с энтузиазмом поехала на Северный Кавказ бороться против заразных болезней. И тут – война. Она как-то быстро докатилась и до Кавказа. В сорок первом немцы, им стало известно, чем занималась наша группа врачей, принудили меня уехать в Германию, в Берлин. Как специалист-эпидемиолог работала в лаборатории известного ученого Роберта Коха... За границей, конечно, оставаться навсегда не хотела. Но когда в 45 м встречалась с советскими следователями из НКВД, поняла, что в Россию возвращаться мне не стоит. Что там ожидало меня? Гулаг! В Германии я исследовала сыворотку против чумы. Энкавэдэшнику, который допрашивал меня, об этом я рассказала. О том, что исследования эти и результаты были успешными. Энкавэдэшник слушал меня в присутствии врача и сказал: «Вы что, думаете, мы вам позволим вывезти эту сыворотку куда-нибудь, кроме Советского Союза? Не надейтесь!» Не позволили... До 50-го года жила я в Гамбурге, в лагере беженцев, в американской зоне оккупации. Давали койку и чашку похлёбки. Потом я узнала, что в Венесуэле есть знакомые русские, поехала сюда. Здесь работу по специальности не дали. Советский диплом врача не давал права работать даже медсестрой. Работала все годы санитаркой. И на гроши свои собрала огромную библиотеку. Родственников ни здесь, ни в России нет... Квартира моя 54 квадратных метра. А сколько бы мне, одинокой, в России полагалось? Девять?»

Ещё в дневнике моём несколько торопливых строк о минувшем дне: «На ужин пригласил русский доктор Бурмицкий. Бывший кадет. Роскошная вилла. Тропический сад под звёздами. Бар. Всевозможные напитки. Практически во всех просторных помещениях виллы – картины. Хозяин рисует. Картины достойны отдельной выставки. Светские беседы. Прислуга – живописные негритянки, венесуэлки».


21 мая

О том, что «надо куда-то сбегать», Волков намекает уже не первый день. Жалуется баба Катя, Екатерина Иосифовна: телефонные звонки не дают работать по дому, звонят русские, приглашают в гости одни, другие – из разных мест.

«Попробуй тут разорвись!» – сетует и Георгий Григорьевич. А я говорю, что скоро мне собираться в дорогу – домой. Обратный билет у меня на конец месяца. Надо заглянуть в «пыльный ящик», купить загранподарки моим домашним и складывать чемодан. «Ничего, продлим твой билет! – говорит Волков. – Это как же ты придумал – три недели быть в Венесуэле? На такой срок в Южную Америку из Сибири никто не ездит! – смотрит испытывающе, будто и в самом деле тут этакое паломничество советских сибиряков. – Месяц как минимум!.. Наш народ тут готовит твою пресс-конференцию. Расскажешь подробней о России, почитаешь свои стихи. А то, видите ли, сбегать собрался он. Сбежим, только в другую сторону. На Золотой остров...»

С утра только и разговоров об этом Золотом острове. Пока мы хлопочем во дворе, баба Катя кладёт в сумку рубашки, шорты, легкие сандалии – всё «в квадрате», на двоих, чтоб было нам на этом Золотом острове комфортно, не обременяясь стиркой, неумелым глажением, с коими недавно так хорошо управилась приходящая служанка – из смугленьких. По той же причине – для «достойной» жизни на этом острове едем в супермаркет. Меня оставляют на улице курить, а то, мол, «измаялся» всё в некурящей компании, всё со стариками. Сквозь стеклянную дверь супермаркета наблюдаю, как хозяева мои катают в магазине продуктовую тележку. Останавливаются, выбирают продукты. А я то и дело общаюсь с проходящей мимо публикой, отвечаю на вопросы, при меняя, как попугай, привычные фразы о том, что – неужели не понятно! – не говорю я «ни по-испански, ни по-кастильски», что, впрочем, разницы не составляет.

Опять в дороге. В багажник машины уложены сумки с продуктами, с необходимыми шортами и рубашками. В который уж раз спрашиваю про удочки: едем ведь к морю. Волков в который раз отвечает, что «там всё есть!» А я на свой крестьянский манер сомневаюсь: кто это нам там приготовил? Кто позаботился? Волков загадочно молчит, потом спрашивает – не забыл ли я свой паспорт! Об этом он всегда напоминает, когда отправляемся за пределы городской черты. А то, мол, возьмёт да прицепится какой назойливый полицейский: кто такой, откуда – бледнолицый, языка не знает? Зачем, мол, лишние приключения на свою голову!

Перед отъездом сделаны звонки Ольховскому и казаку Свистунову, взято с них обязательство о том, что через сутки приедут и они на сей Золотой остров, а пока мы должны приготовить там плацдарм для успешной рыбалки! Ну, как полагаю я, прикормить, как делают настоящие рыбаки, место клёва!

Наконец, выведав у Волкова, что надо набираться терпения на двести километров дороги, привычно пристёгиваю ремень безопасности, погружаюсь в созерцание новых видов. Местность, как прежние, не изобилует разнообразием. Это там, восточнее (то есть в сторону океана) и южнее, в глубине страны, есть могучая река Ориноко, есть озера и глухие тропические водоемы с зубастыми крокодилами, обезьянами в джунглевых зарослях, устрашающими змеями, удавами, ящерицами, сонмом невиданных птиц, шумом ливней, водопадов, один из которых – самый высокий в мире. Там дикие «плантации» манго и «бесплатных» банановых деревьев, смог испарений болот, голые утёсы гранитных и базальтовых скал. А здесь – опять привычная уже горная гряда пересекается просторной долиной, где порой в низинной густой роще деревьев можно разглядеть дерево убийцу, задушившего в своих объятиях пальму, приметить какао-деревце, которое вопреки моим прежним представлениям произрастает обязательно на увлажненной почве, прячась в прохладу раскидистого с темнозеленой кроной самана, в тень других тропических зарослей. Потом опять простирается степь с малорослыми пальмами, кустиками чапарро, проволочной прочности степной травой – пожухлой, желто-коричневой от жары.

На горном перевале встретится вдруг деревенька с несколькими домиками на скалистом обрыве, клочок отвоёванной у камня плодородной земли с созревающей кукурузой, рассыпанными на обочине дороги зернами какао – под лучами солнца доходящими, как я полагаю, до «кондиции», до товарного вида.

Останавливаемся на бензоколонке. Заправляем своего «коня». Сами освежаемся баночной «кока-колой». Покупаем у частного торговца связку бананов. Разминаем затекшие от сидения ноги. Опять в путь. В получасе езды опять населенный пункт. Городского типа поселок иль колониального вида городок. Проезжаем мимо полицейского участка, где возле крылечка – столпотворение праздных блюстителей порядка, в большинстве своём почему-то смугленьких мулаток. Заняты собой, улыбаются чему-то, смеются, до проезжающих, до нас, ноль внимания. И я замечаю, залюбовавшись, как славно сидит форма со множеством знаков отличия на этих фигуристых, улыбающихся «девчатах». По всему, здесь какой-то свой полицейский праздник. Слёт, форум, конференция «по подведению итогов»? Но шутки в сторону: это ж реальная власть! Попутно думаю, что эти наши смуглолицые братья, как и советские ряды эмвэдэшников-милиционеров, сильно любят эту реальную власть, как могут заполняют её видимые и невидимые поры и пространства.

Опять степная дорога. И понимаю, что это уже «другая сторона» – не сторона Маракайя и Валенсии, где один из вечеров недавней поездки к русским друзьям провели мы в доме Максимовичей, чей славный предок митрополит Всея Сибири Святой Иоанн Максимович покоится сейчас в раке храма Тобольского кремля. Перед этой ракой доводилось и мне стоять, слушать пояснения экскурсовода. И многочисленное семейство дома Максимовичей в Валенсии смотрело, кажется, на меня, как на пришельца из неведомых, диких краев, где упокоен их славный предок.

А я смотрел на картину В. Васнецова «Витязь на распутье» огромную репродукцию, украшающую просторную гостиную. Копия эта сделана известной в Венесуэле художницей Верой Константиновной Максимович. Картина – как символ русского духа, Руси, России. Потому она в центре дома, на общем обозрении. И несёт здесь свой эмигрантский смысл. Свои же работы Веры мы поднялись витой лесенкой в её мастерскую – в стиле модернизма: виды, пейзажи Венесуэлы, окрестности города, знакомые уже мне горы, карибское побережье.

Да, невольно думалось: ничего, кроме копии, не написать уж, наверное, талантливой художнице Вере – именно в самобытном, именно в русском национальном духе. Да и стремления, пожалуй, такого у художницы нет. («Вымираем мы здесь, русские!» – это Волков сказал в присутствии неистового отца Сергия).

И еще вспоминается теперь, проезжая глухой венесуэльской степью в сторону загадочного Золотого острова, как опять же привычно, по-эмигрантски, текло время этого вечера, где во главе застолья хозяева – Константин Борисович и его жена Людмила Александровна, молодые – зять Константин Павлович Жадан, его жена, Вера-художница, их дети, русские соседи по дому, тоже из эмигрантов «первой волны». Невольно присутствовали в застолье и дядюшка Георгий Борисович, который в Каракасе живет, с ним еще предстоит мне встретиться, и другой брат и дядюшка Максимовичей – Святой чудотворец Иоанн, епископ Сан-Францисский и Американский, известный иерарх Русской зарубежной церкви, чей прах нетленно покоится в Соборной церкви Сан-Франциско...

Какие имена, какие люди отторгнуты Россией XX века! Не устаю повторяться об этом. Живут достойно. И не бедствуют.

(«А вы, Коля, не сравнивайте нашу жизнь с вашей, в России, когда домой вернётесь, – говорила мне недавно Наталья Александровна Ольховская, – у вас есть главное – Родина, Россия. А у нас, при всём видимом благоденствии и материальном достатке, этого нет».)

– Так все же куда едем, Георгий Григорьевич? – с чего-то вдруг обеспокоился я, наверно, от монотонности дороги, от пустынных её пейзажей. – Для ночевки-то найдется домик какой? Вдруг заморосит, дождик нагрянет?

– Да есть один шалаш из тростника! Если ветром не унесло, переночуем. Как же, есть хижина небольшая...

Ну ведь поймался, надо ж так опростоволоситься, попал на крючок привычных шуточек Волкова. Но сказано ведь было вовсе не шутейно! Потому с этой думой о замечательном и романтичном шалашике на берегу пиратского Карибского моря и ехал оставшиеся до Золотого острова километры.

А когда подъехали, миновав железный мостик над протокой, когда прямо на глазах возникло, нарисовалось одиннадцатиэтажное фешенебельное строение с рядом различного назначения пристроек, ухоженных асфальтированных тропинок, культурных насаждений, спортивных площадок, автостоянок, бассейна с вышками для прыганья в воду, я опять, не веря происходящему, спросил:

– Нам сюда?

– Да. Попробуем устроиться!

– Так это ж санаторий ЦК КПСС, Георгий Григорьевич!

На высоком крыльце «санатория ЦК», неся службу, меланхолично торчали черные охранники-сторожа при резиновых дубинках на поясе, а по ступенькам ползали страхолюдного «облика» морские крабы. На суше иль на палубе крабы всегда кажутся мне теми деревенскими мизгирями, коих не могу терпеть с детства. Пристойней видеть этих мохноногих тварей в воде иль снующими в прибрежных камнях, омываемых накатом волн. Но только не в столь цивилизованном месте! Охранники же не совершали и малых потуг, чтоб воспрепятствовать упорным желаниям этих растопыренных членистоногих проникнуть в вестибюль первого этажа здания. Крабы одолевали порожек стеклянных дверей, затем вольно расползались, топоча клешнями по мозаичному из гранитной крошки полированному полу – в разных направлениях.

Мы поднялись в лифте на седьмой этаж. Пара крабов, по инвалидному перебирая и суча клешнями, фланировала уже и здесь на просторной веранде, с которой открывались зелёные дали и синий простор моря. Тоже лифтом добрались? Иль заползли по ступенькам пешеходной лестницы? И чего им тут надо, крабам? И вообще – как это всё понимать?

Но я покорно следовал за Волковым. А он уже «колдовал» с отпиранием хитроумного запора одной из дверей. Отворил. Мы оказались в двухкомнатном с кухонькой «цековском» люксе, обставленном необходимой для отдыха мебелью, с душем, ванной и прочими радостями.

– Располагайся здесь! – сказал хозяин новой для меня «кинты», толкнул дверь, и я из прихожей попал в комнату, добрую половину которой занимал обширный плацдарм «королевской» кровати.

– Несправедливо. Не по старшинству!

– А не возражай, здесь, в спальне, всегда – место для гостей...

Краткий отдых. И Волков зовет ехать «на разведку» в рыбацкую деревеньку Лагуна Токаригуа. Было б сказано! А я как пионер – всегда готов! По дороге все ж выпытываю у Георгия Григорьевича, что прибыли мы вовсе не в «санаторий цековский-политбюровский», а в Клуб (с заглавной буквы), который тоже называется «Золотой остров». И клуб сей типа кооператива, члены его платят за гостиничный номер определенную сумму, содержат так же обслуживающий персонал и охранников.

Что ж, симпатичный поворот дела.

А деревенька Токаригуа тем замечательна, что расположена у мелководной лагуны, которая растянута на пятьдесят километров в заповедной зоне берега Карибского моря. Лагуна – своеобразный и спокойный родильный дом, куда с моря заходит метать икру рыба. И во множестве здесь плодятся креветки, которые, как понял я из частых упоминаний Волковым этих усатых морских моллюсков ему и прибывающим завтра Свистунову и Ольховскому составляют какой-то свой специфический кулинарный интерес.

Основатели рыбацкой деревеньки на берегу лагуны – русские. Два Ивана. И это не легенда, потому как потомки Иванов – сыновья, внуки, что живут здесь. И могут рассказать любопытствующим о своих родителях, что обосновались тут после Великой Отечественной войны, которую вели русские против немецких фашистов. Из каких мест России они приехали сюда, как добрались, Волкову неведомо. По преданию первый поселившийся здесь Иван растолковал местным аборигенам, что он рыбак, и местные помогли ему обосноваться в этом глухом краю. За первой хижиной Ивана возникли другие. И теперь эту рыбацкую деревеньку знают далеко в округе. Даже вот и в Каракасе.

Деревенька, «избы» – привычного для тропических мест вида. Где каменные жилища, а где обычные четыре кола по углам, камышовые или фанерные стены, крыши из тростника или старой жести. В одной из хижин с распахнутыми дверями на топчанах отдыхают черные мужики. Один из мужиков бодрствует, вяжет сеть. В хижине полумрак и, видимо, прохладней, нежели снаружи. Далее взгляд мой скользит по спокойной воде лагуны. По ней как-то лениво бегают моторные лодки, вовсе медленные индейского вида пироги, управляемые шестами. Вёсел не вижу. Лагуна столь неглубока, что белые цапли на своих метровых ногах переходят её вброд. Как пробки выстреливаются из воды утки-нырки, переведя дыхание, ныряют за добычей вновь. Кричат чайки. Азартно носятся над водой большие стаи пеликанов. Их столь много, что они заслоняют собой и лодки промысловиков, и горизонт с синью открытого моря. Ловля рыбы идёт сетями-накидками. Бреднями и неводами рыбачить в заповедной лагуне запрещено. В открытом море пожалуйста, запретов нет. Но там – и волна, и глубина, и ветер, и акулы!

Богатый улов, если случается богатый, большую его часть берёт у рыбаков перекупщик. Его «приемный пункт», именую я на свой манер, с холодильной камерой под примитивным навесом от солнца – тут же, у воды. Главный предмет «пункта» весы-безмен, на которых негр перекупщик отвешивает нам килограмм живых, шевелящих усами креветок...

Тот кто назвал это место «золотым», видимо, прав. Живописный уголок дикой природы. Насельники его – тоже дети природы.

При возвращении в наш «санаторий ЦК» окончательно выясняю, откуда взялся – «остров». Да, остров! И мы, и «санаторий» со служебными постройками находимся на пятачке берега, окруженного системой каналов и прудов, соединенных с морем. Пруды, выходит, тоже полны рыбной живности.

Вечером, обрядившись в шорты, рубашки, отутюженные бабой Катей, до поздних сумерек подсекаем удочками карибскую селёдку и лобастых сомиков. Устроились мы для рыбалки на бетонной набережной одного из культурных прудов. Он огражден металлической сеткой, имеет турникет для входа-выхода, где дежурит могучий негр-детина. На глади пруда, в целом спокойного и какого-то ленивого в своем вечернем спокойствии, вдруг да всплывёт неизвестная мне рыбина гигантских размеров, сверкнет серебристым туловищем, ударит по воде хвостом, утробно выдохнет и вновь уйдёт на глубину, оставив на поверхности разбегающиеся круги потревоженных вод. Вспоминается в этот момент рассказ Хемингуэя «Старик и море». Но нам уж точно никогда не зацепить такой огромной добычи. Так что лучше гнать сии литературные мечтания прочь...

Охранник-негр включает прожектора и в освещенной толще воды видны чуть шевелящие плавниками рыбины помельче, а также наши знакомцы крабы. Но с этой тварью лучше бы не связываться. Те рыбины, что хватают крючки с наживкой, шлепаются на каменный парапет с аппетитным хлюпаньем. У Волкова такие удачи случаются чаще, чем у меня. Но едва ль не каждую вторую рыбу, выхваченную удочкой из воды, успевают тут же «конфисковать» плотоядные мордатые коты, дежурящие поблизости в траве, с урчанием бросающиеся в прыжке за очередной дармовой поживой. И убегают прочь.

Уцелевших от котов рыб Волков отдает черным охранникам. Пробую тут робко заявить протест: «Зачем? Я сварил бы замечательную уху!» В ответ – молчание...


22 мая

Приехали Юрий Львович Ольховский и казак Михаил Георгиевич Свистунов. Привезли свежие газеты, позавтракали с нами, чем бог послал, «полистали» телевизионные программы, не выдержав и десяти минут возле голубого экрана – ничего стоящего, так, музыкальные тусовки, реклама; завалились спать, соблазнив на продолжение ночного сна и Волкова.

На «улицу» лучше не выходить. Пекло.

И все ж к полудню мне надоело валяться на этом «аэродроме» кровати, хоть и с занятной книжкой Георгия Климова «Протоколы красных мудрецов». Надоело прятаться от моря, от шумящего за окном наката волн.

Но к полудню пекло здесь адское. Не в горном Каракасе...

А море – в широком окне «санаторной кинты», едва отодвинешь плотную гардину, все-таки зовет то синью, то бирюзой, то соблазняет вольными криками чаек.

Накатывается на желтый песок пляжа, знойно вздохнув, отступает. И белые сгустки пенного наката волн подхватывает горячий ветер, несколько мгновений катит их по желтому песку, испаряя, превращая в ничто.

Ладно, сухопутники, спите, решаюсь я и бегу на разведку прилегающих к «санаторию» окрестностей. Пора и окунуться в Карибском! Но первым делом взбираюсь накаленной металлической лесенкой на верхотуру вышки бассейна, размахнувшись, прыгаю вниз. Ощущение – будто бросили тебя в котел крутого банного щелока, кипятка. Ну, Иван-царевич, ну! Азартно работая руками- ногами, отпыхиваясь, отфыркиваясь, выплевывая солёную воду, выбираюсь на волю, обжигаюсь теперь о камень бордюра, пританцовываю от ожогов ступней, не решаясь больше повторить столь опрометчивый мореманский «подвиг».

А в море – благодать. Скинул рубашку на песочек и – в накат волны. Она тащит за собой ил, камушки, ракушки, водоросли мелководья. Размашисто плыву на глубину. А с берега крики! Это мои друзья-пенсионеры возникли. Всполошились.

– Не заплывай далеко. Там акулы!

– Выйдешь из воды, сразу рубашку надевай. Сгоришь моментально!

Пляж пуст, если не считать молодой мамаши с дочкой лет четырех-пяти. О-о, оказывается, мы не одни в этом «санатории»! Метрах в пятидесяти от нас мамаша с дочкой шлепают босыми ногами в пенном накате, затем спешат под укрытие развесистых пальм.

«Правильно! – пульсирует сознание, – Ребенка вытащила на пекло, ну, мамаша!»

Ольховский наставительно говорит, что коль мы залезли в море, будем добывать ракушек для замечательного деликатесного супа, который потом жена его Наталья Александровна подаст гостям, и что он сейчас приглашает нас на будущий ужин в его доме!

Приглашение реальное: ракушек этих тут полно, суп получится замечательный и в самом деле, стоит только нам не полениться, а порыться в песке. И я тут же обучаюсь практическому применению спецсоветов Ольховского. Дело простое, коль внимательно поработать пяткой ноги. Ракушки сидят в прочных своих панцирях, прячутся неглубоко. И стоит только пошарить под водой пяткой, легко нащупываются в донном песке. Успевай выколупывай. Да и складывай вон в целлофановый кулек!

– Ага, нашел!.. Да тут залежи ракушек!

Взбодрились славные кадеты! Шум. Смех. Плеск воды.

– Береги спину, чаще окунайся!

– Рубашку накинь! Сгоришь ведь, парень!

И ведь сгорел! Ну сколько мы «поробили» с добыванием этих деликатесов? Да с полчаса, считай, не более. Поднялись на свой этаж, в «номера», чую, спину лижут горячие языки невидимых драконов.

Эх, да разве мало тебе подобных опытов, морячок? Разве не случалось это с тобой раньше, к примеру, в Южно-Китайском море, когда, дорвавшись до тропического солнышка после зябкого Владивостока, попал в горячие лапы этого коварного огненного дракона! Потом еще! Опять «опыт» – не поберёгся у побережья Сенегала, когда в Бразилию шли за грузом кофе! Лечился «подручными средствами». Братва подсказала. А лучшее и верное лечение от солнечных ожогов, сколько может вытерпеть кожа – горячий душ! Клин, известно, вышибают клином!

Так поступил и сегодня.


23 мая

Интрига с усатыми креветками, или «камаронами», как их именуют друзья-кадеты сообща с малоразговорчивым на этот раз казаком Свистуновым, начинает проясняться. Раненько поутру, выпив кофе, садимся в машину Ольховского, едем в окрестные селения за льдом и этими креветками – «камаронами». Как оказалось, купленного нами килограмма маловато для достойного жаркого. Достойного, и чтоб от пуза! С этой целью, как я начинаю подозревать, и была устроена вся эта хлопотливая поездка на Золотой остров.

Итак, едем в окрестные селения, включая и Токаригуа. В пути я завожу почти что провокационный разговор о том, что в фирменном тюменском магазине «Океан» такого добра завозят горы, но добро это не пользуется спросом. И лежат эти замороженные «горы» месяцами под стеклом витрин-морозильников. И лежат...

И тут Ольховскому надоедает моя провокационная речь, он коротко бросает:

– Просто ваши сибиряки-тюменцы не знают по-настоящему, как этим деликатесом пользоваться!

– А как по-настоящему?

Подруливаем к дачному поселку. Я определяю это по множеству стандартных домиков, кучно расположенных в геометрично правильном порядке, втиснутых в огороженный и озелененный, явно не ничейный гектар земли. Крепкие решетки на окнах домиков. Военного вида заборы с колючей проволокой. Ворота, кои способен преодолеть и разметать только танк или самоходная артиллерийская установка эпохи второй мировой. Впрочем, все это в гуще магнолий, цветов, фасонистых пальм, возвышающихся над яркими крышами и узкими улочками дачного поселка.

Да, это зона отдыха, домики, выстроенные правительством специально для рабочих государственных и частных предприятий. Сюда может приехать и отдохнуть любой, снять свободную дачку, доплатив из собственного кармана некоторую сумму. Вполне доступную для работающего.

Не останавливаемся, катим дальше. И я понимаю, что у друзей моих кадет нет никаких дел в этом месте, а просто устроена мне попутная познавательная экскурсия.

В рыбацкой деревне Токаригуа, которую именую я на свой лад – «Токаригва», где были с Волковым вчера, останавливаемся у лодочной пристани. Блёстки чешуи на траве, запах рыбы, снастей и знакомый мне с детства резкий дух смолы, коей, видимо, всюду в мире, как и в рыбацких дворах нашего села, конопатят свои лодки промысловики.

Подходит чернявый парень, он заметно «под градусом», стреляет у меня сигарету. Потом идёт к лодке, возвращается с большой рыбиной, предлагает не купить, не просто взять в подарок, а желает, чтоб я сфотографировал его с этой рыбиной в компании моих солидных спутников. Ну, какой разговор: увековечиваю всех, коль такое, не лишенное тщеславия, желание у чернявого парня «под градусом» возникло.

Неторопливая деревенская обстановка. Никто никуда не бежит. Собираются стайками, болтают о своём. Население деревни – в большинстве мулаты. Потомки африканских негров, которых испанцы завозили сюда на плодородные земли. Ведь в окрестностях не только рыбаки, но и сельскохозяйственные рабочие. Выращивают какао, кофе, бананы, кокосовые орехи.

Вот один из здешних аборигенов (знакомая уже мне картина!) сушит на обочине дороги зерна какао, рассыпав их ровным слоем, как обычно, вспоминается мне, сушили у нас на русских печках пшеницу, полученную колхозниками за трудодни.

В этих местах, как поясняют спутники мои, редко встретишь животноводство. Все это дальше, вглубь страны, на территориях, где меньше гор и болот.

Каждая уважающая себя крупная деревня (городок, поселок) имеет «плац», то есть центральную площадь, носящую имя Боливара. Посреди площади скульптура национального героя. В обязательном порядке, как у нас в Союзе скульптура Ильича. В центре же и католическая церковь. Магазины на любой спрос. Отличием могут быть только цены в этих магазинах: выше или ниже. За последние годы буквально всё вздорожало во много раз. Если раньше литр молока стоил один боливар, то сейчас больше двадцати. Килограмм божественных плодов манго возрос в стоимости до тридцати боливаров. «Дорого!» – как утверждают мои старожилы венесуэльские. Буквально в эти дни, например, правительство издало указ, ограничивающий повышение цен на мясо. Но кто соблюдает указ этот? Некому это делать. Вся мясная торговля в Каракасе и других крупных городах – в руках итальянцев, то есть «мясной мафии». И правительство – «не указ» этим дельцам, сплоченным круговой порукой...

То да сё, не заметили как и вернулись «домой» с мешочком льда и с запасом для жаркого. Интерес к нему начинает прибывать и в моей душе, недоверчивой и сомневающейся в целесообразности и высокой ценности всей нашей беготни, хлопот.

А хлопоты продолжились – угнетающие не только многотерпеливую мою душу, но и, кажется, всю недавно беспечную атмосферу этой санаторной кинты. Ольховкий посадил нас вокруг вместительного блюда с шевелящимися «камаронами», приказал (лейтенант же по званию, старший среди нас воинский чин!) отрывать у всякой усатой твари усы вместе с головой. Затем обучил второй кропотливой операции: сниманию чешуи-шкурки вместе с лапками и хвостом. При наличии хороших ногтей операция эта может выполняться вполне качественно. А если ногти пострижены коротко? Как у меня? Словом, больших успехов я не про явил, помощь моя в приготовлении блюда оказалось минимальной. Честно признаюсь, больше изуродовал, раздавил этих креветок. Но кадеты деликатно молчали, наблюдая за моими потугами помочь.

Небольшой кусочек креветочного мяса, остающийся после выполнения тончайшей работы – не всё! Надо еще удалить из спинной части этого моллюска тоненькую, как волос, черную кишку. Вот тогда субпродукт готов! Остальное – дело техники, мастерства и искусства кулинара, то есть Юрия Львовича Ольховского.

Ужинали. Ели. Кулинар был в восторге от собственной работы у электрической плиты. Молчу. Мне ж будет помниться бокал доброго венесуэльского вина. Какой букет!


24 мая

Утром после кофе, быстренько собравшись, захватив, понятно, целлофановый кулёк с добытыми нами ракушками, уехали в Каракас Ольховский и Свистунов. Мы с Волковым зачем-то остались еще на полдня. Он не говорит. А я и не спрашиваю.

Моем посуду, раскладываем по местам общественное имущество «кают» – после нас могут наведаться в этот номер на отдых кто-нибудь из родственников Волкова, скажем, дочка Оля или внуки прикатят. Я проветриваю свою комнату. Умудрился все же тайно курить, пуская дым в форточку. Но запах табака держится. И некурящие, знаю по домашнему опыту, унюхивают его с возмущением – сразу.

Своё, взятое в дорогу, практически всё на нас – шорты, сандалии, кепки с козырьками от солнца. Но сегодня погода резко переменилась. Солнце в туманном смоге, светит не столь пламенно. Разгулялся ветер. Прибрежные кусты и пальмы взъерошены, гнутся под ветром и шумят. Конечно, это шумит ветер, клоня деревца из стороны в сторону. На море белые гребни волн. Да, штормит балла на четыре, на пять. Белые гребешки – первый признак четырех-пяти балловой силы ветра. Мне, моряку, сие помнится!

Прихватив удочки с длинными бамбуковыми удилищами, вышли на берег Карибского. Волков говорит, что попробуем порыбачить на камнях. Они, эти камни-валуны, искусственным нагромождением темнеют вдалеке пляжа. До них еще шагать да шагать.

Вчера вечером, отдохнув после блюда жареных «камаронов», мы всем «кагалом», при прожекторах, рыбачили на знакомом пруде. Наловили – дай бог всякому. Но опять этих увесистых, тугих и серебристых морских рыбин отдали неграм-охранникам. Почему? Вновь я пытался говорить о «замечательной ухе», но в ответ – ни звука. Ни оценки улова, ни восторженных междометий, как бывает в рыбацкой компании. Всё проще, наверное: важен «процесс», не сама добыча!..

Взялись откуда-то москиты. Липнут на голые в коротких шортах ноги, больно кусаются. На месте укуса тотчас вспухает кожа, как после жальца нашей северной мошки. Вот тебе и молчаливые, «безопасные» твари, как уж давно я привык считать их таковыми!

На камнях сыро, скользко, небезопасно. Прежде чем перебраться на очередной валун, соизмеряешь прыжок иль размах шага, чтоб не оступиться, не травмировать ногу, не угодить в расщелину между мокрых валунов, где снуют эти мохноногие столюдины – крабы. Море, разбиваясь о валуны, неожиданно колко и зябко осыпает солёными брызгами. Промокает рубашка, на ней соляные разводы, материя шорт набухает густой сыростью и эти «шкары» мои фирмовые обретают жесткость брезента, давно подзабытых свойств мокрой матросской робы.

У меня, кроме удочки, еще закидушка-донка с несколькими крючками и блеснами. Размахиваюсь, кидаю моток толстой лески с грузом на конце на глубину. Устраиваюсь на камне и жду поклёвки. Опыт в этом деле у меня нулевой. Знаю ловлю иную, неводом речным и озерным, но то было на заре юности – на Иртыше да зимних таёжных водоемах. Так что проще, при теплом морском просторе, думать о постороннем, коль и интуиция подсказывает – никакой «хемингуэевской» удачи тут не светит.

Волков устроился – у него простая удочка! – невдалеке, то и дело окликает меня: «Ну как?»

Прямо перед глазами, метрах в ста от кипящего в валунах прибоя, на вздыбленном волновом гребне, возникает большая лодка- посудина, полная народа. Мужики в разномастных мятых шляпах и простоволосые – чёрные шевелюры их прямо-таки вздымаются на ветру – что-то кричат и машут руками. Ощущение – будто это не местные рыбаки, а приплывшая из-за океана флибустьерская ватага. Ну и чего надо? А ничего. Просто приветствуют собратьев, тщащихся вытащить из моря удачу. «Кета-а-ль! – кричу я со своего мокрого валуна. – Как дела?»

Вряд ли разбирают мои крики. Опять машут и кричат веселое. Лодку подкидывает как игрушечную, и она с устрашающим размахом катится через лохматый гребень кипящей пучины. Но кормщик добавляет оборотов мотору и отчаянная лодка с народом убыстряет свой ход, стремится в простор, держа форштевень под лобовой удар моря, как умеют это выполнять моряки всех времен.

Вчера после жаркого пляжа и добывания деликатесных ракушек завозникали в голове строчки. Обрадовался, зацепился за пару рифм, потом после прожекторного лова дописалось неожиданно скоро. С грустинкой почему-то... Похоже, душа сама распоряжается чувствами – в этом моём дальнем далеке.

Золотой остров

Ем бананы, валяюсь на пляже
В первый раз за трагический век.
Никакого здесь нет эпатажа,
Как нормальный живу человек.
Всё стабильно: ни гнусного рынка,
Ни пустых политических ляс.
Час-два лёту до Санто-Доминго,
Двести вёрст и – в огнях Каракас.
По соседству фламинго гнездится,
Дозревает кокосовый сок.
Поселиться бы здесь, позабыться
И зарыть даже память в песок.
Что еще романтичней и краше:
Затеряться вот так, запропасть,
Коль в Отечестве нашем не наша –
Продувная, продажная власть.
В человеческом счастье иль горе
Не бывает дороги прямой.
Над лагуной Карибского моря
Взвешу всё и... уеду домой.
А приснится мне птица фламинго
И нектаром кокос налитой –
Вспомню остров и Санто-Доминго,
Как негаданный сон золотой.


25 мая

С утра ездили с Волковым в «пыльный ящик» за покупками для Тюмени. Жаргонное это название дешевой закордонной торговой точки, придуманное советскими моряками и рыбаками, веселит и воодушевляет Георгия Григорьевича, чувствую, что и он прочно берет на вооружение сей «пыльный ящик». Тоже ведь не миллионер!

Во второй половине дня зашла Анна Иосифовна, сказала, что едет с подругой Надей в сарай. Спросила: не желаю ли я к ним присоединиться? Поняв мое недоумение, засмеялась. Стала объяснять, что сарай – это (на местном жаргоне) – большой супермаркет, сооруженный современным способом, то есть с применением конструкций, готовых блоков стен и крыши. Торговая площадь сарая, действительно, как вскоре убедился, оглушительных размеров. В сарае есть практически всё: и хозяйственные, и промышленные товары, и всякая провизия в расфасовках, какие пожелаешь. Для постоянных клиентов с пропусками – скидки на покупки очень приличные. Но торговой фирме всё равно выгодна такая постановка дела. Я сказал, что промышленные товары для моей предстоящей дороги обременительны, провизией запасаться рановато, а посмотреть стоит.

Необходимо и к месту уточнить, что хозяйство свояченицы Волкова и соседки по «кинте» держится на Аннушке. Взрослый сын её Виля, как примечаю я, больше возится в гараже и домашней мастерской со всякой электроникой, муж серьезно болен, с трудом передвигается на костылях. Звать мужа каким-то мудрёным венгерским именем. И мне странно: русского языка он не знает. Оттого, видимо, замкнут, молчалив. Мы лишь киваем друг другу при нечастых «общениях».

Аннушка, не удивился я, как все русские венесуэльцы, водит машину уверенно, даже с некоторой дамской лихостью. Так что мы скоро были на месте, и солидные женщины, предъявив свои постоянные годовые пропуска за 240 боливаров (я был пропущен «по блату», как иностранец!), рассредоточиваясь, теряя друг друга, за час едва облазив лишь половину гигантского сарая, сошлись вновь.

С полными тележками женщины подкатили к кассе. И я, упёршись перед кассой – лоб в лоб – в разномастное столпотворение горячительного, вдруг вспомнил о горбачевских запретах, отважно обзавелся парой заграничных «пузырей».

– Не отберут на таможне?

– Не должны... Но напрасно тратитесь... Да что мы, не положили б в дорогу такой гостинец из своих запасов?! – укоризненно сказала Аннушка.

– Привычка торгового моряка: зарулил к маклаку, без покупки не уходи!

...Вечером пришел старый кадет Ростислав Георгиевич Савицкий. В корпусе он начинал обучаться еще в России, а в эмиграции, в Сербии, был дядькой, то есть кадетом старших классов и воспитателем в группе малыша Жоры Волкова. И вот – наставник и ученик сравнялись судьбами.

Перед войной Савицкий окончил ещё юнкерское артиллерийское училище в Югославии, потом университет в Германии. Инженер-строитель. Прибыв в Венесуэлу одним из первых океанских транспортов, строил мосты, туннели. Как строитель метро, удостоился памятной доски на одной из станций здешнего метрополитена. «Боролся ещё, – говорит, – в те годы с местной мафией и коррупцией».

Сухопутник по судьбе и профессии, он страстно любит флот и всё, что с ним связано. Понравилось, что и я, собеседник, к флоту имею отношение, потому старик разоткровенничался. К тому ж отец Савицкого был морским офицером. Воевал в «первую войну», то есть в первую мировую, на Черном море.

Вспоминая о старой России, Савицкий, не стесняясь, промокал платочком глаза: «Это мы сами виноваты, проморгали Отечество, отдали его жидам!.. Неужели сейчас русские люди ничего не могут сделать с жидами? – и вопросительно смотрел на гостя из России. – Надо скрутить их в бараний рог! Неужели ничего не делается?» – «Дело не только и не столько в «жидах», сиречь евреях, Ростислав Георгиевич, их и не очень много в Союзе... Хотя всему миру известно: преобладание их всюду создаёт проблему! В эпоху Сталина, скажу вам, многие из них усердно послужили советской государственности, науке, культуре, замечательно, например, играли на своих скрипках в симфонических оркестрах... Беда сейчас в наших русских дураках. Сегодня они тысячными толпами бегают по Москве и по другим городам с восторженными выкриками: «Ельцин! Ельцин!». И чую я нутром, кровью умоемся от этого Ельцина... Не придется ли сибирякам вновь снаряжать дивизии и помогать столице нашей, как в сорок первом, на этот раз освобождать Москву от своего отечественного быдла?!» – «И многие в России так думают?» – «Есть люди, Ростислав Георгиевич. Но нас меньшинство, к сожалению...»

Родственники Савицкого – знаменитые ученые, изобретатели, профессора, руководители крупных компаний. Да, за пределами Отечества.

Выяснили за разговором, что это Ростислав Георгиевич присылал в «Тюмень литературную» большой рукописный рассказ капитана первого ранга Б. Апрелева о том, как на народные средства накануне первой мировой войны был восстановлен военный флот Российской империи – после страшной трагедии Цусимы, после всей провальной русско-японской войны. Показательный пример всенародного патриотического порыва – и богатых меценатов, и простых крестьян, жертвовавших на постройку новых крейсеров и эсминцев свои золотые рубли и скудные свои копейки. Статью я печатал в четвёртом номере «ТЛ», получил массу откликов, просьб о перепечатке...

Весь вечер заносил в тетрадку адреса зарубежных подписчиков на свою тюменскую газету.


26 мая

Вольно или невольно, но постоянно ношу в себе некую обязанность в публичном «отчете» перед людьми, позвавшими меня погостить в далёкой, приютившей их, стране, оказавшими столь нежное внимание, взяв на себя хлопоты по всем «мелочам» этого гостевания – до недавней поры вовсе незнакомого им человека. Конечно же, как субъект простой, неизбалованный излишествами материальными иль привычкой к лени, праздности (чего нет, того нет!), знаю цену этих забот. Понимаю и желания соотечественников поговорить с человеком «оттуда», пусть из «красной» России, но из Отечества, любовь к которому не избыта в долгой эмиграции. По большому счету, Россия, нежная любовь к ней, привитая им русскими родителями, учителями-воспитателями, всем строем эмигрантского бытия, может быть, единственное, чем и жива старая эмиграция.

Да разве случайно гостевавший полгода назад у меня в Тюмени Волков в самом первом застолье, когда мы еще присматривались друг к другу, невольно стремясь выявить сущность двух миров наших – российско-советского и его, далекого, белоэмигрантского, но все же родного, русского, разве случайно Георгий Григорьевич предложил прослушать магнитофонную кассету с записью выступления на одном из кадетских съездов его однокашника из Сан-Франциско Миши Скворцова. Голос на пленке звучал на фоне музыки, кассета, ясное дело, готовилась, записывалась специально для далеких соотечественников, для нас, в тот момент разгоряченных парой тостов, скорым взаимопониманием, будто были мы уже тысячу лет знакомы и не впервые вели беседы живого русского свойства.

...Голос этот так и звучит во мне необычайно тепло и в то же время с грустинкой, понять которую по силам, по менталитету способны лишь наши родственные русские души. И сам я с той поры во власти этих слов, этого голоса, который продолжает жить во мне как голос надежды, несмотря на все мятущиеся тревоги в душе, что возникают под трезвым крестьянским обозрением про исходящего в родной стране.

«Россия! Какой конгломерат мыслей, чувств и переживаний вызывает это слово. О великий и могучий, свободный и правдивый русский язык, помоги мне описать мою Россию, Родину мою! Нет, она не моя Родина, она Родина моих родителей. Для меня, бездомного, она больше, чем Родина. Когда я слышу слово РОССИЯ, сердце как-то странно сжимается и чувство, похожее на предпричастное чувство, охватывает меня. Я знаю по чему, но не умею этого объяснить. Моя Россия – это не толь ко географическое её расположение, не только её история, музыка, литература, художества или русский народ. Моя Россия это всеобъемлющее чувство любви и красоты. Да, именно безгранично красивой любви во всех её проявлениях. Моя Россия зовёт на подвиг без размышлений, она открывает сердце и заполняет его до предела... В эти моменты вспоминаются и Пётр, и Екатерина, и Суворов, и Архип Осипов, и Нахимов, «Кореец» и «Варяг», Минин и Пожарский, и русский кадетский корпус в Югославии. Они – моя Россия. Илья Муромец и Владимир Красное Солнышко, Иван царевич и Жар-птица, и смышленый Иванушка-дурачок в наших сказках – это тоже моя Россия. Не говоря уже о русской песне всех жанров.

Упряжь тройки, колокольчик под дугой, деревенская изба, самовар, балалайка и деревянная ложка – всё это моя Россия.

Не говорите: я в ней не был. Всю жизнь свою я прожил с ней. Мысль о моей России похожа на первый взгляд матери на своего первенца, на взгляд влюбленных первой любовью.

Моя Россия – это самая красивая женщина в мире, самая нежная, самая любящая мать-страдалица. Нет, не говорите, что моей России нет... Я верю, что моя Россия – это спящая красавица, которая спит уже более семидесяти лет крепким сном. Но я верю, что настанет день, когда придёт Иван-царевич и разбудит её нежным поцелуем. И встанет она еще краше и милей. И широко открытыми свободными руками призовёт и прижмёт к своей груди нас, верных, не утративших в неё веру, детишек. И материнская ласка её охватит нас, и слезы радости и умиления смоют скорбь сиротскую с наших, верующих в неё, лиц. Когда это будет, не знаю. Когда? Не знаю... Но это будет.

Вы не должны со мной соглашаться, дорогие друзья. Я этого не прошу и не ожидаю. Но только не спорьте со мной.

Это моя Россия. Это моя Россия. Это моя Россия!»

«Отчет» мой, или пресс-конференция, о которой несколько последних дней мимоходно вспоминал Георгий Григорьевич, про исходил сегодня глубоко пополудни, в доме моих ровесников Рудневых. Я уже знаком с этой семьей – потомками славного российского героя, командира крейсера «Варяг» Всеволода Федоровича Руднева. Хозяин дома, внук варяжца Георгий Георгиевич, служит крупным инженером в венесуэльской нефтяной компании, много бывает в заграничных командировках, решая представительские дела своей фирмы. Лидия Артуровна, жена и родительница двух детей, тоже дворянских кровей, мать её, кажется, была фрейлиной царского двора, а дочь теперь – президент русского дамского комитета в Каракасе, занимается благотворительной деятельностью, организует православные праздники, встречи с соотечественниками, выставки народного искусства. Дети, сын Всеволод и дочка Ксения – отроки школьного возраста, учатся музыке, помогают отцу Павлу в церковной службе в храме Святого Николая. Словом, говоря советским языком, семья активных общественников.

В доме Рудневых, точнее сказать, обширной квартире в многоэтажной башне (только один балкон лоджия в сорок квадратных метров равен моей трёхкомнатной тюменской «квартирке», как называл её Волков) хранится несколько реликвий, которые удалось вывезти в эмиграцию родителям Георгия и Лидии: дворянские грамоты, семейные старинные сервизы, царские награды, в том числе офицерский Георгиевский крест командира «Варяга», полученный капитаном первого ранга Рудневым после возвращения на родину, когда героев морского боя при Чемульпо чествовала вся Россия. Держал я в руках и золоченое блюдо, которое подарили Рудневу земляки-туляки, встречая его хлебом-солью на вокзале в Туле, когда поезд с матросами и офицерами-варяжцами следовал из Севастополя в Петербург. То есть в венесуэльском доме Рудневых сохранилось «самое дорогое, что удалось взять с собой при бегстве от красных в 18-м году». Реликвии эти не упрятаны в сундуки, а выставлены на обозрение, укреплены и в простенке «красного угла»: можно потрогать, полюбоваться, сфотографировать...

С утра думал я о предстоящем «отчете» в этом доме Рудневых, а в мыслях властвовал не «отчет», а вольно-невольно возникали слова песен варяжских, которые в своем глубинном сибирском селе знал я с детских лет.

Возникали они в памяти. И не могло быть иначе.

Плещут холодные волны,
Бьются о берег морской;
Носятся чайки над морем,
Крики их полны тоской.

Мечутся белые чайки,
Что-то встревожило их.
Чу! Загремели раскаты
Взрывов далёких, глухих.

Там, среди шумного моря,
Вьётся Андреевский флаг,
Бьётся с неравною силой
Гордый красавец «Варяг»...

Обширный холл первого этажа в доме Рудневых, с баром и колоннами, такого же типа холл этот и в доме Оли Волковой, поджидал нас чинной и нарядной эмигрантской публикой, заняв шей стулья вокруг стола импровизированного «президиума». Всё это – и изготовившаяся к «поглощению» поэтических строк публика, и прически дам, и галстуки мужчин – свидетельствовало о торжественности встречи, от которой я ощутил поначалу некоторую тревогу и холодок в груди. Да, это не та привычная литературная встреча в каком-нибудь северном рабочем общежитии тюменских буровиков или строителей, где много раз всё испробовано, известно – какие строки надо выдать «на гора», чтоб быть понятым и воспринятым, какую мимоходную шутку отпустить, какую ввернуть байку...

Но я, как уж установилось за дни гостевания с первого моего шага на венесуэльской земле, и здесь был под непременным водительством и опёкой Георгия Григорьевича, а уж он всегда находит разумный выход в любой ситуации.

И мы прошли в этот «президиум» с настольной скатертью, с графином водички и стаканом при нём, где «гость из России» в накануне отстиранных белых штанах и наглаженной бабой Катей светлой рубашке тотчас был представлен чинной публике, встретившей нас вежливыми – «профсоюзного собрания» – аплодисментами.

Волков продолжительно говорил о своей не столь давней поездке в Россию: о Москве говорил, о сибирских встречах в Тобольске и Тюмени, о переменах, которые радуют и «вселяют надежды на возрождение Родины». О том, что теперь советские «не отека кивают, не убегают поспешно, услышав от иностранного туриста вопрос на чистом русском языке», как, мол, было совсем в недавние годы... Говорил, что теперь появилась надежда – передать соотечественникам в России реликвии, знамена полков, сохранившиеся документы, старинные книги, что должны достойно вернуться на Родину, к собратьям кадет – в суворовские и Нахимовские училища, как свидетельство исторического пути русского государства, его героических и трагических времён. И еще о том сказал, что русская эмиграция всегда любила и любит родное Отечество, много лет ждала благих в нем перемен. И сегодня они наступают. О том «свидетельствует и приезд нашего гостя», который понимает чувства и чаяния русских эмигрантов, отражает их в своих стихотворениях и на страницах своей патриотической газеты, с которой успели, мол, познакомиться многие в Каракасе и других городах, где живут русские...

Затем к столу вышла представительная дама и прочитала несколько лирических стихотворений о русской земле. Автор стихов не был назван, потому я склонен был считать их стихами «собственного сочинения». Волков тем временем шептал мне на ухо, что это артистка Наталья Александровна Сива. В прежнее время работала она в театрах Германии, ставила любительские спектакли в Каракасе. А теперь уступила сцену своей дочери – популярной на Латиноамериканском континенте драматической актрисе, что выступает под псевдонимом Алонсо Америка.

Какие звуки!

Погруженный в них, очарованный и все ещё не согласовавший с самим собой перечень стихов, с которыми надо предстать перед эмигрантским народом, я в неком тумане этих звуков прослушал еще пару романсов, не запомнив имен исполнительниц. Затем прозвучала ударная речь редактора кадетского «Бюллетеня» Бориса Евгеньевича Плотникова, из которой, будто горячий осколок, застряли в сознании слова о том, что в Венесуэле живет дочь знаменитого эмигрантского писателя Ивана Лукаша. И дочь хранит не только библиотеку отца, но и неизданные рукописи писателя.

Да, какие звуки!

Дали мне слово. Волнение спадало по мере «движения вперёд». И, кажется, «отчет» мой к завершению своему получился на должном уровне. Вначале я ринулся было выдавать стихи, отражающие, как я посчитал, текущий «политический момент» в далекой России, но вызвал лишь уважительные хлопки при непроницаемых взорах. Странно: «политику» не воспринимают! И тотчас поменял «пластинку» на лирику «сердечных чувств, берез и синего русского неба». И – диво! Как внезапно посветлели и потеплели лица строгих дам и господ при пиджаках и надраенных штиблетах. Как запунцовел румянец на щеках моих еще не «древних», крепеньких сорокалетних ровесниц. И как воспрянул сам я собственной душой, уловив в душах слушателей и слушательниц то, что живы мы и близки одними мироощущениями. Несмотря ни на что, одними!

Из туманов белесых
Поднялись косари.
И клубника в прокосах
Пьёт остатки зари.
Рукоплещут осины
Ветерку вдалеке,
Как крестьянскому сыну
Усидеть в холодке?..

А потом:

В этом доме простом и прекрасном,
В синих окнах, дрожащих слегка,
Как и прежде, под солнышком ясным
Проплывают мои облака...

И далее:

Эта девочка снится всегда –
В лёгком платье – полёт и парение.
Школьный бал, золотые года,
Торопливое сердцебиение.
Что я делал? Да переживал.
По земле я ходил. Не по небу ли?
На гармошке играл? Ну, играл!
Объяснился в любви ей? Да не было...

Плыли, стелились луга, пустоши, лесостепные перелески моих сибирских палестин. Пахли чабрецом, тмином, богородской травой солончаковые мои приозерные полянки. Кричали чайки наших озер. Июльское солнышко катилось большим остывающим колесом к закату. Звенела уже предвечерняя мошкара. И околица села расцветала ситцевыми платочками деревенских девчонок, загодя изготовившихся встречать из лугов деревенское стадо. Они, девчонки, гомонили, бегали, играли в «пятнашки», задирали нас, мальчишек, носившихся поблизости в своих более важных и мужественных ребячьих играх, забавах... Всем этим и расцветали строки мои. Потом другие – с ностальгическими нотками грусти по Родине, что рождались вот в такой же дали от Русской земли – у берегов Таиланда, Индии или Аргентины...

Потом я «застал» себя, «обнаружил» в холодных снегах Ямала, потом на знобящем ветру возле железной буровой Самотлора, по том ночующим в дымной избушке возле замороженного таёжного озера. В избушке, где за стеной индевели наши кони, хрумкая душистым сеном и овсом, запасая силы на новый утренний переход в убродном санном пути...

Это моя Сибирь, это моя Сибирь... Это моя Россия!

Потом я сказал: «Всё! По-моему, пора остановиться!» И серьезные пиджаки и галстуки, и высокие прически дам стали вдруг несерьезными. Все азартно ударили в ладоши. Разулыбались. Разогрелись. Воспрянули как-то. Не по-стариковски. Не по возрасту. Но первыми подбежали к «президиуму» мои сорокалетние «ягодиночки»...

– Спасибо! Мы не ожидали такого...

– Какого?

– Мы думали, что вы за коммунизм будете нас агитировать!

– А за коммунизм – нельзя?

– Не в этом дело... Я вот тоже из деревни. С Волги я – Оля Ковальчук. Родилась в Югославии, в войну с интернатом детей нас вывезли в Чехию, а в сорок пятом в СССР. В деревне жила- Позднее выехала в Каракас через Красный Крест, поскольку здесь жили близкие родственники. А в России у меня никого, кроме той деревни и интерната...

– А я Ксения Трегубова. Я тоже жила в России...

– А я вот краешком детства помню свою дореволюционную еще Ригу. Я Вера Вейка, цыганка, мне уже семьдесят шесть. Не верите?

– Двадцать шесть – верю...

– Коля, а можно вас поцеловать? За стихи...

– Вместе поцелуемся... Как вас звать? И зачем вы с подносом?

– Я Кира Никитенко. Тоже жила в Советском Союзе. Провожу одну операцию для вашей газеты. Собираю пожертвования на покупку бумаги... Не удивляйтесь, здесь это в порядке вещей...

– Ладно, коль так... Сопротивляться не буду!

Подошел Георгий Руднев: в правой руке – рюмка водки до краёв, в левой соленый огурец. Как-то по-гусарски, что ль, картинно припал на колено:

– Сразу и – залпом, Николай Васильевич! Не сходя с места! Грянем!

Георгий Георгиевич, с непременным условием: потом одним духом грянем – «Наверх вы, товарищи, все по местам!»

– Не сон ли это?!

...В деревенском окунёвском огороде стояли у нас два больших стога сена. Их приволакивали туда из поля трактором по первому осеннему снегу. К одному из стогов тотчас пролегала тропинка, которая после всякого бурана или вьюги расчищалась лопатами, приобретала форму глубокого туннеля, по которому мы носили навильники сенца в стайку корове. Стог постепенно как бы истаивал от макушки до основания. И где-то к началу марта вместо стога образовывалась большая четырехугольная снежная ямина с хорошо утрамбованным, плотным дном. В ямине можно было соорудить отличную снежную крепость, охотников штурмовать эту крепость нашлось бы предостаточно. Но я обустраивал в этой ямине боевой корабль – гордый крейсер «Варяг». В снежных «бортах» проделывал бойницы для «пушек», из огородных жердей сооружал мачты, на одной из мачт укреплял красный флаг – старенькую косынку матери (об андреевском флаге представление было смутное!), и вел – чаще в одиночестве, без соседских пацанов! – сражения с превосходящими силами врага...

Наверх вы, товарищи! Все по местам!
Последний парад наступает.
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает...

Потом мы Рудневым подошли к стойке бара, Георгий вдохновенно наполнил обе наших рюмки. Мелодично зазвенел хрусталь: Повторим по-русски! От стариков ведь не дождётесь!

Опрокинув водку в себя, крякнул удовлетворенно, кивнул и как хозяин поспешил в своих хозяйских заботах о гостях, чинно расхаживающих по холлу с бутербродами и рюмками, раскланиваясь чинно, а порой шумно-дружески восклицая, радуясь собравшему их вечеру.

На какие-то мгновения я остался один. И этот момент улучила еще одна ровесница-ягодинка. Подплыла этак неспешно, нешумно: Вы сказали в своем выступлении, что мы, эмигранты, живем хорошо и дружно. А я скажу так: «От своих отбились и к чужим не пристали. Вот как мы живём!»

– Кто вы будете? Как вас звать?

– Русская... Эмигрантка.

27 мая

С утра ходил в «пыльный ящик». Один. Он тут недалеко. И Волков сказал: «Что ж, прогуляйся!».

Шел и вспоминал, как мы морской уволенной в город «русской тройкой» пешим ходом добирались из Токийского торгового пор та, где стоял наш сухогруз «Николай Семашко», до главной и знаменитой в своей архитектурной и «магазинной» неповторимости токийской улицы Кинзы (с ударением на первом слоге). Старший «тройки» – второй штурман Борис Охотин, владевший в совершенстве английским, высмотрев в уличной толпе белого человека в джинсах, к радости нашей весело и с обоюдными похлопываниями по плечу так разговорился с этим белым, что мы, разуверившиеся в направлении, которое мы держали по мелкомасштабной карте, поняли: белый человек подскажет продолжение «курса». А этот спортивного склада человек оказался американско-штатовским моряком. Он тотчас браво зарулил в соседнюю кофейню, вывел оттуда за руку, как детсадовского малыша, раскосого японца-бармена, полопотал с ним коротко. Японец закивал, заулыбался, закланялся, вскинул руку, указывая «белым людям», куда им следует путь держать, который, сверив по карте, держали мы все- таки правильно!

Американец крепко и восхищенно жал нам руки, прощаясь. А потом Борис рассказывал нам по дороге, что американец страшно обрадовался: он впервые в жизни видел советских русских и очень удивился тому, что «это вполне нормальные парни». «И без рогов на лбу!» – хохотали мы, поверив в свои силы достичь пешим ходом столь знаменитой японской Кинзы. И если уж не приобрести ничего существенного, денег, как всегда, у нас мало, то пофланировать по знаменитой улице, поглазеть на море горящих рекламных иероглифов...

Здесь не Токио, не японские иероглифы. И я вполне уже за эти дни гостевания успешно справлялся с надписями, с магазинными ценниками, с обиходными фразами на испанском. «Асталависта! До свидания!» – говорил я на прощанье, уходя из магазина с каким-нибудь мелким приобретением в виде, скажем, упаковки зажигалок: будущие презенты курящим приятелям! «Аста-ла-вис-та!» – круглили глаза экспрессивные здешние торговцы и весело смеялись, всем понятными жестами и жаркими возгласами приглашая заходить вновь...

Днем устроил стирку, отбившись от настойчивых предложений бабы Кати – поручить это дело служанке-венесуэлке. Не дался: «Я ж моряк!» А смугленькая служанка, наблюдая за моими постирушками, как-то потаённо улыбалась, то и дело бросая знойный взор на этого, видимо, «странного русского гостя». «Они податливы и любвеобильны, мулатки эти!» – возникала во мне почему-то вновь и вновь мимоходная фраза Волкова, как бы невзначай оброненная однажды – в одной из наших дорог...

Вечером пристально уселись у телевизора. Вот это новости! Наша Грузия требует полного отделения от СССР. Показали нового «демократического» президента Грузии Гамсахурдиа. Он важно, картинно застыв, стоял, приветствуя свои грузинские «потешные» войска, приложив к «пустой» голове руку.


28 мая

Чемоданное настроение. Но еще много неиспользованных приглашений посетить русские дома.

И все ж таки с утра пошли в местное представительство Аэрофлота – на разведку. Как с вылетом на Кубу? «Ясности пока нет, зайдите завтра-послезавтра!» – ответили советские «девчата»-соотечественницы, обрадовавшиеся, кажется, не столь частому здесь, в Каракасе, визиту своих.

Семь остановок на подземке, и мы в старинном центре Каракаса. Понял, что перед дальней дорогой удостоился побывать в заветном месте столицы, где она зародилась. Много домов архитектуры минувших столетий. Много зелени. Но больше, пожалуй, рекламы и пестрых витрин дорогих магазинов. Есть и нечто подобное гонконгским и сингапурским торговым «щелям». Но здесь, в местных «щелях», все значительно дороже! Что ж! С этим «делом» я уже научился прилично разбираться и – сравнивать.

Волков увлекает меня в самый центр, то есть на площадь, фасадом к которой дом, где родился Боливар. Реют флаги республики Венесуэла. В центре площади конная скульптура генерала, национального вождя. Венки из цветов, кем-то возложенные к постаменту памятника. Фонтан. Фланирующая публика. Одинокий полицейский. (Вспомнился Уругвай, столица его Монтевидео. Вот такая же центральная площадь. И – усыпальница одного из национальных героев страны. Некрополь. Ступени вниз. Национальные гвардейцы, застывшие в неподвижности. Тяжелые ружья, штыки. Старинные мундиры... Да, любая добропорядочная страна должна ведь отдавать дать уважения своим великим соотечественникам! Иначе – дух чингисхановщины, жидовщины, гитлеризма!) Чуть поодаль группа музыкантов-индейцев. Когда Волков сказал, что это «индейцы», мгновенно пронеслись в представлениях и живописные костюмы, и перья, и кольца в ушах и ноздрях, разрисованные лики... Киношные, голливудские представления! Здесь же вполне цивилизованные молодые люди в несколько стилизованных костюмах, шляпах с перьями, но – интеллигентные лица. И знакомые музыкальные инструменты. Гитара, скрипка, барабан, флейта. Неизвестного мне названия «погремушки» – это да. Вокруг музыкантов толпа слушателей. Возможно, европейцы. Парень европейского типа предлагает купить магнитофонные кассеты с записями музыки этого аборигенного ансамбля или группы «волонтеров», зарабатывающих на жизнь.

И все ж таки внутрь – в думы, мысли твои – как бы вселяется и обволакивает тебя мироощущение покоя от этой царящей стабильности, несуетности, порядка и благополучия.

Когда мы, проехав через весь город в частном автобусе (деньги с пассажиров собирает сам водитель – еще один зримый и непривычный для меня «знак» капиталистического общества!), на «кинте» поджидал нас Георгий Борисович Максимович, старичок 1905 года рождения. Представитель славной православной семьи. Словоохотлив. Даже очень. При первой встрече с ним, а он приходит самостоятельно, тотчас «требует» гостя из России и – повествует, повествует о своём былом. При первой встрече-разговоре я уж было настроился на то, что память у ветерана, как у старика Будённого, но ничего подобного. Четкая, аргументированная речь бывалого сыщика – с датами, числами, «явками», предметными подробностями. Правда, Екатерина Иосифовна, поглядывая на нас, устроившихся на лавочке под гранатовым деревом, где я с диктофоном и запасом кассет к нему, жалостливо качает головой, а потом спрашивает меня: «Наверно, измучил Вас старик разговорами?..» – «Ничего, я приучен к терпению».

...В четыре часа пополудни все ж пришлось пойти по приглашению в новый русский дом. Давно зовет «наведаться, попить пивка, посмотреть семейные реликвии» Николай Александрович Хитрово. Однокашник Волкова, кадет, близкий приятель, живущий на одной из параллельных Лос Палос Грандес улиц.

Конечно, любому сколько-нибудь интересующемуся историей советскому литератору известно, что дворянский род Хитрово ведет свою родословную от татар, из глубины веков. И что род Хитрово по женской линии близок с родом Александра Васильевича Суворова, а по мужской – с фельдмаршалом Кутузовым. И что прямой предок семьи Хитрово Богдан Матвеевич – основатель Оружейной палаты в московском Кремле.

Вот с таким «багажом» информации переступал я порог этой обширной и богато обставленной квартиры русского каракасца.

Когда расположились за обещанным «пивком», черным, как оказалось, коего не пивал в жизни «ни при какой погоде», хозяин начал с географических уточнений. О том, что до революции их имение находилось в Орловской губернии, недалеко от уезда, где жил Иван Алексеевич Бунин. Родители, понятно, общались с этим знаменитым соседом. После революции – эмигрантские скитания, как и у многих русских: знаменитых, родовитых и не очень.

– И вот на мне наш известный дворянский род заканчивается. Сыновья женились на венесуэлках, внуки по-русски уже не разговаривают...

Понимаю, что Николай Александрович нашел во мне внимательного слушателя. Не лукавлю, все впитываю в себя. Как в губку. Может быть, я из последних российских свидетелей завершения земного бытия одной из славных семей, чей след, конечно, останется в истории государства. Хотя как знать! Ведь как мы, современники, равнодушны к тому, что еще «живо», что еще способно своей исторической предметностью стать... ну хотя б экспонатом музейной полки на Родине, витрины, выставки, запасника, в конце концов. О чем я? Да о том, что хозяин доверительно приглашает меня в одну из комнат дома (Волков в это время дружески «щебечет» с миловидной хозяйкой квартиры Ирочкой), извлекает откуда-то из недр дивана или шкафа увесистый предмет в потертом кожаном футляре, отстёгивает медные застежки...

– Вы знаете, что это такое?.. Не знаете, конечно. Это золотой фамильный крест рода Хитрово – в нём мощи многих знаменитых русских Святых. Смотрите...

В квартире работает кондиционер, прохладно. А меня едва в жар не бросает... Беру в руки семейную реликвию, читаю её опись: «Крест Золотой 23 сантиметра в длину, 15 см в ширину и полтора см толщины. На лицевой стороне Распятие; в верхней части «Святая Троица», слева от Распятия «Матерь Божия» – справа «Иоанн Богослов». На оборотной стороне выгравировано:

Мощи Моисея Угрина,

Мощи Михаила Митрополита Первого Киевского,

Мощи Исаака преподобного,

Мощи Прохора спящего,

Мощи Пимена преподобного,

Мощи Никона мученика,

Мощи Святые Великомученицы Варвары,

Миро от Мироточивых Глав.

Перевожу дыхание:

– Николай Александрович, а мощи перечисленных святых и сейчас на месте, при Кресте?

– На месте.

Вникаю в следующие строки гравировки: «В лета 7174 (1666 г. – Н.Д.) состроися сей честной и животворящий крест во Славу Господа нашего Иисуса Христа по обещанию окольничьего и оружейничьего Богдана Матвеевича зовомого Иова Хитрово. И впредь будет благоволить Бог быти оставшимся по мне рода моего Хитрым сей крест хранити им у себя впредь для милосердия Божья к себе явиной род никому сего креста не отдавать».

Никогда, уточняем вместе с собеседником, даже в эмиграции семейная реликвия рода Хитрово не находилась в чужих руках. Владели ей родственники Николая Александровича. Совсем недавно, два года назад, неисповедимыми путями реликвия эта и была передана в Венесуэлу – одному из последних представителей славного дворянского рода...

Далее «идут», то есть извлекаются из заветных мест хозяином дома, ордена предков, золоченые портсигары, инкрустированные шкатулки, оригинальные часы, «безделушки», коим не подыскиваю и названия. Потом извлекается книга в кожаном переплете, издания 1806 года: описание дворянского рода Хитрово – из глубины веков, от его основания.

– А сейчас, Николай Васильевич, ближе к нашим временам... Видите – вот это письма царицы Александры Федоровны.

– Копии?

– Нет, оригиналы... А вот – оригиналы переписки Великих Княжён Ольги и Татьяны Романовых с моей тётей Маргаритой Сергеевной Хитрово. Это их письма Царскосельского периода и времени Тобольской ссылки царской семьи – 1917–1918-го. Моя тетя была фрейлиной царского двора, и тайно – не без последствий для себя и родственников наших – приезжала в Тобольск в надежде чем-то помочь узникам Временного правительства-

Письма княжён... Каждое письмо на отдельной странице альбома... В нём же, в альбоме, редкие царские фотографии... Многие из них (и это совершенно точно, достоверно) в России неизвестны...

Не сон ли это?

– А вот несколько страничек из семейной хроники, которую вел за границей мой дядя Владимир Сергеевич, – говорит Хитрово. Строки, надо сказать, исторического характера и значимости...

Ощущаю себя «первооткрывателем» этого документа, хотя понимаю, что сии страницы, наверное, читали в этом доме и другие люди. Но какое мне сейчас дело до них! В самом деле, дух захватывает. Та-а-к. «Сенсационный арест» – заглавие. (Прошу и читателя набраться терпения при чтении этого просторного документа, который я – первый из современных россиян – довожу до соотечественников.)

«В кругах Временного правительства подтверждают, что за последние дни судебными властями произведен был целый ряд арестов и обысков в целях выяснения действий одной обнаруженной организации... Деятельность этой организации носила, как передают, контрреволюционный характер. Большинство арестов было произведено вне Петрограда и в нескольких других городах России... Правительственные источники сообщают, что в ближайшие дни будет произведен еще целый ряд новых арестов. Фамилии арестованных, а также лица, у которых был произведен обыск, тоже держатся в тайне».

Так, уточняю для читателей, дебютировало тогда в прессе дело «Монархического Заговора», или как оно официально называлось – «Дело по обвинению М. Хитрово и других по статье 101 Уголовного Ул.» Статья эта карала за попытки к «ниспровержению существующего строя», но... «было бы логично начать с привлечения по этой статье всех членов Временного правительства во главе с Керенским», – писал Владимир Сергеевич. – «По этому делу привлечены были моя мать и моя сестра...»

– Хотите, сделаю Вам ксерокопии?

– Обязательно, Николай Александрович! Но это ж всё бесценно, особенно оригиналы писем, и должно стать достоянием Русского государства. Передать бы...

– Передать? Готов. Но кому? Куда? Кто поручится, что...

Впрочем, продолжим чтение: «В течение ряда лет, предшествовавших войне, родители мои снимали дачу в Ялте, где жила часть семьи, в числе которой сестра Маргарита. Когда в Ливадию приезжала Царская семья, сестра принимала участие в устраиваемых ею благотворительных базарах и близко сошлась с Великими Княжнами, сближение же с Великой Княжной Ольгой Николаевной вылилось в настоящую дружбу. В 1914 году Императрица лично, без обычных представлений по Министерству Двора, приколола ей фрейлинский шифр, с объявлением же войны Маргарита работала как сестра милосердия в Царскосельском лазарете Ея Величества и иногда сопровождала Царскую Семью во время поездок по России.

После революции и ареста Царской Семьи она продолжала работать в лазарете, исполняя в столице поручения Императрицы и передавая письма. В ночь на 1-е августа 1917 года Царская семья уехала в Тобольск, куда прибыла 6-го августа и вскоре после этого туда же приехала сестра, везя с собой много писем и подарков. Поехала она по собственной инициативе с единственной целью быть ближе к Царской Семье, дабы иметь возможность быть ей полезной, если к тому представится возможность. «Утром на улице появилась Рита Хитрово, приехавшая из Петрограда, и побывала у Настеньки Гендриковой. Этого было достаточно, чтобы вечером у нея произвели обыск. Чорт знает что такое», – записывает Государь в своём дневнике 18-го августа.

Но обыском дело не ограничилось. На основании шифрованной телеграммы Керенского сестра моя была арестована и препровождена в Москву, куда прибыла 26-го августа и помещена в здание судебных установлений в Кремле. Следствие по ее «делу» поручено было следователю по особо важным делам Александрову. Но параллельно с этим делом и в известной степени независимо от него возникло другое, которое в связи с поездкой сестры явилось поводом поднятой Временным правительством тревоги...

У моей матери, рожденной Молоствовой, было имение в Мензелинском уезде Уфимской губернии, куда она решила поехать тогда, когда сестра направилась в Тобольск. За два дня до отъезда, к ней на квартиру явился вольноопределяющийся мотоциклист по фамилии Скакун, служивший на станции Режица и заявивший, что пришел по поручению казачьей воинской организации, собирающей деньги для спасения Царской семьи. Мать моя взяла у него воззвание, на бланках которого стояло: «Боже Царя храни».

Путь в Уфимское имение был длинный. Нужно было из Москвы доехать по железной дороге до Нижнего Новгорода, спуститься по Волге до устья Камы и подняться по Каме до Набережных Челнов. В купе поезда мать моя разговорилась с господином, производившем очень хорошее впечатление и внушавшем полное доверие. Люди нашего общества к конспиративной работе не были подготовлены и после некоторых колебаний мать моя предложила господину внести что-либо на освобождение Царской Семьи. К сожалению, господин этот оказался товарищем прокурора Нижегородского окружного суда, который по прибытии поезда в Нижний, немедленно доложил о слышанном прокурору суда. И последний в тот же вечер срочно выехал в Москву для доклада о «заговоре» прокурору Московской судебной палаты А.Ф. Сталю. Сталь, эмигрант 1905 года, вернувшись после революции в Россию, не медленно назначен был Керенским на занимаемую им должность. Он и забил тревогу. Когда пароход, на котором находилась моя мать, ошвартовался у пристани города Елабуга на Каме, то на него взошла полиция, мать была арестована и доставлена сперва к Сталю в Москву, а затем в Петроград, где содержалась под домашним арестом.

В Режице у Скакуна произведен был обыск. Официальное сообщение гласило, что всё это монаршеская проделка с его стороны. Что никакой организации не существовало, и он привлечен был к ответственности в уголовном порядке. Но есть основание думать, что такое направление делу дано было следователем Александровым после допроса Скакуна, решившего принести себя в жертву и взявшего на себя всю ответственность.

Просматривая в Национальной библиотеке «Новое Время», я наткнулся в номере от 24 августа 1917 года на статью, в которой сказано: «Согласно недавно принятому Временным правительством закону, как мы слышали, высылаются из пределов России за границу некоторые лица, которые по мнению Временного правительства опасны для новаго строя. В первую очередь подлежали высылке: бывший Главнокомандующий армиями западного фронта, ныне находящийся в Петропавловской крепости, генерал Гурко; доктор Тибетской медицины Бадмаев; приближенная бывшей Императрицы А. А. Вырубова; бывший личный секретарь последняго председателя Совета министров Б.В. Штюрмера И.Ф. Манусевич-Мануйлов; бывший редактор «Земщины» Глинка Янчевский; и два гвардейских офицера братья Хитрово (по женской линии внуки фельдмаршала Суворова). Передают, что есть предложение об отправке за границу, находящихся ныне под арестом, Великих Князей Михаила Александровича и Павла Александровича. Будет подвергнут высылке и бывший министр внутренних дел А.Н. Хвостов. Ожидается также высылка бывшаго дворцоваго коменданта генерала Воейкова».

Нужно сказать, что в это время нас было на фронте пять братьев. Кто из нас признан был «опасным для нового строя», я не знаю, но само собой разумеется, что опубликование такого постановления не способствовало улучшению наших отношений с солдатами и народившимися «комитетами». Никто нас не высылал и о постановлении этом я, откровенно говоря, совершенно забыл.

Тем временем события продолжали развиваться. 28-го августа состоялось выступление генерала Корнилова. Положение с каждым днем ухудшалось и о «заговоре» вскоре забыли.

Сестре моей удалось выехать на Украину, а в конце 1918 года перебраться в Одессу, которая в это время была оккупирована французами.

4-го апреля 1919 года французы неожиданно эвакуировались. Гражданскому населению предоставлена была возможность выехать. Но сестра по соображениям личного характера решила остаться. Как зеницу ока берегла она пакет, в котором кроме фотографий и разных документов и сувениров, хранила 27 адресованных ей, собственноручных писем Императрицы и Великих Княжён. Первое из них, датированное 26-м сентября 1914 года, последнее из Тобольска 5-м апреля 1918 года. И вот в связи с эвакуацией Одессы ей предстояло решить, как поступить, чтобы все это сохранилось, ибо она опасалась и вполне резонно, что каждый день может быть арестована.

Решение, которое она приняла, было своеобразно, но себя оправдало. В день эвакуации последних французов, она отправилась в порт и обратилась к первому встречному ей офицеру с просьбой увезти пакет за границу и сохранить до востребования. Само собой разумеется, что она назвала своё имя; назвал себя и французский офицер: Марсель Дюранд. Французы уехали, сестра осталась в Одессе, благополучно скрывалась до прихода добровольцев, а затем тоже эвакуировалась и поселилась в Югославии в Новом Саду.

Прошло пять лет. Весной 1924 года мы с женой и сыном переехали из Югославии в Париж, а в декабре того же года я получил от сестры письмо с просьбой разыскать в Париже господина М. Дюранд. Просьбу эту я не исполнил и меня не трудно понять, так как человеку, никогда раньше в Париже не бывавшему и с городом мало знакомому, разыскать француза с этой фамилией очень трудно. Вероятно, тогда их было меньше, но в телефонной книжке 1965 года числится Дюрандов.

Прошло еще полтора года, и как-то раз сговорились мы с друзьями пообедать в ресторане. К обеду я опоздал и, когда вошел, жена сидела уже за столиком, а один из сидевших с ней громко назвал меня по фамилии.

После обеда ко мне подошел господин, сидевший за соседним столиком, и осведомившись – действительно ли моя фамилия Хитрово, выразил желание со мной поговорить.

Фамилия моя, сказал он, Чернояров, я инженер; находясь в 1921 году в Константинополе, поступил на службу во французскую компанию, и с тех пор работаю в Малой Азии, в Турции, сейчас же нахожусь в Париже, в отпуску. Мой начальник называется Марсель Дюранд; во время войны он был офицером и находился в 1919 году с французскими войсками в Одессе... Далее следует рассказ о том, что мы уже знаем. Дюранд пытался войти в связи с сестрой, но сделать это было трудно по той причине, что она вышла замуж и фамилия ея стала Эрдели. Пакет они вскрыли, ознакомившись с его содержанием и отдавая себе отчёт в его ценности. Бережно хранили. «Не родственник ли вы Маргариты Сергеевны? И не знаете ли, где она находится?» – закончил свой рассказ Чернояров.

Прошло несколько месяцев и в один прекрасный день я отправился по адресу, где помещалась компания, и где Марсель Дюранд передал мне пакет с письмами и фотографиями...

У меня сохранилась доверенность, данная сестрой Маргаритой Сергеевной иеромонаху Феодосию, состоящему при Владыке Митрополите Антонии, которому я все и передал. Доверенность датирована 16 марта 1926 года».

– Это писал мой родной дядя Владимир Сергеевич Хитрово... Так вот, еще раз взгляните на эти письма и фотографии, Николай Васильевич. Многие из царских фотографий, повторяю, в единственном, в нетиражированном экземпляре...

– Не отважусь я больше ни на какие советы, Николай Александрович. Но я счастлив, что прикоснулся к несомненно историческим реликвиям, видел их своими глазами. Многим и многим этого никогда не представится...

29 мая

Семейными советами Волковых и Рудневых решено крестить меня в православную веру. С моего согласия. Да. Затверждено также, что крестным моим отцом будет кадет Георгий Григорьевич Волков, крестной матерью президент дамского общества в Каракасе Лидия Артуровна Руднева – из этой знаменитой варяжской семьи.

И тут дорогие соотечественники, получив моё прочувствованное и не скорое согласие, в котором, похоже, сомневались, развернули бурную деятельность. Начались телефонные звонки обоюдные, какие-то не столь мне понятные глубокомысленные «совещания», практические уточнения. Ах, опять я доставляю хлопоты добрым людям. Но для них, чую, это не обременительность, радость!

Потому! Потому я «отдан» в руки отца Павла. Сегодня часа четыре подряд в доме священника, ясно, почти без перекуров (всего один раз улизнул во двор, под пальмы, глотнул сигаретного дыма!), слушал его беседы, лекции. В основном они «крутились» вокруг философской и православной сущности восьмиконечного русского креста. Отец Павел уточнил, что «философия креста – основа всего». Остальное «бывший комсомолец» прочтёт, мол, в Священном Писании...

Как всё не просто!

30 мая

С утра позвонила из Валенсии матушка Ольга, попросила непременно и не откладывая ни на день приехать в городок Турнеро, побыть мне перед предстоящей дальней дорогой у мироточащей чудотворной иконы Казанской Божией Матери. Они, мол, с отцом Сергием тоже подъедут...

Конечно ж, со стороны Георгия Григорьевича и Екатерины Иосифовны – никаких возражений нет. Просит ведь матушка Ольга! А я радуюсь, что предстоит возможность вновь пообщаться с экспрессивным отцом Сергием, послушать его радикального накала пророчества о «конце света», проклятия в адрес «сатанинских сил», бесовские лики коих в моем практическом представлении рисуются конкретными и зримыми.

– Нищему собраться, только подпоясаться!

– Верно ты заметил, – улыбается Волков, выруливая на улочку привычного уже нам маршрута – в Карибском морском направлении.

Турнеро – маленький пыльный городок часах в полутора-двух езды от венесуэльской столицы. От Валенсии путь и того короче. Те же горные виды. Те же пожары с дымными шлейфами, возносящимися в горячее небо. Спуск с хорошей автострады на проселочную дорогу – с выбоинами, с хрустящим под резиной колёс мелким щебнем, с хилым, угоревшим на жаре, кукурузным полем на окраине городка. Возникают несколько зданий фабричного типа. Это предприятия по переработке сельхозпродукции, как поясняет Волков. Да, наверное, что-то типа наших мясокомбинатов или мукомольного производства? Что еще может возникнуть в этой сельскохозяйственной зоне! Затем – полупустынный вещевой рынок с развешанным на веревках ширпотребом, товаром вполне ходовым на тюменской «толкучке», а здесь, по всему, больше продавцов, чем покупателей. Уж точно!

– Пыльный ящик! – с каким-то понравившимся ему азартным удовлетворением произносит Волков. – Не хочешь заглянуть?

– Да нет! – вяло говорю в ответ, приветствуя тем же вялым жестом ладони скучающую под навесом от солнца стайку молоденьких торговок-мулаток.

Наконец – большой квадрат искомого дома на другой окраине Турнеро. На храм как-то и не похоже это простое строение. Желтая штукатурка высоких стен, плоская крыша и окрестная пустынность полузабытой околицы, коей вполне приличествовали бы в соседстве заросли сибирской полыни или крапивы. Сегодня будний день, потому у подъезда дома почти нет машин, а в воскресенье, поясняет Волков, обычно не протолкнёшься от паломников из дальних мест страны, даже из соседних стран.

Почему-то вдруг подумалось о «качестве» веры Волкова. В большом неистовстве перед церковными «делами» мной не замечен он, всегда ровен, крестится перед иконами, но в истовом пристрастии «лоб не расшибает», за что был, помню по прошлому нашему гостеванию у родни Гуцаленко, мягко укоряем и своей сестрой матушкой Ольгой, и иронично – зятем отцом Сергием.

Вольно иль невольно, сам отец Сергий как-то был бы больше понятен мне в качестве трибуна, оратора на патриотическом митинге, нежели окуривающим в своей Валенсии кадильным дымком немногочисленную эмигрантскую паству в белой и скромной церковке под тропическими пальмами.

Чудотворная икона!

Она посреди просторного зала, приспособленного под храм. Сейчас он католический, вначале был православным. То есть православных арабов, когда-то основавших здесь церковь тина молельного дома, «переманили» к себе католики. Что ж, еще Достоевский говорил, что католицизм – это не религия, а организация. Вот и здесь к русской иконе православных иерархов не пускают теперь католики. Одного отца Сергия, и то – со «скрипом».

В католическом «помещении» ряды скамеек, как в нашем деревенском клубе. Много плотницкого стука. Ходят какие-то мужики: чинят деревянное, забивают гвозди. На нас ноль внимания. Другого молящегося народа нет.

И все ж таки чудотворная русская икона жива и служит верующим разных конфессий! Она на виду, на возвышении, в окружении цветочных венков, горящих свечей. Росные капельки масла миро, проступающие зримо на лике и одеянии Богородицы, накапливаясь, стекают по плашке иконы вниз, впитываются в белую вату, которая меняется здесь по мере необходимости.

Возле чудо-иконы, приехав ранее нас, под стуки молотков служит отец Сергий.

Принимаю благословение священника, как обучен им же в прошлый наш приезд в Валенсию.

Подходит матушка Ольга:

– Хотела я, чтоб вы убедились собственными глазами! Вот оно, чудо! Мироточит...

– Слышал, читал о таких чудесах. Собственными глазами вижу впервые-

Просторный этот дом, как сказано, принадлежит семье арабов из Сирии. Переселяясь в Венесуэлу, семья среди домашнего скарба привезла с собой и эту небольшую иконку Казанской Божией Матери. В бытность свою в Сирии никаких чудес икона не являла. Правда, потом мне уточнили, что и там «излечила от рака» какого-то о-очень важного мусульманина. А здесь, через несколько лет, стала мироточить. Источали миро и её копии. Слух об этом перехлестнул пределы глухого городка. Появились первые паломники – увечные, инвалиды с рождения, безнадежно больные. Икона «делала» чудеса. Больные уходили выздоровевшими. Калеки оставляли в доме арабов свои костыли, выходили на здоровых ногах...

Потрясенный (с незримой крупицей сомнения!), взираю на эти «подарки» из десятков инвалидных костылей, что занимают полстены в церковном пространстве. Есть одежда – кофточки, блузки, платки, даже свадебное платье с фатой. Рядом множество значков, военных фуражек, другой армейской атрибутики. Это оста вили в память о своем посещении выпускники венесуэльских военных училищ, у которых прижилась традиция – молиться у иконы накануне производства в офицеры.

Не обходится, как везде, без трапезы. Стол накрыт на жилой половине дома. Простая трапеза без деликатесов. Горячие щи, котлеты, непременные, как я заметил, фрукты. У меня уж некая привычка появилась к этим бананам, личосо, манго.

С половником, по-морскому чумичкой, орудует молодая арабка, дочь хозяина дома, который сегодня в отсутствии. Уехал по делам. Молодая, при природных кудрях в прическе, арабка рассказывает, что икона исцелила и её. Привезли её в Венесуэлу калекой, неходящей. Еще, добавляет она, вот совсем недавно, днём раньше, приезжала в инвалидной коляске одна женщина. Ушла, помолившись у чудотворной иконы, на собственных ногах...

Гоню прочь сомнения.

Хочется поверить и в эти чудеса!

Словно почувствовав «раздрай» в моих мыслях, отец Сергий говорит о том, что однажды у такой же мироточащей русской иконы появился неизвестный, дело было в США, в Джорданвилле, где русский монастырь.

Человек взял на ватку масло с иконы, а через сутки пришел и сказал: «Я проверил в химической лаборатории, такой субстанции на земле нет!»

– А он заявление публичное где-то сделал об этом?

– А где сделаешь, Николай Васильевич? В сионистских газетах? Это ведь только отдельные чрезвычайно редкие издания в нашем американском мире могут напечатать правду. И то потом на них всех собак вешают... Так же и на вас еще будут вешать! Попомните. Будьте там, в России, осторожней нынче. ОНИ Бегуна отправили на тот свет, Евсеева, Осташвили... Мученики будут только нынче одни. Расходится зло подобно воде, что кругами расходится после брошенного камня...

Прощаемся. Матушка Ольга подаёт мне стеклянный пузырек с содержимым:

– Знаю, завтра ваше крещение, Коля, в храме Святого Николая... А это масло миро, собранное с мироточащей иконы. Возьмите в свою Сибирь!

Руки матушки Ольги такие же, какие у моей матери: крупные ладони, натруженные вены, кожа шершавая, теплая. Предчувствую: мы никогда больше не увидимся...

Не увидимся, знаю.

Прощаемся с отцом Сергием. Он благословляет под ясным полдневным солнышком и говорит: «Все таки я утверждаю, в девяносто втором году будет конец света!»

Недолго осталось ждать.

* * *

Через четыре дня, точнее, через четверо суток – я улетал на Кубу, где намеревался тотчас же сесть, согласно рейсовому расписанию, в советский Ил-62, добираться в Москву.

Все эти остатние дни, да что дни, порой до глубинной ночной поры, как бы навёрстывая неисполненное, втянут был в круговорот новых встреч, визитов, пристальных разговоров при включен ной «машинке» диктофона, отбор приносимых в дар книг, кои непременно все и оптом хотелось взять в Тюмень. На дневник не оставалось и минуточки. Записывал в блокнот и на шпаргалках подвернувшихся «наказы», кои, Бог его знает как, опрометчиво обещал исполнить. Скажем, разыскать патриотического писателя Карема Раша и передать ему поклон от «понимающего и ценящего его отца Сергия». Или – от словоохотливого сыщика в прошлом! – от Георгия Борисовича Максимовича: совершить паломничество в Тобольск, поклониться святым мощам предка Максимовичей Митрополита Всея Сибири Иоанна. (Это куда ни шло. «Рядом», думалось мне). Позвонить тому-то, найти адрес того-то, скажем, в Москве, Казахстане или в Иркутске... И обязательно присылать «свою» газету! О «новом приезде в гости», с шутейной прибауткой порой, а порой и всерьёз, говорил лишь хозяин «кинты» Георгий Григорьевич. Кивал я, понимая... Конечно, понимал и Волков, что это почти несбыточно. Почему? Не знаю. Просто два бывалых человека, чувствующих, имеющих «нюх» к происходящему в мире, оценивающих и материальные возможности, крутящихся на фоне «пыльного ящика», знали, как легко рисовать радужные желания, как трудней их воплотить в реальные действия. Но уныния не было... Не было.

Ну конечно ж, в один из последних майских вечеров собрались на обещанный «суп из морских ракушек» у кадета Ольховского. Наталья Александровна расстаралась! Не уставали расточать комплименты знакомые и незнакомые мне гости дома. Суп, конечно ж... (Наталья Александровна и стихи пишет!) И тут... Да а, немножко этак с примесью карибского песочка, который слегка, конечно, но вполне поэтично и романтично похрустывал на моих зубах. Но кажется, только на моих? И я законно относил «на себя» этот малый недочёт в деликатесном блюде: наверно, слишком сильно ковырял я пяткой в горячем песчаном карибском дне?!

Но зато в этот вечер, с пронзительной россыпью городских огней – с веранды дома Ольховских, стоящего на кромке обрыва, где внизу простиралась сверкающая столица Венесуэлы, у кого-то возникла идея: посмотреть Цветок! Пишу это слово с заглавной буквы, поскольку бразильское название Цветка запамятовал, а он знаменит тем, что – да! – привезён одним русским хозяином из Бразилии и цветет раз в году – всего одну ночь. И ночь эта выпадает обычно на конец мая, когда в двадцать один час раскрывается белоснежный бутон Цветка.

О-о-о! Непременно надо ехать! И вся компания шумно расселась по авто, и через какие-то полчаса мы все так же шумно, по-русски хмельно, ввалились в «чужую» квартиру, обрадовав опять-таки! – немолодую, но бодрую чету русских эмигрантов! О-о-о! Немедленно – на балкон! Цветок с большой буквы, чем-то похожий на раскрытую речную лилию, навеки и запечатлел я на фотопленке, осветив электронной вспышкой всю его краткую ночную прелесть.

Да. При восходе солнца лепестки Цветка мгновенно погибают...

Глубоко во тьме тропической забирался я под принайтованный над кроватью марлевый «парус» своего уголка вблизи каменного марша лестницы на второй этаж «кинты». Закрывал глаза, слушал кричавших за стеной двора попугаев, голоса и звуки нового отошедшего дня...

– Господу помолимся! – возникал глубокий, какой-то обширно рокочущий, голос отца Павла.

– Господи, помилу-у-й! – с готовностью подхватывал старичок дьячок.

– Именем Твоим, Господи, Божией истины, единородного Сына Твоего и Святаго Духа возлагаем на раба твоего Николая, сподобившегося прибегнуть к церкви Святаго имени Твоего и под кровом крыл Твоих сохраниться... Освяти, отставь от него соблазны грехопадения. Наполни его верой и надеждой... Да святится Имя Твоё и возлюбленного Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа и животворящего Духа Твоего... Да будут очи Твои, взирающие на Него, и милостью, и надеждой... И вознеси, и возлюби... И ныне, и присно, и во веки веков!

– Ами-и-нь! – опять подхватывал дьячок.

– Господу помолимся-я!

– Господи, помилуй!

Крещение мое. Тридцать первого мая. Это не забудется. Крёстные – Лидия Руднева, Георгий Волков.

Отец Павел Волков тогда спросил:

– Родители ваши православные?

Вздрогнул, вспомнил: «Староверы ж... двоедане. Но это ж настоящие первоправославные – от крещения Руси сохранившие первоправославие русское!»

– Да, православные.

Потом... Потом Царские врата... алтарь. Провели через алтарь. Дали испить «крови Христовой». Кагор. Приложился, выпил фужер почти до дна. Так. Вдруг сообразил: нельзя так – почти до донца-то! Но зачем налили до краёв? Крестили ведь одного, никого больше...

Но весь вечер и следующий день, в который дали «роздых», чувствовал себя, будто прошел некое чистилище. Не знаю, как это бывает с другими? Тут, да – чистилище, обновление. Навсегда ль?..

А далеко за полночь фланировали мы по городу с молодым доктором Константином Жолткевичем, предаваясь воле и обнов ленному состоянию души. Ночной Каракас прекрасней, чем дневной: сверкающий, торгующий, танцующий в уличных карнавалах. (Нечто похожее, «ночное», наблюдал только в Буэнос-Айресе!) Прошли мы город пешим ходом, коротко приседая в уличных кофейнях и пивных, где ни одного изрядно подгулявшего...

Второго июня повезли в Старый православный храм, тот, что строили в самый первый год эмиграции – на копейки, преимущественно своими руками, проводя субботники и воскресники. (Надо ж, как знакомо!) Храм этот в бедном районе столицы. Ехали, плотно задраив боковые стекла автомашины, защелкнув дверные замки. От разбойничков! В бедном районе зело «шалят» они.

Приехали причащать и исповедовать новоокрещенного! Меня то есть. Как и подтвердили мне сопровождающие, теперь уже совсем как равноправного.

Открыли амбарные замки Старого храма. Крестные говорили вполголоса: что следует делать. Были: отец Павел, крёстные и цыганка Вера Вейка-Кривцова. Поджарая, экспрессивная, с огоньком! А какой, знать, была в своей цыганской молодости! Где-то раздобыла, возможно, принесла с собой, просфорку: «Положено скушать!.. И надо подать записку священнику, чтоб помянул «за здравие» твоих, ждущих тебя, в Тюмени!» Так и сделали.

Потом отец Павел отвел меня в угол, сказал, что будем исповедоваться. Не знал я – о каких грехах рассказывать. Вроде, большинство поступков представлялись мне негреховными.

– Жену, близких случалось обижать? Случалось...

Кивал. Было.

– Совершал ли поступки недостойные?

– С кем не случается...

– Ленился ли, когда надо было встать пораньше, поспешить на помощь другу...

– Нет, отец Павел, в этом деле у меня твердое правило: не просыпать!

– Ладно... понимаю... Но все мы грешны во многом, если по размыслить хорошенько... Покайтесь, покайтесь... Бог простит... Бог поможет!

...Когда мы попали в столкновение двух девятибалльных циклонов в Беринговом море, когда сухогруз наш клало на левый борт, когда крен этот доходил аж до тридцати восьми градусов, а вся штормовая ситуация грозила оверкилем, то есть переворотом вверх дном, выручил, конечно, Господь Бог. Дошли до спасительной Авачинской бухты. Дошли. Вспоминать потом страшно было, что молча! – перечувствовали.

И еще выручил боцман Сылка с ребятами из палубной команды. Парни в жуткой свистопляске волн и снега буквально висели над бортом, над кипящей пучиной, крутили ломиками толстую проволоку, укрепляли сместившийся на палубе пакет контейнеров с дорогим радиооборудованием. Закрепили. Вымокли. Продрогли до костей. Им бы по стакану хоть этого церковного вина, а лучше спирта! Капитан пожадничал. На кромке гибели пожадничал...

А Бог, он и тут помог: парни даже насморк не подхватили!

Прощай, Каракас.

Я улетал. Впереди были посадки в Санто-Доминго, Гаване, Канаде, Ирландии. А там Москва и – недалеко до Тюмени.

В самолете прочел еще раз письмо Натальи Александровны Ольховской, которое она передала мне в последние часы перед отлетом: «Редко сочиняю. А эти строки вылились прямо из сердца. Правда, понимаю, коряво, но всё от души... На путь далёкий – да хранит Вас Господь! – благословляю.

Он русский. Из далекой, далёкой
Сибири к нам прилетел.
(Как странно, каков наш удел!)
Но чувствуем мы – родным,
Дорогим он нас согрел...

Ты видел наш город Каракас
В прекрасной долине.
Авила царит, красуясь над ней.
А за горным хребтом разлилось
Карибское море – синьки синей.

Пришла пора расстаться...
Прощай, друг дорогой, прощай,
Помни, как пришлось
Тебе кататься:
Валенсия – Каракас – Маракай!
Прошу тебя:
Ты лихом нас не поминай.
Прощай, родной, прощай!»

Разум говорил о невозможном, а сердце надеялось на новую встречу.

> 1991, 2005 гг. Каракас – Москва – Тюмень