# 432 Сазонов Открыватели

Геннадий Кузьмич Сазонов

## Геннадий Сазонов


## ОТКРЫВАТЕЛИ

Повести и рассказы

## Верность тропе

Обычно молодой автор становится одним из первых покупателей своей книги. А когда летом 1965 года в Свердловске вышла первая книжка новелл Геннадия Сазонова «Привет, старина», он при всем желании не мог ее купить — его геологическая партия вела поиск за сотни километров от ближайшего книжного магазина. Лишь поздней осенью, вернувшись в Тюмень, молодой геолог увидел свой сборник-первенец. И, как теперь вспоминает, больше, пожалуй, разочаровался, чем обрадовался: совсем тоненькая получилась книжка, всего в четыре десятка страничек… Но в общем-то на издателей Сазонову обижаться не приходилось: путь от самого первого его рассказа «Хасырей», напечатанного в «Тюменской правде», до книжки занял два года. Совсем немного для человека, который приехал в Сибирь, и не помышляя ни о каких литературных опытах.

Родился Геннадий Сазонов в 1934 году в селе Красный Кут Саратовской области в семье агронома. Потом семья переехала в другое село — Тепловку, на правобережье Волги. Там и прошли школьные годы — суровая, трудная военная и послевоенная пора.

Когда кончил десятилетку (туда приходилось ходить за восемь километров в райцентр), поступить в университет «с первого захода» не удалось. Устроился в каменоломню, благо силенкой природа не обидела. «Крушил ломом и кувалдой девонские известняки с панцирными рыбами, трилобитами и отпечатками невиданных растений — вламывался в будущую специальность», — об этом он сегодня рассказывает с усмешкой. Ближе к зиме избрали Геннадия в райком комсомола, поручили оргсектор, и исходил он в те месяцы родной район вдоль и поперек пешком и на лыжах. А осенью пятьдесят третьего года прощупанные ломом породы стали предметом изучения — Сазонов поступил на геологический факультет Саратовского университета.

Студенческая практика на Тюменском Севере, куда Геннадий попал после третьего курса, летом 1956-го, многое определила в судьбе молодого волжанина. Об этой первой своей встрече с Сибирью, с ее людьми, с таежными просторами Сазонов рассказал потом, два десятилетия спустя, в повести «Мамонты и фараоны», где, конечно же, немало автобиографичного. Так же, как парни в повести, вручную бурил он с товарищами скважины, рыл шурфы, продирался сквозь чащобы — правда, в отличие от своих персонажей, найти в вечной мерзлоте тушу мамонта будущему автору, увы, не привелось. (Да и вообще без этого экзотичного, хотя и достоверно нарисованного мамонта, наверно, вполне можно было бы обойтись — ведь повесть привлекает именно правдивостью, неподдельной яркостью впечатлений героев, «заболевших» Сибирью, по-новому открывших для себя в этом северном походе не только истины геологии, но и собственные характеры).

Для сегодняшнего молодого читателя «Мамонты и фараоны» — это уже история, такая же отдаленная, как первый на Тюменщине газовый фонтан, о котором спорят персонажи повести, или шлепающий плицами старенький пароходик, везущий их по Иртышу и Оби. Но для Сазонова и его товарищей то время — неизгладимый рубеж, с которого начинались сибирские страницы их биографий. Знаменательными словами кончается повесть: «Мы еще вернемся сюда. Вернемся и пойдем дальше. Этой земле нужно так много человеческого тепла».

И Сазонов вернулся. Сначала собирать материал для дипломной работы о нефтегазоносности Березовского района. А в 1958 году, окончив университет, попросил направление в Тюмень. Работал на Полярном и Приполярном Урале геологом, затем старшим геологом, начальником отряда. И чем больше накапливалось впечатлений, тем сильнее хотелось рассказать об увиденном и пережитом. Так появились первые коротенькие новеллы-зарисовки Геннадия Сазонова — о северной природе, о встречах на таежных тропах, о романтике геологического поиска и негасимой надежде открыть новые подземные тайники, надежде, которую «несем мы весь маршрут, порой одну в пустом рюкзаке».

Была в этих миниатюрах — завязях будущих рассказов — поэтичность, взволнованность, свежесть красок, но были и «декламационные» красивости, эскизная торопливость рисунка. Да и прямолинейность мешала — например, в давшей название первому сборнику новелле «Привет, старина», где автор накоротке обращался к «старине Уралу» со словами привета «от геолога, пришедшего приручить тебя». В общем, радуясь дебюту Сазонова, его друзья и коллеги не очень еще верили в его литературное будущее. Хватит ли у него, при всей загруженности основной работой, творческого дыхания, упорства в художественном освоении неохватного жизненного материала, который раскрыли перед вчерашним волжанином северные маршруты?

Дыхания хватило. И на успешный геологический поиск, и на новые рассказы — он теперь привозил их из «поля» в конце каждого сезона. Часто это были не черновики-наброски, а почти готовые вещи, написанные у таежных костров при свете белой северной ночи или в палатке при свече. (Товарищи вспоминают: ворчали на Сазонова завхозы за перерасход свечей…) И еще запомнились всем работавшим рядом битком набитые книгами рюкзаки Геннадия — с этим грузом он не расставался и в самых трудных переходах.

Второй сборник Сазонова «Жалость» (Свердловск, 1969) при всей неравноценности включенных в него рассказов уже ясно говорил: в литературу пришел новый писатель. Пришел со своей геологической темой, со своей географией, которая будет потом переходить из книги в книгу: хребты и предгорья Приполярного Урала, «верховья рек мансийских», мир тайги и лесотундры… Впрочем, следующая книга Геннадия Сазонова — изданная в 1973 году повесть «Мой дед Захар Нерчинск» — явилась в этом смысле исключением. Автор обратился здесь к воспоминаниям детства.

«Неожиданно все получилось, — рассказывал Геннадий Кузьмич. — В июле дохнула Байдарацкая губа холодом, и засыпало нас в горах снегом. Метра два навалило. И, понимаете, так пахнуло вдруг откуда-то полынью — и встало перед глазами мое село… Там, в горах, и начал писать «Захара».

Наверно, по закону противоположностей и правда нужна была та утонувшая в сугробах палатка, чтобы память так зримо нарисовала опаленное зноем довоенное приволжское село, над которым стелется «сухой горячий запах земли, диковатый запах полыни и увядающей лебеды». Сюжет повести прост и незатейлив, как сам путь деда и внука по длинной пыльной деревенской улице к правлению колхоза, куда ведет старый Захар задержанного в лесу порубщика. Ведет неторопливо, то и дело останавливаясь перекурить, потолковать о жизни с седобородыми своими дружками. И мы видим, как эти неспешные разговоры и воспоминания становятся для маленького внука первой нитью к постижению окружающего мира, тех глубоких корней, которые связывают его с родной землей.

Олицетворение этих крепких крестьянских корней — сочно выписанная глыбистая фигура деда Захара, дышащая какой-то былинной силой. Но, искренне любуясь широкой натурой деда, его справедливостью и житейской мудростью, автор далек от идеализации деревни своего детства, еще только вставшей на новый путь. Рядом с Захаром и его друзьями он не забывает показать и совсем иных людей — жадных, недобрых…

Повесть «Мой дед Захар Нерчинск» стоит пока особняком в творчестве Сазонова (хотя он и сам уверен, что будет еще возвращаться к богатым пластам детских и тем более отроческих впечатлений, когда пришлось ему повидать жизнь в крутых и жестких изломах). И однако, можно проследить внутреннюю глубинную связь между повестью о детстве и главным руслом прозы Сазонова, рассказывающей о жизни и труде геологов Севера. Эта связь — в мироощущении героев, в обостренно-чутком восприятии природы, земли, как чего-то вечно живого. Мальчик в «Деде Захаре» радостно чувствует себя неотрывной частицей распахнувшегося перед ним бытия. «Я падаю в спутанные травы, мну их босыми ногами, а надо мною солнце, огромное, словно мир… Летом, в ветре и солнце, мне кажется, я чую, как с гулом вращается Земля, как гудит она, переполненная доброй тяжестью, и как она близка мне».

«Как близка…» — эти слова с полным правом могли бы повторить герои многих произведений Сазонова, хотя в них живет не только «неистовая жажда земли», понимание ее, но и жар единоборства с нею. Того единоборства поиска, которому сам автор отдал шестнадцать своих геологических сезонов. Лишь в сорок лет, уже членом Союза писателей (его приняли тремя годами раньше — в 1971-м) Геннадий Кузьмич не без колебаний решился уйти из геологии, целиком посвятить себя творческой работе. Но, как и прежде, каждую весну отправляется писатель на Север, в те места, где развертывалось действие и первых его рассказов, и последующих зрелых книг — «Мамонты и фараоны» (1976), «Тропы к верховьям» (1978). Встречается с геологами, охотниками, оленеводами, жителями приполярных поселков. Говорит он об этом коротко: «Еду дышать геологией, дышать Севером — иначе ничего не напишешь».

А пишет Сазонов всегда только о том, что его по-настоящему увлекает, волнует. Пишет горячо, эмоционально. Потому и не найдешь у него сухих схем, скучных прописей — фраза его размашиста, порывиста (иной раз и до некоторой «неуправляемости»), в ней всегда ощущаешь дыхание чувства. И любимые герои Сазонова — люди увлеченные, «геологи до мозга костей», душой прикипевшие к своему делу. Таков Петр Смирнов из повести «Тропы к верховьям», таков и начальник партии Алексей Еремин, чей образ проходит через многие рассказы писателя, как бы объединяя их в один цикл.

Захватывает накалом конфликта, поединка двух воль, двух характеров открывающий цикл рассказ «Следы». В этом непримиримом споре-столкновении властного, «зачугуневшего в своей уверенности» геологического «корифея» и бросающего ему вызов молодого Еремина поистине все поставлено на карту. Ту новую геологическую карту, которую Еремин и его товарищи «зубами выдирали из хребта Ветров», увидев вещи «такими, какие они есть» и перечеркнув тем самым старую карту Льва, карту-догму, «не подлежащую обжалованию». Но у этого человека «имя-броня», он привык с выгодой для себя эксплуатировать «иссякший уже пласт своей геологической схемы», и потому так предельно сгущено (в чем-то, пожалуй, и пересгущено) напряжение борьбы в заключительной сцене встречи Льва и Еремина на покинутой таежной базе.

Автор не обещает легких решений. Мы чувствуем: Лев наверняка еще будет драться за свою схему, за свой престиж, но ясно нам и то, что возврата к прежнему уже не будет — такие, как Еремин, не отступят, не согнутся.

В рассказе «Фауны» читатель видит Еремина глазами рабочего-сезонника, одного из тех, кто едет на Север с откровенной целью — «рубель выбить». Но и этого не шибко-то грамотного мужика, у которого к тому же еще и «биография навылет прострелена» отбытием срока в местах не столь отдаленных, сумел заразить начальник партии своей геологической увлеченностью, приохотив его, как и многих других, к поискам «фауны» — древних окаменелостей. И посветлевший душой рассказчик, по-новому осмысляющий свою запутанную жизнь, думает о том, как нужны миру люди, умеющие гореть, ибо убежден теперь, что «каждый стоящий человек должен маленько стукнутым быть — о землю, о небо, о море ли».

Живущие «вполнакала» неинтересны Сазонову. Горячими, верными, душевными раскрываются нам его герои и в дружбе своей, и в любви, но полнее всего — в труде, ибо все они прежде всего — люди дела. Одухотворенный азарт, одержимость их поиска особенно дороги писателю. Дороги и тогда, когда граничат с чудаковатостью. Смешноват и трогателен в своей житейской неприспособленности рассеянный очкарик Храмов («Тропы к верховьям»), оставаясь «чистым всегда и восторженным, не имея в душе ничего, кроме геологии». Чем-то похож на него и «раскаленный нетерпением» Семен Галкин из повести «Мамонты и фараоны». Таких изображенных с доброй усмешкой геологических «чудиков» в книгах писателя мы встретим немало.

Может показаться, что в произведениях Сазонова многовато «окологеологического». Действительно, и жаркая походная баня, которую устроили себе геологи в одноименном рассказе, и разговоры, что ведут они у костра, выбирая имя щенку в «Туфе, правнуке Копы», и тем более история жизни «старого геологического кадра» мерина Яшки («Яшка — бриллиантовы глаза») имеют, на первый взгляд, мало отношения к тому главному, ради чего пришли на Север персонажи писателя. Но вчитываешься — и видишь, как из разрозненных, казалось бы, штрихов и эпизодов, будто мозаика из подобранных один к одному камешков, возникает правдивая картина геологических будней, прорисовываются характеры и судьбы.

Собственно, весь «ереминский цикл» — это своего рода повесть в новеллах, где каждая из вещей — от заполненного шумной, заполошной завхозовской суетней «Сашки Протокола» и дышащей здоровьем и удалью «Бани» до неторопливо-раздумчивого «Туфа» — высвечивает какие-то новые черточки в образах главного героя и его товарищей. Умеет Сазонов очень многое сказать о человеке, просто рисуя его повседневное житье-бытье, без каких-либо сюжетных ухищрений (правда, умения строить, четко прочерчивать сюжет ему как раз частенько и не хватает, особенно в крупных произведениях). Отметим, что и в «Открывателях» — заглавном рассказе сборника, не входящем, однако, в основной цикл — автору удалось выразительно, объемно и улыбчиво вылепить фигуры двух молодых романтиков, хотя действие здесь (редчайший случай для Сазонова!) почти не выходит за порог дома, где поселились молодожены.

Мир северных просторов присутствует в прозе Геннадия Сазонова столь же органично и неотъемлемо, как и крепкий, грубовато-сочный юмор его персонажей. Герои писателя как бы постоянно живут в «магнитном поле» природы — так тонко они умеют видеть, осязать всем существом ее очищающую красоту, так чутко слышать биение жизни даже в самых пустынных уголках Приполярья. И именно потому непримиримы они к тем кто, приходя в тайгу, «словно возвращается в каменный век». То, что творят разнузданные добытчики в рассказе «Озера у подножья гор», для Сазонова не просто надругательство над природой, но и симптом нравственной недостаточности этих людей. Тревожно-предостерегающе звучат в рассказе слова старого Ильи Самбиндалова: «Затянет все болото, если откроется в нас пустота».

Далеко не случайно фразу эту автор вкладывает в уста старика манси. Исследуя глубинные процессы, необратимо меняющие весь традиционный жизненный уклад северных селений, Сазонов с особой пристальностью вглядывается в будни коренных жителей края, с симпатией и пониманием рисует их образы. Перед нами проходят не только каюры, охотники — среди которых выделяется колоритнейшая, удивительно цельная фигура Алексея Бахтиярова («Великий охотник Бахтияров»), — но и люди новой формации, такие, как юная учительница-ненка из рассказа «Гости» или председатель поссовета коми Егор Ильич, Новь, властно вторгающаяся в жизнь Приполярья, не должна заслонять или приглушать нравственные ценности, выработанные поколениями северян, научившихся жить в мудрой гармоний с суровой, неуступчивой природой — к этому призывает писатель всей логикой своих произведений.

Отсюда, от рассказов о людях Севера, пролегла новая тропа художнических исканий Геннадия Сазонова — та, что привела к книге, в самом названии которой слышится раздумчивая напевность старинных преданий: «И лун медлительных поток…» Этот первый в творческой биографии Сазонова роман, написанный им в соавторстве с мансийской сказительницей Анной Коньковой, был издан в Свердловске в 1982 году и сразу же привлек внимание читателей. Привлек прежде всего глубиной проникновения в стихию народной речи, в поэтичный мир мансийских легенд и поверий, с которым так тесно связаны особенности мировосприятия, психологии, нравственных представлений героев книги — жителей мансийской деревушки, затерянной «в глухоте кондинских урманов, в краю сотен оперенных лебедями озер».

В центре повествования — история охотничьего рода Картиных, судьбы четырех поколений — с начала 19 века до последнего его десятилетия. Патриархальным, застывшим в неизменности предстает перед нами весь уклад бытия людей маленькой Евры. Но и в этом замкнутом лесном мирке, куда доносятся лишь отголоски бурь большого мира, незаметно, исподволь идет социальное расслоение, меняются человеческие отношения, и внуки уже не могут и не хотят жить так, как жили деды…

Наверно, рано еще давать всестороннюю оценку романа: «И лун медлительных поток…» — лишь первая часть задуманного исторического повествования о прошлом парода манси. Близка к завершению вторая книга, где действие происходит уже в предреволюционные годы. Вырисовываются в авторском воображении и контуры следующей части. Но и сегодня, не дожидаясь итогов, можно уверенно сказать, что работа над романом (а она началась еще в середине семидесятых годов), знакомство с фольклором и историей маленького северного народа, общение со сказителями не только обогатили палитру Сазонова, но и по-новому отчетливо обозначили интернациональные грани творчества писателя.

Вернемся, однако, к «ереминскому циклу» его рассказов. Завершается он новеллой «Конец сезона», где мы видим героя в день радостный и одновременно горький. Нащупано так долго ускользавшее от геологов месторождение, но погиб в камнепаде друг… И хотя нет в этом прямой вины Еремина, он судит себя судом собственной совести. «Могу ли руководить партией после того, что произошло?»

На остром изломе, на крутом повороте прощается автор со своим упрямым бескомпромиссным героем. Но, наверно, это еще не прощание, а лишь короткая остановка в пути. Потому что впереди — новые маршруты, новые испытания и открытия, новые тропы.

Образ тропы проходит через все творчество Сазонова, от самых первых рассказов. «Сделан первый шаг, второй — и потянулась тропа, как слабая нитка за пронзительно дерзкой иглой». Это трудные тропы — болотистые, чащобные, каменистые, их «пробивают лишь сильные ноги». В ежедневном преодолении пробивает и Сазонов свою «тропу к верховьям» — путь к первоистокам явлений и характеров, к постижению глубин жизни.

Писатель верен своей теме, своим героям, своей северной тропе.

М. Немченко